Ева и Страж

Глава 1

Стараясь, чтобы покрывало не зашуршало, Ева соскользнула с кровати, босые ноги коснулись ледяного камня пола. Следующий шаг был по пушистому ковру, он поглощал все звуки, потому она не стремилась ступать осторожно. У двери ковра не было, из щели снизу сильно веяло холодом. Ева наклонилась к замочной скважине и убедилась, что света в коридоре нет. Лишь тогда аккуратно надавила на ручку, молясь, чтобы внутренние пружины замка работали как можно тише. Её удача — сегодня не было ни скрежета, ни щелчков. Дверные петли тоже пощадили Еву, и она выскочила в коридор, в два шага преодолев расстояние до ковровой дорожки. Истёртой, не такой пушистой, как в спальне, но всё равно спасающей от лишнего шума.

Добравшись до участка, куда не доставал лунный свет, льющийся из узких высоких окон, Ева остановилась. Дыхание сбивалось, внутренняя дрожь могла повлиять на координацию — ей нужно сконцентрироваться на цели и перестать волноваться. Казалось, выдавали не только шумные вдохи и выдохи, но и сердце, бьющееся заполошно, как у пойманной птички. Ева тряслась от страха, однако через минуту промедления сумела взять себя в руки и сделать первый шаг к лестнице. Затем ещё один: почти не шумела, но постоянно оглядывалась. Зря — если б её обнаружили, уже бы поймали.

Ступени тоже были устланы ковром, но Ева знала об их коварстве и потому придерживалась за перила с резными балясинами. В некоторых местах дерево было отполировано так, будто его ежедневно касались сотни рук, в других — рассохлось и грозило занозами.

Большой холл перед выходом был погружён в кромешный мрак, но Ева помнила расположение двери и бросала в эту сторону настороженные взгляды — впереди самая сложная часть пути. Или Еве так хотелось думать: не знала, что скрывается за высокой, как подобает для замка, входной дверью. Ещё ни разу не заходила так далеко. Даже затормозила и вновь ощупала взглядом утопающий в лунной синеве коридор, но там было тихо.

До конца лестницы оставалось три ступеньки, и Ева решила поторопиться: не заметила, как надавила на перила сильнее, чем раньше — дерево издало еле заметный скрип.

Внутри Евы всё похолодело — а может, по коридору и вниз по лестнице пронёсся ветерок. Когда она вновь посмотрела на холл, в центре был безмолвный Страж.

Не в силах признать поражение, Ева вскрикнула и побежала к двери, намереваясь обогнуть высокую фигуру в плаще, но поскользнулась на каменном полу и — проснулась.

Мерный гул аппаратуры давил на уши, а яркий холодный свет резал глаза, потому Ева не сразу сфокусировала взгляд на предплечье — на бледной коже появилась россыпь тёмно-красных точек. Опять ударилась обо что-то.

Дремота не желала отпускать Еву из своих дурманящих объятий, да она и не хотела просыпаться: там, во сне, хотя бы не тошнило. Там Ева могла легко ходить, даже бегать — правда, не дальше, чем позволял Страж, неизменно настигавший узницу. И тем не менее Ева не теряла надежды обвести таинственную сущность вокруг пальца.

— Доброе утро, Ева! — в палате появился Евгений Вадимович; всегда в маске, спущенной до рта, но по глазам было видно, что он улыбается. — Хорошие новости. — Ева кивнула, не в силах спросить, в чём они заключаются. — Тромбоциты три дня держатся на достаточном уровне без трансфузий, а значит, риск кровотечений снижается.

— Хорошо, — просипела Ева, от изнеможения смежив веки.

— А вот за гемоглобином мы ещё понаблюдаем, возможно, сегодня поставим эритроцитарную массу, — доктор подошёл ближе, Ева услышала мягкие шаги и открыла глаза, правая рука сама потянулась к порту под ключицей, но движение так и осталось незавершённым: гравитация была слишком могущественной. — Ты отлично держишься. Кроветворение немного восстановится, и мы завершим индукцию.

Ева едва заметно улыбнулась: в серых глазах Евгения Вадимовича играли отблески ламп, будто искрились. А может, яд добрался и до зрения.

— И правда, отличные новости, — заставила себя сказать Ева, из-за чего языком затронула язвы во рту.

— Хорошего дня! — пожелал лечащий врач и удалился.

Что ни этот, ни предстоящие дни хорошими не будут, Ева знала и без него. Дав себе передышку, она полностью расслабилась, безвольно растёкшись по койке — так меньше болели суставы. Но сейчас боль никуда не ушла, она словно концентрировалась в немощном теле, распирала, хотела вырваться наружу.

