Энтомология брака

I

Говорят, всякое живое существо ждёт финала, достойного своего эго. Мы воображаем себе нечто грандиозное – небесный огонь, вселенский потоп или хотя бы торжественную тишину некролога. Но истина всегда прозаичнее и грязнее. Моя личная история завершилась не под грохот ядерного взрыва.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. I

Мой конец пришёл в образе мокрой рваной кухонной тряпки, пахнущей прокисшим молоком, хлоркой и чужой бытовой тоской.

Секунда в моём восприятии – это вечность. Именно поэтому я видела свою смерть в замедленной съёмке.

Анна, чьё лицо обычно напоминало безупречную фарфоровую маску, вдруг изменилась до неузнаваемости. Вся её светская манерность осыпалась, как дешёвая штукатурка. Она вскочила, и в этом яростном броске не осталось ничего от «идеальной жены», которую женщина прилежно играла последние тринадцать лет. Это был дикий первобытный порыв. Брови сошлись у переносицы, превращая лоб в поле битвы, а губы скривились в оскале, обнажая не столько дорогие виниры, сколько всю ту злобу и ложь, что годами копились у неё внутри. Эта бессердечная особа била не меня – она пыталась уничтожить свидетеля.

Тряпка взметнулась вверх, перекрывая тусклый свет кухонной люстры. Для меня этот кусок ткани падал со скоростью падающего неба, но траектория была неотвратима. Воздух вокруг застыл.

Я рванулась вправо, крылья заложили крутой вираж, пытаясь спастись, но тяжёлая волна воздуха от летящего снаряда уже подмяла меня под себя, лишая опоры.

– Ну получай же, сука! – этот выкрик был хлёстким.

Удар.

Он не просто смял моё тело – он расколол весь мой мир на тысячи слепых осколков. Обои встретили меня равнодушной шероховатой твердью.

Я прилипла к обоям – вот и весь финал. Мои останки размазаны по выцветшему цветочному орнаменту – уродливое пятно, напоминающее овсяную кашу, которую нерадивый школьник размазывает по тарелке в бессильном протесте против родителей. Одна лапка перебита, другая и вовсе отвалилась. Крылья – мой единственный инструмент свободы – больше не поднимут меня в воздух. Они лишь беспомощно судорожно вибрируют, издавая жалкий натужный скрежет. Так звучит стартер разбитой машины на ночной трассе, который всё ещё пытается завести мёртвый двигатель.

Анна тяжело, прерывисто дышит внизу, глядя на стену с пустым, глупым торжеством и думая о том, что избавилась от назойливого насекомого, портившего интерьер. К сожалению, эта дамочка не понимает, что я – лишь первая капля той грязи, которая скоро прорвёт плотину их фальшивого благополучия.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. I

Так что да. Давайте без красивых слов. Я не просто ранена. Моё время вышло. Я – труп. Но перед тем, как окончательно исчезнуть, я заставлю вас прокрутить эту плёнку назад. К самому началу.

II

Всего десять минут назад я ощущала себя в полной безопасности, сидя, словно в первом ряду кинотеатра, я наблюдала за этими странными двуногими персонажами и при этом наслаждалась отличным ужином. Я слизывала липкую, сладкую каплю колы и смаковала крошечный кусочек рыбы, который чудесным образом оказался прямо на краю стола. А может, это всё было не случайностью? Может, этот кусочек был приманкой, частью её коварного плана?.. Ладно, теперь уже слишком поздно об этом думать.

Тогда, перебирая хрупкими лапками по элегантной мраморной столешнице, тихонько наблюдая, как ужинает эта «идеальная пара», я видела, как Анна неестественно улыбается этому, как она его называла, «Вовочке». Как этот так называемый Вовочка с замызганным подбородком – котораый сплошь и рядом был в каких-то крошках и в пене от пива, которое он пил, кривил свою улыбку и приговаривал:

– Дорогая моя, какая прекрасная рыба у тебя получилась, всё идеально пропеклось! М-м-м... Вкуснотища!

