Ересь Вектории

I. Exspectans Messem Lucis

— В ожиданиях Жатвы Света

Как и всегда, утро в Вектории началось с громкого звона колоколов. Жестяные крыши домов ярко блестели под теплыми и мягкими лучами солнца. Обитатели жилого района спешили попасть в рабочий квартал. Именно в нем кипела вся жизнь города. Торговые дома, рынки, магазины, заводы и мастерские располагались в этом дивном месте.

Между двумя кварталами располагалась огромная главная дорога, соединяющая вход в Векторию и ее главную площадь. По ней можно было сразу понять, что совсем скоро начнется праздник освящения собранного урожая, который назывался Жатвой Света, суля блестящее и надежное будущее. Вдоль дороги расставили великолепные флаги с серебряным оком. Украшенные золотыми листьями и лентами они гордо развевались на ветру. Торговцы же торопливо расставляли на прилавках корзины с фруктами и овощами, а еще белым виноградом — символом благополучия и изобилия. Дети весело бегали по узким улочкам, предвкушая веселый праздник, мастерили бумажные крылья и надевали их, представляя, что завтра Верховный Архангел пригласит их вознестись в Ангельские Сады.

На площади уже возводили помост. Завтра сюда выйдут ангелы в величественных белых доспехах, и тысячи глаз устремятся вверх, ожидая настоящего чуда. Многие будут молиться, чтобы судьба улыбнулась им или их близким. Ведь избранный человек, обладающий чистым сердцем и сильным духом уходил в Ангельский сад, оставляя его семью гордой, возвышенной и почти прикоснувшейся к чему-то божественному.

Однако не все взгляды сияли надеждой. В глубине одной и улочек праздничные флаги не развевались, там слышался какой-то иной звук. Тяжелые шаги Крылатого Дозора. Два ангела-солдата и сопровождающий их служитель Церкви выводили мужчину в грубой потрепанной одежде. Он даже не пытался сопротивляться, а просто сжал губы в тонкую линию. В его глазах застыл неконтролируемый страх.

Собравшаяся неподалеку толпа поспешила освободить путь для патруля. Люди отворачивались, прятали детей за спину. Никто не кричал и даже не думал паниковать. Никто не спросил, за что мужчина был арестован. Никто не хотел и не мог себе позволить своей дерзостью испортить атмосферу приближающегося праздника.

Лишь один мальчик с бумажными крыльями на плечах, не понимая, почему взрослые отворачиваются, продолжал смотреть на задержание преступника. Его взгляд остановился на ангеле, чье копье ярко сверкало, излучая свет правосудия. Но впервые в душе ребенка появилась не благоговейная надежда, а странное, глухое сомнение.

Все это было неважно. Толпу горожан быстро разогнали патрульные. Гораздо важнее то, что завтра будет праздник, и ангелы выберут новых вознесенных. Но сегодня кто-то исчез навсегда.

II. Celebratione Messem Lucis

— Празднество Жатвы Света

Лазурь неба над Векторией сегодня казалась необыкновенно красивой и безмятежной. Воздух был густым, как мед и собирал в себя сладковатую смесь запаха горячих пирогов, воска для украшенных серебряными листьями дверей и всеобщего ликования. Наконец-то наступил тот самый день, которого Эймонд ждал несколько месяцев. Жатва Света. Четыре раза в год привычный ритм работы промышленного квартала сбивался, уступая место празднику, и жизнь на один день превращалась в невероятно яркую сказку.

В часовой мастерской “Шестерня и Перо” яблоку негде было упасть. Казалось, что каждый горожанин с достатком решил, что его старые часы — позор для такого события, и теперь Эймонд с дедом едва успевали выдавать готовые заказы и принимать новые. Эбен с лицом, испещренным морщинами, как старый циферблат, работал молча и сосредоточенно, с той самой молчаливой погруженностью, которая и снискала ему славу лучшего часовщика Вектории. Клиенты смотрели на него с благоговением, зная: часы от старины Эбена — это не просто механизм. Это пропуск в высшее общество, знак благонадежности и достатка. Дед был уважаем не только как мастер, но и как человек, чья преданность Вектории и ее всемогущим правителям не вызывала ни капли сомнений.

Эймонд уже представлял, как через несколько часов он будет гордо стоять на главной площади Вектории и разделять со всеми радость этого дня. “Давай, парень, давай! — мысленно он подбадривал себя, начищая корпус карманных часов какого-то важного чиновника. — Еще немного и ты будешь там, среди них. Увидишь все своими глазами!”

Наконец, в пятом часу, когда последний клиент с довольной ухмылкой покинул мастерскую, парень выдохнул. Он резко сбросил запачканный машинным маслом фартук и рванул к умывальнику. 

— Не суетись, как букашка на сковороде, — беззлобно проворчал дед, разминая с наслаждением затекшую после изнурительной работы спину. — До начала торжественной церемонии еще полно времени.

Но Эймонд не слушал, он уже собрался и был готов.

Главную дорогу, ведущую к площади, почти невозможно было узнать. Ее едва было видно под ковром из лепестков и лент. Над головами прохожих реяли стяги с вышитым Серебряным Оком, а между ними висели длинные шелковые полотнища с вдохновляющими слоганами.

— Дед, а что там написано? — Эймонд ткнул пальцем в самый большой стяг, где золотом было выведено: “Aeterna Victoria in Caelo et in Terra”. Эбен на мгновение задумался, его глаза слегка сощурились. — “Вечная победа… на небе.. и земле” — перевел он неуверенно, пожимая плечами. — Ну или что-то в этом роде. Красиво же звучит?

Эймонд уверенно кивнул. По его мнению, звучало и правда завораживающе. Он чувствовал, как гордость за свою страну распирает его изнутри.Дедушка был одним из немногих, кто хоть и немного, но понимал древний язык ангелов. Для остальных жителей этот лозунг был лишь красивой декорацией, не несущей глубокого смысла, но приятной глазу. Как жаль, что они не могли воодушевиться прекрасными словами, написанными на нем, как это сделал внук часовщика.

Наконец, они дошли до главной площади Вектории. Площадь превратилась в необъятный океан людей. Еле как они смогли влиться в эту толпу. Им повезло найти местечко с неплохим обзором. Все сладостно предвкушали начало. Ровно в шесть гул толпы стих, словно кто-то внезапно перерезал всем глотки. Взгляды взволнованных людей устремились к белоснежным монументальным воротам крепостной стены, отделяющей божественную часть Вектории с ее Ангельскими Садами и Главным Собором Церкви Серебряного Гласа от остальной части города.

Ворота с глухим стоном отворились. Первыми вышли элитные солдаты Церковной Армии. Непобедимые, закованные в сияющие латы из полированной стали они начали отгонять собравшихся горожан назад, расчищая себе путь своими длинными копьями.

За ними, паря над землей, появился и Великий Совет Ангелов. Семь фигур в белых с золотом одеяниях, их настоящие крылья — живые, переливающиеся перья, были аккуратно сложены за спинами. Их лица были прекрасны: гордые и величественные.

И, наконец, он. Верховный Архангел зашел на помост. Его крылья сильно отличались от всех остальных. Они ослепляли своей красотой и величием. Казалось, что они были сотканы из самого света. От него исходила почти физическая аура власти. Тысячи голосов выкрикнули единый клич, выученный до автоматизма:

— Ave Vectoria! Ave Archangelus! — Да здравствует Вектория! Да здравствует Архангел!

Эймонд вкладывал в крик всю силу своих легких, но его голос тонул в этом грохоте. Он видел, как у большинства выступали слезы от переполняющего их восторга.

Архангел поднял руку, и воцарилась мертвая тишина.

— Дети Вектории, — его голос был звонким и властным, он четко звучал в ушах у всех собравшихся на площади. — Благодать нисходит на нас! Урожай света в этом году особенно обилен! Сила вашей веры, вашего труда питает наш город, и сегодня мы вознаградим самых достойных!

Он говорил о единстве, что сплачивает сильнее стали, о будущем, что сияет ярче солнца, о жертве, что слаще любой награды. Каждое его слово падало в душу Эймонда, как капля горячего воска, отливаясь в слепую, готовую на все веру.

— И вот они, надежда и опора нашей Вектории! — провозгласил Архангел. — Те, чьи сердца чисты, а дух несгибаем. Те, кто достойны вступить в ряды слуг Отечества и пройти обряд вознесения.

Советник зачитал имена выбранных Церковью жителей. Тридцать мужчин и женщин. Слева послышались рыдания счастливой матери, чьего сына только что назвали, а справа возгласы гордых родственников другого счастливчика. Эймонд был искренне рад за кузнеца Финна, третьего в списке, — добряка и силача, который часто даже не брал плату за свою тяжелейшую работу с бедняков.

Стражи построили избранных в идеальную шеренгу. Их лица сияли величием и восторгом. Архангел произнес напутственную речь, и двери в Сады распахнулись, поглотив их, и толпа взорвалась ликующим ревом. Эймонд вместе со всеми хлопал до боли в ладонях. Он сладостно представлял, каково это — войти туда, за стену, туда, где живут высшие ангелы.

— Дети Вектории! — снова голос высшего ангела обратился к толпе. — Встречайте новых защитников Вектории! Прошедших тяжелое обучение и готовых нести свет правосудия!

Снова с глухим стоном разверзлись врата.

И оттуда вышли… они.

Двадцать шесть фигур в сияющих, идеально подогнанных доспехах. С такими же копьями, как у гвардейцев. Среди них Эймонд узнал веселого и жизнерадостного Фила. Все они были вошедшими в Сады на прошлое вознесение.

Но что-то было не так.

Они шли не гордо и прямо, а… ровно. Совсем как заводные куклы. Их шаг был идеально выверен, до миллиметра. Их головы были повернуты прямо, под одним углом. А их глаза… казались бездушными.

Эймонд вгляделся в глаза того самого Фила. Там, где должны были плясать веселые искорки, где должна была жать сила, была пустота. Его широко открытые глаза не видели ни толпы, ни сияющего неба. Они были похожи на гладкие, идеально отполированные камешки. Ни мысли, ни усталости, ничего.

