Фортепиано

Глава 1

– Неужели? У меня получилось?! – сказал мужчина, стоящий рядом со мной, параллельно перебирая непонятные склянки на серебристом столе – Может быть ещё немного? Ещё чуть-чуть добавить ****? И всё будет готово! – безустанно он продолжал бегать по комнате, пытаясь найти что-то.

Я не могла полностью осознать, что происходило вокруг меня. Холодный операционный стол, тусклые и довольно старые на вид лампы, жухлые от солнца обои и мужчина… Старый, хромой и неухоженный…

– Вот, так. Сейчас станет лучше – нервничая, он подошёл ко мне и постучав по стеклянной оболочке шприца, вставил его толстую иглу в мою руку.

Пронизывающая всё тело боль вводила моё тело в судороги. В попытках осознать что-либо, я всё больше путалась в реальности. Глаза объединяют происходящее с моими вымыслами. А тело постепенно пустело, давая мне ощущение мягкого белоснежного облака...

В любом случае, этот мужчина не был похож на врача. Его рваный халат, пропахший табаком, ощущение, что он всю жизнь провёл в нём. Дыры и пятна на одежде меньше всего напоминали мне образ того, кто может лечить людей. Тем более тот укол… Ужасно больно.

– Как себя чувствуешь?

Он стоял передо мной, облокотившись на железный стол, со странным выражением лица. Будто мой ответ был чем-то сакральным. Хоть этот мужчина и был довольно странным, но он не сделал мне ничего плохого, по крайней мере пока, что. У меня совсем не было сил, но всё же я пересилила себя.

– Что происходит?

– Ты здесь потому что, ты моя дочь.

Его облегчение было видно невооруженным глазом, но я не признала того, кто назвался мне отцом. Несмотря на это, он вероятно спас меня и хочет знать о моём самочувствии. Не знаю правда это или нет, но что я должна сейчас делать? Радоваться? Плакать? Или искать ответы на свои вопросы?

Это уже не так важно. В независимости от моего решения, у меня слишком мало сил, чтобы, хоть что-то предпринять. С каждой секундой мои глаза всё больше закрывали веки. Постепенно я смогла полностью расслабиться и за долю секунды погрузилась в сон. Очень крепкий и спокойный сон…

***

Абсолютная безмятежность. Пустота. Легкость. Это было лучшее чувство в моей жизни. Очень тепло. Я бы желала оставаться в этом состоянии вечно. Яркий солнечный свет рассеял мой сон.

Открыв глаза, на удивление, я оказалась в обычной комнате. С первого взгляда она ничем не отличалась от тех, в коих живут девушки моего возраста. Белоснежный с золотыми стразами; туалетный столик; огромный деревянный шкаф; кровать, приятно обитая шелком и фортепиано… Почему-то оно сильно выделяется среди всей обстановки. Чёрный матовый цвет никак не гармонирует с окружающей палитрой. Подобно пятну не белоснежной скатерти. Да и сама комната полностью пустая, кроме меня в ней нет ни единой вещи.

В любом случае мне нужно срочно встретиться с тем мужчиной. Я поспешила встать и направилась к двери. Хоть моё тело ещё не восстановилось, но я могла передвигаться самостоятельно. Старая деревянная дверь со скрипом открылась передо мной… Какой же всё-таки неприятный звук, от него по моему телу побежали мурашки.

В то время, моим глазам открылся великолепный вид. Особняк подобный замку, великолепные красные ковры, золотые бра по всему периметру стен, деревянные потолки, покрытые темным лаком. На первом этаже виднелся читальный зал, разбросанные книги и… Я услышала быстрые шаги в свою сторону.

Я не успела ничего понять, как тот самый «врач» уже держал меня за плечи. Он хотел мне что-то сказать, но одышка не позволяла ему этого сделать. Судя по всему, скрип двери и был причиной его неожиданного появления.

– С тобой всё хорошо? – сказал мужчина, сквозь невыносимую одышку – ничего не болит? Голова не кружится? – по нему было видно, что для него сейчас эта информация стоит на кону жизни.

– Да… Всё хорошо

– Как же я рад – со слезами произнес он, и ни секунды не медля прижал к себе

Меня переполняли смешанные чувства. Я не могла объяснить то тепло, которое переполняло мою душу в тот момент, тепло не равнодушного ко мне человека и в то же время он как-то меня отталкивал, мне хотелось отойти от него, высвободиться от его рук. Но он, держал меня так крепко будто и не собирался отпускать.

Сквозь тяготу я спросила:

– Зачем вы это делаете?

– Как же? Ты же и есть смысл моей жизни, моя надежда, самый дорогой мне человек.

– Но почему же тогда я вас совсем не помню?

— Понимаешь… Это сейчас не имеет никакого значения, я помогу тебе вернуться к своей прошлой жизни и всё опять станет хорошо.

Его голос звучал тихо, почти ласково. Я смотрела на его лицо — морщинистое, усталое, но глаза его блестели какой-то странной, напряжённой теплотой. Он всё ещё держал меня за плечи, словно боялся, что я исчезну, если отпустит.

