Гадкий: Реальная история

Глава 1

Жексұрын: Реальная история

Манзия Зариповна устало захлопнула классный журнал. Несмотря на то, что везде уже были цифровые журналы, она все по старинке вела журналы. Вечер четверга не предвещал ничего сложного, но в кабинет вошла Макпал, не постучавшись. Макпал была молода, но выглядела гораздо старше своего возраста, иссиня-черные волосы водопадом падали с плеч, а ярко вытатуированные брови пересекали ее плоское лицо.

— Бізде мұнда жағымсыз жағдай бар.

Макпал была напряжена, ее только назначили замдиректора по воспитательной работе. Школа была новая, и в кабинетах до сих пор был запах свежей покраски и гипсовой штукатурки.

— Что там случилось, Макпал?

— 2-й класс, надо собрать родителей.

— Завтра день открытых дверей, давайте заодно соберем и 2-й.

—--------------------------

Средняя школа № 335 в Астане светилась как новогодняя елка. Громко звучала музыка, а фойе было заполонено родителями. Группа учителей набрасывалась на входящих родителей и заставляла сканировать QR-коды, которые направляли их в разные кабинеты для активностей.

Я зашел в школу, намереваясь пройти на родительское собрание младшего сына. На улице был дикий буран. Занятия школьникам отменяли уже третий день подряд. Астана все никак не могла успокоиться, показывая местным и приезжим непостоянство вздорной столицы.

Я отряхивался от снега в тамбуре, размышляя, почему нельзя было сделать вход в школу на одном уровне с улицей, а не заставлять учеников и их родителей карабкаться по узенькой лестнице, чтобы очутиться на пятачке перед единственной открывающейся дверью, на которой невозможно было разминуться двум потокам — входящим и выходящим одновременно.

Едва моя нога ступила за дверь входной группы, как меня под руку схватила какая-то женщина и потащила к столам, на которых лежали распечатанные QR-коды.

— Что это?

На мой вопрос учитель не могла дать внятных разъяснений. Какими-то нечленораздельными звуками она комментировала QR-коды. Я навел камеру сотового телефона, и там появилось слово «библиотека». Наводящими вопросами выяснилось, что в школе был день открытых дверей для родителей старшеклассников.

Я отбился от учителей, затягивавших на различные активности для родителей. Школа была с разными языками обучения, и учительница, которая активнее всего настаивала на том, чтобы я прошел в библиотеку, говорила мне по-казахски, а я отвечал по-русски, еще не отойдя от пыла рабочего дня. Я не то чтобы хорошо знал казахский, но мог связать пару слов. Она же, как мне показалось с сожалением, посмотрела на мое лицо и наконец отстала, позволив мне идти по своим родительским делам.

«Типовой проект Республики Казахстан ТП РК 900 СОШ (IB, IIB, IIIA, IIIB, IVA, IVГ) 7С-2.2-2015 "Средняя общеобразовательная школа на 900 учащихся для IB, IIB, IIIA, IIIB, IVA, IVГ климатических подрайонов с сейсмической активностью 7 баллов"» — подумал я, вспомнив, где уже видел эти планировки. Я работал проектировщиком в генплане и лично писал технические задания на «посадку» здания в натуру.

Я с удовольствием вел рукой по поверхности стены, покрытой масляной краской, проходя по коридору, пока не увидел кабинет 222.

— Здравствуйте, — приветливо, как мне показалось, сказал я учительнице моего второклассника.

Та ходила как тень по кабинету, пряча глаза за огромными очками в старомодной роговой оправе. Не глядя, куда-то в пустоту буркнула:

— Здрасти.

Я помог ей снять стулья с парт, на которых они стояли перевернутыми — так их оставляли уборщицы. Сел на вторую парту. Колени уткнулись в крышку, и сквозь ткань джинсов я чувствовал неровности прилепленной снизу жвачки.

— Зачем проводим родительское собрание? — спросил я.