Юноша моргнул, стараясь поверить своим глазам. “Не может быть… может, они устали?” — подумал он. Он сжал кулаки, пытаясь найти разумное объяснение, но чем дольше смотрел, тем труднее было отрицать очевидное: что-то здесь не так.

В душе паренька что-то дрогнуло.

Это длилось всего мгновение. Толпа вокруг продолжала реветь и махать руками, люди плакали и обнимались. Они видели героев, вернувшихся из рая, облаченных в силу и славу.

Но Эймонд больше не видел героев. Он видел пустые оболочки. И впервые за всю свою жизнь, сквозь гул ликования, в его сердце прокрался тихий холодный, как сталь лезвия вопрос: “А куда же делись они сами?”

Ему стало душно. Ликование толпы, еще недавно согревавшее его, теперь обжигало, как упрек. Он, ничего не сказав деду, отчаянно расталкивал людей, пробиваясь прочь — из эпицентра этого кошмара в маске праздника.

И будто в ответ на его смятение, небо пронзила первая молния. Хлынувший ливень вмиг разогнал толпу, словно смывая грезы с лиц горожан. Жатва Света была завершена.

III. Quis custodiet ipsos custodes?

— Кто же охранит самих стражей?

Воздух в мастерской “Шестерня и Перо” был густ, как кисель, — запах машинного масла, металлической пыли и пота смешивался с ароматом дешевого полена, тлевшего в печке. Несколько последних месяцев, прошедших с Жатвы Света, слились для Эймонда в один сплошной, изматывающий день, где ночь была лишь короткой паузой, чтобы рухнуть без сил на соломенную подстилку в углу.

Он работал. Это было его искупление.

Каждый отполированный зубчик шестерни часового механизма, каждый ввернутый с ювелирной точностью винтик был не просто работой. Это была искупительная молитва, безжалостная и монотонная. Он вкладывал всю свою ярость от собственной слабости, весь стыд за тот панический побег с площади. Иногда ему снились пустые глаза Фила, и он просыпался с криком, зажимая рот, чтобы не выдать своего позора. “Слабак, — шептал он тогда себе в темноте, сжимая кулаки. — Увидел героев, которые будут защищать спокойную жизнь горожан Вектории и испугался. Ты отвратителен.”

— Не загоняй себя, внучек, — день за днем повторял старик, чтобы подбодрить паренька. — Угольщик в кузнице меньше работает.

Но Эймонд не мог позволить себе остановиться. Он лишь с силой ткнул шилом прокладку под часовым стеклом, едва не порвав ее. Жаловаться на усталость он не смел. Штраф, наложенный судом за “неуважение к церемонии и нарушение общественного порядка”, был его личным крестом. Он платил за него не только деньгами, но и молчаливым, выматывающим покаянием. Провинившийся должен был доказать им, доказать деду, и, главное, доказать самому себе, что он — хороший, надежный гражданин Вектории. Что тот приступ паники был лишь дурным недоразумением — чем-то, что можно сжечь в горниле усердия.

Наконец, работа над последним заказом была закончена. Эбен с тихим, болезненным стоном разогнул спину и протянул внуку футляр из черного дерева, на крышке которого была вырезана эмблема мастерской.

— Последний. Часы “Сияние рассвета”, розовое золото, двойной репетир. Для мадам Грейс. — старик положил тяжелую, исчерченную прожилками руку на его плечо, и Эймонд почувствовал, как под тонкой кожей напряглись уставшие сухожилия.

— Отнеси — и наш долг будет полностью оплачен. Полностью. Сегодня… сегодня мы наконец отметим Новый год. Как положено. Вместе.

Фраза “как положено” обожгла его, как раскаленная игла. Из-за бесконечной рутины он уже и забыл о приближающемся празднике. Паренек кивнул, сглотнув горький комок в горле, и вышел на улицу, прижимая к груди драгоценную коробку, словно щит.

***

Визит в особняк Грейсов оказался тем еще унижением. Дом утопал в гирляндах из позолоченных листьев и лент, а сама мадам, приняв свой заказ, сыпала всевозможными сладкими, как патока, и такими же липкими благодарностями.

— О, это просто восхитительно! Мой муж будет в восторге! — воскликнула она, и ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его поношенному пальто и грубым башмакам. — Он, знаете ли, тот самый советник Судебной палаты, который лично просил о смягчении Вашего штрафа из-за уважения к Вашему деду. Считайте этот заказ жестом доброй воли с нашей стороны.

Эймонду стало душно, словно воротник рубахи вдруг превратился в удавку. Его каторжный труд, его бессонные ночи и его искупление — всего лишь “жест доброй воли” для кого-то? Чья-то снисходительная подачка? Он неискренне поблагодарил пожилую женщину и спешно ретировался, чувствуя, как жгучий стыд смешивается с щемящим облегчением. Все кончено. Долг оплачен. Теперь он может вернуться домой и без стыда посмотреть в глаза деду. Начать все с чистого листа. Пытался заставить себя поверить в это.

***

Он почти бежал по пустеющим предпраздничным улицам, торопясь домой, в обещанный, выстраданный уют. Свернув в знакомый короткий переулок, обычно безлюдный, он замер, почувствовав неладное.

Из глубины, из-за груды пустых ящиков доносилось множество самых разных приглушенных, но оттого еще более жутких звуков — сдавленный стон, металлический лязг, тяжелое, хриплое дыхание.

Любопытство оказалось сильнее страха. Он прижался к шершавой, холодной стене и заглянул за угол.

Сцена, увиденная им, навсегда врезалась память, выжигая все, что было до этого. Трое людей в потертых, темных плащах окружили патруль Крылатого Дозора. Тот самый ангел, что вершил кару от имени системы, теперь дрожал, прижатый к стене, — без силы и права судить. Его напарник-гвардеец, который только недавно вышел из Садов на службу, смотрел широко раскрытыми от ужаса глазами. В нем проснулся животный страх и настоящие эмоции. К его горлу был приставлен короткий, но острый клинок.

Но самое ужасное произошло с ангелом. Один из нападавших, человек с титановым топором в руках, размахнувшись со всей силы, резко отрубил ангелу его величественные крылья, словно сломал ему живые, налитые светом кости.

И ангел потух.

С падением первого крыла его сияющая аура померкла, словно ее отключили от источника питания. С падением второго — он стал просто существом. Бледным, слабым, беспомощно захлебывающимся воздухом. Теперь от него шел тусклый, болезненный свет, как от умирающей свечи. Это был не небожитель. Это была уязвимая, смертная плоть.

И тогда связанный солдат, видя это преображение, с немым рыком отчаяния рванул вперед, пытаясь выбить оружие из рук своего пленителя.

Лидер нападавших, высокий мужчина с лицом, скрытым в тени капюшона, не дрогнул. Его движение было быстрым, точным и лишенным всяких эмоций, как у хирурга. Он провел лезвием по горлу гвардейца.

Эймонд зажмурился, но не смог закрыть уши. Он услышал тихий, булькающий предсмертный вздох и глухой звук падающего на камни тела.

Когда он снова открыл глаза, двое уже тащили обессилившего, почти амофорного ангела в глотку темного проема. А их лидер стоял и смотрел прямо на него. Его глаза, холодные и пронзительные, как шила, видели его, укрывающегося в тени, с самого начала.

— Запомни этот вечер, парень, — его голос был низким и звенящим, как удар стали о сталь. Он не угрожал, а говорил спокойно. — Скоро вся эта ложь обратится в прах.

И они растворились во мраке, оставив Эймонда наедине с теплеющим на морозе трупом в переулке и с правдой, которая была страшнее и неоспоримее любой лжи.

***

Он не помнил, как добежал до дома. Он ворвался внутрь, захлебываясь паникой и воздухом, который казался ему отравленным.

— Дед! Ты не представляешь!.. — его голос сорвался на крик.

В ответ его встретила оглушительная зияющая тишина. В доме было пусто. Стол был чист, а печь холодна. И на этом столе, прижатая знакомым, увесистым молотком деда, лежала записка.

Пальцы Эймонда дрожали так, что он едва не порвал бумагу, разворачивая ее.

Внук, меня арестовал Крылатый Дозор. Обвиняют в предательстве Родины. Знай — это ложь. Нас предали. Беги. Не ищи меня. Они придут и за тобой. Ты — все, что у меня есть. Ты — мое наследие. Прости старика. Эбен.

Каждое слово было отдельным ударом молота по хрустальному куполу его прежней жизни. Он стоял, не в силах пошевелиться, пытаясь осознать бездонную пропасть этого одиночества. Ничего не осталось, ни веры, ни деда, ни даже возможности искупить несуществующую вину.

В этот момент часы на городской ратуше пробили полночь. И сразу же, как по зловещему сигналу, во всех домах включилось радио. Из динамика этого рупора системы полился бархатный всепроникающий, сладкий как яд, голос Верховного Архангела.

— С Новым, 1789-м годом, дети Вектории! — гремел голос, заполняя мертвую пустоту дома. — Пусть этот год станет эпохой нашего величайшего единства, веры и процветания!

Зазвучали ликующие медные фанфары.

Эймонд медленно поднял голову. Слез не было. Их выжег дотла всепоглощающий холод. Была лишь тихая бездонная пустота, а на ее дне — зреющий кристально-ясный и холодный, как лед ангельского сердца, гнев.

Его взгляд упал на молоток деда, лежавший на столе, как вещественное доказательство прерванной жизни. Он взял его. Рукоять, отполированная десятками лет труда идеально легла в его молодую ладонь. Вес был таким знакомым и утешительным. Но теперь это был уже не инструмент созидания.

Он сжал его в белом от напряжения кулаке, глядя в стену за которой ликовал обманутый, слепой город.

Борьба началась. Не когда-нибудь. Сейчас.

