Эдельвейс под чёрным снегом

Глава 1

С высоты перевала Эдельвейс казался Райну не государством, а нелепой фарфоровой безделушкой, которую кто-то по глупости забыл на краю гранитной пропасти. Слишком чистые черепичные крыши, слишком ровные ковры горных лугов, слишком безмятежный дым из печных труб. В родной Гельвеции небо коптили стометровые трубы сталелитейных заводов, а земля дрожала от поступи танковых батальонов. Здесь же, среди этих надменных скал, время будто застыло в каком-то глупом, сказочном полусне. Жители Эдельвейса гордились своей изоляцией и свободой, наивно полагая, что горы защитят их от нового века. Райн застегнул верхнюю пуговицу поношенного пальто, поправил в кармане тяжелый реверсивный шифратор и горько усмехнулся. Он пришел сюда не любоваться пейзажами. Он пришел, чтобы измерить толщину этих стен перед тем, как артиллерия Гельвеции превратит этот фарфоровый рай в пыль.

В Гельвеции многие штабные офицеры по глупости считали Эдельвейс легкой добычей, но Райн знал правду. Эта маленькая горная республика была смертоносным капканом. Прямо сейчас Империя вела яростную, изнурительную войну на полях Валлонии, сжигая там колоссальные ресурсы, и открыто атаковать еще и Эдельвейс Гельвеция просто не могла, у нее не хватило бы сил на два фронта. К тому же, маленькое государство успело превратить свои скалы в неприступную цитадель. Прямая атака в лоб обернулась бы для имперской бронетехники катастрофой: тяжелая артиллерия Эдельвейса, укрытая в гранитных дотах, была способна в любой момент направить подрывы так, чтобы обрушить перевалы и намертво похоронить под лавинами целые дивизии агрессора. Гельвеции нужен был этот горный узел, но взять его требовалось быстро и бескровно. Именно поэтому Империя не спешила бросать сюда танки, сделав ставку на скрытое проникновение. Операция «Чёрный снег» была единственным шансом: парализовать нервную систему этой горной крепости изнутри, прежде чем защитники успеют отдать приказ об уничтожении дорог.

Путь от перевала к черепичным крышам столицы занял около двух часов. Чем выше поднимался Райн, тем сильнее давило на него это обманчивое высокогорное спокойствие. На контрольно-пропускном пункте у подножия скал дежурили всего двое гвардейцев Эдельвейса. Их парадные мундиры с золотым шитьем выглядели красиво, но совершенно непрактично. Один из них, лениво грея руки о кружку с чаем, жестом приказал Райну остановиться.

— Цель визита в республику? — спросил гвардеец, едва взглянув на его дорожный чемодан.

В этот же миг внутри Райна будто щелкнул невидимый тумблер. Его плечи чуть опустились, суровая военная выправка исчезла, уступив место легкой, интеллигентной сутулости. Он поправил на носу очки в тонкой оправе, деталь, которую он добавил к образу исключительно ради маскировки, и робко улыбнулся. Голос его зазвучал мягче, с едва заметным, вежливым заиканием:

— Я... я по приглашению господина Мейера из часовой мастерской на старой площади. Направлен к нему в качестве подмастерья и реставратора. Вот мои бумаги, господин офицер.

Он протянул фальшивое удостоверение личности, безупречно отпечатанное в секретных лабораториях Гельвеции. Солдат лениво перелистнул страницы, зевнул и штампанул разрешение на въезд.

— Часовщик, значит? Это хорошо. Райнхард Грей… Интересное имя. У нас тут время течет медленно, работы у тебя будет полно. Проходи.

«Ваше время уже почти остановилось», — подумал Райн, но вслух лишь вежливо поблагодарил и потянул чемодан за собой по каменной брусчатке.

Свою «нору» он снял на самой окраине старого квартала. Маленькая, запыленная комнатка на чердаке трехэтажного дома пахла сухой древесиной и старыми газетами. Хозяйка, седая добродушная старушка, даже не спросила у него залог, поверив на слово «бедному мастеру». Едва за ней закрылась дверь, Райн запер замок, задернул плотные шторы и опустился на колени перед чемоданом.

Двойное дно поддалось с тихим щелчком. Пальцы в тонких кожаных перчатках привычно и быстро извлекли металлический корпус портативного радиопередатчика, замаскированный под тяжелый дорожный хронометр. Райн разложил на скрипучем деревянном столе шифровальные таблицы. Его движения были отточены до автоматизма, доведены до абсолютного совершенства на полигонах шпионской академии.

Надев наушник, он поймал едва слышный треск глушилок и отстучал по ключу короткую, ломаную комбинацию цифр. Точка. Тире. Точка.

«Объект заселен. Начинаю сбор данных о топографии и уязвимости мостов. К операции "Черный снег" готов».

Получив короткий сигнал подтверждения, Райн выключил аппарат, аккуратно спрятал его обратно и подошел к узкому окну, выходящему на крышу. Отсюда, сверху, город был виден как на ладони. Настоящий тактический рай для артиллерии. Запомнив расположение ближайших водонапорных башен, Райн вышел на улицу. Ему нужно было изучить этот город изнутри, пока солнце еще не село за горы.

На Эдельвейс опускались мягкие сиреневые сумерки. Город зажигал газовые фонари, окутывая улочки теплым, почти сказочным золотистым светом. Из окон доносился смех и звон фарфоровых чашек. Райн поглубже спрятал руки в карманы пальто, нащупав холодный металл шифратора. В Гельвеции в этот час уже выли сирены комендантского часа, а небо багровело от заводского смога. Здесь же было слишком спокойно. Слишком уютно. Эта чужая, безмятежная жизнь раздражала его, и Райн силой заставил себя вспомнить о долге перед Империей. Он пришел сюда уничтожить этот фарфоровый мир, а не любоваться им. Отрезав эти мысли, он свернул на узкую улочку, ведомый манящим запахом свежей выпечки.

Для чужака этот город был будущей целью на карте, но для его жителей наступало время привычного вечернего покоя.