Наконец собравшись с силами, Ева дотянулась до катетера под ключицей: инородный предмет доставлял дискомфорт всегда, но особенно, когда вводили химию. А вот переливание, наоборот, делало лучше, пусть и ненадолго. Точно, переливание, Евгений Вадимович обещал. Ева будет ждать. Теперь улыбка была искренней, но ещё менее заметной. Она померкла, когда Ева, не отрывая руки от себя, добралась до головы — прядь с ужасающей лёгкостью отделилась и осталась в пальцах. Сдерживая слёзы, Ева отбросила волосы на подушку, уже усеянную другими беглецами.

На тумбочке стояла статуэтка: две кошечки, выгнувшись, составляли сердечко. Отблески ламп, словно лазеры, резали глянцевый белый фарфор, но кошечки по-прежнему улыбались.

Часы на жизнерадостно-оранжевой стене показывали всего семь тридцать пять — до завтрака ещё долго. Ева выучила больничное расписание наизусть, это помогало справляться с временем. Мучительным и неотвратимым. Она совсем не хотела есть, даже ненавидела еду за боль во рту, нескончаемую тошноту, за металлический привкус, но знала, что без питания не поправиться. Потому старательно, давясь ела то, что приносили буфетчицы. Это было ещё одной пыткой при спуске в ад — почти час Ева может отдыхать и не думать о завтраке.

Надеяться на сон не стоило: после утреннего забора крови Ева вздремнула и вновь сразилась со Стражем. Сейчас жаждала нового раунда — повторяющиеся попытки побега из странного замка скрашивали ей жизнь в больничной палате.

Смирившись, что не уснёт, Ева собрала волю в кулак и приподнялась на локтях, потом аккуратно, чтобы не задеть идущую от порта трубку, перевалилась через край кровати и упёрла ладони в прорезиненный матрас, покрытый цветастой простынью. За несколько глубоких вдохов справившись с головокружением и приступом тошноты, Ева оттолкнулась от кровати и тут же перехватилась за стойку инфузомата. Та не давала надёжной опоры из-за колёсиков, но Ева умудрилась не потерять равновесие. Сняв стойку с тормозов, она поплелась в туалет с жужжащим “посохом” — не рассчитав амплитуду своих колебаний, задела левым плечом дверной косяк. Опять будет синяк. Синячище. Ева прильнула к кафелю санузла, будто хотела распластаться по этой живительной прохладе, отдать температуру глянцевому неживому материалу. Но уже знала, что надолго не поможет — нужно делать дела быстрее, пока ещё есть силы.

Вернуться в постель оказалось сложнее; халат и ночная промокли насквозь, а каждый шаг давался с огромным трудом. Ровно на середине пути Еву застала Ангелина Никитична:

— Евочка, дай помогу!

Постовая медсестра подхватила Еву под локоть и стремительно довела до койки, на всякий случай проверив, не пережаты ли трубки капельницы.

— Кнопочку нажимай, я приду, — сказала она, когда Ева опять очутилась в безопасном горизонтальном положении.

— Хорошо, — одними губами произнесла Ева.

Дежурства Ангелины Никитичны Ева любила: становилось немного легче от её ласковых слов, которые тучная пергидрольная блондинка в тесном халате говорила совершенно искренне. Иначе бы они не помогали. И всё равно Еве было неудобно беспокоить эту добрую женщину по пустякам. Сходить в туалет — ведь сущий пустяк. А теперь для Евы — почти подвиг…

Когда дежурила Тамара Александровна, Ева внутренне напрягалась. Та обещала вливать смесь через зонд, если Ева будет мало есть, ворчала из-за неаккуратности в туалете и жёстко обходилась с волосами во время мытья, когда эта процедура приходилась на её смену.

А вот Анна Павловна — по-простому Аня — была абсолютно, до стерильности нейтральной, несмотря на один с Евой возраст. Словно ставила невидимый щит: с ней такого точно не произойдёт. Ева тоже когда-то так думала. Но ошибалась.

Перед завтраком в палате появилась санитарка Наталья, отчество Ева в первый раз не расслышала, а спрашивать ещё раз было неудобно. По-быстрому протерев пол, подоконник и все поверхности от невидимой и, очевидно, несуществующей в этом отделении пыли, она тихо закрыла за собой дверь, усилив въевшийся в саму больничную материю запах хлорки. Решила, что Ева спит, но она наблюдала за уборкой из-под приоткрытых век. Поход в туалет лишил возможности взаимодействовать с людьми.