IV. Gladius Veritatis et Ala Falsitatis

— Меч истины и крыло лжи

Неделя одиночества вдавила Эймонда в оцепенение, словно тиски в мастерской. Мир расплывался в грязноватой мути, сквозь которую проступала лишь одна, обжигающая, как кислота, мысль: все — ложь. Ангелы, их бессмертие и величие, Жатва Света и сама Вектория — гигантский, отлаженный механизм по производству лжи. А он — мелкая шестеренка, от которой избавились за ненадобностью.

Записка деда все еще лежала у него в кармане, обжигая кожу набрякшими от слез чернилами. “Беги”. А куда ему бежать? Этот дом, пропахший лаком и металлом, был его единственной вселенной. Бежать означало перестать быть собой. А после всего увиденного это было последним, чего он хотел.

Наступили новогодние каникулы. Мастерская молчала. Мысль о том, чтобы снова прикоснуться к часовым механизмам, вызывала тошноту. Его глодала иная, приземленная проблема — пустота в кошельке. Весь заработок ушел на выплату штрафа. Теперь ему не на что было купить даже простого куска хлеба. Мысли о подработке путались, как разорванные пружины.

Но внезапно его пустую обитель заполнил стук в дверь, прозвучавший, словно выстрел.

Эймонд не испугался. Страх требовал сил, а у него не было этой роскоши. Взяв дедов молоток, он подошел к входу в мастерскую и отворил дверь.

На пороге стоял он. Тот самый человек с переулка. Без плаща, но в потертой куртке. Эта фигура казалась еще более острой и опасной, чем тогда. Лицо, иссеченное шрамами, не выражало абсолютно ничего.

— Парень, — его голос был низким и ровным, без угрозы. — Ты так и будешь тут гнить? Эти твари отняли у тебя все. Ты просто с этим смиришься?

— Нет, — хрипло выдохнул в ответ Эймонд. Он не понимал, откуда незнакомец знает о деде, но ярость, накопившаяся за все эти дни, оказалась сильнее недоверия.

— Тогда пошли. Я покажу, с чем именно ты не смирился.

Эймонд кивнул и проследовал за мужчиной. Он действовал инстинктивно, словно что-то заставило его довериться.

Улицы сияли праздничной мишурой, а под ногами искрился снег. Но для Эймонда мир потерял цвет и звук. Он поплелся за своим новым знакомым, не замечая ни сверкающих гирлянд, ни смеха за окнами.

— Соберись, тряпка! — резко бросил спутник, не глядя на него. — С таким лицом мы привлечем Дозор за версту.

Паренек не ответил. Все внутри него было выжжено дотла.

Они свернули в темный, неосвещенный переулок. Мужчина рывком отворил покосившуюся дверь, впустив Эймонда в подвал, пропахший сыростью, дымом и остывшим металлом.

Воздух сгустился. Слабый свет единственной коптилки позволил Эймонду увидеть еще двое знакомых ему мужчин из того самого переулка. А на стене висел темно-зеленый стяг, на котором грубой краской было нарисовано отрубленное ангельское крыло и меч. Такая же эмблема красовалась на груди у всех троих.

— Наш символ, — гордо заявил лидер. Сломанное крыло лжи и меч правды. Но ты не подумай, это не наша база. Наша надежнее скрыта от глаз системы. Не настолько ты еще свой, чтобы видеть больше. Сначала — история. Верить или нет — дело твое. Но ты уже видел, что они не всесильны. И что их милость заканчивается с первым же доносом.

Он швырнул на стол потрепанную тетрадь коричневого цвета в кожаной обложке.

— Вся правда написана здесь. Основателем. Читай.

Эймонд взял рукописи дрожащими руками. Страницы пожелтели, а чернила выцвели. Он принялся за чтение.

***

“Меня зовут Гейб. И да, это я основал то, что вы сейчас зовете Сопротивлением. Я попал в “рай” на 2382 Вознесении. Помню, как дрожал от гордости, когда входил в эти врата. Поначалу все и правда было похоже на сказку. Белые одеяния, улыбки, нас называли “избранными”. Поселили в богатом и красивом квартале для ангелов и накормили. А потом повели в “Академию для Церковной Гвардии”.

Нам сказали, что это для обучения. Мы шли такие важные. А привели нас в длинный белый зал, где стояли… пробирки. Прозрачные капсулы. Приказали раздеться и войти. Я уж было подумал — странный такой обряд очищения.

Когда двери захлопнулись, начался сущий ад.

Не боль в привычном ей смысле. Это было. Выворачивание. Наизнанку. Словно из тебя вытягивают твою душу, твое стремление и волю. Высасывают саму жизнь по маленьким каплям. Я видел, как по трубкам, что шли из капсул, потекла вязкая, светящаяся жижа. Я понял — это и есть мы. Наша сила. Наши стремления. Наше “я”.

Остальные пленники быстро затихли. Их глаза стали пустыми, как у тех, кого мы обычно встречали как героев на площади на праздник Жатвы. Я понял, что скрывалось за красивым названием праздника “Жатва Света”. А я… я всегда был крепким парнем. Я терпел как мог. Силы заканчивались. Но я терпел, пока не услышал, как последний страж уходит, решив, что со мной все тоже кончено.

С моей капсулой что-то было не так. Она треснула от моих попыток вырваться. Я вывалился на кафель, едва стоя на ногах. Увидел невооруженного ангела в белом халате, который стоял за приборной панелью и тщательно наблюдал за какими-то циферками. Он обернулся, его красивое лицо исказила гримаса удивления. Я не думал. Я просто ударил его из последних сил.

Мне повезло. Он упал. Я вылез из этого ада, но очутился в лабиринте белых коридоров. Шел, прячась, не знаю сколько. И снова мне повезло. Я нашел выход. Он привел меня на стену.

Ночь. Я наверху. Внизу — город. А подо мной — 15 метров пустоты. Я долго метался по стене в надежде, что меня не обнаружат эти дьяволы. Внизу я увидел огромную кучу мешков. Решил, что это мой единственный шанс. Помру — так помру. Но не от рук этих тварей. И прыгнул.

Я очнулся в темном и сыром подвале. Уже было подумал, что меня снова схватили ангелы. Но все оказалось иначе. Меня спас паренек Джеймс. Я рассказал ему свой бред, и не надеясь, что он мне поверит, а он поверил. Так и началось наше Сопротивление.”

***

Эймонд опустил тетрадь. В ушах стоял звон. Он смотрел в стену, но видел другое — сияющий белый зал, ряды пробирок, свет, вытекающий из людей. Пустые глаза Фила на площади обрели наконец чудовищное и неопровержимое объяснение.

Весь мир не просто рухнул. Он испарился, оставив после себя лишь голую уродливую правду.

Он поднял голову и встретился взглядом с лидером.

— Меня зовут Кассиан. Я нынешний лидер Сопротивления. Гейба уже нет в живых, ведь этой истории несколько сотен лет. Все это время наше движение росло и обретало силу. Но его дело не умерло. Теперь ты знаешь, с чем воюешь, — безразлично констатировал тот. — Решай. Здесь и сейчас. Уйти и попытаться забыть, погрузившись в сладкую ложь этого мира. Или остаться, чтобы сжечь этот ад дотла.

Эймонд медленно, но решительно поднял с пола свой молоток. Вес инструмента в руке был единственным, что казалось ему реальным.

— Я остаюсь.

V. Silentium est pax

— Молчание — мир

Кассиан кивнул, его глаза в свете коптилки на мгновение смягчились, и показалась редкая и быстрая, как вспышка улыбка.

— Верное и твердое решение. Сейчас пойдем в одно из наших убежищ. Увидишь, что ты не один.

Эймонд лишь кивнул, сжимая в руке рукоять своего молота. В его груди что-то екнуло — облегчение, что он не один, надежда на что-то новое, но в то же время и неизведанный страх.

Но внезапно из рупора, висевшего на улице, вырвался неестественно бархатный голос такой громкости, что его было отчетливо слышно даже в подвале Сопротивления:

“Внимание, граждане Вектории! По милости Верховного Архангела для укрепления духа завтрашний день объявлен выходным. Дабы вы смогли накопить силы для грядущих трудовых свершений, предписывается оставаться в своих домах и не выходить на улицы города ни при каких обстоятельствах. Силы Дозора обязуются обеспечить ваш покой и безопасность”.

Воцарилась тишина, густая, как смола. Эймонд посмотрел на Кассиана, не понимая, что происходит. Тот стоял, вцепившись пальцами в край стола, его лицо стало маской из гранита.

— Не верь ни единому слову, — прошипел он, и каждый звук был острее лезвия. — Они нашли труп. Это не забота о нас. Это облава. Они запирают город, чтобы новость не просочилась и у них были развязаны руки для точечных ударов. Обысков и пыток.

Теперь им уже нельзя было оставаться здесь ни секунды. Этот подвал из безопасной гавани мгновенно превратился в самую настоящую ловушку.

— Нам нужно выбираться отсюда, — уверенно сказал лидер. — Рядом есть вход в городскую канализацию, — тихо сказал один из бойцов, Марк. — Проберемся по ней. Гвардейцы-ангелы ни за что не опустятся до шастанья по такому месту.

Выбравшись на улицу, они почувствовали ледяной колючий воздух. Город, еще недавно сиявший, словно шкатулка с драгоценностями, был мертв. Ни музыки, ни смеха — только зловещий скрежет ангельских доспехов и приглушенные окрики.

— Тише, — приказал Кассиан, и его отряд растворился в темноте, словно призраки, рожденные самой ночью.

Спуск в канализацию через полуразрушенный люк был похож на падение в глотку спящего чудовища. Воздух стал спертым и густым, пропахшим гнилью, ржавчиной старых труб и чем-то еще — сладковатым и тошнотворным. Вода отвратительно хлюпала под ногами, цепляясь за сапоги липкой жижей. Запах стоял отвратительный, но здесь, в этом подземном аду, они, наконец, смогли перевести дух.

— Здесь они не ходят, — сказал Кассиан, его голос гулко отдавался эхом под сводами. — Считают себя слишком чистыми для грязи, которую сами же и творят. Их гордыня — наша тропа.