Я не так часто хожу на родительские собрания, но в этот раз из сообщения в родительском чате было совсем непонятно, зачем нас зовут. Четверть далека от завершения, проблем быть не должно — ведь это всего лишь второй класс.

— Сейчас все расскажем.

Мы сидели в неловкой тишине. За окнами завывала вьюга — метель, или падера, как называла ее моя бабка, бывшая сибирячка. Свет немного мигал при порывах ветра. Похоже, электроснабжение было пущено по временной схеме — «воздушка», подумал я.

Кабинет стал заполняться родителями. Они проходили, робко здоровались, скидывали верхнюю одежду и негромко переговаривались. Мамочки садились по двое. Я и второй отец сидели поодиночке на первых партах.

Ровно в 19:00 в комнату вошла делегация. Три женщины в практически одинаковых брючных костюмах и полицейский в форме, на плечах которого сверкали майорские погоны. Одна, пожилая, держа в руках кипу тетрадей, прошла и села на заднюю парту. Я — сын учительницы — с тоской проводил ее глазами. Мама жила работой, и тетради на вечернюю проверку были ежедневной реальностью.

Старшая встала перед доской и представила присутствующих.

— Здравствуйте, уважаемые родители! — зычным учительским голосом сказала она. Привыкшая перекрикивать гул школьников, она говорила так громко, что дребезжали стекла, с другой стороны которых бушевала стихия. — У нас тут получился инцидент.

Слово «инцидент» она произнесла через «н» — «инциНдент», отчего я мысленно хлопнул себя по лбу, но виду не подал.

— Я замдиректора по воспитательной работе — Макпал Каирболаткызы.

К нам поступило заявление от одного из родителей через e-otinish. «E-otinish» она произнесла с испуганным придыханием, а по кабинету пронеслось возмущенное цоканье кого-то из родительниц. Я обернулся, но так и не понял, кто цокал и что это значит.

— Все вы знаете, что произошло в чате. Мы решили собрать родительское собрание и обсудить. Может, кто-то хочет высказаться?

Я абсолютно ничего не понимал, так как в чате сидела бывшая жена, которая отправила меня на собрание с размытыми инструкциями. Поэтому я решил довериться мнению большинства и просто послушать. Как говорил мой бывший шеф: «Когда на совещании не понимаешь, что происходит, — притворись шлангом или ветошью».

Никто не произнес ни слова. Напряженная тишина повисла в кабинете, заставляя прислушиваться к тому, что творилось на улице. Каждый думал о том, как будет добираться до дома в такую погоду.

Как сговорившись, по кабинету рассыпались уведомления о поступлении СМС-сообщений. Я поднял телефон с поверхности парты и прочитал:

«Президентское сообщение — штормовое предупреждение. Оставайтесь дома. Резкое понижение температуры до −30°С, буран».

Видимо, всем пришло похожее сообщение, потому что тревога в классе стала осязаемой и липкой пылью повисла в воздухе.

Макпал выглядела озадаченной повисшей паузой.

— Так что, родители? Тут присутствует наш уважаемый полковник мырза. — Она повернулась к полицейскому и с надеждой посмотрела на него.

Тот выглядел не в своей тарелке. Вопросительно посмотрел на Макпал, но та отвела взгляд и, потупившись, отступила, оставив полицейского одного наедине с родителями. Полицейский не стушевался, а принялся опрашивать присутствующих.

— Полковник Мырзахметов, Южный РОВД. Как я понял, кто-то тут писал в e-otinish?

Ответом было гробовое молчание. Родители непонимающе переглядывались, но никто не подавал никаких признаков жизни. Полицейский напрягся и оглянулся на Макпал — та молчала и смотрела в пол.

— Тут есть родитель, который написал заявление?

Подала голос классный руководитель:

— Вот, на первой парте, — указала она в сторону среднего ряда.