— Хорошо, — тихо ответила я.

Он отступил на шаг и внимательно осмотрел меня с головы до ног, словно оценивая, насколько я способна держаться на ногах.

— Ты, наверное, голодна. Пойдём, я приготовил для тебя завтрак.

Он протянул мне правую руку. Я нерешительно взяла её — его ладонь была сухой и тёплой. Левая рука его висела вдоль тела, неподвижная, скрытая под длинным рукавом тёмного халата. Когда он сделал первый шаг, я услышала, как он прихрамывает — левая нога ступала с лёгким запозданием, неравномерно.

— Ты хромаешь, — сказала я, не подумав.

Он на секунду замер, но тут же мягко улыбнулся.

— Старость, моя девочка. Возраст не щадит никого. Но это не важно. Идём.

Мы вышли в коридор. Дом оказался огромным. Под ногами лежали мягкие красные ковры с вышитым узором, глушившие наши шаги. Стены были увешаны дорогими картинами в тяжёлых золотых рамах — портреты в старинных одеждах, тёмные пейзажи, натюрморты с дичью и фруктами.

Мы спустились по широкой деревянной лестнице. Перила были покрыты тёмным лаком и холодными на ощупь. На первом этаже я мельком увидела читальный зал — высокие шкафы с книгами, кожаное кресло у окна, тяжёлые шторы.

Филипп привёл меня в столовую. Длинный стол из красного дерева был накрыт белой скатертью. На нём уже стояла еда: тарелка с густой овсяной кашей, блюдо с нарезанными яблоками и грушами, чашка с горячим молоком. Рядом лежал серебряный поднос с белым хлебом и маленькая хрустальная вазочка с мёдом.

— Садись, — сказал он, указывая на стул во главе стола.

Я села. Он остался стоять рядом.

— Ешь. Тебе нужно хорошо питаться, чтобы восстановить силы, — произнёс он и сел напротив.

Я взяла ложку. Каша была тёплой, сладковатой, с мягким вкусом. Я ела медленно, не поднимая глаз. Филипп не притрагивался к своей еде. Он просто смотрел на меня — спокойно, почти не моргая.

— Тебе нравится? — спросил он наконец.

— Да, — ответила я.

Он кивнул, и на его лице появилась лёгкая улыбка.

— Я рад. Ты должна быть сильной. Тебе предстоит многое восстановить — здоровье, силы, память. Но мы справимся. Вместе.

Он налил мне ещё молока из серебряного чайника. Его движения были точными, размеренными, словно он выполнял какой-то давний ритуал.

— А я всегда тут жила? — спросила я, решив нарушить тишину.

Его рука на секунду замерла над чайником, но тут же он продолжил наливать.

— Да, мы всегда жили в этом доме.

Он не стал развивать тему. Я тоже не стала расспрашивать — в его голосе появилась какая-то твёрдая нотка, которую я не поняла, но почувствовать успела.

После завтрака он встал и протянул мне руку.

— Пойдём, я покажу тебе дом. А потом, если захочешь, мы выйдем на улицу. Тебе нужен свежий воздух.

Я кивнула.

Он повёл меня по первому этажу. Мы прошли через гостиную с высоким камином и тяжёлыми бархатными шторами. Через кабинет с массивным дубовым столом и настенными часами, которые тихо тикали. Через ещё один зал, где на стенах висели портреты мужчин и женщин в старинных одеждах — видимо, его предки. Он останавливался у некоторых, называл имена, рассказывал коротко, кто они были. Говорил он ровно, без особых эмоций, словно читал учебник.

— Это мой дед, Игнатий Аллеров. Он был первым, кто вывел нашу семью на большую сцену. А это моя мать, Елена. Она играла на скрипке.

Я слушала молча. Лица на портретах были серьёзными, строгими. Ни на одном не было улыбки.

— А почему тут нет твоего портрета? — спросила я

Он на мгновение замолчал.

— Это не важно

Я не стала переспрашивать. Что-то в его ответе показалось мне странным, но я не могла понять, что именно.

Мы поднялись обратно на второй этаж. Он открыл дверь в комнату.

— Это твоя комната — сказал он.

Я кивнула, хотя уже знала эту комнату — именно здесь я проснулась утром.

Филипп показал на окно рукой.

— Посмотри, какой сегодня хороший день. Я предлагаю тебе прогуляться. Ты давно не была на свежем воздухе.

Я выглянула в окно. За стеклом виднелся большой сад с подстриженными деревьями, каменная дорожка и высокие кованые ворота. Солнце светило ярко, небо было голубым и чистым.

— Хорошо, — сказала я. — Я хочу прогуляться.

Он улыбнулся — по-настоящему, широко, и в его глазах на мгновение появилось что-то похожее на радость.

— Отлично. Одевайся теплее. На улице может быть прохладно.