Врунишка. Даже для меня, мухи, которой в принципе всё равно, что есть – гниль или отходы с помойки, – эта рыба показалась отвратительной. Недосоленная, холодная, она совершенно не пропеклась. Вместо нежного мяса внутри была просто сырая, склизкая масса. Наблюдая за тем, как Анна готовила эту рыбу, я даже удивилась, как её вообще можно было съесть и как Вовочку ещё не тошнит.

Во время готовки образцовая хозяйка постоянно отвлекалась на свой телефон. Ежеминутно ей приходилось отвечать на сообщения. Кого именно – я не разглядела, но это точно был какой-то мужчина. И это был не Вовочка. Вовочка у неё записан как «Любимый Муж» и снабжён эмодзи-сердцем, там всё было чинно. А этот «другой» заставлял её нервно кусать губы. Но Вовочке, видите ли, всё «нравится».

А на самом деле его тошнит. Тошнит от этой недожаренной рыбы, от вечно злого и лицемерного лица своей жены Анны, но он просто не хочет очередного скандала. У него уже нет на это сил – всё-таки возраст берёт своё. Юношеские протесты уходят, а на их место приходит молчаливое лицемерие. Поэтому он предпочитает лживо улыбаться и говорить, что ему всё нравится и всё прекрасно, лишь бы не было ссоры, орá и криков.

Я перевела свои фасеточные глазки на Анну.

– На здоровье, милый, – сказала она кристально чистым голосом.

Но её глаза метали молнии. Под столом пальцы впились в бумажную салфетку, так что та затрещала и порвалась. Ей было физически омерзительно смотреть на его «физиономию» и слушать этот чавкающий рот, а ему, очевидно, было абсолютно плевать на её стряпню.

Они сидели в метре друг от друга, но между ними была пропасть, заполненная ложью.

III

Вспоминая, как началось это утро, я сидела прямо в их комнате, на розовой шторе, почти под самым потолком, и неспешно потирала передние лапки о свои антенны, очищая их от ночной пыли. Мои глаза-линзы были направлены вниз, на их постель. На ней лежала одна лишь Анна, которая сжалась в позе эмбриона. Она постоянно так спала, будто пыталась спрятаться от этого мира в самой себе.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. III

А её благоверный уже встал. Он тяжело поднялся, почесал своё волосатое, обвисшее пузо, а потом бесцеремонно засунул правую руку в трусы. Почесав своё «достоинство», он поднёс эти пальцы к носу и сделал глубокий вдох, будто проверяя на вкус собственную немытость. Мерзкий он тип.

Пока глава семьи стоял у крана, умывался, громко харкал и чистил зубы, приводя себя в какой-то божеский вид, Анна проснулась. Её разбудил этот шум воды, бьющей о керамическую раковину. Она открыла глаза, и на её потрёпанном лице, по мятым щекам и спутанным волосам я прочитала чистую, беспримесную ненависть.

Да, прямо с самого утра. Эта ненависть копилась в ней годами. Она ведь не хочет здесь находиться, и уж тем более – засыпать и просыпаться в этой постели. Я видела, что происходит по вечерам, когда Вовочка закрывается у себя в кабинете, а Анна включает свои фильмы и, глядя на экранные семейные отношения, шепчет себе под нос:

– «Вот это жизнь... Вот она – любовь, романтика. Не то что у меня. Ни ласки, ни тепла, один лишь его противный храп, от которого стены дрожат. Хоть беруши надевай – всё равно челюсти сводит».

Засыпая, Анна каждый раз мечтала очутиться в одном из таких фильмов. В каком-нибудь светлом американском доме, в огромной постели с красавцем-актёром. Чтобы поутру он приносил ей на подносе свежий кофе и жареную яичницу с хрустящим беконом. Чтобы он постоянно ласкал её, перебирал её волосы, вдыхал их запах и шептал комплименты о том, как она невероятно красива в лучах утреннего солнца.

Она ждала сказки, но реальность врывалась в её уши грубым голосом Вовочки:

– Дорогая, сколько ещё валяться будешь? Мне на работу пора, иди сделай мне пожрать!

Хозяйка кухни спешно вставала, натягивая на лицо маску покорности и пряча ту самую ненависть, которую я видела на её лице всего секунду назад, и шла на кухню, чтобы приготовить ему завтрак. И натереть специями ту, роковую для меня рыбу.