На первой парте сидела девушка, на вид подросток. Она была в куртке, которую не сняла несмотря на тридцать градусов жары в аудитории. На улице бушевала метель, а помещения в Астане топили так, что новый линолеум высох за полгода и буграми топорщился на стыках. Лицо ее было напряжено как маска. Почему она не произнесла ни слова — при том что, если верить учительнице, именно она писала заявление в e-otinish?

— Что вы писали? Какая претензия?

В ответ — яростное молчание. Ни одна мышца не шелохнулась на лице родительницы.

Тогда вступила классная руководительница:

— Были обвинения в буллинге.

Слово «буллинг» упало тяжким грузом на пол перед учителями, отчего, казалось, содрогнулись стены — или это был очередной порыв ветра. Нависла гнетущая тишина, в которой было слышно тиканье больших часов на стене.

— Кто кого буллил? — осторожно спросил полицейский. — Буллинг — это систематическое действие, на протяжении нескольких недель или месяцев. Тут было такое?

Наконец родительница открыла рот и яростно произнесла:

— Она ее назвала Жексұрын.

Голос был сдавленный, как будто человек сдерживает ярость в груди.

— Кто? — спросил полицейский, силясь понять историю.

По рядам прокатился шепот. Большинство родителей впервые слышали это слово. Я видел мультфильм «Гадкий я 3» и поэтому знал его значение.

— Вы можете подробнее объяснить? — теряя терпение, полицейский обратился к Макпал.

— На прошлой неделе поступило заявление о буллинге в классе.

Полицейский снова обратился к родительнице:

— Вашего ребенка буллили?

— Нет, — тихо сказала она.

Ситуация становилась еще загадочнее, а жара в комнате заставила одутловатое лицо полицейского заблестеть от пота. Мне самому стало жарко, но я смотрел на улицу и понимал, что тепло поможет не мерзнуть снаружи, пока я буду идти домой.

— Тогда чьего ребенка притесняли? — сказал полицейский, теперь тщательно избегая слова «буллинг».

— Этой мамы тут нет, — вмешалась учительница.

— Тогда что было в заявлении и почему его писала не родитель того ребенка?

Слово «потерпевший» рвалось из него, но он сдерживался.

– В заявлении родитель жаловался на другого родителя, что тот назвал его ребенка Жексұрын – Сказал учительница.

Я потихоньку начал понимать, что произошло. Полицейского притащила замдиректора Макпал — он вообще был не местный, видимо пришел на вечер открытых дверей для старших классов.

Тут ожила Макпал.

— Құрметті ата-аналар! — Она внезапно перехватила инициативу и разразилась длинной тирадой про психологию детей.

Она несла несусветную чушь, от которой вяли уши. Даже я, человек далекий от психологии, понимал, что передо мной профан. Казалось, ей нужно было выделиться перед начальством, и она решилась заполнить паузу. Родители начали закипать.

Макпал нарисовала на доске цветочек. Я прислушался к тому, что она говорила:

— И вот попросишь ребенка нарисовать! Вот. — Тут у нее кончился словарный запас, и она оглянулась на родителей в поисках поддержки.

Ни малейшего смысла в ее словах не было. Как будто нейросеть выдавала набор случайных фраз.

Все это время родители молчали. Но тут поднялась рука второго из присутствующих на собрании отцов.

— Я с работы и хочу домой. Мы сидим уже сорок минут, но я не понимаю, что происходит и чего вы от нас хотите.

Все родители хором заговорили — как будто прорвало плотину. Оказывается, не только я один был в полной прострации. Каждый родитель думал, что все вокруг в курсе, и никто не решался заговорить первым, чтобы не выяснилось, что он не следит за жизнью класса.

Посреди галдежа в кабинет вошла она. Мне сразу пришло в голову слово описывающее эту женщину – фифа. Это была женщина небольшого роста, довольно полная, одетая в пышное черное платье с оборками и кружевами, в руках она держала куртку. Тугой шлейф сладких духов мгновенно заполнил комнату.