Он достал из шкафа лёгкое пальто и набросил его мне на плечи. Его пальцы на мгновение задержались на моей шее — прикосновение было быстрым, почти неощутимым, но я вздрогнула.

Мы спустились на первый этаж и вышли через боковую дверь прямо в сад. Воздух оказался свежим, с лёгким запахом скошенной травы и цветов. Солнце грело лицо. Я вдохнула глубоко — впервые за долгое время, хотя и не помнила, каким было это «долгое время».

Филипп шёл рядом, слегка прихрамывая. Он не держал меня за руку, но шёл так, чтобы я всегда была в поле его зрения.

— Тебе нравится сад? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Здесь красиво.

— Я сам его разбил, много лет назад. Моя мать любила розы. Я посадил их в её память.

Он указал на клумбу у каменной стены, где действительно росли тёмно-красные розы. Цветы были крупными, ухоженными, но выглядели как-то слишком правильно, словно каждый стебель был измерен и подстрижен по линейке.

Мы шли по каменной дорожке медленно. Филипп рассказывал о доме, о саде, о том, как он жил здесь в детстве. Голос его был ровным, спокойным. Иногда он замолкал, и тогда слышно было только, как шелестят листья и как где-то вдалеке поёт птица.

Я смотрела по сторонам. За высокими стенами сада виднелись крыши других домов, дым из труб, силуэты деревьев. Где-то там была жизнь — настоящая, не похожая на эту тихую, застывшую. Но я не спросила, что там. Мне казалось, что спрашивать — значит нарушить что-то хрупкое, что только-только начало складываться между нами.

— Ты устала? — спросил Филипп, когда мы сделали круг по саду.

— Немного, — призналась я. И это было правдой — тело всё ещё было слабым.

— Тогда вернёмся. Отдохнёшь, а вечером я закажу для тебя хороший ужин. Тебе нужно набраться сил.

Он повернулся и пошёл обратно к дому. Я шла за ним, слушая, как неровно ступает его левая нога.

У двери он остановился и посмотрел на меня.

— Ты хорошо себя вела сегодня, — сказал он тихо. — Я горжусь тобой.

Я не знала, что ответить. Просто кивнула.

Он открыл дверь и пропустил меня вперёд. В доме снова было тихо — так тихо, что слышно было, как тикают часы в кабинете. Я поднялась в свою комнату, села у окна и смотрела, как Филипп медленно идёт по саду, останавливаясь у роз. Он наклонился к одному цветку, долго смотрел на него, а потом выпрямился и пошёл обратно в дом, прихрамывая.

Я не понимала, что чувствую. В груди было тепло — наверное, от молока и от того, что он был заботлив. Но где-то глубоко, на самом дне, шевелилось что-то ещё — тихое, непонятное. Как будто я забыла что-то очень важное, но не могла вспомнить, что именно.

Я закрыла глаза. В темноте за веками снова возникло лицо Филиппа…

Глава 2

Утром меня разбудил тихий стук в дверь. Я открыла глаза — в комнате было светло, сквозь тяжёлые шторы пробивался мягкий, золотистый свет. Филипп вошёл, держа в руках поднос. На нём стояла чашка с горячим какао, тарелка с тёплыми булочками и дольками красных яблок.

— Доброе утро, моя девочка, — сказал он, ставя поднос на небольшой столик у кровати. — Как ты спала?

— Хорошо, — ответила я.

И это была правда. Сон был глубоким, без сновидений, как у младенца.

Он улыбнулся и сел на край стула рядом.

— Сегодня хороший день. Я предлагаю тебе позавтракать, а потом мы выйдем на улицу. Нет смысла сидеть дома, лучше посмотреть на мир. Так ты сможешь быстрее здесь освоиться.

Я кивнула. Мне хотелось увидеть то, что находится за стенами этого особняка.

Завтрак был простым, но очень вкусным. Филипп сидел напротив и смотрел на меня, изредка задавая короткие вопросы: нравится ли мне еда, не холодно ли мне, нравится ли мне всё. Я отвечала односложно. Он, казалось, он был доволен даже такими ответами. Как только я всё съела, он отнёс посуду на кухню и поднялся ко мне.

— Чтож спускаемся, сегодня у меня есть для тебя небольшой сюрприз.

Когда мы спустились, он достал из шкафа пальто, шарф и небольшую шляпку. Я заметила, что все вещи сложены безупречно — ни одной складки, ни одной пылинки. Филипп был аккуратен в каждой мелочи, и это бросалось в глаза. Он подал мне пальто, помог накинуть его на плечи, поправил шарф.

— Пойдём, — сказал он, протягивая мне руку.

Мы спустились по лестнице и вышли на улицу.

Как только мы вышли на улицу, меня ослепило яркое солнце. Воздух оказался прохладным, с лёгким привкусом дыма и чего-то сладкого — будто где-то рядом пекли хлеб. Я вдохнула глубоко. Ветер едва касался лица, принося с собой запах опавших листьев и сырой земли. Мы неспеша пошли по оживлённым улицам.