Эмили обожала вечерний час, когда солнце пряталось за острые гранитные пики гор, а воздух становился прохладным и прозрачным, как ключевая вода. В кондитерской её дяди, «Горная роза», в это время всегда было шумно и людно. Эмми ловко поправила накрахмаленный белый передник, сдув со лба непослушную прядь, и выставила на витрину последнюю партию булочек с корицей. Она любила свою работу, любила улыбки горожан и эту предсказуемую, мирную суету. Настоящая жизнь казалась ей удивительно простой и доброй. Эмми и представить не могла, что где-то за пределами их тихой долины гремят танки и строятся империи. Она напевала под нос мотив старого вальса, протирая дубовую стойку, когда дверной колокольчик негромко звякнул, впуская внутрь прохладный вечерний воздух и нового посетителя. Эмили подняла глаза, готовая улыбнуться, но застыла. У двери стоял незнакомый молодой человек в строгом, слегка поношенном пальто. Он выглядел чужаком среди этого тепла: его плечи были напряжены, а во взгляде серых глаз, который он бросил на витрину, читалась странная, пугающая усталость.

Едва переступив порог, Райн замер. Он всё еще мысленно чертил на карте сектора обстрела, поэтому его лицо оставалось жестким, а взгляд серых глаз за стеклами очков колючим и расчетливым. Он оценивающе оглядел кондитерскую, словно искал пути отхода. Но когда его взгляд встретился с открытым, удивленным лицом девушки за стойкой, Райнхард будто опомнился. Напряжение в его плечах мгновенно растаяло. Он чуть пригнул голову, мягко, вежливо улыбнулся и неловко поправил дужку очков.

— Добрый вечер. Мне, пожалуйста, половину ржаного хлеба и пару пресных галет, — его голос прозвучал ровно и негромко, совершенно обыденно.

Эмили на секунду замялась, прежде чем потянуться к полке с хлебом. За день через кондитерскую её дяди проходили десятки людей, и обычно она не вглядывалась в лица. Но этот покупатель оставил странное ощущение. Когда он только вошел, от него повеяло таким холодом и опасностью, что у неё по спине пробежали мурашки. А теперь перед ней стоял просто уставший, интеллигентного вида парень в очках, который вежливо ждал свой заказ. Эта секундная, пугающая жесткость, которая мгновенно растворилась в его мягкой улыбке, заставила Эмми невольно задержать на нем взгляд.

— С вас два медяка, — сказала она, упаковывая хлеб в плотную бумагу.

Он протянул монеты, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Райн, забрав сверток, еще раз вежливо кивнул:

— Спасибо. Доброго вечера.

Дверной колокольчик снова негромко звякнул, выпуская его на темнеющую улицу. Эмми проводила его глазами через стекло витрины, пока его фигура в поношенном пальто не растворилась в сумерках. Она на секунду застыла в легком замешательстве, пытаясь осмыслить это мимолетное чувство леденящей опасности, которое только что так бесследно исчезло. Тряхнув головой, она смахнула крошки со стойки и тут же вернулась к работе, даже не подозревая, что этот человек пришел, чтобы уничтожить её мир.

Утро в Эдельвейсе всегда пахло одинаково: колодезной водой, подмерзшей за ночь гранитной крошкой и дымом из пекарни дяди Томаса. Эмили просыпалась за час до рассвета, когда над острыми пиками гор только-только загоралась узкая полоса бледно-розового неба.

Войдя на кухню, она привычно повязала плотный хлопковый передник и принялась за работу. Замешивать тесто вручную было тяжело, но дядя Томас всегда говорил: «Машины из Гельвеции лишают хлеб души». Эмми нравился этот утренний ритуал. В полумраке кухни, под глухой стук деревянной кадушки и шуршание просеянной муки, её мысли текли ровно и спокойно. Это был её мир — понятный, безопасный, защищенный со всех сторон вековыми скалами.

К семи часам утра, когда на ратуше зазвенели колокола, кондитерская «Горная роза» уже открыла свои двери. Потянулись первые клиенты. Старик-почтальон, как обычно, взял две булочки с кремом и завернул в газету три медяка. За ним в магазин зашли шумные школьники, чтобы купить сладкие слойки. А за ними последовала старушка Берг, которая в течение получаса жаловалась на высокую цену импортного сахара. Эмми улыбалась каждому, ловко упаковывала выпечку, сдавала сдачу и успевала переброситься парой слов о погоде.

Только к вечеру, когда поток покупателей иссяк, а сумерки начали лениво затапливать узкую улочку за окном, Эмили позволила себе перевести дух. Она протирала дубовую стойку влажной тканью, глядя на пустеющие полки. И вдруг взгляд её зацепился за то место у двери, где вчера стоял тот самый незнакомец. В полумраке кондитерской на секунду ожил его силуэт: жесткое лицо, колючий взгляд серых глаз за стеклами очков и этот странный, пугающий холод, который мгновенно сменился мягкой улыбкой при заказе. Эмили на мгновение замерла с тряпкой в руке. «Странный парень», — подумала она, чувствуя легкий укол любопытства. В их тихом городке, где почти все знали друг друга, этот чужак выглядел как пришелец из другого, непонятного мира. Впрочем, дверной колокольчик снова звякнул, впуская запоздалого клиента, и Эмми тут же тряхнула головой, прогоняя мимолетный образ. Ей нужно было работать. Когда последний покупатель наконец покинул лавку, а дядя Томас принялся засов за завом закрывать тяжелые ставни, в пекарне воцарилась относительная тишина. Лишь над кухонной дверью всё так же уныло и неритмично хрипели старые часы.

Дядя Томас тяжело вздохнул, оперся на мучную стойку и смерил ходики раздраженным взглядом:

— Нет, это невозможно, Эмми. Они снова отстали почти на сорок минут. Из-за них мы завтра полностью завалим утренний график: печи остынут, а тесто перебродит. Старик Мейер совсем обленился в своей мастерской, раз его шестеренки так барахлят.

Пожилой пекарь подтащил к стене деревянный табурет, кряхтя, поднялся на него и аккуратно снял тяжелый деревянный короб со стены.