– вот мама, Анэли. – указала на вошедшую родительницу учительница.

Та села не первую парту и вопросительно посмотрела на родительницу, которая писала заявление. Та воспряла духом и даже начала улыбаться.

Полицейский принял попытку прояснить ситуацию.

– Вы можете сказать что произошло? – у вошедшей родительницы. Та начал рассказывать свою историю спокойным писклявым голосом.

Оказалось, что Анэля коротко подстриглась, а другая девочка сказала что что она похожа на мальчика.

– И все? – полицейский не верил своим ушам.

Тут с задней парты раздался вопль – ты не всю правду рассказала!

На задней парте сидела женщина, которую я не рассмотрел с начала собрания. Она начала верещать высоким, ужасно противным голосом.

– Из-за вас пришлось перевестись мальчику в другой класс в первом классе! Вы чуть что пишете заявление. Как в прошлом году в первом классе на ребенка заявление писали. Как так можно? Мне пришлось просить прощения как будто он преступник. Его едва не поставили на учет как несовершеннолетнего преступника.

Женщина кричала, от обиды кусая губу и теребя огромный шарф на шее.

Полицейский и родители были в шоке от тона голоса, громкости и абсолютно непонятной тирады родительницы.

– Подождите! Пытался перекричать полицейский мамашу. – О чем вы говорите? У меня аж голова разболелась. Я ничего не понимаю – Он вопросительно посмотрел на учителя и зам директора. Те молча опустили глаза, очевидно только они понимали всю картину. Полицейский начал выяснять о чем кричала женщина.

Оказывается в первом классе одна одна девочка ударила мальчика по яичкам, пока другая держала руки мальчика.

Мать мальчика написала заявление в полицию, и дело едва спустили на тормоза. Тот мальчик потом перевелся, а мать девочки, которая держала мальчика за руки, затаила обиду. Вообще я так и не понял, при чем тут тот мальчик, но я понял, что в классе сформировалась мафия родительниц, которые дружат. Они сидели рядом друг с другом за партой и с ненавистью смотрели на другую группировку мамочек.

Полицейский был в отчаянии. Он пытался воззвать к здравому смыслу, начал рассказывать про свои случаи из богатой практики. Погоны на его плечах не оставляли сомнений, что опыт был большой.

— У меня в 65-й школе 2 пацана подрались, их родители начали из-за этого судиться. Второй год судятся! Пацаны уже подружились за это время, а родители все судятся.

Слова, как вода по жирной гусиной коже, стекали по шеям мамаш.

— Может быть, родителям есть что сказать? — вмешалась Макпал.

Гробовое молчание воцарилось в комнате. Я поднял руку.

— Согласно классификации конфликтов, этот конфликт уже не решить. Единственный путь — потушить пожар, разделив родителей. Пусть не общаются друг с другом. — Все внимательно слушали.

— Вы чей папа? — спросила учительница вкрадчиво.

— Я папа Тимура. — В классе повисла пауза.

— В классе нет Тимура, — ответила учительница тихим голосом.

Тут до меня дошло, что я назвал имя старшего сына вместо младшего. Все начали смеяться. Эта комичная ситуация разрядила обстановку, и напряжение вырвалось из присутствующих, как пар, который выбрасывает паровой котел при перегреве, перед тем как взорваться.

Я пытался перекричать смех: — Данияр, я отец Данияра! — но смех было не остановить. С одной стороны я был рад, что разрядил ситуацию, с другой стороны смех был злорадный. Я сел и скрестил руки на груди, дожидаясь, пока смех затихнет. Ждать пришлось минут пять. В целом ситуация быстро превратилась из драмы в комедию.