Завтрак сегодня принесла Надежда Юрьевна, то есть тётя Надя: её появление предвещал грохот тележки. Сдвинув кошечек на угол, буфетчица заботливо поставила на тумбочку тарелку с кашей, умостила на её краю варёное яйцо. Налила чая в кружку и, хотя это не входило в обязанности, подняла изголовье кровати.

— Спасибо, — еле слышно сказала Ева и потянулась за тарелкой.

— Овсянка, твоя любимая.

На добродушном лице буфетчицы была непоколебимая уверенность в собственном утверждении. Ева не стала её расстраивать и мысленно поблагодарила: в действительности не могла различить, какую кашу дают — больничная еда была одинаково мерзкой на вкус. Однако она давала энергию бороться с ядом, отравляющим не только раковые клетки, но и весь организм.

— Кушай, моя хорошая, — ласково сказала тётя Надя и покатила свою дребезжащую тележку дальше.

Первая ложка обожгла слизистую во рту — болячки будто разом воспалились. Но Ева проглотила вязкую протёртую массу, протолкнув её в пищевод: кажется, даже там были язвы. Сил хватило ровно на половину порции, дальше закружилась голова. Скатившееся в середину тарелки яйцо с проступающей синевой переваренного желтка и запахом сероводорода спровоцировало новые рвотные позывы, так что Ева приступила к чаю. Как ни странно, сквозь металлическую горечь, как у лекарства, она ощутила и сладость, но это сочетание потревожило рецепторы, и Ева закрыла рот, чтобы застопорить тошноту. Второй рукой нажала на кнопку вызова: если Ангелина Никитична не успеет, работы ей прибавится…

Она успела: подставила судно, в которое Еву вырвало. Мучительные позывы продолжались, хотя желудок был уже пуст. От кислоты и горечи хотелось прополоскать рот, но Ева помнила, какую боль при стоматите причиняет вода, и лишь попросила новую пачку салфеток.

— Молодец, пара ложек — уже хорошо, — Ангелина Никитична улыбалась уже не так жизнерадостно. — Отдыхай, милая.

Ева улыбнулась медсестре в ответ и даже не зафиксировала момент, когда та ушла: провалилась в забытье, стоило голове коснуться подушки.

В замке тоже кормили, куда лучше, чем в больнице. Поначалу Ева с аппетитом кидалась на фрукты, свежие овощи и сыр, ожидая, что вспомнит их настоящий вкус, но ничего, кроме хины, не чувствовала. Хорошо, что не тошнило. Еда, как и всё в замке, было бутафорским — Ева не могла объяснить ощущения, но не верила органам чувств. Хотя о каком доверии можно говорить применительно к сновидениям?

Впрочем, одно здесь было достоверным — время суток всегда совпадало с явью. И сейчас из-под щели и из дверной скважины в спальню лился дневной свет. Окон тут не было, Ева проверяла не раз, надеясь на быстрое избавление от Стража: за тяжёлыми бархатными портьерами скрывалась обтянутая тканевыми обоями стена.

С завистью посмотрев на большие, подёрнутые голубоватым налётом виноградины на металлическом блюде, Ева опустила ноги на каменный пол. Сухая кожа ступней почти не издавала звуков, но Ева по-прежнему осторожничала. От холода появились мурашки; поёжившись, Ева без лишней спешки ступила на ковёр, и пальцы ног самопроизвольно зарылись в густой ворс. Медлить тоже было нельзя, Ева дошла до двери, через замочную скважину убедилась, что Стража в коридоре нет, и мягко надавила на ручку. Механизм замка сработал безупречно, открывать дверцу широко было нельзя — заскрипят петли, — и Ева через узкую щель выбралась из спальни. На цыпочках шагая по ледяному полу, она прислонилась к стене между высокими узкими окнами: самое тёмное место в коридоре. Улицы через матовые, будто покрытые слоями отложений, стёкла видно не было, Ева могла лишь угадывать смутные очертания горизонта, делящего акварельное марево на голубое и зелёное.

Сердце заполошно билось, пальцы до побелевших костяшек цеплялись за холодные и слегка влажные, как от росы, камни стены. Ева зажмурилась, прогоняя страх перед Стражем, ещё раз осмотрелась и кинулась к следующей перемычке между окнами — на секунду её фигурку с головы до ног обдало солнечным светом. Перебежка удалась: Ева прислушалась, но в коридоре было тихо. Если повторит так же три раза — выберется к лестнице. Что там будет делать в дневное время, пока не знала, но всё существо Евы рвалось наружу.