— Завтра после обеда, как только схлынет полуденный поток клиентов, отнеси их на площадь в мастерскую. Я слышал, что Мейер взял себе какого-то толкового помощника из приезжих. Пусть этот парень отработает свой хлеб и настроит маятник идеально. Мне на кухне нужна точность.

— Хорошо, дядя, обязательно занесу, — Эмили кивнула.

Но за пределами теплой кухни город встречал новый день колючей прохладой.

В 06:30 утра, когда над острыми пиками гор едва занимался холодный рассвет, массивные дубовые двери резиденции распахнулись. Райн, стоявший на противоположной стороне улицы в тени раскидистого клёна, даже не повернул головы. Он лишь слегка поправил очки, поймав в отражении витрины четкий силуэт мужчины в темно-синем мундире со строгими серебряными петлицами.

Комендант.

Райн незаметно опустил ладонь в карман пальто, большим пальцем нащупав грань тяжелого дорожного хронометра. Пошел отсчет. Каждый божий день, ровно в это время, Комендант отправлялся в штаб гарнизона. Он шел размеренно, чеканя шаг по ледяной брусчатке и слегка припадая на левую ногу, старая рана, подметил Райн. Его сопровождали двое адъютантов.

Райнхард внимательно вглядывался в отражение стекла, изучая лицо своей главной цели. Острые скулы, плотно сжатые губы, абсолютно сухой и ледяной взгляд человека, который давно похоронил всё живое внутри себя ради военных отчетов. Жители столицы шептались, что после смерти жены Комендант окончательно превратился в безжалостную боевую машину. Наблюдая за его тяжелой, уверенной походкой, Райн мысленно соглашался с этими слухами, от этого офицера веяло опасной, свинцовой непоколебимостью.

В голове шпиона, вытесняя любые другие мысли, четко цитировались параграфы секретного приказа Империи. Операция «Чёрный снег». Фаза первая: сбор топографических данных и вычисление распорядка дня высшего офицерского состава. Ему не нужно было ликвидировать этого человека сейчас. Напротив, Комендант должен был оставаться живым, спокойным и предсказуемым до самого часа Х, пока артиллерия Гельвеции не парализует оборону республики.

Когда темно-синий мундир скрылся за поворотом, направляясь к центральному штабу, Райнхард развернулся и неторопливо пошел в сторону часовой мастерской Мейера. Утренний хронометраж был завершен, данные зафиксированы. Теперь ему предстояло отсидеть положенные часы за верстаком, притворяясь безобидным подмастерьем.

Но за дверями, скрывавшими его тайну, царил совсем иной, упорядоченный хаос.

Мастерская старого Мейера встретила Эмми оглушительным, ровным и почти пугающим хором сотен часовых механизмов. Здесь пахло совсем не так, как в «Горной розе», вместо сладкой ванили и тепла печи в воздухе стоял стойкий, тяжелый запах машинного масла, канифоли и сухой древесной пыли. На стенах, теснясь и перекрывая друг друга, висели десятки часов: огромные дубовые ходики с тяжелыми гирями, изящные фарфоровые хронометры, карманные луковицы на цепочках и резные деревянные домики с притихшими до срока кукушками. Тысячи крошечных латунных шестеренок крутились, цеплялись друг за друга и тикали на все лады, создавая иллюзию, будто само время в этой комнате сошло с ума и запуталось в собственных секундах.

За длинным дубовым верстаком под низко опущенной зеленой лампой сидел парень. На нем был простой рабочий фартук поверх серой рубашки с засученными рукавами. В правую глазницу была намертво вставлена увеличительная лупа, а в тонких пальцах он держал крошечный пинцет, аккуратно опуская деталь в недра раскрытого механизма.

Дверной колокольчик негромко звякнул, нарушая мерный ритм мастерской. Парень не вздрогнул, но его движения мгновенно замерли. Он аккуратно положил инструмент, вынул лупу из глаза и медленно поднял голову, поправляя дужку очков на переносице.

Эмми невольно прижала к груди тяжелые настенные часы, завернутые в плотную ткань. За эту неделю она почти забыла лицо того странного вечернего покупателя, но сейчас, под пристальным, изучающим взглядом его серых глаз, по её коже снова пробежал едва заметный холодок.

Однако, как и в их первую встречу, этот колючий, оценивающий взгляд шпиона растаял за долю секунды. Райн мягко улыбнулся, его плечи расслабились, и перед ней снова оказался вежливый, немного робкий подмастерье.

— Добрый день, — негромко произнес он, поднимаясь из-за стола и вытирая руки о ветошь. — Господин Мейер уехал за деталями в соседний округ. Чем я могу вам помочь?

Райнхард смотрел на неё вежливо, но абсолютно равнодушно. В его взгляде не было ни капли узнавания. Для агента Империи мимолётный визит в лавку неделю назад был лишь незначительным шумом, который его память стёрла за ненадобностью.

Эмми от этого взгляда стало неловко. Мурашки, пробежавшие по предплечьям, заставили её крепче сжать дубовый корпус ходиков. Ей вдруг отчаянно захотелось выложить эту тяжесть на верстак, развернуться и сбежать обратно, в пропахшую уютом пекарню дядюшки.

— Добрый день, — Эмми с трудом удержала ровный тон, делая шаг к столу. — Мой... то есть, нам нужно починить настенные часы. Они отстают почти на час каждые сутки.

— Понимаю, — Райн кивнул, бережно принимая из её рук деревянный короб. Его пальцы, испачканные в масле, действовали удивительно аккуратно. — Скорее всего, загустела старая смазка, или в анкерный механизм попала пыль. В Эдельвейсе высокая влажность из-за туманов, для старых шестерёнок это губительно. Я всё осмотрю.

Он положил часы на сукно и потянулся к гроссбуху, чтобы записать заказ. Эмми переступила с ноги на ногу. То, что он общался с ней как с абсолютно чужой, странно укололо её. Девушка привыкла, что в столице все друг друга знают, а этот парень стёр её из памяти, будто её и не существовало.

— Вы... часто заходите в кондитерскую «Горная роза»? — вдруг спросила она прежде, чем успела себя остановить. Вопрос прозвучал слишком резко в тишине мастерской.