Шли они долго, пробираясь в кромешной тьме, знакомой лишь Кассиану и его спутникам. Ощущая напряжение Эймонда, он заговорил, чтобы снять его. Его слова повисли в сыром воздухе, как дым:

— Ты держишь в руках просто молоток, мальчик. А знаешь, какое оружие по-настоящему перевернуло нашу войну? — не дождавшись ответа, он похлопал по рукояти своего топора, который даже в этой тьме издавал тусклый матовый блеск, несвойственный стали. — Титаниум. Проклятый металл. Веками церковь полностью запрещала его использование. Твердила, что он оскверняет душу, что это — металл демонов, добытый в самых темных пещерах вне божественного света.

Он сделал паузу, позволяя словам проникнуть в сознание Эймонда, словно вбивая гвоздь.

— Мы не знали почему. Пока несколько лет назад не произошел один случай. Одна из наших групп готовила диверсию на оружейном складе Гвардии. Должны были поджечь его. Но в самом дальнем запечатанном ангельской печатью амбаре они нашли кое-что интересное. Не оружие. А саркофаг. Не для тела, а для слитка — огромного темного и холодного. Рядом лежали тела трех ангелов-ученых. Они покончили с собой, не выдержав близости к металлу. Наши ребята едва смогли распилить его на пластины. Первую такую принесли мне.

Кассиан замолчал, вспоминая.

— Мы верили, что это просто легенда. Пока на следующей вылазке Марк не столкнулся лицом к лицу с дозорным. С собой у него был лишь тот кусок, спрятанный в плаще. От отчаяния он ткнул им ангела. И… он прокричал. От боли и от ужаса. Его крыло, которого коснулся металл, почернело и рассыпалось, а ангел лишился всех своих сил. Это был не поединок, а разоблачение. Их сила, их аура бессильна против титаниума. Он режет их крылья, как горячий нож — масло. Они боятся его панически, животным страхом. У нас появилась правда, которую можно было держать в руках. Правда о том, что они — не боги, а просто существа, у которых есть свои слабости и страхи.

Эта история повисла в воздухе. Эймонд смотрел на матовый топор Кассиана с новым почти религиозным трепетом.

Наконец, они выбрались из канализации через другой люк в глухом переулке. До цели оставались считанные метры. Впереди была низкая арка, ведущая на нужную улицу. Эймонд, измученный, промокший и жаждущий хоть какой-то безопасности, инстинктивно рванул вперед, к видимой цели.

Железная хватка Кассиана остановила его.

— Стой! — его шепот был острее крика и звонче стали. Парень замер и увидел: из-за угла, в пятне света уличного фонаря, вышел патруль Крылатого Дозора. Два ангела, чьи доспехи и крылья казались кощунственно чистыми на фоне грязных стен. А рядом с ними ровно и четко шагал солдат-человек с мертвыми глазами, такими же пустыми, как и весь город. Он казался таким беспомощным, что можно было подумать, что божественные создания позволили ему находиться рядом с собой только для того, чтобы выглядеть еще величественнее на его фоне.

Сердце Эймонда заколотилось, в голове застучало. “Меня найдут. Убьют. Прямо сейчас.”

— Дыши, — тихо, но властно приказал лидер, не сводя глаз с патруля. — Они чувствуют страх, как гончие. Он для них — сладкий дым. Сожми его в кулак. Стань пустотой.

Эймонд заставил себя выдохнуть. Он вжался в шершавую холодную стену, стараясь не дышать, не думать, не чувствовать. Он стал камнем. Тенью. Ничем. Дозор прошел мимо, не оглянувшись, унося с собой свое слепое сияние. Вдруг на голову паренька упала облупившаяся краска стены. Словно даже она не хотела, чтобы Эймонд был здесь.

Через несколько минут они зашли в невзрачную покосившуюся дверь с кривой вывеской “Забытая штиль”. Внутри пахло кислым пивом, пылью и старой древесиной. Пустой трактир с зашторенными окнами был идеальной маскировкой.

Кассиан отодвинул тяжелый липкий стол, а потом и потертый до дыр ковер под ним. В полу оказался вход, почти неотличимый от половиц. Спустившись по крутой лестнице, Эймонд ахнул.

Он стоял в просторном высоком подземном зале, освещенном десятками ламп и факелов. Воздух дрожал от низкого гула голосов. Повсюду висели зеленые флаги организации со сломанными крыльями и мечами. Десятки людей — мужчин и женщин, старых и молодых — склонились над картами, чистили оружие, тихо, но страстно спорили. Это был не клуб — это был штаб войны, муравейник, кипящий жизнью под землей.

Кассиан поднялся на импровизированную трибуну из ящиков и поднял руку.

— Братья и сестры! — его голос, привыкший командовать, прокатился по залу, и все разговоры смолкли, все взгляды устремились на него. — Отвлекитесь от карт и смотрите. Это Эймонд. Подмастерье из мастерской “Шестерня и Перо”. Еще недавно он верил в ангелов и чинил для них часы. Но они убили его деда. Самый порядочный гражданин системы был убит ее же рукой. Этим они сделали парнишку одним из нас. Они сами выковали из него наше новое оружие. Поприветствуйте не новичка. Поприветствуйте мщение, которое сломит крылья даже самого влиятельного ангела в Вектории!

Десятки глаз — уставших, озлобленных, но полных надежды — устремились на Эймонда. Они знали его как порядочного и честного мальчика. В них не было ни жалости, ни снисходительного недоверия. Было лишь молчаливое признание. Он смотрел на всех этих людей и в каждом видел отражение своей собственной боли, умноженной и преображенной в решимость. Он сжал свой молоточек в руке. Он, наконец, был уверен. Он дома.

VI. Gladius

— Меч

В новой реальности Эймонда больше не было места для тишины. Его новый дом был наполнен дыханием и голосами десятков людей. Он сидел на краю походной койки, втиснутой в узкую нишу подземного зала и не мог поверить в свое везение. Всего несколько дней назад он был загнанным зверем, приговоренным к пожизненному одиночеству и страху. Теперь его новое пристанище — этот лабиринт из каменных стен и трепещущего от факелов воздуха — был полон звуков: приглушенных разговоров, лязга металла, далеких шагов. Он одолел тьму. Он был здесь. И здесь он наконец-то мог чувствовать себя в полной безопасности.

Его мысли прервал Кассиан. Лидер стоял перед ним, его фигура, как всегда, казалась высеченной из гранита, но в глазах читалась не привычная суровость, а нечто иное — удовлетворение.

— Осваиваешься? — его голос был низким, но без привычной стали.

Эймонд лишь кивнул, не в силах подобрать подходящих слов восхищения.

— Тогда пойдем. Покажу, что такое Gladius. Так называется это убежище. Наш меч, которым мы отрубим голову этой системе, которая ненавидит нас.

Они двинулись вглубь подземного комплекса. Кассиан говорил четко и по делу, словно инженер, объясняющий работу механизма.

“Это не просто подвал. Это система. Входов — три, все тщательно замаскированы и заперты изнутри. Стены — двойная каменная кладка, заглушают звуки и тепло. Ангелы полагаются на свое чутье и на “божественную связь” с городом. А здесь, под землей, в этой каменной глотке, мы под полной защитой. Их гордыня не позволит им рыться в грязи. Они ждут, что мы выйдем сами, словно букашки, и выдадим себя. Мы не выйдем. Будем сидеть и готовиться столько, сколько потребуется, чтобы в один момент нанести смертельный удар Церкви.”

Gladius оказался больше, чем мог подумать Эймонд. За главным залом с картами и оружием тянулся огромный лабиринт коридоров. Вот просторный склад, где на стеллажах аккуратно лежали не только клинки из тусклого титаниума, но и ящики с провизией, бочки с водой и рулоны бинтов. На покупку всего этого каждый месяц уходили огромные суммы денег, которые трактир “Забытая штиль” зарабатывал довольно успешно. Воздух здесь пах сыростью, деревом и сушеным мясом. Дальше — тренировочный зал, где двое молодых людей с лицами, испещренными шрамами, отрабатывали удары на соломенных манекенах с нелепыми крыльями. Звук их тяжелого дыхания сливался со стуком дерева о дерево. Это была не ярость, а дисциплина, выверенная до автоматизма.

И самое главное — жилая зона. Огороженная занавесью комната, где в полумраке сидели женщины, старики и дети. Их глаза были слишком взрослыми для их лет, полными тихой тревоги. Все они скрывались тут из-за гонений снаружи. Эймонд смотрел на них, и его собственное горе обрело масштаб. Он был не один. Сопротивление — это не кучка отчаянных фанатиков, как могло показаться сверху. Это был уверенный, вооруженный организм — муравейник, кипящий жизнью в самом сердце тьмы. И все эти люди — от лидера до самого юного бойца — были готовы отдать жизнь за свое дело. За общее дело. Чтобы в один прекрасный день Вектория освободилась от оков ангельского правления.

После осмотра пришло время обеда. В углу главного зала установили огромный котел, от которого тянуло густым простым, но невероятно соблазнительным ароматом похлебки. Паренек не ел ничего существенного с того самого вечера, когда он прочитал записку от деда. Он сглотнул слюну и, получив свою порцию в глиняную миску, присоединился к другим, сидевшим на ящиках и разостланных на полу плащах.

Трапезу прервал Кассиан. Он встал, и его голос, негромкий, но властный, прорезал гул голосов.

— Братья, сестры. Новый человек среди нас знает свою боль, но он должен знать и вашу. Чтобы понять, за что он держит в руках оружие. Поведайте ему!

Первым поднялся мужчина лет сорока с лицом, изможденным не физическим трудом, а непрожитым горем. Он представился как Лайам. Пальцы его перебирали край потертой куртки. Когда он начал говорить, его голос дрожал, выдавая всю глубину незаживающей раны.

“Мне было около тридцати. Я был… послушным гражданином Вектории. Платил налоги, работал кочегаром в прачечной, грел воду для стирки белья ангельских слуг. Никогда не жаловался. А потом… потом они вломились в мой дом. Ангелы. Серебряные доспехи, холодные лица. Они забрали моего сынишку в “Дом Перевоспитания”. Сказали, что такие беспечные родители не смогли бы воспитать порядочного гражданина. А мою жену… ее арестовали. Обвинили в оскорблении церковных символов.”