Следующий бросок был успешен, Еву затрясло, но не от слабости, а от предвкушения: даже если Страж её там настигнет, сумеет рассмотреть холл получше. Следовательно, сможет точнее спланировать побег.

Однако восторг Евы длился недолго — при очередной перебежке запнулась за задравшийся край полуистлевшей дорожки и, разом потеряв концентрацию, рухнула на пол, прямо в прямоугольник света от окна. Руки и ноги безвольно раскинулись в разные стороны, а глаза неосознанно вперились в каменный потолок. В то же мгновение над Евой нависла тень Стража. Разглядеть, что скрывает капюшон, не удавалось, но, честно, Ева и не пыталась — сущность и без мелких деталей вселяла лишь ужас.

Открыв глаза, Ева увидела не кошмарного Стража, а сухощавую и недовольную Тамару Александровну, которая, не удосужившись разбудить пациентку, промывала порт из шприца. В девять пересменка, Ева никогда не узнавала, кто будет дежурить следующим, и сегодня получила неприятный сюрприз. Хотя и Ане она не радовалась, ей хотелось, чтобы Ангелина Никитична дежурила всегда. Но это невозможно. И после смены Тамары Александровны, от которой доброго слова не дождёшься, да и вообще, собственно, слов — морщинистые губы вечно сжаты в линию, — придёт Аня. А вслед за ней, если не случится форс-мажор, Ангелина Никитична. Ева дождётся.

Вместо химии Тамара Александровна подсоединила к катетеру живительную кровь, у Евы, как обычно, свело руки и ноги от холода. Насыщенный запах крови вновь спровоцировал бесплодную тошноту: кем-кем, а вампиром ей в этой жизни точно не стать.

Убедившись, что переливание идёт нормально, Тамара Александровна молча покинула палату, а Ева на два часа осталась одна — считала капли, пока по венам разливалась чужая кровь. Тех, кто решил пожертвовать свой сок жизни для таких, как она. Даже мысленно выражать благодарность безымянным донорам было непросто, Ева скорее чувствовала вину, что недостаточно благодарна, однако вчера всё стало иначе: Артём позвонил и сообщил, что сдал кровь. Не для Евы, конечно, но стало легче сказать спасибо, зная, что́ побуждает людей становиться донорами.

Артём всегда звонил в полдень, перед обедом, и без пятнадцати двенадцать Ева нащупала под подушкой наушник: держать телефон возле уха не могла физически.

Искусственно призывая прилив энергии, Ева заставила себя улыбаться через силу — так голос при разговоре будет веселее. К горлу подступили слёзы, но она не торопилась оплакивать свою жизнь. Свои планы. Своё будущее. Рассчитывала на конец индукции и передышку. Мечтать о большем пока было страшно.

— Привет! Как ты? — знакомый голос радовал, будил внутри странную смесь эмоций, но почему-то казался чужим.

— Привет, нормально, — сказала Ева, подняв уголки рта вверх. — Кровь переливают. Но врач говорит, что тромбоциты хорошие.

— Это же хорошо, да? — Артём на секунду засомневался, но дожидаться ответа не стал: — Это просто отлично! Молодец! — Теперь Ева улыбнулась без натуги и прикрыла веки. — Я твоей кукле новый комбез купил, ты офигеешь!

— Почему у меня ещё нет фото? — с деланным возмущением произнесла Ева.

— Держу интригу, — усмехнулся Артём, а в этот момент в наушнике пикнуло уведомление о новом сообщении в мессенджере.

— Ну-ка, — Ева с трудом подняла телефон, разблокировала экран и открыла диалог с Артёмом: Джесси в розовой курточке выглядела как ненастоящая собака, точь-в-точь мягкая игрушка. — Уи-и-и-и, какая прелесть!

— Я знал, что тебе понравится, — Артём был очень доволен собой. — Джесси, правда, не нравится, но ради тебя она согласилась попозировать…

— Да ладно, она любит обновки, — уронив на постель невыносимо тяжёлый телефон, Ева расслабилась.

— Вернёшься, ещё кучу шмоток ей купим. А лучше — тебе, — пообещал Артём.

— Мне-то зачем? — мысленно отмахнулась она.

— Джесси — твоя кукла, а ты — моя, — Артём говорил с наигранной серьёзностью.

— То-то ты мне сковородку на прошлый Новый год подарил, — Ева хихикнула: припоминала ему это при каждом удобном случае.