Райн замер с карандашом в руке. На долю секунды в его голове пронёсся анализ ситуации: «Почему она спрашивает? Слежка? Контрразведка?». Он медленно поднял на неё взгляд поверх стёкол очков, просчитывая ответ. И тут его память выдала короткую вспышку — запах корицы, белёсый накрахмаленный фартук и эти самые карие глаза.

— Ах, кондитерская на углу площади, — его лицо снова расслабилось, он мягко улыбнулся. — Простите, я был так измотан в свой первый день в городе, что почти ничего не помню вокруг. Там отличный ржаной хлеб. Значит, вы работаете там?

— Да, — Эмми почувствовала, как глупое напряжение в плечах отпускает, уступая место лёгкому облегчению. — Это пекарня моего дяди. А я Эмили. Но все зовут меня Эмми.

— Райн, — представился он, прижимая грифель к бумаге. — Райнхард Грей. Приятно познакомиться, Эмили. На чьё имя мне записать квитанцию на ремонт?

— Запишите на кондитерскую «Горная роза», — она чуть подалась вперед, наблюдая за его рукой. — Оформить лучше на Томаса Брунера, моего дядю. Он зайдет за ними, когда всё будет готово. Ну, или я сама прибегу, если буду свободна.

Райн кивнул. Он аккуратно вывел на желтоватой бумаге: «Кондитерская "Горная роза", Т. Брунер». Внутри агента не дрогнул ни один мускул. Сводки разведки Гельвеции содержали имена высших военных чинов Эдельвейса, но фамилия обычного столичного пекаря Брунера для него ровным счетом ничего не значила. Для Райна эта девушка оставалась совершенно безопасной и... удивительно настоящей.

— Хорошо, Эмили, — Райн оторвал квитанцию и протянул ей. — Загляните дня через три. Думаю, я успею перебрать механизм и вернуть часам былую точность.

— Спасибо, Райн. До встречи, — Эмми забрала листок. Мурашки окончательно исчезли, оставив после себя странное, приятное тепло. Она улыбнулась ему на прощание и вышла на площадь.

Едва за Эмми закрылась дверь, запах корицы в мастерской бесследно растворился. Райн даже не успел снова взять пинцет, как колокольчик над входом звякнул во второй раз. Обычный человек решил бы, что вернулся старик Мейер. Но Райн по звуку шагов понял: зашел куратор.

Тяжелые армейские сапоги ступали по доскам пола слишком четко, без шарканья. Райн неторопливо поправил очки и поднял взгляд. У верстака стоял мужчина в дорогом сукне, прикрывающий лицо широкими полями шляпы. Из-под полей головного убора на Райна смотрели стеклянные, мертвые глаза.

— Новые детали прибыли, мастер, — глухим голосом произнес вошедший, выкладывая на сукно завернутый в газету плоский сверток. — Империя ждет точности.

Это был Отто — куратор Райна, офицер ликвидационного отдела тайной полиции Гельвеции. Человек, у которого вместо сердца был устав, а вместо сострадания — приказы.

Райн молча забрал сверток, внутри которого под видом газеты скрывались новые шифровальные таблицы и приказы из центра. Его голос мгновенно потерял мягкость, став сухим и бесцветным:

— Гарнизон столицы расслаблен. Охрана мостов через ущелье формальная, по два человека на заставу. Артиллерия старого образца. Сводный отчет по толщине стен я передам через два дня.

— Хорошо, — Отто даже не кивнул, его взгляд оставался ледяным. — Но центру нужны чертежи центрального узла обороны. Карты фортов. И ключи от шифров Коменданта столицы. Время поджимает, Райн. Нам стало известно, что контрразведка Эдельвейса уже что-то подозревает.

Райн почувствовал, как внутри него все сжалось, но лицо шпиона осталось каменной маской.

— Я работаю над этим. Доступа к штабу Коменданта пока нет.

Отто сделал шаг ближе, и от него повеяло сыростью и дешевым табаком Гельвеции.

— Империя вложила в тебя слишком много ресурсов, Райн, — тихо, но веско произнес куратор. — Фаза «Черный снег» должна пройти идеально. Высшее командование Гельвеции рассчитывает на твои отчеты. Любая задержка или ошибка будет расценена как саботаж. Помни, ради чего ты здесь, и не подведи нас.

Отто развернулся и вышел так же внезапно, как и появился.

Райн остался один в грохочущем хоре механизмов. Его лицо оставалось каменной маской, но пальцы крепко сжались в кулаки. Давление Империи ощущалось физически, как невидимый ошейник, который затягивался всё туже. Он посмотрел на квитанцию с именем мирной девушки из пекарни, затем на газетный сверток с приказами. Шпион глубоко вздохнул, унял внутреннее напряжение, вставил лупу обратно в глазницу и снова склонился над латунным сердцем чужих часов. Он сделает то, что должен. Чего бы это ни стоило.

Время не стояло на месте, и за эти дни фарфоровый город успел сменить несколько рассветов и закатов, оставаясь всё таким же обманчиво спокойным.

Спустя три дня Эмми снова переступила порог мастерской Мейера. К её удивлению, хаотичный оглушительный грохот сотен механизмов, который напугал её в прошлый раз, теперь звучал иначе. В нем появился какой-то странный, гармоничный ритм. Словно безумный хор часов наконец-то обрел дирижера.

Райн сидел на том же месте. Услышав колокольчик, он неторопливо снял лупу, поправил очки и, узнав её, вежливо кивнул. На его верстаке уже стояли дубовые настенные ходики пекарни. Их маятник качался с абсолютной, гипнотической точностью.

— Добрый день, Эмили. Ваш заказ готов, — Райнхард аккуратно развернул часы к ней.

Эмми подошла ближе и невольно прислушалась. Старые часы, которые раньше ворчали и хрипели, теперь тикали мягко, чисто и ровно, словно биение сердца. Но поразило её другое. Деревянный корпус, который за долгие годы в пекарне покрылся налетом и мелкими царапинами, был бережно отполирован до зеркального блеска. Даже крошечные латунные гвоздики на циферблате сияли так, будто их только что отлили.