Он сделал паузу, пытаясь совладать с дрожью в голосе.

“Знаете, за что? За то, что ветка праздничного винограда — этот самый символ Жатвы Света, который моя жена купила на последние гроши ради праздника, — лежала у нас дома на простой глиняной тарелке. А не на серебряной, как предписывает их церковный кодекс. У нас… у нас не было денег даже на кусок мяса раз в неделю, не то что на серебряную посуду. Мою семью уничтожили из-за тарелки.”

Лайам замолчал, опустив голову. Его молчание звучало громче любого крика. Эймонд смотрел на него, и его собственная ярость, доселе абстрактная, обрела конкретные черты: лицо мальчика, которого он никогда не видел, и глиняную тарелку, ставшую приговором.

Следующим заговорил молодой парень с горящими глазами, в которых плескалась неукротимая ярость. Его звали Риам.

“Я их ненавижу. Не за силу, не за крылья. А за то, какими они делают дорогих мне людей. Мало кто из этой тупой массы, что склоняет головы перед Церковью, это замечает. Бесчувственные. Отвратительные. Чужие.”

Он говорил резко, отрывисто, словно выплескивая отраву.

“Моего лучшего друга забрали в Сады. Лучшего парня во всем рабочем квартале. Какая гордость у меня была за него! Все месяцы его “обучения” я радовался каждый день. А когда встретил его на очередной Жатве, я ужаснулся. Его движения стали механическими. Безжизненными. Но я до конца верил, что он останется таким же жизнерадостным, как и был прежде. Может, это просто суровая воинская выучка. Пока не столкнулся с ним, когда он патрулировал наш квартал.”

Риам замолчал, его взгляд ушел в прошлое.

“Мы с ним вместе выращивали черную розу. В горшке, перед таверной его семьи. В память о его умершей матери. Цветок был капризный, редкий, но он прижился. Казался невероятно красивым. А потом Церковь издала новый идиотский закон — нельзя загораживать дороги в общественных местах. И мой друг… этот человек, который ночи напролет дежурил у этого горшка, боялся, что роза завянет… он подошел и своим копьем, тем самым, которым должен был защищать город, разбил его вдребезги. Земля рассыпалась, лепестки растоптали сапогами. И он приказал дворнику “убрать это недоразумение”. Я стоял в двух шагах в полном недоумении. Смотрел ему в глаза. И понял. Там больше никого не было. Никого. Они убили не его тело. Они убили все, что делало его им. Они убили его чувства, память о его матери.”

Эймонд почувствовал, как по его спине пробежал настоящий холод. История Риана была даже страшнее истории Лайама. Она была не о физическом насилии, а о надругательстве над самой душой, над святым. Он посмотрел на свой молоток, лежащий на полу. Теперь это был не просто инструмент мести за деда. Это был инструмент, чтобы вернуть память всем жертвам ангельских деяний.

Завершала этот парад боли пожилая женщина. Ее все ласково называли матушкой Илвой. Седая сгорбленная, но с негнущимся станом, она говорила тихо, но каждое ее слово падало, как молот.

“Моего сына казнили. По ложному обвинению о хранении запрещенной литературы. Он был библиотекарем, всего лишь. Любил старые книги, намекал, что в них осталась правда. Его схватили, судили один день. А потом… вывели на площадь.”

Ее голос дрогнул, но она не заплакала. Слезы, казалось, давно уже выгорели в ней дотла.

“Мне пришлось там быть. По их правилам, семья предателя должна присутствовать, чтобы “очиститься от позора”. Я стояла и смотрела, как ликующая толпа с нетерпением ждала, когда голова моего мальчика отделится от тела. Он смотрел на меня. В последний миг. И прокричал… не свое имя, не мое… он крикнул: “Miserere!”

Странное непонятное большинству, но оттого еще более страшное в своей древней отчаянной борьбе слово повисло в воздухе.

— Помилуй! — перевел кто-то шепотом с ангельского языка на векторианский.

Мать Илва медленно покачала головой.

“И тут гильотина упала.”

Воцарилась тишина, густая и тягостная, как похоронный саван. И в этой тишине вдруг Эймонда затрясло. Не от страха, а от прозрения, жгучего и стыдного. Он вспомнил, как сам стоял на этой площади, может, не на той самой казни, но на другой и ликовал вместе со всеми. Он был уверен, абсолютно уверен, что каждый казненный — настоящий враг Вектории, чудовище, угрожающее его дому. Он аплодировал палачам. Он был частью этого механизма, который перемолол сына Илвы, который украл ребенка Лайама, который уничтожил чувства друга Риана.

Он поднял взгляд на старушку. Ее спокойное, исполненное бесконечной скорби лицо обожгло его сильнее, чем любая ярость Кассиана. Он чувствовал глодающую тошнотворную вину. Не только за себя, но и за весь тот слепой, ликующий город над их головой. Каким же недальновидным, каким жалким и ослепленным он был.

Он не видел выхода из этой вины. Единственным искуплением могло быть только одно — убедиться, что больше ни один ребенок не прокричит “Miserere!”, стоя на эшафоте. Даже если за это придется заплатить своей собственной жизнью.

Внезапный скрип люка на потолке убежища заставил вздрогнуть всех. Воздух в подземелье на мгновение застыл, и даже Кассиан резко обернулся. Его рука инстинктивно легла на рукоять титаниумного топора. В проеме входа, тяжело дыша, показался запорошенный снегом паренек — один из внешних наблюдателей Сопротивления. Его глаза были наполнены ужасом, а голос сорвался на крик, прокатившийся по залу, похоронив только что царившее там спокойствие:

— Напали на “Голову”! Гвардия! Их кто-то привел… они уже там!

VII. Caput Occisum

— Отрубленная голова

Кассиан убрал руку с рукояти топора. Мгновенный спазм тревоги, вызванный неожиданным скрипом люка, сменился холодной яростью. Нападение на “Голову” — к этому не был готов никто.

Эймонд не знал, что такое “Голова”, но ледяная волна, прошедшая по залу и окаменевшее лицо лидера говорили понятнее любых слов. Его лицо — обычно маска непроницаемого спокойствия — исказилось. Похоже, он уже мысленно приставлял лезвие своего топора к горлу каждого ангела, посмевшего приблизиться к их святыне.

— Марк, Рон, со мной. Остальным — оставаться на местах. Ждать сигнала. Никакой самодеятельности, — его голос был тихим, но таким острым, что казалось, режет воздух.

Эймонд почувствовал, как его сердце упало. Его снова оставят в тылу, в безопасности, где он никак не сможет помочь товарищам, в то время как другие будут рисковать жизнями. Инстинкт кричал, что “Голова” — нечто важное. Нечто важнее, чем обычный склад, и он не мог позволить себе остаться в неведении.

Я иду! — сказал он, переступая через собственный страх, который велел ему оставаться в безопасности — голос его звучал хрипло, но твердо.

Кассиан обернулся, его взгляд, тяжелый и оценивающий, впился в юношу.

— Это не экскурсия, парень. Там может быть ад.

— Я уже видел ад, когда вы резали ангела, — парировал Эймонд, сжимая кулаки. — И я видел его здесь, слушая все эти истории. Мой долг — сражаться с этими тварями. Я должен отомстить не только за деда, но и за всех нас. Я не буду мешать. Но я должен видеть.

Кассиан изучал его несколько секунд, казавшихся для парня вечностью. Затем он резко кивнул.

— Хорошо. Твое первое задание — смотреть, слушать и учиться. Учиться цене ошибки. Не шагнуть в сторону, не издать звука без моего приказа. Понял?

— Понял.

Их путь снова лежал через знакомую всем участникам Сопротивления канализацию. Запах — густая удушающая смесь гнили, ржавчины и человеческих отходов — с каждой минутой становился все невыносимее. Парень уже думал, что начинает привыкать, но спазмы в желудке по прежнему одолевали его. И все же, в этой подземной бездне он чувствовал себя в большей безопасности, чем на сияющих праздничных улочках Вектории. Здесь не было ангельских глаз.

Любопытство грызло его изнутри сильнее, чем голод и страх. Он не выдержал.

— Что такое “Голова”? — тихо спросил он, нарушая звенящую тишину, в которой слышались лишь их утопающие шаги.

Кассиан, погруженный в мрачные размышления, лишь бросил на него короткий взгляд. Ответил Марк, шедший впереди.

— Сегодня ты побывал в “Мече”. Сила и мускулы Сопротивления. Без оружия и припасов мы — просто шайка еретиков с кулаками. Но одного “Меча” мало. Ты слышал наш девиз? Cor in Pugna, Cerebrum in Consilio, Gladius in Manu. Звучит как бред, да? — усмехнулся Марк без веселья. — Ангельский язык. Они уже давно истребляют тех, кто знает его слишком хорошо. Хотят, чтобы он оставался для нас красивой, но непонятной оберткой, скрывающей их суть. А знание того, что от тебя скрывают, — это уже оружие. Перевод такой: “Сердце в бою, Разум в совете, Меч в руке”. Это и есть мы. “Gladius” — наш меч. “Cor” — сердце, штаб, где рождаются планы. А “Cerebrum” — разум. Ученые, исследования. Мы зовем его “Голова” — так проще.

Завороженный Эймонд слушал. Сопротивление оказалось сложным разветвленным механизмом.

— Именно в “Голове” мы изучали титаниум, — продолжал Марк. — Эффекты, способы применения. Тот ангел, которого мы взяли живьем в переулке… он был там. Главный объект исследований. И теперь ангелы нашли его.

Ледяной ужас сковал Эймонда. Они не просто нашли склад. Они нашли их мозг. Их главное преимущество в борьбе с Церковью.

Наконец они подошли к заветному люку. Кассиан вдруг остановился; его лицо в тусклом свете, пробивавшемся сквозь решетки канализации, было сосредоточенным.