— Все мы иногда совершаем ошибки, потому что живём… — теперь интонация стала достойной античной трагедии, но за каждым звуком слышались озорные чертята смеха.

— Ой, всё, тут пришли, — перебила его Ева, увидев в дверях палаты смурное лицо Тамары Александровны.

— Ну, ладно, пока. От мамы привет, — спешно попрощался Артём.

— Пока, — сказала Ева, когда он уже отключился.

Раньше Ева хотела болтать с Артёмом часами, но теперь разговор был в тягость: слишком явным стал контраст с его бурлящей энергией. Раньше они обменивались эмоциями, но через простерилизованные больничные стены жизнь не проникала.

Ева была пуста.

Тамара Александровна методично отсоединила капельницу с кровью и промыла порт, должна была вновь включить химию, но удивила вопросом:

— Тебе в туалет нужно?

Кивнув, Ева чересчур легко приподнялась и спустила ноги с постели: донорские эритроциты насыщали её измождённый организм кислородом. Теперь Еву не сдерживала стойка. Но она же и не служила опорой — идти самой было страшно. Медсестра лишь внимательно следила за её неуверенной походкой по пути к двери санузла. Затылком чувствуя жгучий взгляд, Ева постаралась выпрямить спину и шагать как можно более гордо — и без Тамары Александровны справится. И Ева действительно справилась.

Переливание, пусть и ненадолго, окрыляло, давало ложную надежду. Или отсрочку, столь необходимую Еве. Она ещё не всё закончила.

Когда Ева вернулась, на лице Тамары Александровны грозовыми тучами клубилось нетерпение: слишком медленно всё делает. Вставив в порт трубку с ядом, медсестра удалилась, а Ева откинулась на подушку и чуть ли не впервые за эти страшные дни почувствовала голод. Забытое ощущение озадачило, и Ева прислушалась к себе, посмотрела на часы — до обеда ещё сорок минут — и улыбнулась. Голод однозначно лучше тошноты.

Тётя Надя принесла неизменный пресный суп-пюре неясного происхождения и отвратительнейшее на вид и запах рыбное суфле. Раньше Ева даже не рисковала его пробовать, довольствуясь размазанным по тарелке рисовым гарниром, но сегодня запах рыбы не вызвал тошноту. После маленького кусочка захотелось ещё, и Ева осилила треть, запив обильный для неё обед компотом, от которого защипало во рту.

Непривычная сытость доставляла дискомфорт, и Ева не могла удобно устроиться на кровати — сразу ложиться побоялась, чтобы не вырвало. Она обязана сохранить и переработать эти калории в жизненную силу.

Кошечек теперь освещали солнечные лучи: довольные мордочки, у одной глаза открыты, у второй — зажмуренные чёрточки. Фарфор словно позолотили. Единственный подарок Артёма, который Ева взяла в больницу. Сначала они напоминали о близком человеке, теперь — обозначали края бездонной пропасти, куда Ева падала.

Подкравшись на мягких кошачьих лапках, дремота сморила незаметно, Ева открыла глаза и потянулась на шуршащем от малейшего движения покрывале. Попадавший в комнату через дверную щель свет стал теплее: в замке день в самом разгаре. Поднос с яствами манил — ассорти из любимых сыров, оливки, вновь виноград, — но Ева удручённо покачала головой, коснулась одной стопой ледяного пола и тут же передумала: днём у неё перед Стражем преимущества нет.

Впрочем, мысли недолго блуждали в поисках новой стратегии, здесь Ева соображала гораздо быстрее: что, если сократить путь? Судя по высоте лестницы, она на втором этаже. Значит, есть шанс сбежать не через дверь, а через окно.

Дело осталось за малым… В поисках предмета, способного разбить стекло, Ева окинула взглядом спальню и остановила выбор на массивном бронзовом пресс-папье. Во сне у неё достаточно сил, чтобы поднять его и даже бросить в окно. Только убедившись, что имеет чёткий план действий, Ева почти бесшумно встала с кровати и сделала несколько шагов к углу стола, где лежало пресс-папье. Чтобы взять его, не производя подозрительных звуков, всё же потребовались усилия. Прижимая к себе прохладную бронзу, будто это единственное спасение, Ева перебралась на ковёр, переждала пару секунд, успокаивая дыхание, а потом решительно, но неслышно двинулась к двери.