— Боже мой... — тихо выдохнула Эмми, протягивая руку и касаясь гладкого дерева. — Райн, это же... чудо какое-то. Дядя говорил, что им пора на свалку, а они выглядят так, словно их только что привезли из столичного магазина. И этот звук... они никогда так чисто не тикали.

Райн на секунду замер. На его лице отразилось легкое, почти комичное замешательство, которое он не успел скрыть за привычной маской. В академии Империи его учили собирать и разбирать механизмы за считанные минуты, вычищая каждую пылинку, ведь от точности таймера могла зависеть жизнь. Он просто сделал свою работу так, как умел. Бездонная, искренняя радость в карих глазах девушки застала профессионального агента врасплох. Его учили справляться с угрозами, но не с чистой человеческой благодарностью.

— Я... я просто заменил стертую ось баланса и вычистил нагар с шестеренок, — Райн неловко кашлянул, чувствуя, как к ушам подступает непривычное тепло. — И немного освежил дерево маслом. Ничего особенного.

— Ну уж нет, это особенное, — Эмми подняла на него сияющий взгляд, полностью растопив его шпионскую настороженность. — У вас просто золотые руки, Райн!

— Рад, что угодил, — негромко ответил он, возвращая лицу привычное спокойствие. — В конце концов, точные часы помогают не проспать утренний замес теста.

Эмми мягко усмехнулась, но в её глазах вдруг мелькнула застарелая, горькая тень. Она провела пальцем по гладкому дубовому корпусу ходиков.

— Да... Дяде они нужны для теста. А в самом городе все только и делают, что считают минуты до гипотетической войны. Ненавижу этот вечный счет. Газеты, слухи, тревога... Иногда мне кажется, что в Эдельвейсе люди разучились просто жить и радоваться утру, поддавшись всеобщему безумию.

Райн внимательно посмотрел на неё поверх стекол очков. Её искреннее неприятие милитаризма отозвалось внутри него странным, глухим эхом. Он, солдат тоталитарной империи, привык видеть мир через призму приказов, но эта гражданская девушка говорила о вещах, которые он сам похоронил глубоко в душе ради долга.

— Мир стал слишком шумным, — тихо произнес Райн, и в его голосе на секунду прорезалась настоящая, не поддельная усталость. — Но здесь, в вашей долине, туманы всё еще пахнут травой, а не порохом. Это дорогого стоит, Эмили.

Девушка удивленно подняла на него взгляд. Его слова прозвучали так просто и одновременно так глубоко, что её сердце пропустило удар. В этом парне не было той напускной бравады и тревожного пафоса, которыми сейчас были заражены все мужчины в столице. Он казался... островком прежней, спокойной жизни.

— Вы правы, — мягко улыбнулась она, забирая тяжелые ходики со стола. — Спасибо вам, Райн. За часы... и за эти слова. С меня причитается лучшая слойка с черникой, когда вы снова решите заглянуть в «Горную розу».

— Договорились, — Райн учтиво кивнул, провожая её до двери.

Когда колокольчик звякнул, выпуская Эмми на площадь, шпион медленно опустился на студийный стул. Он достал из кармана гроссбух и посмотрел на запись: «Кондитерская "Горная роза", Т. Брунер». Райн мысленно подвел черту под этой встречей. Дружба с племянницей местного пекаря — это идеальное прикрытие для его легенды. С ней он сможет регулярно появляться на площади, не привлекая внимания контрразведки. Он внушил себе эту холодную, рациональную мысль, упрямо игнорируя тот факт, что впервые за три дня его плечи наконец-то полностью расслабились.

Ночная прохлада окончательно вступила в свои права, принеся в мирные кварталы долгожданную тишину.

Отец вернулся домой глубокой ночью, когда лунный свет уже вовсю заливал пустынную гостиную, а оплывший фитиль свечи на столе едва заметно чадил. Эмми, дремавшая в кресле с раскрытой книгой на коленях, мгновенно встрепенулась от глухого, тяжелого стука входной двери. Она поспешно поднялась и вышла в прихожую.

Мужчина, переступивший порог дома, выглядел бесконечно измотанным, но эта усталость не делала его мягче. Его строгий темно-синий мундир с начищенными серебряными пуговицами был наглухо застегнут, несмотря на поздний час, а на плечах лежала едва заметная пыль от долгих штабных совещаний. Он сделал пару шагов вглубь прихожей, тяжело и характерно припадая на левую ногу так, словно старая рана разболелась к ночи сильнее обычного. Стоило ему поднять взгляд на подбежавшую девушку, как его лицо, окаменевшее несколько лет назад, стало еще более замкнутым. В этих глазах не было тепла, только глухое раздражение человека, который разучился жить мирной жизнью и привык видеть мир исключительно через прицел. Перед Эмили стоял не просто отец, ушедший на рассвете. Перед ней стоял хромающий хозяин этого города, за каждым шагом которого этим утром хладнокровно следил Райн, — Комендант Эдельвейса.

— Опять не спишь, Эмили, — его голос прозвучал сухо и отрывисто, как на плацу. — Я же ясно приказал не ждать меня.

— Твои приказы хороши для гарнизона, папа, а дома я просто хотела убедиться, что ты вернулся живым,— Эмми попыталась забрать его тяжелую шинель, но Комендант резким жестом повесил её на крючок сам, не терпя чужой помощи.

— Со мной ничего не случится в мирном городе. Иди спать, — бросил он, проходя мимо неё на кухню. Его шаги тяжело отдавались по половицам.

Эмми молча пошла за ним. Налив в чашку остывший чай, она поставила её на стол и села напротив. Комендант даже не взглянул на неё, погрузившись в изучение бумаг, которые тут же достал из потертого кожаного портфеля.

— В штабе всё так плохо? — тихо спросила она, разглядывая резкие, суровые морщины на его лице.

— В штабе всё так, как должно быть перед лицом угрозы, — отрезал отец, не отрывая глаз от карты фортификаций. — Дисциплина, проверки, отчеты. Война не ждет, пока кто-то выспится. Тебе этого не понять.