Город был шумным и величественным. Широкие мостовые были вымощены серым камнем, по ним проезжали чёрные экипажи, запряжённые лошадьми. Колёса стучали равномерно, словно отбивая какой-то внутренний ритм. По тротуарам прогуливались люди — мужчины в длинных пальто, женщины в пышных платьях с высокими воротниками. Газовые фонари ещё горели, хотя солнце уже взошло, и их свет странно смешивался с утренней золотистостью.

Деревья вдоль улиц ещё держали листву, но она уже начала менять цвет — где-то между зелёным проступали жёлтые и красные оттенки. Ветер срывал отдельные листья, и они медленно кружили в воздухе, прежде чем лечь на тротуар.

Филипп шёл рядом. Он держал меня своей крепкой рукой.

— Как меня зовут? — спросила я наконец, решив нарушить молчание.

Он на секунду замедлил шаг.

— Тебя? — уточнил он, словно мой вопрос был для него неожиданным.

— Да. Я не помню.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было что-то странное — словно он взвешивал ответ, выбирая слова.

— Тебя зовут Анисия, — произнёс он тихо. — Анисия Аллерова. Это красивое имя.

— Анисия, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно показалось мне чужим, но в то же время почему-то правильным. — А почему Аллерова?

— Потому что ты — часть нашей семьи.

Он произнёс это так уверенно, что я не стала спорить. В моей голове по-прежнему не было ни одного воспоминания, но его голос звучал так, словно он говорил истину, которую нельзя оспорить.

— А что было раньше? — спросила я.

— Всё было так-же как и сейчас, мы с тобой жили в том-же доме. Ты много училась и была очень особенной девочкой. Очень талантливой.

— Талантливой? В чём?

Он снова замолчал. Мы прошли мимо витрины магазина с резными свистульками. Птицы как живые смотрели прямо на меня, им не было числа. Расписные, покрытые лаком.

— В музыке, — сказал он наконец. — Ты играла на фортепиано

Я посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные пальцы. Я не чувствовала в них никакой силы, никакого таланта. Но Филипп говорил так, будто это был неоспоримый факт.

— Я не помню этого, — тихо произнесла я.

— Ничего, нужно просто подождать — ответил он

Мы шли дальше. Город открывался перед нами медленно, словно страницы старой книги. Вот площадь с фонтаном в центре — воды в нём уже небыло давно, о чём говорили следы земли. Вот узкая улочка с книжной лавкой, в витрине которой стояли старые фолианты в кожаных переплётах. Вот сквер с деревьями, их ветви тянулись к небу

Филипп рассказывал мне о городе. О том, как он вырос здесь, о том, как его мать любила гулять по этим улицам, о том, как его дед построил первый семейный особняк. Говорил он спокойно, без особых эмоций, но в его голосе я слышала что-то ещё — тоску, может быть, или ностальгию.

— А ты любишь этот город? — спросила я.

— Я люблю то, что он мне напоминает, — ответил он. — А напоминать он мне может разное.

Мы свернули на широкую улицу, по обеим сторонам которой стояли высокие здания с колоннами. В конце улицы виднелось большое здание с вывеской, на которой золотыми буквами было написано: «Театр музыкального ансамбля».

Филипп остановился и посмотрел на меня.

— Вот и мой сюрприз, — сказал он, и в его голосе появилась та самая напряжённая теплота, которую я уже слышала вчера. — Я хочу, чтобы ты услышала кое-что. Думаю, тебе это понравится.

— Что это? — спросила я.

— Музыка. Настоящая.

Он взял меня под руку и повёл к входу. У дверей стоял швейцар в красном пиджаке на нём блестели очень яркие пуговицы будто из золота. Он поклонился Филиппу и открыл перед нами большую дверь, обитую бархатом.

Внутри было тепло и пахло дорогим парфюмом. Мы прошли по коридору с высокими зеркалами и поднялись на второй этаж. Филипп провёл меня в небольшую ложу — мягкие кресла, исписанные узором перила, огромные шёлковые шторы закрывали всю сцену. Отсюда открывался вид на сцену — большую, освещённую множеством ламп.

— Садись, — сказал он, указывая на кресло. — Скоро начнётся.

Я села. Кресло было довольно холодным и шелковистым. Филипп сел рядом. В зале было много людей — шум, ходьба выглядели очень завораживающе и необычно.

Резко свет на сцене погас и зал погрузился в тишину. Я услышала, как бьётся моё сердце — громко, отчётливо.

Вдруг включился прожектор. Шторы раздвинулись и на сцену вышел мужчина. Он был одет в чёрный фрак, его волосы были седыми, а лицо — строгим и сосредоточенным. Он поклонился залу, сел за белое фортепиано и поднял руки.

— Это Арно Штицер, — прошептал Филипп мне на ухо. — Один из величайших пианистов нашего времени. Слушай внимательно.

Мужчина опустил руки на клавиши. И тогда произошло то, чего я не ожидала.