Нажать на ручку одной рукой тоже оказалось сложно, с непривычки у Евы задрожали мышцы плеча. От напряжения она забыла, что нужно убедиться, что Страж не стоит у двери, но ей повезло: сущности рядом не было, а коридор мощным светом заливало неразличимое солнце. Ближайшее к спальне окно не отличалось от следующих, Ева не стала выбирать и сразу ринулась к нему: вложила в финальный бросок все силы. Казалось, от замаха вырвутся руки из суставов, но пресс-папье послушно, будто ему помогала неведомая сила, полетело в окно.

Стекло взорвалось тысячей искрящихся брызг, которые, не достигнув лица Евы, с мелодичным звоном упали на пол. Еве было плевать на беспардонное нарушение физических законов, замерла, забыв, как дышать: сквозь рвано-резаную рану в окне увидела всё ту же акварельную пустоту. Мутное цветное пятно.

Окна были прозрачными.

Страж терпеливо дожидался у её правого плеча. Ева затряслась и чуть не зарыдала от разочарования, а потом открыла глаза.

— Прости, дорогая, я случайно смахнула, — запричитала Наталья, в глазах санитарки плескалась искренняя вина.

Ева подняла голову и посмотрела на тумбочку: кошечки пропали. Вновь послышался звук битого стекла, это Наталья спешно собирала осколки статуэтки.

— Ничего страшного, — сказала Ева, и из уголков глаз потекли слёзы.

Плакать не зазорно, пусть и не из-за кошечек, но Ева остановилась, до боли закусив губу. Обязана держаться. Не для Артёма, не для мамы — для себя.

Послеобеденное сновидение никак не выходило из головы: она наконец узнала, что снаружи замка. Чутьё подсказывало, что как минимум ничего хорошего, но отчаянное желание выбраться было сильнее. Уже не раз замечала, что в замке законы физики не действуют, потому не факт, что за дверью её ждёт то же расплывчатое небытие. Просто не может быть так, Ева не верила.

Тётя Надя принесла полдник, но Ева не успела проголодаться. Однако творожная запеканка не спровоцировала приступ тошноты, и Ева попыталась поесть. Масса была сухой и плотной, так что раскопки вскоре закончились, зато чай Ева осилила, за что поплатилась практически моментальной изжогой.

На часах было уже почти пять — раньше перед ужином звонила мама. Скулила, пришепётывала, не сдерживала рыдания, что делало участь Евы ещё горше, потому Артём запретил маме звонить, пообещав передавать последние новости от дочери и ответные приветы.

Тело горело, кости ломило, к коже было больно притронуться. Наверное, поднялась температура — Ева поморщилась: совсем недавно её морозило. Стоило, наверное, вызвать постовую медсестру, но лицезреть Тамару Александровну не хотелось абсолютно.

Мысли вновь вернулись к Стражу, раз за разом наблюдавшему за её тщетными попытками побега. Разгадать его намерения не представлялось возможным, да Ева и не желала вникать в мотивы двухметрового существа в чёрном плаще с капюшоном, её единственным желанием было побыстрей улизнуть из замка и забыть об этом кошмаре. Точно так же она мечтала покинуть больницу хотя бы до следующего курса химии. Дома и стены лечат.

Тамара Александровна таки нарисовалась: направив на Евин лоб “пистолет”, пикнула инфракрасным термометром, нахмурилась и скрылась за дверью. Еве стало тяжело дышать, воздух в палате сгустился до состояния желе, и нужно было с трудом проталкивать его в лёгкие. Сил нажать кнопку вызова не было, да Ева и не видела смысла.

Ужин Ева проигнорировала: варёные кабачки выглядели премерзко, а поймать тефтельку вилкой она не смогла бы, даже если б захотела. А она не хотела.

Тело проваливалось в трясину лихорадки, и Ева ей не сопротивлялась — не было ресурсов думать, череп сковали раскалённые обручи, а конечности вдавило в матрас тяжёлым прессом.

Ближе к семи в палату забежал дежурный врач — очевидно, из другого отделения, Ева видела его впервые.

— Какие жалобы? — спросил он, не подходя ближе.

От слабости и апатии Ева лишь повела плечом, и тот ретировался, будто мог заразиться от неё лейкозом. Отчаянно хотелось спать, не терпелось оказаться в замке, где она вновь здорова и может бегать, но сон пришёл не сразу: мучения длились, пока Тамара Александровна не взяла кровь, измерила сатурацию и поставила в бедро какое-то лекарство.