— Конечно, куда мне, — горько усмехнулась Эмили, чувствуя, как внутри закипает привычная, обжигающая обида. — Мамы нет, а ты видишь вокруг только свои пушки и укрепления. Ты превратил наш дом в казарму, папа. Здесь даже дышать тошно от твоей вечной секретности.

— Твои сантименты сейчас неуместны, Эмили. Шла бы ты спать. У тебя завтра ранний замес теста, а у меня на рассвете смотр гарнизона.

Эта спокойная, деловая интонация, которой он отмахнулся от её боли, словно от назойливой мухи, ударила Эмили под дых. Она поднялась, резко забрала чашку и повернулась к нему спиной, не желая больше тратить слова на этот глухой гранит. Направившись к лестнице, у самого порога она на секунду замерла и тихо, бросила через плечо:

— Спокойной ночи… господин Комендант.

Отец ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул, собрал свои тактические карты и ушел в свой кабинет, плотно закрыв за собой дверь.

Едва дверь отцовского кабинета закрылась с глухим щелчком, Эмми осталась одна в темноте коридора. Горький ком обиды, подкативший к горлу после её последних слов, мешал дышать. «Господин Комендант», фраза все еще горела на губах ядовитым привкусом. Она так отчаянно ждала от него хоть какого-то ответа, хотя бы капли прежнего, отцовского внимания. Ей хотелось, чтобы он отложил свои проклятые бумаги, обнял её и сказал, что всё будет хорошо. Но это молчание... Это холодное, равнодушное молчание ранило сильнее любого крика.

Сдерживая подступающие слезы, Эмми тихо поднялась по скрипучей лестнице в свою маленькую комнату под самой крышей. Закрыв дверь, она обессиленно прислонилась к ней спиной. Лунный свет падал на деревянную тумбочку возле кровати, выхватывая из полумрака круглую серебряную рамку.

Эмми подошла ближе и взяла её в дрожащие руки.

С фотографии на неё смотрела молодая, поразительно красивая женщина с точно такой же непослушной прядью волос, а рядом, обняв её за талию, стоял мужчина. На нем не было мундира — обычная гражданская рубашка с расстегнутым воротом, открытое лицо и широкая, искренняя улыбка, от которой вокруг глаз собирались лучики морщинок. Это был её отец. Человек, который умел смеяться. Человек, который когда-то был её папой, а не Комендантом республики. На его плечах сидела маленькая семилетняя девочка, заливисто смеющаяся в кадр.

Первая слеза упала на стекло рамки, смазав изображение. Эмми прижала фотографию к груди, опустилась на кровать и уткнулась лицом в мягкую подушку, позволяя слезам наконец-то хлынуть свободным, несдерживаемым потоком. Закрывая глаза, она провалилась в тяжелый, зыбкий сон, который упрямо уносил её на двенадцать лет назад...

Тогда лето в Эдельвейсе было бесконечно теплым, а горы не казались каменными стенами тюрьмы. Маленькая Эмми бежала по залитому солнцем горному лугу, утопая в высокой густой траве. Воздух был таким чистым и легким, что дышалось полной грудью. На склоне, расстелив большой клетчатый плед, сидела мама. Она напевала тот самый мотив старого вальса, ласково глядя на дочь.

— Смотри, Эмми, папа возвращается, — мама улыбнулась, указывая рукой куда-то в сторону.

Из-за пушистых елей показался высокий, сильный мужчина. Он шел размашистым шагом, и его смех разносился над долиной, перекликаясь с птичьим пением. Поднявшись к ним на склон, он опустился на колени прямо в траву и бережно протянул маленькой Эмми сорванный у самых скал цветок с пушистыми белыми лепестками — дикий эдельвейс. А затем порывисто, с огромной нежностью обнял их обеих, и маму, и её.

Утро встретило Эмми звенящей, сиротливой тишиной пустого дома. Отцовская постель в соседней комнате была аккуратно заправлена — Комендант ушел в штаб еще до рассвета, не оставив даже короткой записки. Эмми оделась, стараясь не смотреть на серебряную рамку на тумбочке, и вышла на улицу.

Город медленно просыпался в сыром высокогорном тумане. Редкие уличные фонари еще тускло горели, их желтый свет размывался на влажных, потемневших от ночной росы листьях клёна. Каменная брусчатка под ногами казалась ледяной, а шаги Эмми гулко отдавались от серых фасадов спящих домов. Столица Эдельвейса была красивой, но сегодня эти горы и стены давили на неё, словно каменные тиски.

Потянулись люди. Покупатели заходили, шутили, забирали горячий хлеб и уходили. Никто из них — ни дядя Томас, занятый тяжелыми противнями, ни постоянные соседи — не обратили внимания на легкую припухлость её век и то, с каким трудом Эмми удерживала на лице вежливую, заученную улыбку. Для всего мира она оставалась всё той же беззаботной племянницей пекаря.

Пока в полдень дверной колокольчик не звякнул как-то особенно резко и отчетливо. На пороге появился Райн.

Он подошел к стойке, и стоило Эмми дежурно улыбнуться, как шпион неуловимо замер. Его профессиональный взгляд мгновенно зафиксировал едва заметную дрожь в уголках её губ и фальшивый, стеклянный блеск в глазах. Внутри Райна тут же включился сухой анализ: «Внутренний кризис. Стресс». Но вместе с этим расчетом в груди парня странно и глухо заныло. Вчера эти глаза светились от восторга, когда она забирала ходики, а сегодня в них была лишь глухая, сиротливая пустота.

Его шпионский мозг, натренированный сотнями часов лекций по прикладной психологии, мгновенно выдал стандартные протоколы вербовки в кризисных ситуациях. Он прекрасно знал заученные формулы дежурного сочувствия. Но в пустой, звенящей тишине кондитерской любое фальшивое «всё наладится» или «мне жаль» прозвучало бы слишком искусственно и глупо. Объект мог почуять театральность и закрыться, а Райну требовалось её доверие.

Пытаясь выиграть время и спрятать собственное замешательство, Райн медленно снял очки. Из внутреннего кармана пиджака он достал небольшой, идеально чистый лоскут мягкой серой замши, которую всегда использовал для протирки хрупких часовых линз. Опустив взгляд, он принялся методично, круговыми движениями очищать стекла, боясь случайно нанести царапину.