Звук ударил по залу, как волна. Он был глубоким, тяжёлым, полным какой-то невиданной силы. Я никогда не слышала ничего подобного. Мои пальцы невольно дрогнули на подлокотниках, словно они хотели повторить это движение.

Музыка лилась со сцены, заполняя каждый уголок зала. Она была то нежной, то яростной, то тихой, как шёпот, то громкой, как буря. Я смотрела на руки пианиста — они двигались быстро, уверенно, словно жили своей жизнью. Его пальцы бегали по клавишам, и каждый удар рождал новый звук, новый образ, новое чувство.

Я почувствовала, как что-то поднимается во мне. Это было восхищение — чистое, сильное, почти болезненное. Мне хотелось плакать, смеяться, кричать. Музыка входила в меня, словно она была предназначена именно для меня, словно я знала её с самого рождения.

Но вместе с восхищением пришёл и страх.

Страх был странным, необъяснимым. Он шевелился где-то в груди, холодный и липкий. Я не понимала, чего боюсь — самого звука, пианиста, или чего-то другого. Моё тело начало дрожать. Я крепче сжала подлокотники, пытаясь унять дрожь, но не могла.

Филипп заметил это. Он положил свою руку мне на плечо.

— Тебе нравится? — спросил он тихо.

Я не могла ответить. Горло сжалось, слова застряли где-то внутри. Я только кивнула.

— Это то, к чему ты должна стремиться, — произнёс он, и в его голосе я услышала что-то новое — не теплоту, а что-то твёрдое, почти требовательное. — Это то, чем ты была. И то, чем ты снова станешь.

Я посмотрела на него. Его глаза блестели, в них горел огонь. Он смотрел не на сцену — он смотрел на меня.

Музыка продолжала звучать. Пианист играл с закрытыми глазами, словно он не видел ни зала, ни людей, ни меня. Он был один на один с инструментом, и эта близость казалась мне одновременно прекрасной и пугающей.

Я снова почувствовала дрожь в пальцах. На этот раз я не стала её прятать. Я позволила им двигаться — чуть-чуть, едва заметно, повторяя ритм музыки. И в этот момент я поняла, что мои руки знали эти движения. Они помнили то, чего не помнила я.

Когда концерт закончился, зал взорвался аплодисментами. Я тоже хлопала — механически, не осознавая, что делаю. Пианист встал и поклонился. Его лицо было спокойным, почти безразличным, словно он только что сделал обычную работу.

Филипп поднялся с кресла и протянул мне руку.

— Пойдём, у нас с тобой есть ещё дела — сказал он.

Я встала. Ноги дрожали. Я шла рядом с ним, не говоря ни слова, и чувствовала, как музыка всё ещё звучит где-то внутри меня — тихо, но настойчиво, словно она не хотела уходить.

Когда мы вышли из театра, ну улице похолодало. Погода стала строже, будто вместе с нами слушала эту мелодию.

— Как твои ощущения? — спросил Филипп, когда мы шли домой.

— Страшно — ответила я.

Он посмотрел на меня.

— Страшно? Почему?

— Не знаю, — честно призналась я. — Эта музыка страшная, и очень знакомая

Он на мгновение замолчал. Потом мягко сжал мою руку.

— Это нормально, — сказал он. — Память возвращается медленно. Сначала чувства, потом образы. Завтра всё будет иначе.

Я не стала спорить. Но в глубине души я знала: завтра ничего не изменится. Что-то во мне уже проснулось, и это «что-то» было одновременно и моим спасением, и моей погибелью.

После этого мы направились в сторону дома, однако прежняя любознательность сменилась тоской. И вдруг раздался вопрос.

— Может ты попробуешь сыграть? Дома.

Не знаю почему, но эта мысль была как стрела для меня. Сердце резко забилось, будто в кровь попала огромная доза адреналина. Ком в горле, и невыносимая тяжесть.

— Что с тобой? — сказал Филипп

Осознав, что со мной происходит, он обнял меня и крепко прижал к себе. От этого мне стало чуть легче. Я смогла взять себя в руки.

— Что было раньше? — с трудом спросила я

— Я же уже говорил.

— Почему?

На моих глазах проступили слёзы, и я могла только уткнуться в шерстяное пальто Филиппа и плакать. Я ни о чём не могла думать.

Филипп спокойно взял меня на руки и понёс домой. Когда мы пришли, он проводил меня до комнаты, помог раздеться и уложил в кровать.

— Отдохни, — сказал он, накрывая меня одеялом.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Щёлкнул замок.

Я лежала в темноте и слушала тишину. Но тишина была обманчивой — где-то на её самом дне я всё ещё слышала музыку. Она звучала тихо, как далёкое эхо, но я знала: она никуда не уйдёт. И я не знала, радоваться этому или бояться.

Глава 3

Дождливый день. Серое небо низко нависло над городом, и мелкие капли воды барабанили по мостовой, сбегая тонкими ручейками в водосточные решётки. Красиво одетый мужчина шёл по улице, и каблуки его сапог чётко отбивали ритм о мокрый тротуар. На нём была клетчатая жилетка поверх белой рубашки с высоким воротником, строгие тёмные брюки, заправленные в блестящие сапоги. Он держался прямо, подбородок чуть приподнят, взгляд — уверенный.