Родители, не сговариваясь и не дожидаясь завершения собрания, подошли к вешалкам, стоящим в задней части комнаты. Те ломились от взрослой одежды, едва вмещая куртки, пуховики и шубы. Но только первые из них направились на выход, напоминая тех же второклассников, чьими родителями они являлись, как опомнилась Макпал, на которую метала грозные взгляды женщина с задней парты.

— Подождите! Уважаемые родители! Еще один вопрос!! Останьтесь, пожалуйста!

Родители, уже одеваясь, разочарованно ворча уселись на свои места за партами.

— У нас отличная новость! Нам от областного департамента спорта пришла путевка для одного ребенка на спортивные соревнования в Дубай! И она досталась нашему классу, так как один ребенок у нас занял 10-е призовое место по шахматам на школьном турнире. — Родители настороженно озирались, размышляя, о каком ребенке идет речь.

– Просим поставить свои подписи под ведомостью.

На первую парту подали листок с ручкой и родители начали покорно расписываться, очередь дошла до меня, потому что я сидел на второй парте, там где было написано имя ребенка-счастливчика – был пробел. Я занес ручку, раздумывая зачем им надо письменное согласие всех родителей.

– Подождите! А что за ребенок и почему едет он. Кто родитель, дайте на вас посмотреть? – спросил женщина, которая скандалила из-за своего ребенка.

Все замолчали, а я отложил ручку.

– там есть фамилия ребенка? – спросила она у меня через весь класс. Я отрицательно покачал головой – там пустое место.

– Так – лицо ее стало пунцовым. – я госслужащий и как никто здесь знаю, что нельзя подписывать документ с пропущенными строками.

Она встала подошла к парте на которой сидела, взяла листок бумаги и внимательно прочитала вслух. – Настоящим даем согласие что от класса 2е поедет … пропуск, перечень подписей.

– Так не пойдет. Я тоже хочу в Дубай, моя дочь заняла второе место на областном соревновании по карате. Если никто не возражает, то я впишу имя своего ребенка.

Поднялся гвалт. Возражали все. На лице Макпал была паника.

– Нет, вы не понимаете, – кричала она – Имя ребенка мы впишем, но нужно подписать единогласно, иначе департамент спорта не даст путевку. Поймите! Это большая удача для нашего класса.

Я сидел пытаясь сообразить за кого держит нас школа. Второй отец встал и направился к выходу. Макпал перехватила его и усадила его на место, а потом побежала и закрыла дверь на ключ, чтобы никто не входил. Пока она закрывала дверь, неумелыми трясущимися руками я смотрел на ее спину не понимая что она пытается добиться. Раздался звонкий треск, Макпал обернулась и показал всем сломанный ключ. Все замолчали. Второй отец подошел к двери, подергал за ручку и посмотрел в замочную скважину – Ключ застрял в сердцевине! – негромко сказал он.

Тут до родителей начало доходить, что было около 9 вечера, в школе уже никого не было, а их ждали дома дети.

Что тут началось — все вскочили со своих мест, как были в шубах, не снимая, пот катился с их потных лиц. Все начали говорить одновременно, обвиняя Макпал. Та была красная от жары и беспомощно искала глазами помощи у женщины на последней парте.

Полицейский опомнился — он всё это время стоял у доски, разминал затекшие ноги и с тоской смотрел в тёмное окно. На улице бушевала стихия, мы застряли в кабинете начальной школы, ноги онемели, задницы были деревянными от стульев, по высоте доходивших всем до щиколотки, от чего затекали колени.

Макпал дождалась, пока возмущения затихли и родители перестали пытаться дёргать дверь. Второй отец настойчиво предлагал выломать дверь, но на её защиту Макпал встала своим телом. Она набрала телефон и скомандовала быстро вызвать завхоза, чтобы он вызволил нас из плена. Из трубки сказали, что это займёт час, пока он придёт из дома по бурану.

Родители сняли одежду, и наступила усталая тишина. Кто-то свернул из бумаги импровизированные веера. Кто-то уже всерьёз задумывался выпрыгнуть в окно со второго этажа в сугроб.