— Слушайте и запоминайте. Мы не бросаем своих товарищей. Но мы не самоубийцы. Сначала — разведка. Нужно понять, что творится наверху. Самое опасное — высунуться…

— Я пойду первым, — перебил лидера Рон, боец, которого Эймонд знал не так хорошо, как остальных. — Моя Алиса! Она там. Она биохимик.

Кассиан одобрительно кивнул. Он понимал, что никакие доводы не остановят человека, чья любовь в смертельной опасности.

План был прост и безрадостен: если ангелов немного — попытаться отбить пленных молниеносным ударом. Если сил противника слишком много — отступить и спасти хоть какие-то данные позже, когда враг уйдет. Они были всего лишь людьми. Пять ангелов — уже почти непосильная задача.

Рон бесшумно приоткрыл люк. Улица была пуста. Один за другим они выбрались наружу предрассветную тишину объявленного выходного дня. Этот “подарок” от Архангела был нужен лишь для того, чтобы ни один случайный свидетель не помешал Церкви своим присутствием проводить чистку.

Они забрались на жестяную крышу какого-то склада, откуда открывался вид на ничем не примечательный дом, под которым скрывалась “Голова”. И тут дыхание перехватило у всех. Зрелище было леденящим душу. Дом был окружен кольцом гвардейцев в сияющих доспехах. У входа в дом ангелы выстроились в два ряда, образовывая коридор. Они стояли неподвижно, словно статуи. Они не суетились, не охраняли периметр. Они смиренно ждали. Это был не штурм. Это была церемония. И церемония началась. Из подъезда, одного за другим, повели пленников. Узники, закованные в цепи, едва передвигали ноги. Это были не бойцы — это были ученые. Мужчины и женщины в разорванных лабораторных халатах. И с каждым их шагом солдаты равнодушно вонзали острия своих копий им в плечи, в бедра, в спины. Не чтобы убить. Чтобы унизить. Алая кровь выступала на светлой ткани, превращая ее в окровавленные тряпки.

Среди пленных Эймонд увидел молодую женщину. Ее лицо, бледное от потери крови и ужаса, было искажено гримасой боли, но даже в такой момент в нем можно было разглядеть черты необычайной одаренности и доброты. Она была той самой Алисой.

Рон, стоявший рядом с Эймондом, издал сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя. Все его тело напряглось. Все прекрасно понимали. Любая атака теперь была настоящим самоубийством. Их было трое против пятидесяти. Исход был предрешен.

Но Рон не мог принять этого. Его разум, отягощенный горем и яростью, отключился. Теперь им управляло лишь желание мести.

— Нет! Алиса! — его крик, дикий и раздирающий, похоронил утреннюю тишину.

Прежде чем Кассиан и Марк успели среагировать, Рон выхватил из ножен лидера его титаниумный топор и, словно обезумев, ринулся вперед. Он не бежал. Он падал с крыши, цепляясь за пожарную лестницу, и его отчаянный вопль смешивался с звоном металла. Эймонд, Марк и Кассиан могли лишь с ужасом на это смотреть, осознавая свое бессилие. Они видели, как их товарищ, этот храбрый и несчастный человек, выбежал на мостовую и устремился в стальной коридор из ангельских доспехов. Он не пробежал и десяти метров. Один из ангелов, не меняя бесстрастного выражения, плавным, почти ленивым движением ударил несчастного своим копьем. Сверкнула сталь. Крик Рона оборвался. Его пронзенное насквозь тело мгновенно замерло, а затем рухнуло на землю.

Эймонд отвернулся, его желудок сжался в тугой узел. Он слышал лишь этот хрип, который теперь будет преследовать его в кошмарах. Потом наступила тишина. Она была страшнее любого грома. Он осмелился взглянуть и увидел, что ангелы, не обращая внимания на тело, продолжили свой марш с пленниками.

Представление было окончено. Кассиан медленно разжал кулаки. В его глазах не было ни слез, ни ярости. Лишь пустота, которую можно было сравнить с холодной бездной отчаяния.

— Все кончено, возвращаемся.

Спуск в канализацию был поход на погружение в могилу. Ее запах теперь казался не отталкивающим, а подходящим. Они шли молча, неся на себе невыносимую тяжесть поражения, предательства и смерти. Им предстояло вернуться в “Меч” и поведать соратникам историю о том, как в один момент они потеряли все: ученых, исследования, штаб, товарища, драгоценное оружие и надежду.

“Голова” была обезглавлена. И теперь им предстояло жить с этой болью.

VIII. Iudicium sine Iudicio

— Суд без суда

Прошло несколько дней, но в убежище “Меч” отравленное поражением время, казалось, застыло. Отдохнувшая, но обманутая Вектория пробудилась. Жизнь в городе закипела. Но под землей люди двигались как тени, подавленные тревожным вопросом: если ангелы нашли “Голову”, как долго проживет “Меч”?

Утреннее обращение по радио прозвучало не как объявление, а как удар хлыста по незажившей ране.

“Дорогие подданные Вектории! Милостью Верховного Архангела приглашаем вас принять участие в Суде Чистоты над изменниками Родины, обезвреженными нашими доблестными гвардейцами Крылатого Дозора в дни вашего благодатного отдыха! Сегодня в пятнадцать часов будет явлена правда да свершится правосудие!”

В убежище не было ни одного человека, кто не понял бы о ком идет речь. Присутствие на суде стало долгом. Последним, что они могли сделать для своих товарищей: отдать им честь, стать безмолвными свидетелями их мужества.

Но идти могли не все. Большинство жителей “Меча” сами рисковали оказаться на скамье подсудимых, если бы показались в публичном месте. Они числились в церковных списках “неблагонадежных”. Появление на площади для них было равно самоубийству. Кассиан накануне ушел в “Сердце” — совещаться с высшим командованием Сопротивления о жизни организации после такого потрясения. Выбор пал на Марка и Эймонда. Марк — опытный и незаменимый; Эймонд — лицо новое, но уже завоевавшее доверие.

***

Теперь они стояли на главной площади Вектории. Эймонда охватило странное неприятное чувство. Это место, где когда-то зарождалась его слепая вера, потом — первые сомнения, а теперь — холодная выстраданная ненависть. Каждый камень площади помнил его восторженные крики и аплодисменты палачам.

Площадь встретила их пестрой беспечной толпой. Каждый смех, каждый радостный возглас ощущался как оскорбление. Они шли, чувствуя, как их сердца бьются тяжелыми неровными ударами. Солнце слепило, отражаясь в позолоте фасадов главных зданий страны, и этот блеск резал глаза, привыкшие к полумраку подземелья.

Она была устроена с циничным символизмом. Прямо — неприступная крепостная стена с вратами в Ангельские Сады — логово сна и надежды. Справа — здание чиновников, где в роскошных кабинетах рождались законы, медленно душившие город. Слева — суд. Мрачное, но величественное здание из темного камня, куда они и направлялись.

Внутри царила атмосфера приглушенного возбуждения, словно перед началом театрального представления. Они нашли места на старых потрепанных скамьях для публики. Эймонд окинул зал взглядом. Впереди возвышалась роскошная кафедра судьи, покрытая сусальным золотом. Справа от нее — места для советников. Слева, в самом темном угле судебного зала, стояла массивная, покрытая ржавчиной клетка с толстыми прутьями.

За ними сидели пленные.

Эймонд узнал их. Это были те самые люди, которых он видел с крыши. Ученые. Их лабораторные халаты сменили серые робы, но на некоторых еще проступали бурые пятна засохшей крови. Они сидели, опустив головы, но позы их были не сломленными, а уставшими. В дальнем углу клетки, прижавшись друг к другу, сидели женщины. И среди них парень узнал ту самую Алису. Ее лицо было бледным, однако спокойным, а взгляд, полный не ума, а пустоты, был устремлен в никуда. Она была здесь, но, казалось, ее душа уже покинула это место.

Клетку охраняло трое ангелов и двое гвардейцев-людей. Их доспехи сияли неестественным полированным блеском, а лица под шлемами были пусты, как у тех солдат на Жатве Света.

У Эймонда перехватило дыхание. Он сглотнул ком, вставший в горле, и почувствовал, как у него в глазах выступили беспомощные слезы. Он резко опустил голову, чтобы скрыть их.

Ровно в три двери распахнулись, и в зал с торжественным видом вошли советники. Среди людей Эймонд с холодом в душе узнал Грейса — того самого, чья “добрая воля” оплатила его искупление. На лице Эймонда мгновенно появилась гримаса ненависти. Марк сильным цепким движением схватил его за запястье под скамьей.

— Не сейчас, — прошептал он, и пальцы его сжались, словно тиски.

Затем вошел судья. Ангел в пышной мантии, расшитой серебряными нитями. Он шел медленно, с особой важностью, а его прекрасное лицо выражало лишь безразличие и брезгливость.

Iudicium incipit! — провозгласил он, и его властный голос заполнил весь зал.

С задних рядов донесся шепот:

— Что это значит?

— Не знаю, но звучит слишком красиво!

Судья начал, не глядя на пленных.

— Сии отверженные обвиняются в подрыве государственной целостности, безопасности и святого покоя граждан. В тайном вертепе они мастерили устройства, коими намеревались посеять смуту и хаос. Выслушаем сторону обвинения.

Вперед выступила фигура в доспехах и мантии прокурора. Его крылья были гордо расправлены.

— Не так давно солдаты Церковной Армии взяли под контроль притон, где сии твари создавали яды, взрывчатые вещества и механизмы для диверсий, — его голос был металлическим и бесстрастным. — Бдительность дозора предотвратила беду. Церковь провела расследование, а мне оставалось лишь сделать очевидные выводы, чтобы выдвинуть обвинение. Все доказательства здесь.

Он протянул судье толстую начищенную папку.

Эймонда сковал ледяной ужас. Он был уверен, что папка с “доказательствами” была такой же бутафорией, как и все остальное. Все было перевернуто с ног на голову. Правда — изучение титаниума, единственного известного оружия против угнетателей — была так страшна, что ее было опасно озвучивать публике. Вместо нее придумали удобную пугающую ложь.