Его силуэт медленно приближался к огромному зданию филармонии. Белые величественные колонны взмывали вверх, поддерживая тяжёлый каменный карниз. Между ними проступал орнамент — витиеватые завитки и музыкальные символы, подсвеченные мягким светом фонарей, которые даже днём не гасли в этой части города. С крыши смотрели каменные музы с инструментами в руках, их лица уже потемнели от времени и дождя.

Евгений остановился перед входом. Он посмотрел на своё отражение в мокром стекле двери — молодое лицо, чуть бледное, с тенью под глазами от бессонных ночей. Поколебавшись, он решительно толкнул тяжёлую бронзовую ручку и зашёл внутрь.

Внутри было тихо и пахло старым деревом, воском и чем-то ещё — может быть, духами, которые когда-то оставили здесь женщины, приходившие на вечерние концерты. Высокие потолки, лепнина, массивная люстра с хрустальными подвесками. Не успев ничего сказать, к нему подошёл мужчина в строгом костюме, с цепочкой от часов на жилете.

— Здравствуйте. Я администратор данного учреждения. Вам что-то подсказать?

— День добрый, — ответил Евгений, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мне нужно встретиться с Анатолием Геннадьевичем.

— Как я могу к вам обращаться?

— Шукарин. Евгений Шукарин.

Администратор чуть приподнял бровь, словно имя ему о чём-то говорило, но переспрашивать не стал.

— Хорошо. Пройдёмте за мной.

Старинный паркет скрипел под их шагами в полной тишине. Евгений смотрел по сторонам — он видел бесчисленное количество людей, которые когда-то ходили по этим коридорам, ожидая начала концерта. Именно тут когда-то ступали звёзды музыкальных эстрад и насыщали стены своей музыкой. Стены были увешаны портретами — седые мужчины в фраках, женщины с высокими причёсками, все с серьёзными, почти суровыми лицами.

Через пару минут он уже стоял перед тяжёлой дубовой дверью с медной табличкой: «Директор филармонии А. Г. Ренской». Раздался пронзительный скрип — дверь открылась, и Евгений вошёл.

— Здравствуйте, — спокойно сказал он, слегка поклонившись.

Анатолий Геннадьевич сидел за массивным столом, заваленным бумагами. Он поднял глаза, узнал посетителя и устало откинулся на спинку кресла.

— Привет, Шукарин. Не ожидал тебя тут увидеть. Проходи, садись.

Евгений сел на стул прямо напротив стола. Кабинет был просторным, с высокими окнами, за которыми всё так же лил дождь. На стенах — гравюры с изображениями композиторов, в углу — напольные часы, тихо отмеряющие секунды.

— Так и чем я тебе обязан? — сказал Анатолий Геннадьевич, складывая руки на столе.

Евгений выпрямился. Он репетировал этот разговор в голове всю дорогу, и теперь слова должны были прозвучать точно.

— Анатолий Геннадьевич, я собрался с мыслями и прошу разрешить мне выступить в вашей филармонии через неделю.

Директор медленно выдохнул. Он посмотрел на Евгения долгим, оценивающим взглядом — не злым, но и не доброжелательным. Скорее усталым.

— И почему ты решил, что я дам на это согласие?

— Вы знаете, что я уже имею многолетний опыт в музыке. Я даже пишу свои собственные композиции. Поэтому я и считаю, что готов к полноценному выступлению.

Анатолий Геннадьевич покачал головой.

— Евгений. Давайте скажу прямо. У вас нет совершенно никакого музыкального образования. Вы не давали нигде прежде концертов. А ваши наброски, которые вы мне показывали… они ничего не стоят, чтобы рисковать репутацией филармонии. Мне нет смысла соглашаться проводить концерт, который обречён на провал.

Евгений сжал кулаки под столом, но голос сохранил ровным.

— Но, Анатолий Геннадьевич, дайте мне шанс. Вы же слышали мою музыку, вам она понравилась.

— Да, понравилась, — неохотно признал директор. — Но я не имею профессионального слуха, чтобы говорить наверняка.

— А если я достану вам такого человека, который оценит меня?

Анатолий Геннадьевич приподнял бровь. Он откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на Евгения.

— Ну вот если найдётся такой человек, который сможет поручиться за вас, как за собственного ученика, — тогда мы уже и поговорим. А до тех пор… извините, Евгений. У меня и без вас дел хватает.

Евгений кивнул, встал и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова.

Вообще Евгений Шукарин был простым уличным музыкантом. Этим он зарабатывал себе на жизнь с самой юности. Он перепробовал все инструменты, какие мог достать: хорошо знал гитару, пианино, аккордеон, даже пытался играть на трубе, хотя от неё болела голова. Его игру совершенно случайно заметил Анатолий Геннадьевич, проходя мимо железнодорожного вокзала, — так они и познакомились. Именно тогда у Евгения и зародилась идея о выступлении на большой сцене. Идея, которая теперь казалась ему почти недостижимой.