— Так всё же, — дождавшись паузы, спросил я Макпал, которая уселась на стол учителя, так как все другие плоскости были заняты задницами родителей, — кто этот загадочный ребёнок, в чью пользу мы должны подписаться. И в чём ваша выгода.

— Никакой выгоды нет, — солгала она, прикрывая лицо рукой, как будто смахивая невидимую муху.

Тут свет в кабинете моргнул и выключился. Где-то в коридоре запищал бесперебойник, но загорелась только маленькая зеленая лампочка с надписью «выход». Было довольно светло от фонарей на улице, светившие в большие окна.

Все затихли. Второй отец по имени Джафар опять предложил выбить дверь. Все горячо его поддержали, но только он подошёл к двери и приготовился занести ногу, на его плечо легла сухая рука пожилой женщины, сидевшей в конце кабинета.

— Құрметті ата-аналар! — обратилась она к родителям. — Мен осы мектептің жаңа директорымын. Я новый директор этой школы. — Теперь стало понятно, почему её никто не узнал. Я слышал, что в школе новый директор, но видел её впервые. — У нас появилась возможность отправить одного ребёнка и его родителя в Дубай за счет средств спонсорской помощи. Но условием спонсорской помощи является единогласное решение о том, кто поедет. Я знала, что будут разборки, поэтому оставили имя ребёнка не вписанным. Но раз уж вы собрались — прошу выбрать одного ребёнка и маму для поездки. Решение должно быть единогласным. Сообщить его я должна завтра утром, иначе никто не поедет.

Она сделала паузу, чтобы дать родителям свыкнуться с мыслью. Внезапно загорелся свет и все щурясь посмотрели друг на друга. Встала женщина-скандалистка.

— Ехать должна я с моей дочерью!

Мама, которая писала заявление, так громко фыркнула и набрала в грудь воздух, что всем стало понятно: скандалистка никуда не поедет. Или поедет через её холодный труп.

Тут перед родителями вышла женщина, которая опоздала и которую я прозвал фифой.

— У меня рак, — не давая никому слова что-то сказать, виновато сказала она. Все замолчали. — Если никто не против, я бы хотела напоследок съездить с ребёнком за рубеж. Папа нас бросил, и жить довольно тяжело.

Глаза родительницы увлажнились, но скрежет зубов скандалистки заставил меня перевести взгляд с разыгравшейся на моих глазах драмы в глубь класса.

— Ты всё врёшь! Ол өтірік айтып тұр! — закричала женщина-скандал на фифу. — Я тоже болею. У меня гормональный сбой. Пусть каждая выйдет и расскажет, почему ехать должна она! — постановкой фразы она моментально выключила двух мужчин в кабинете из дальнейшей борьбы за место.

Женщина с раком дернула за пряди волос, которые спадали густой волной почти шерстью с плеч, и обнажила абсолютно лысую голову.

Дальше все просто молча подписали ведомость, в которую быстро вписали фамилию больной матери с её ребёнком.

Как раз подоспел слесарь и высверлил личинку замка, высвободив нас из заточения.

Все тихо оделись и начали расходиться. Скандалистка и фифа стояли в углу, обнимались и рыдали.

Я подождал, пока все разойдутся, и подошёл к директрисе. Было далеко за полночь.

— Ответьте на один вопрос. Кто изначально должен был ехать? Макпал с её ребёнком? — Директриса промолчала, но по глазам я понял, что попал в точку.

— Понятно, тогда ещё один вопрос — кем приходится вам Макпал?

— Келін.

— Почему вы выбрали из всех классов именно этот класс?

— Вы единственный класс с русским языком обучения, в других классах слишком много чемпионов и лауреатов, там было бы тяжелее убедить подписать пустую ведомость.

Я промолчал и прошел мимо злейших подружек, выходя из школы. Вдохнул свежего воздуха и растворился в буране.