По голубоватой полоске под дверью Ева догадалась, что в замке поздний вечер. Интуиция подсказывала, что больше откладывать некуда, побег должен состояться сегодня, а значит, у неё нет права на ошибку. Сочный стейк с овощами гриль на блюде будто издевался, но Ева бросила на роскошный ужин лишь короткий взгляд: прокручивала в голове весь путь до лестницы. Помнила, насколько широко нужно открывать дверь спальни, чтобы она не издавала звуков, где топорщится дорожка, где — скрипят перила лестницы. Осторожно спустившись с постели, Ева уверенными, но бесшумными шагами дошла до двери — стопы совсем не чувствовали холода пола. Затем убедилась, что Стража нет поблизости, и аккуратно растворила дверь. Сумерки слабо освещали коридор через высокие окна — разбитое Евой оказалось целым.

Ева превратилась в органы чувств: напряжённые донельзя мышцы позволяли ногам ступать невообразимо тихо, все нервные клетки работали на общую цель. Главную цель. Беглянку могли выдать лишь дыхание и стук сердца, но они стали неспешными и размеренными, как во сне. То есть Ева действительно спала. А главное, она больше не оглядывалась: и так узнает, если Страж её настигнет.

Почти не касаясь перил, Ева спускалась по лестнице. Ладони немного вспотели, но и только: предельная концентрация контролировала каждый мускул, каждую железу. Остановившись на предпоследней ступеньке, Ева помедлила — вглядывалась в глубину холла, чтобы лучше рассмотреть дверь, но ночь уже вступила в свои права, и мгла текла по каменную полу чёрным озером.

Холл Ева пересекала ровным шагом, будто уже не боялась запнуться или зашуметь: дверь была совсем близко. Рукой подать. Но на самом деле она была дальше, опять законы физики сбоили. Наконец достигнув конца холла, Ева взялась за тяжёлую железную ручку и потянула на себя — ничего. Толкнула — тоже. Тогда решила повернуть её по часовой стрелке и почувствовала лязгающую податливость металла, замок кто-то смазывал.

Дверь вот-вот должна была открыться, когда Страж схватил Еву за плечо. Впервые дотронулся: прикосновение было тёплым. Человеческим. Вздрогнув, Ева отпустила ручку. На тело навалилась небывалая слабость. Ноги подкосились, Ева стала падать и… проснулась.

— Держись, моя девочка, — рука Тамары Александровны лежала на Евином плече.

Ответить она не могла, безразлично посмотрела на медсестру, которая, словно испугавшись своего порыва, стала брать кровь из порта: значит, уже пять тридцать.

Сон высосал из её тщедушного тела последние силы, Ева уже не соображала, что говорил дежурный врач, пришедший к ней с красными заспанными глазами сразу после Тамары Александровны. Сколько длилось забытьё, где она успела трижды добежать до двери, тоже не поняла, её разбудил Евгений Вадимович.

— Ева? — обратился он строго, без улыбки. — Ева, ты слышишь меня? — Она кивнула. — Калий, фосфор и мочевая кислота резко выросли, кальций падает, а креатинин уже пополз вверх. Начался синдром лизиса. В общем, это значит, что химия отлично работает, опухоль разрушается, но у тебя развилась сильная интоксикация. Поэтому мы останавливаем индукцию. — Ева постаралась вложить вопрос в свой взгляд, но не была уверена, что получилось. — Всё хорошо, Ева, лечимся дальше.

Улыбка тоже не удалась, и Ева закрыла глаза в знак согласия. Собственно, она не хотела тратить время на лечащего врача, спешила сразиться со Стражем. Кажется, он с каждым разом терял бдительность, а Ева, наоборот, становилась проворнее и хитрее. Но до наступления синеватого утра она не успела, и Страж занял пост у её спальни. Теперь только ждать вечера, тогда у Евы вновь появится преимущество.

Назначения изменились: химию отключили, ставили другие препараты, от которых на время становилось легче, но не лучше. Завтрак Ева пропустила, Евгений Вадимович заглянул и сказал, что раз она со вчерашнего дня не ела, то нужно назначить энтеральное питание. Пришедшая на смену Тамаре Александровне Аня принесла зонд и влила Еве питательную смесь, от которой сразу открылась рвота. Медсестра не смотрела в глаза, старательно вытирала пол и тумбочку от непереваренной смеси, не проронив ни слова. Ещё вчера Еве было бы стыдно за то, что всё испачкала, а теперь — плевать.

Что звонит Артём, Ева поняла не сразу, долго искала наушник, чтобы принять вызов. Чтобы ответить, потребовалось ещё больше сил.

— Привет! Как ты? — голос Артёма звенел радостью.

— Не очень, — едва слышно прошептала Ева.