— Добрый день, Эмми, — его голос прозвучал тише обычного, немного хрипло. — Я... пришел за той слойкой, которую вы обещали.

Эмми молча потянулась к полке, её пальцы слегка дрожали, когда она опускала выпечку в бумажный пакет. Она надеялась, что он заберет её и уйдет, не заставляя её говорить.

Райн надел очки обратно, заушники привычно сели на место. Он посмотрел на пакет, затем снова на её лицо. Слова не шли. Все заученные шпионские формулы вежливости сейчас казались ему дурацкими и неуместными.

— Наверное... — Райн замялся, подбирая фразы с огромным трудом, словно ворочал тяжелые камни. — Наверное, это не мое дело, Эмили. Но у вас... очень грустный взгляд сегодня. Что-то случилось?

Вопрос прозвучал просто, даже немного угловато. Но в тишине пекарни, где до этого все замечали только хлеб, эта неловкая прямота Райна ударила девушку в самое сердце. Эмили замерла. Её пальцы сильнее сжали бумажные края пакета, так что плотная бумага с тихим хрустом смялась в её кулаке. То, что этот едва знакомый приезжий парень уловил её фальшь точнее, чем родной дядя, заставило её защитную броню дать трещину.

Она опустила голову, разглядывая мучную пыль на деревянной стойке. Горло перехватило, и Эмили поняла, что если попытается соврать или выдать длинную фразу, то просто разрыдается прямо при нем.

— Дома... всё очень плохо, Райн, — тихо, почти беззвучно выдохнула она, так и не подняв глаз. — Просто... очень тяжело.

Она замолчала, судорожно вздохнув. В этой короткой, блеклой фразе Райн услышал такую концентрированную, искреннюю лавину одиночества, что его шпионский мозг на секунду полностью отключился. Простая девчонка из горной республики была раздавлена своей маленькой бытовой бедой, а он, человек, пришедший принести сюда настоящую смерть, стоял рядом и не знал, куда деть свои руки.

Внутри Райна сработал холодный, отточенный годами тренировок механизм. Шпионский анализ разложил ситуацию на составляющие за долю секунды: «Объект беззащитен. Объект ищет опору. Если я уйду сейчас, я упущу идеальный шанс укрепить легенду. Проявленное сейчас сочувствие сделает её преданной. Это гарантирует мне безупречное алиби в глазах местных жителей».

Убедив себя в этой спасительной, прагматичной мысли, Райн сделал шаг вперед, вплотную приблизившись к стойке. Он осторожно, едва касаясь, положил ладонь на деревянную поверхность рядом с её зажатым кулаком. Не касаясь её пальцев, это было бы нарушением границ, но достаточно близко, чтобы она почувствовала его присутствие.

— Эмили, — его голос прозвучал ровно, без лишней жалости, но в этой сухости была надежность каменной стены. — Мой верстак в мастерской завален шестеренками, а старик Мейер вернется только к ночи. Мне совершенно некуда спешить.

Он кивнул в сторону небольшого, залитого блеклым полуденным светом столика в самом углу кондитерской, частично скрытого раскидистыми листьями комнатного фикуса.

— Я заберу свою слойку. Но если вы нальете мне чаю... я посижу там. Вам не обязательно со мной разговаривать или что-то объяснять. Просто... пекарня пуста, а вдвоем переждать этот холод немного легче. Даже если он внутри дома.

Эмили медленно подняла голову. В её глазах, обрамленных припухшими веками, отразилось чистое, неверящее изумление. Этот парень не предлагал ей пустых утешений, не лез с расспросами, от которых ей хотелось плакать. Он просто предложил разделить с ней эту звенящую тишину.

Она молча кивнула и потянулась к чайнику, пряча лицо. Её руки всё еще дрожали, но внутри, за ребрами, впервые за этот бесконечный день затеплился крошечный, едва ощутимый очаг тепла.

Райнхард забрал бумажный пакет, развернулся и неторопливо пошел к угловому столику. Он садился спиной к стене, старая шпионская привычка, позволяющая держать под контролем и входную дверь, и окна. Он достал из кармана рабочий блокнот с часовыми схемами, делая вид, что полностью погружен в расчеты, и мысленно зафиксировал в голове: «Контакт налажен. Локальное прикрытие укреплено». Он был абсолютно уверен, что всё идет по плану: скромный часовщик, проявляющий сочувствие к местной девушке, окончательно сольется с толпой и не вызовет подозрений у контрразведки. Шпион внушал себе эту холодную, рациональную мысль, упрямо отказываясь признавать, что строгие приказы Империи на несколько минут показались чем-то далеким и ненастоящим.

Эмили принесла две чашки простого травяного чая. Она села напротив Райна, обхватив теплую керамику ладонями, словно пыталась согреться. Гнетущая тишина дома все еще стояла у неё перед глазами, и чтобы не утонуть в собственных мыслях, она посмотрела на парня в очках. Тот аккуратно отложил блокнот со схемами.

— Извини, что вывалила на тебя всё это, — тихо произнесла Эмили, глядя на пар на чаем. — Просто... после смерти мамы папа сильно изменился. Стал чужим. Холодным. Иногда кажется, что в нашем доме вместо него живет каменная статуя, которой нет дела до моих чувств.

Райн молча слушал. Его лицо выражало спокойное сочувствие, но внутри шпион хладнокровно фиксировал: «Мать мертва. Конфликт с отцом на почве эмоциональной изоляции. Объект ищет замещение родительского тепла».

— Время меняет людей, Эмили, — негромко ответил он, подняв чашку со стола. — Особенно когда они остаются наедине со своим долгом или горем.

Девушка грустно кивнула. Ей не хотелось развивать тему отцовского холода, и она поспешно ухватилась за возможность переключить внимание на собеседника:

— А как ты вообще оказался в Эдельвейсе, Райн? Наш городок в горах такой уединенный... Как ты узнал, что старику Мейеру нужен помощник?

Райн мягко улыбнулся, чуть поправив дужку очков, этот жест всегда делал его образ безобидным.