Судья сделал вид, что внимательно изучает документы, переданные прокурором. Настала очередь защиты.

И тут начался цирк.

Дряхлый старик-адвокат, похожий на высохшую мумию, вышагнул вперед.

— Я… защитник сих людей, — его голос дрожал от подобострастия, а не от страха. — И мне.. стыдно. Я отказываюсь их защищать. Я не могу и не смею осквернять зал правосудия, доказывая невиновность столь очевидных предателей. Все…

Он поклонился и, пятясь, вернулся на свое место. Судья довольно усмехнулся. Фарс был сыгран безупречно.

У Эймонда похолодели руки. Старик не просто отказался защищать. Он с таким рвением и старательностью начал поливать своих подзащитных грязью, с таким сладострастием старался угодить этой театральной постановке, что парень окончательно потерял надежду на хотя бы каплю справедливости в этом зале суда.

— Вина доказана, — заключил судья. — Осталось определить меру наказания. Слово — советникам.

Первым поднялся мистер Грейс.

— Не менее тридцати лет в Главной тюрьме Вектории! — провозгласил он с фальшивым пафосом.

И начался апофеоз безумия. Советники, как актеры в плохой пьесе начали торговаться за жизни людей, словно они находились не в зале суда, а на рынке рабочего квартала. Ими двигала не справедливость, а желание угодить судье и друг другу:

— Пятьдесят! — подхватил второй.

— Пятьдесят женщинам и семьдесят мужчинам!

— Пожизненно всем!

— Пожизненно женщинам и казнь — мужчинам!

Слово “казнь” разнеслось по залу, будто искра упала в пороховую бочку. Толпа, до этого сдерживаемая, взорвалась.

— Казнить! Казнить всех! — кричали они, и в их глазах горел не праведный гнев, а жажда зрелища, разрешенной жестокости и крови.

Эймонд смотрел на искаженные ликующие лица — на этих ремесленников, лавочников и чиновников, матерей семейств — и не видел людей, он видел стаю гиен, жаждущих пиршества.

Судья величественным жестом потребовал тишины. Настал момент вынесения решения суда.

— По воле Милосердного Архангела и властью, данной мне Церковью Серебряного Гласа, — его голос гремел, — объявляю приговор. Женщин — к пожизненному заключению в Главной тюрьме Вектории. Мужчин — предать публичной казни, да свершится она незамедлительно. Приговор обжалованию не подлежит. Суд окончен!

В этот момент один из мужчин в клетке, седой ученый с обожженными руками, рванулся к прутьям.

— Вы не можете! Они ни в чем не виноваты! Это я руководил… — его крик был полон отчаяния.

Ответом был тупой, методичный удар древком копья по его пальцам. Раздался отвратительный хруст кости. Ученый с тихим стоном отполз вглубь клетки, прижимая искалеченную руку к груди.

Алиса наконец подняла голову. Она посмотрела на сломанного человека, затем — на ликующую толпу. И тихо, так тихо, что было почти не слышно, прошептала всего два слова: “Прости нас”.

Это были слова, обращенные не к судьям, а к ним, к тем, кто оставался в тени. К Эймонду и Марку.

Марк, бледный как смерть с силой вдавил Эймонда в скамью, заставляя встать и изображать ликование. Парень поднялся. Его тело было таким же тяжелым, как камень. Он не мог издать ни звука, лишь беззвучно открывал рот, глядя в пол в то время как толпа ревела от восхищения.

Представление завершилось.

Они вышли на площадь, где уже возводили виселицы и гильотины. Воздух, еще недавно наполненный “правосудием”, теперь пропитывался запахом страха смерти. В отличие от ликующей толпы, они не остались смотреть, чем могли выдать себя. Но они не вынесли бы этого. Они молча, не глядя друг на друга, пошли прочь, унося в себе не просто горечь поражения, а леденящую правду: чудовищность системы заключалась не только в ее силе, но и в том, как легко она превращала правду в ложь, а людей — в кровожадную толпу. И с этим знанием жить было едва ли не страшнее, чем умереть на виселице.

IX. Cor

— Сердце

Они шли по задворкам Вектории, не замечая ни грязи под ногами, ни удушающего зимнего ветра. Суд выжег их изнутри, оставив лишь пустые, онемевшие оболочки.

Они не остались смотреть на казнь, чем могли вызвать подозрения Дозора. И если бы он напал на них сейчас, у них не нашлось бы сил ни на бой, ни на бегство — только на молчаливое, покорное принятие своей участи.

Впереди, в узком проходе между двумя слепыми стенами домов, замерла высокая фигура в тёмном плаще. Незнакомец стоял неподвижно, перекрывая путь.

Сердце Эймонда ушло в пятки. Кто это? Шпион? Патруль? Слишком поздно было что-то предпринимать.

Фигура медленно сбросила капюшон. При свете одинокого фонаря открылось лицо старика. Его левая половина была изрыта многочисленными шрамами, словно по ней прошлись напильником. Правая сторона была испещрена глубокими морщинами. Длинная седая борода и спокойный, изучающий взгляд странным образом внушали доверие. Но доверять теперь нельзя было никому.

Парень инстинктивно схватился за рукоять молотка на своём поясе — единственного оружия, которое было у них при себе и которое он теперь всегда носил в память о деде и как знак своей новой сущности. В зале суда у них отобрали бы любое другое. О титаниуме не могло быть и речи.

— Марк, Эймонд. Давайте без резких движений, — голос незнакомца был низким и хриплым, но в нём не было угрозы. — Я Брут. Советник Кассиана в «Сердце».

Он достал из кармана плаща небольшой значок. Символ Сопротивления — меч, рассекающий крыло — но не простой: лезвие было позолочено, а рукоять отлита из тусклого матового металла, отливавшего глубоким чёрным. Титаниум.

— Идите за мной, — Брут повернулся, не дожидаясь ответа. — Надо обсудить то, что вы видели в суде. Пока не поздно вправить мозги нашему лидеру.

Они снова спустились в канализацию. Эймонду показалось это странным: ведь теперь находиться на улицах было разрешено, но они слепо шли за стариком в подземный мрак, уповая лишь на подлинность его значка.

Брут повёл их по незнакомым, затхлым туннелям. Спустя несколько поворотов они уперлись в тупик, перекрытый старой стальной решёткой. В ней была прорублена неровная дыра, в которую с трудом мог протиснуться человек. Старик, кряхтя, пролез первым. Эймонд и Марк молча следовали за ним, оказавшись в полной, давящей темноте.

Они шли наощупь, пока Брут не остановился, и Эймонд услышал, как его пальцы заскребли по каменной стене. Раздался глухой скрежет, и в стене открылся узкий проём, из которого пробивался тусклый свет. За ним была толстая железная дверь. Брут с усилием отодвинул её и жестом пригласил войти.

Их взорам предстала тесная, низкая комнатушка. Сюда воздух из канализации не доходил, и наконец можно было дышать свободнее. Теперь хорошо чувствовались другие запахи: старой бумаги, пота, металла. Посередине стоял огромный разборный стол, заваленный картами, чертежами и сводками. За этим столом сидел Кассиан.

На лице Марка застыла гримаса изумления.

— Неужели это… «Сердце»? Главный штаб? — прошептал он.

Эймонда поразило другое. Он ожидал увидеть что-то похожее на «Меч» — просторное помещение, полное людей и оружия. Но здесь, в этой каморке, за столом с трудом умещалось меньше десятка человек. Все они выглядели измождёнными, но их глаза горели. Неспящим огнём. Целью. Верой.

Это и было высшее командование? Тот самый мозг, что управлял всей войной? Штаб был аскетичным, лишённым всякой роскоши, но в этой простоте чувствовалась жёсткая функциональность. На стене висел зелёный флаг организации, и на нём алым было вышито гордое и ясное: COR.

Кассиан поднял на них взгляд. Его лицо выглядело уставшим, но в глазах читалась прежняя страсть.

— Эймонд, Марк. Вы были на суде. Поэтому вы здесь. Полагаю, приговор нашим учёным не вселил в вас надежду. Говорите.

Марк, всё ещё ошеломлённый, заговорил неуверенно:

— Я расскажу. Эймонд ещё… он ребёнок, ему тяжело…

— Нет, — тихо, но твёрдо перебил парень. Он вышел вперёд, чувствуя, как десяток пар глаз впивается в него. — Я должен.

И он начал рассказ. Сначала его голос срывался, но с каждым словом становился тверже и тверже. Он говорил о брезгливой скуке судьи, о самодовольных советниках, о лжи прокурора с его начищенной папкой. О седом ученом, которому ангел переломал пальцы за попытку взять вину на себя. И об Алисе, которая, глядя в пустоту, шептала свои прощальные слова.

Когда он закончил, в комнате повисла гробовая тишина.

Брут, до этого молчавший, с силой ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чертежи.

— Вот видишь, Кассиан! Ты видишь, что они творят?! — заорал он. — Это не солдаты, не противники — это хищники! Им нет и не может быть прощения! Мы обязаны ответить! Не диверсией, не поджогом, а настоящей атакой! Перережем их всех — только так мы можем отомстить им за всех наших!

Кассиан медленно поднял голову. Впервые можно было увидеть его таким неуверенным.

— Нет, Брут. Мы не можем. Они слишком сильны. На штурм «Головы» они отправили пятьдесят солдат. Мы бы и всем «Мечом» не справились бы. Вдобавок против нас ополчатся не только ангелы, но и гвардейцы, и фанатики-прихожане. Мы будем вынуждены убивать людей. Своих же.

— Своих?! — Брут подавился от ярости. — Эти сломанные создания, выжатые в пробирках? Эти жалкие фанатики, что слюнями исходят при виде ангельского крыла? На них и титаниума жалко! Убить их — всё равно, что раздавить таракана! А ты… ты просто трус! Нас убивают по одному, и скоро падёт «Меч», а за ним и мы все! Ты похоронишь Сопротивление своей нерешительностью!

Лидер ничего не ответил. Он опустил голову, и Эймонду показалось, что этот железный человек вот-вот сломается. Он видел, что Кассиан понимал правоту Брута, но не мог предать своих идеалов — стать таким же мясником, как они.