— Что-то случилось? — Радость тут же захлебнулась тревогой.

— У-у, — говорить было нестерпимо тяжело.

— Отдыхай. Я позвоню лечащему, — моментально отключился Артём.

А Ева вновь окунулась в тяжёлую дремоту: стояла перед дверью спальни, зная, что её караулит Страж. Она пыталась заговорить с неведомой сущностью, но ответом было безмолвие. Может, Страж — и не сущность вовсе, а тоже человек? У него тёплые руки, он, как и Ева, устаёт и ошибается. Ничего сверхъестественного, кроме скорости и полной беззвучности.

День догорал, прямоугольники света от окон в коридоре превратились в параллелограммы, но Страж не уходил. Отчаявшись, Ева села на пол, прислонившись спиной к двери, и заплакала. Точнее, думала, что заплачет, но глаза оставались совершенно сухими. От неожиданно вспыхнувшей злости Ева развернулась и стукнула по двери кулаком, отчего проснулась.

Ей вновь что-то говорил Евгений Вадимович, она расслышала лишь слово “реанимация”, вокруг крутилась Аня, затем появились новые люди в голубой униформе — Еву бережно переложили на передвижную кровать и покатили куда-то по бесконечно однообразным коридорам. От этого кружилась голова, вновь тошнило, потому Ева прикрыла веки. Очнулась в окружении мониторов, к которым её подсоединили. Деликатное пиканье обозначало сердечный ритм, о чём говорил более громкий и грубый звук, отчего на правом мониторе два прямоугольника стали красными, Ева не понимала.

— Семьдесят на сорок! — крикнула кому-то подбежавшая медсестра, Ева не была с ней знакома.

Манипуляции дальше Ева терпела стоически, даже кивала, когда о чём-то спрашивали, а внутренне досадовала, что ей не дают спать: судя по сгустившимся за окном палаты интенсивной терапии теням, наступил вечер.

Наконец её оставили в покое: бессильно улыбнувшись, Ева закрыла глаза и проснулась в спальне. Выждала пару минут, любуясь аппетитными креветками с декором из лимонных долек на блюде, потом отточенными сотней повторений движениями спустилась на пол и подошла к двери. Стража за ней не было.

С облегчением выдохнув, Ева нажала на ручку, приоткрыла дверь, ещё раз удостоверилась, что Страж оставил свой пост, и ровным шагом направилась к лестнице. Получалось быстрее, чем обычно. Ева рисковала призвать Стража, но всё равно торопилась.

Даже на лестнице она не сбавила ход, чуть не поскользнулась и в последний момент схватилась за деревянные перила. Возможно, скрип прозвучал лишь в её возбуждённом воображении, Ева замерла и настороженно прислушалась, но Страж так и не показался.

Идти через холл было просто, только у двери Ева замешкалась, запамятовав, в какую сторону нужно поворачивать ручку. Досчитав до трёх, она попыталась повернуть против часовой стрелки, но столкнулась с невидимым препятствием. Ждать, чтобы попробовать обратное направление, не стала, вложила в руки всю свою силу.

Тяжёлая дверь в три Евиных роста распахнулась мгновенно, дёрнув цеплявшуюся за ручку Еву вперёд. Наружу. В кромешную темноту без света и звука. В ничто, в котором Ева, ещё не осознав своего падения, растворилась.

***

Собирать вещи умерших пациентов всегда было тяжело. Анна Павловна, для всех — Аня, не любила, когда эта повинность выпадала ей. Обычно она не плакала, старалась не пропускать жизнь и смерть незнакомцев через себя, наблюдая, как они сгорают, но сейчас, когда обнаружила спрятанный под подушкой голубой наушник, пелена слёз, грозя размазать неводостойкую тушь, начала застилать глаза. Шмыгнув носом, пока никто не видит, Аня снова поискала статуэтку с двумя кошками, но её нигде не было. Огорчившись из-за этой потери, медсестра на всякий случай проверила кровать и тумбочку ещё раз, но больше Ева ничего не оставила.

Аня не знала её как человека, какой Ева была до болезни, но видела, что девушка готова бороться до конца. Видела, как пациентку поддерживают близкие, невольно ставила себя на её место, страшилась собственных мыслей и втайне желала выздоровления.

Что-то пошло не так. Часто что-то идёт не так.

Встав с койки, на которую машинально присела, Аня взвесила пакет в руке: почти ничего материального. Хотелось лишь надеяться, что там, в какой-то другой жизни, если она, конечно, существует, Ева не мучается.