Ему ничего не оставалось, кроме как найти того, кто сможет его курировать. Выйдя на улицу, его посещали разные мысли, но возможности нанять педагога не было — денег едва хватало на еду. Поджигая последнюю сигарету, он затянулся глубоко. Табачный дым захлестнул его лицо, смешиваясь с запахом мокрого асфальта. Он медленным шагом направился в сторону окраины.

Евгений жил в небольшом фургончике, припаркованном на пустыре в импровизированном районе, состоящем из таких же «домов» — старых грузовиков, автобусов и повозок, переделанных под жильё. Пол, разваливающийся от влаги, стены из холодного металла, покрытого ржавчиной, полное отсутствие какого-либо внешнего освещения и отопления. В холодные зимы жить в нём было кошмаром — он просыпался с инеем на ресницах и синими пальцами. Единственное, что могло скрасить такую жизнь, — это журналы о людях, которые уже добились славы и могли жить так, как им хочется. Вырезки из этих журналов были приклеены к стенкам фургончика — великие пианисты, композиторы, дирижёры. Они смотрели на него со своих чёрно-белых фотографий, и Евгений иногда разговаривал с ними по вечерам, когда не мог уснуть.

***

Снова раннее утро. Серый свет пробивался сквозь тяжёлые шторы, и в комнате было прохладно. Мне стало легче. Я думала о том, что произошло вчера, — почему я так реагирую на простые, как мне кажется, вещи. Почему музыка вызывает во мне одновременно и восхищение, и страх?

Я взглянула на то, что было первопричиной всего этого. Чёрное фортепиано. Оно стояло в углу, матовое, молчаливое, словно ждало. Я встала с кровати и решилась к нему подойти. Но тут в коридоре послышались голоса.

— Так, я пошёл. Всё. Мы с тобой условились, главное — успей к понедельнику, тогда проблем никаких не возникнет.

— Да, конечно, Степан Ильич. Я сегодня уже начну, — ответил Филипп.

Хлопок двери, и голоса резко прекратились. Я замерла. Я не знала этого мужчины — Степана Ильича. Возможно, это был какой-то знакомый отца. Но непонятно, что они имели в виду. «Успей к понедельнику» — успеть что? Я решила не думать об этом и всё же попробовать сесть за инструмент.

Я села на мягкую банкетку. Она была потёртой, обивка местами протерлась до дерева, и клавиатурный клапан тоже носил следы долгого использования. Видимо, я раньше много времени уделяла инструменту, потому что чувствовалось, как фортепиано помнило меня — дерево было тёплым, словно нагретым чьими-то руками. Открыв клапан, я увидела своё отражение. Клавиши были как зеркало — блестящие, белоснежные, с ровными рядами чёрных между ними.

Хоть я и не помнила никаких миниатюр, которые, как говорил Филипп, играла раньше, я отчётливо помнила вчерашний концерт в театре. Руки Арно Штицера, его движения, звук, который он извлекал из инструмента. Руки будто сами поплыли по клавишам, и раздался звук. Две паузы — ля, ре, фа. Фа-аккорд — фа, ля, си-бемоль, ре.

И пустота. Звук повис в воздухе и оборвался. Мир будто замер.

Однако через пару секунд дверь открылась.

— Вижу, ты уже начала осваиваться, — раздался голос Филиппа. Он стоял в дверях, в своём тёмном халате. — Это правильно.

Я обернулась.

— А что за человек к нам приходил? — спросила я.

— Это мой старый знакомый заходил. Ты не отвлекайся, играй.

Я повернулась обратно к инструменту и продолжила перебирать клавиши. Аккорд — си-бемоль, ре, ля. Аккорд — си-бемоль, ре, ля.

— Так, стоп. — Его голос стал резче. — Последняя нота — соль, а не ля. Это достаточно простая мелодия, не путайся.

— Да, извини, отец, — тихо произнесла я.

Я продолжила играть, но мои пальцы уже меня не слушались. Дрожь в каждом движении, совсем не могу попасть в такт. Звук получается рваным, некрасивым. Я останавливаюсь, потом снова начинаю — и снова ошибка.

— Что не так? — Филипп шагнул ближе. — Ты в начале играла нормально. Сейчас что случилось?

— Я не могу, — прошептала я.

— Можешь. Ты раньше играла произведения намного сложнее, чем это. Соберись и играй.

Что произошло? Почему мне страшно? Я не знаю. Не могу играть. Не могу…

— Ты оглохла? Делай, что должна.

Его голос стал жёстким, и я вздрогнула. Почему Филипп со мной так говорит? Он же не был таким. Он думал обо мне, он не ругался. Или он всегда был таким? Может, это я что-то делаю не так?

Я попыталась снова нажать клавиши, но пальцы не слушались. Звук получился резким, диссонансным. Я отдёрнула руки и прижала их к коленям.