И в этот разразившийся поединок между двумя важнейшими для организации людьми вмешался Эймонд. Его голос едва можно было услышать, но все застыли в ожидании.

— Есть… У меня есть другой план, — произнёс он.

Все взгляды повернулись к нему.

— Нам нужно проникнуть в Сады. Там найти правду. Ту самую, о которой писал Гейб. И показать её людям. Доказать, что их обманывают.

Брут сухо и зло фыркнул.

— В Сады? Проснись, мальчик! Ты хочешь, чтобы мы пошли на штурм стен? Лишь один человек за всю историю Сопротивления побывал там и вернулся, сохранив разум. И он попал туда не штурмом, а через…

— Вознесение, — спокойно и чётко закончил Кассиан. Он поднял голову, и в его глазах вспыхнула новая, опасная мысль. — Он прав, Брут. Действовать надо. Но не твоим методом. Мы должны думать. А право на Вознесение… его нужно завоевать. Показной любовью к Церкви.

Он перевёл взгляд на Эймонда.

— Мы с ним вновь откроем его мастерскую «Шестерня и Перо». Будем примерными гражданами: чинить их часы, улыбаться их чиновникам и играть в любовь и лояльность. Пока они не поверят, что мы — их самые верные слуги. Пока они сами не пригласят нас войти в свои Сады.

В комнате повисло ошеломлённое молчание. План был безумен, дерзок и… в него было тяжело поверить. Никому ещё не хватало дерзости планировать своё Вознесение. Это была великая удача, и люди просто тихо молились, чтобы она улыбнулась им или их близким.

Брут, хмурясь, молча отвернулся. Марк, понимая, что иного выхода нет, лишь развёл руками. А Эймонд чувствовал, как волна страха накатывает на него. Ему предстояло вернуться — туда, где всё началось. Надеть маску покорного раба и смотреть в глаза тем, кого он поклялся уничтожить. Это было страшнее любого боя.

X. Fracta Ingrana — Pars I

— Сломанные шестерёнки. Часть 1

Дверь мастерской “Шестерня и Перо” казалась тяжелее, чем Эймонд помнил. Не физически — огромной глыбой она лежала на его потрясенной душе. Рука не слушалась, пальцы скользили по холодному металлу ключа. Трясло его отнюдь не от холода, а от страха. Стоит ему войти — призраки прошлого накинутся на него и непременно одолеют, засмеют его нынешние мысли, напомнят ему о том наивном мальчике, которым он был. А дед бы точно отвернулся от предателя Вектории. И его бы не волновала ни одна причина, почему его внук стал таким.

Кассиан стоял вполоборота, прикрывая его от случайных прохожих. Его молчание позволяло пареньку оттягивать момент открытия двери. Наконец, обдумав все, он вставил ключ в скважину. С усилием открыл дверь. На них тотчас же пахнуло тем самым знакомым воздухом — застоявшимся, густым, пахнущим лаком, металлом и… дедом. Здесь ничего не изменилось. Даже полустертый след от кислоты, упавшей на верстак, все так же красовался на его поверхности. Это была не мастерская. Это было его уютное гнездо, где он, не задумываясь, мог часами восхвалять Архангела и Векторию.

Ноги сами подкосились. Эймонд рухнул на колени и заплакал. Рыдания казались жгучими и беспощадными. Плакал он не только по, вероятно, умершему деду, но и по себе — по тому, кто верил, по тому, кто был сломлен, по тому, кому теперь предстояло жить в этой опустевшей оболочке.

Стоило ли ему вообще присоединяться к Сопротивлению? Да, они отняли у него деда. Да, они делали его друзей и знакомых совершенно другими. Они лишали их воли и души. Но сам Эймонд был в триста раз счастливее, когда искренне верил ангелам. Когда стоял на площади и ликовал вместе со всеми на праздниках. Но ликовал он не только на них. Казни вызывали у него чувство радости не меньше…

Сильная рука легла на его затылок.

— Хватит, — сталь голоса Кассиана уже в который раз вернула его в реальность. — Здесь, за этим верстаком, твой дед отдал все, чтобы ты жил. Не опозорь его имя слезами и сомнениями. Встань. Отомсти.

С этого момента Кассиан уступил лидерство Эймонду. Теперь он стал тенью, подмастерье, исполнителем. Все решения принимал хозяин мастерской. Но первые дни ушли исключительно на ее восстановление и подготовку. Стиснув зубы, они разбирали залежи старых заказов, проверяли каждый инструмент, выводили пятна ржавчины с заброшенных станков и верстаков. Кассиан выметал сор, и под его веником исчезали не только пыльные клубки, но и последние следы прежнего уюта. Теперь это был не дом, а стратегический объект. Важнейшая деталь в плане Сопротивления.

***

Утро открытия было ясным и морозным. Солнце играло в позолоте вывески, и эта красота резала глаза прохожих. Первым их лавку посетил сосед-овощник, пахнущий луком и простодушием.

— Эймондушка! Жив-здоров! — его голос гремел под низкими сводами. — А старик-то куда подевался? Заболел, поди?

Парень молчал, чувствуя, как по спине бегали мурашки. Он уставился на прилавок магазина, чтобы не видеть этого добродушного лица.

— Ушел, что ли, куда? — не унимался сосед.

Эймонд резко кивнул, сжав в кармане рукоять молота и чудовищной силой.

— Часики-то мои можешь глянуть? — старик протянул карманные часы, потертые временем. — Ход каким-то неровным стал.

Эймонд взял их. Руки задрожали. Он так боялся уронить, разбить это хрупкое наследие чужой жизни. Мельком он взглянул на Кассиана, который упорно делал вид, что он разбирает коробку с какими-то ржавыми пружинами. Но спина его была напряжена как струна.

— Десять рулиантов, — выдавил Эймонд, выводя цифры в счете корявым почерком.

— Дорого-то как! Ладно, бери, сынок. Деду своему передавай, чтобы выздоравливал и возвращался к работе скорее! Не дело тебе одному отдуваться.

Когда дверь закрылась, Эймонд прислонился к стене, чтобы не упасть.

— Выдержал, — констатировал Кассиан, не глядя на паренька. — Это сложнее, чем броситься с топором на ангела. Запомни.

Клиенты шли вереницей. С каждым новым лицом Эймонд учился лгать все краше и краше. Учился подбирать слова, отвечать на расспросы о “внезапном недуге” деда, прятать ненависть за профессиональной маской. Однажды ему принесли тяжелые роскошные напольные часы какого-то чиновника низшего ранга. Копаясь в механизмах, ему удалось обнаружить застрявшую между шестернями записку — донос на соседа. Он молча извлек ее, не говоря ни слова владельцу, и продолжил работу, чувствуя, как его тошнит от отвращения к этому уроду.

Кассиан же был идеален в своей роли с самого начала. Его “благодарю вас, Ваша милость” в адрес жены солдата-неудачника звучало так сладко, что у Эймонда сводило скулы. После ухода подобных гостей Кассиан подолгу мыл руки с особым усилием, стараясь очистить себя от невидимой грязи.

Так за несколько дней им удалось собрать месячную прибыль трактира, под которым находился “Меч” Сопротивления. Эти деньги пойдут не только на закупку дорогих материалов для мастерской, но и для бесценной провизии и оружия для жителей двух оставшихся штабов организации. Дела шли в гору, но в этом несправедливом мире все не могло идти так хорошо вечно. Настоящее испытание пришло с визитом служанки мадам Грейс. Она ворвалась, словно ураган, который сметает все на своем пути.

— Мальчик! — это обращение прозвучало как холодная пощечина. — Госпожа желает новые часики. Небось, дедка твой по-мер, да?? Нуу, неважно. Моя хозяйка, в своей милости, дает тебе шанс заткнуть дыру в твоем бюджете. — Она швырнула на прилавок пергамент с ажурным эскизом. — Делай. Называй сумму.

Эймонд как по приказу взглянул на чертеж. Сложный калибр, двойной репетир, лунные фазы… Сделать такое было под силу только деду Эбену в его лучшие годы.

— Мы.. не берем такие заказы, — сказал он, чувствуя, как горит лицо. — Только ремонт и чистка. Еще могу предложить оставшиеся готовые модели…

— Что??! — девушка фыркнула прямо в лицо Эймонда, окинув его злобным взглядом. — Так я и думала. Без старика ты полное ничтожество. Жрать охота, вот и открыл свою развалюху? Ну и сиди в своем дерьме дальше!

Парень стоял, парализованный. Ее слова били с невероятной точностью по самому больному, в его самые потаенные страхи. Он был никем. Самозванцем, недостойным владения мастерской.

Но Кассиан шагнул вперед. Он не повысил голоса, но его спокойная речь заставила служанку отступить на шаг.

— Сударыня, — отрезал он с ледяной вежливостью, — наше “захолустье” не нуждается в милостях Вашей госпожи. Прошу Вас удалиться. И передайте мадам Грейс, что ее фамилия занесена в черный список нашего магазина.

Когда хлопнула дверь, в мастерской воцарилась успокаивающая тишина. Но Эймонд все еще тяжело дышал, глядя в пол.

— Лидер… — его голос звучал тише шепота. — Почему ты не хочешь убивать их? Они… они не люди.

Кассин медленно повернулся. В его глазах нельзя было увидеть ни гнев, ни желание мести за товарища. Лишь бесконечную, копящуюся годами усталость.

— Любой из них, Эймонд, мог бы стать твоем отцом, братом. Их сломало прогнившее до костей окружение. Вывернуло их наизнанку. Убить — значит признать, что мы такие же, как они. Бездушные твари.

Эймонду не хватило сил возразить. Он уже и сам не понимал, был ли согласен с лидером. Он смотрел на свои руки, пахнущие машинным маслом, и понимал: чтобы починить сломанный механизм, иногда нужно не собрать его заново, а выбросить испорченные шестерёнки. И он начинал понимать, какие именно шестерёнки в механизме под названием “Вектория” следовало бы вырвать первыми.