Филипп тяжело вздохнул. Я услышала, как он сделал шаг назад, и его тон вдруг снова стал мягким — таким, каким был вчера, таким, каким был за завтраком.

— Всё, ладно. Извини. Я погорячился. Мне действительно не стоит требовать от тебя слишком многого. Ты пока что даже не завтракала. Пойдём на кухню.

Он протянул мне руку. Я посмотрела на неё — сухую, тёплую, спокойную. И медленно вложила в неё свою.

Хоть мне и не хотелось идти, я должна была последовать за ним. Потому что он был моим отцом. Потому что он заботился обо мне. Потому что я не знала, что ещё мне делать.

Спустившись на кухню, я увидела, что завтрак уже был готов. На столе, накрытом белой скатертью с тонкой вышивкой по краям, стояли серебряные тарелки с брускеттами — тонкие ломтики поджаренного хлеба, украшенные ломтиками спелых томатов, веточками зелени и каплями оливкового масла. Рядом — небольшая ваза с нарезанными фруктами: груши, яблоки, несколько виноградин. В центре — фарфоровая чашка с какао, от которой поднимался лёгкий пар. Всё выглядело очень красиво и вкусно, словно это был не обычный завтрак, а сервировка для какого-то важного гостя. Но завтрак уже не приносил никакого удовольствия. Я села на стул, и поджала губы.

Филипп вошёл следом за мной. Он двигался медленно и сел напротив. Он смотрел на меня какое-то время, прежде чем заговорить. Его взгляд был спокойным, но в нём читалось что-то ещё — напряжение, которое он пытался скрыть.

— Анисия, — начал он наконец, и голос его звучал ровно, слишком ровно. — Я принял очень важное решение. Сегодня после обеда к тебе придёт Сергей Ренатович. Он будет тебе помогать вспомнить фортепиано.

Я перестала жевать. Имя прозвучало для меня пусто — я не знала этого человека, и от этого стало как-то не по себе.

— Он — опытный педагог, — продолжил Филипп, словно почувствовав мой вопрос. — Один из лучших в городе. Он знает, как работать даже с самыми сложными учениками. Он поможет тебе вернуть то, что ты потеряла.

Он сделал паузу, и я увидела, как его правая рука слегка дрогнула на столе. Он тут же сжал её в кулак и положил обратно — уже неподвижно.

— Ты не должна облажаться перед ним, — добавил он, и в его голосе впервые за утро прорезалась та самая твёрдая нотка, которую я слышала, когда не могла правильно сыграть мелодию. — Он будет оценивать твой прогресс. И от того, как ты себя покажешь, зависит его мнение.

Я опустила глаза в тарелку.

— Но, как? — тихо спросила я. — Почему он должен меня учить? Почему не ты?

Филипп на мгновение замер. Он не хотел говорить об этом — я чувствовала это каждой клеткой кожи.

— Потому что ты должна восстановить свои способности как как можно быстрее, — произнёс он наконец. — У меня… другие дела. Много дел, которые не терпят отлагательств. А Сергей Ренатович — человек, которому я доверяю. Он знает нашу семью. Он знает, тебя.

Он не сказал, что не может учить меня сам. Не сказал, что его левая рука мертва для музыки, что его собственная карьера закончилась. Но я поняла это и без слов. Поняла, и стало как-то странно спокойно — словно я нашла ответ на вопрос, который он не хотел мне давать.

Я кивнула, не поднимая глаз.

— Хорошо, — сказала я. — Я постараюсь.

— Ты не просто постараешься, — мягко поправил он, и в его голосе снова зазвенела та самая напряжённая теплота. — Ты вспомнишь. Ты обязана вспомнить. Для нашей семьи.

— Ешь, — сказал он, убирая руку. — Тебе нужны силы.

Я взяла вилку и продолжила есть. Филипп сидел напротив и смотрел на меня — спокойно, почти не моргая, словно изучал. Время от времени он наливал мне какао из серебряного чайника, пододвигал тарелку с фруктами, поправлял салфетку у меня на коленях. Забота его была безупречной, как и всегда. Но теперь за ней я видела что-то ещё — расчёт, нетерпение, какую-то лихорадочную спешку, которую он больше не мог прятать.

Я думала о Сергее Ренатовиче. О том, кто он, зачем придёт, что будет от меня ждать. Я не знала его, но уже боялась — так же, как боялась чёрного фортепиано в углу моей комнаты так же, как боялась вчерашнего концерта в театре. Всё новое в этой жизни приходило ко мне вместе со страхом.

Но я не стала спрашивать больше. Не стала перечить. Я просто доела завтрак, выпила какао до дна и вытерла рот салфеткой — аккуратно, так, как делал это Филипп.

— Надеюсь, что всё будет хорошо, — тихо произнесла я, сама не понимая, кому адресованы эти слова — ему или себе.

И на мгновение мне показалось, что он испытал ко не жалость.

— Всё должно быть хорошо