— Всё вышло довольно прозаично, — ровным голосом соврал он. — Я листал газету объявлений в своей провинции. Увидел, что мастер Мейер ищет толкового подмастерья, списался с ним, собрал чемодан и приехал. Подумал, что тихая горная республика — это прекрасное место, чтобы спокойно работать с механизмами.

«Настоящее прошение Мейера перехватил аналитический отдел нашего штаба в приграничном секторе, — лениво пронеслось в голове Райна, пока он вежливо смотрел на девушку. — Паренька-часовщика, который действительно должен был занять это место, наши оперативники сняли с поезда еще три недели назад. Ему хорошо заплатили и доходчиво объяснили, что в Эдельвейс ехать не стоит. Все его документы, рекомендательные письма и даже почерк были безупречно скопированы в наших лабораториях за двое суток. Мастер Мейер никогда не узнает, что его реальный подмастерье сейчас открывает лавку на другом конце континента».

— Значит, это просто судьба, — Эмили впервые за день улыбнулась чуть более искренне, и эта улыбка на мгновение разгладила её усталое лицо. — Хорошо, что приехал именно ты. Мне кажется, другой часовщик не стал бы так бережно полировать старый дубовый корпус наших ходиков.

Райнхард замер с чашкой у губ. Внутри него снова что-то предупреждающе звякнуло. Он шел по протоколу, выстраивал идеальное алиби, но эта её простая, чистая фраза о «судьбе» заставила шпиона почувствовать себя так, словно он только что шагнул на тонкий, трещащий под ногами лед.

Эмили сделала небольшой глоток, согревая пальцы о чашку. Разговор с Райном странным образом утихомирил ту бурю, что бушевала в её душе все утро. Ей хотелось продлить это мгновение, удержать этого загадочного, спокойного парня за столиком как можно дольше.

— И сколько тебе лет, Райн? — вдруг спросила она, переводя тему и внимательно разглядывая его лицо за стеклами очков.

— Двадцать четыре, — ответил он, слегка удивленный такой прямой гражданской любознательности. В Гельвеции личные вопросы в приличных кругах не поощрялись, но здесь, в Эдельвейсе, люди, казалось, вообще не знали границ в своем простодушии.

— А мне девятнадцать, — улыбнулась Эмили. — Значит, ты старше. И... как тебе наш город? Ну, за ту неделю, что ты здесь провел. Нравится Эдельвейс?

Райнхард на секунду замер, держа чашку в руке. Вопрос ударил его наотмашь. Его шпионский разум мгновенно, на автопилоте выдал тактическую сводку, которую он вчера составлял для Отто: «Узкие улицы старого центра идеальны для зачистки пехотой. Город зажат в тиски скал, эвакуация населения в случае ковровой бомбардировки невозможна. Ловушка. Архитектура хрупкая, деревянные перекрытия вспыхнут от первого же артиллерийского залпа».

Шпион заставил себя сделать глоток, чтобы скрыть заминку, и посмотрел в окно, где над площадью лениво кружили горные птицы. Ему нужно было выдать безупречный, поэтичный ответ, который закрепит его алиби и понравится этой наивной девушке-пацифистке.

— Здесь... удивительно красиво, Эмили, — негромко произнес он, и в его голосе, вопреки всем штабным методичкам, прорезалась странная, глухая хрипота. — Ваши улочки, эти белые стены, горы вокруг. Этот город похож на ожившую сказку. В моих родных краях всё совсем не так. Там всё серое, из бетона и стали, а небо вечно затянуто заводским дымом.

Он говорил чистую правду про Гельвецию, и именно эта правда делала его ложь безупречной. Райн поправил очки и добавил, заглядывая ей прямо в глаза:

— Иногда мне кажется, что этот город слишком чистый. Слишком хрупкий для нашего сурового века. Его хочется... защитить от всего, что происходит снаружи.

Эмили преданно и тепло посмотрела на него. Её сердце болезненно сжалось от нежности к этому приезжему часовщику. Пока её родной отец-Комендант думал только о пушках, снарядах и тактических схемах, этот чужой парень в поношенном пальто говорил о хрупкости и защите самого духа их города.

Они проговорили до самого вечера, даже не заметив, как блеклое полуденное солнце окончательно скрылось за острыми вершинами скал, а по углам кондитерской поползли густые сиреневые тени. Тишину зала нарушил лишь тяжелый шаг дядюшки Томаса. Пожилой пекарь, тихо покашливая, прошел мимо их столика к окну и один за другим потушил газовые фонари лавки, погружая помещение в уютный полумрак.

— Засиделись вы, молодежь, — добродушно ворчливо пробасил дядя Томас, вытирая руки о фартук. — На ратуше уже семь пробило, пора и честь знать. Мне лавку запирать надо, да и тебе, Райн, старик Мейер, небось, уже всю плешь проел в своей мастерской.

Райнхард мгновенно вскинул руку, взглянув на циферблат своих наручных часов. Стрелки действительно показывали начало восьмого. Внутри шпиона на секунду поднялась холодная волна паники. Семь часов вечера? Он просидел здесь больше четырех часов. Профессиональный агент, чье время на заданиях всегда было рассчитано до секунды, бездумно растратил половину дня на пустые гражданские разговоры. Он пропустил плановый сеанс радиосвязи с Отто. Это был колоссальный, недопустимый провал для агента его уровня.

Райн поспешно поднялся, поправляя очки и пытаясь вернуть лицу привычную маску вежливой отстраненности.

— Да... Да, конечно. Простите, я совершенно потерял счет минутам, — его голос прозвучал сухо, шпион мысленно уже бежал к своему чердаку, проклиная себя за минутную слабость.

Эмили тоже встала из-за стола. Она проводила его до самых дверей. У самого порога, когда Райн уже взялся за медную ручку, она мягко коснулась рукава его поношенного пальто, заставляя обернуться. В полумраке гаснущей пекарни её карие глаза смотрели на него с такой бесконечной, чистой теплотой, от которой шпиону стало физически трудно дышать.

— Спасибо тебе, Райн, — тихо, почти шепотом произнесла она. — Знаешь... папа всегда говорит, что время — это оружие, и его нельзя тратить впустую. Но ты сегодня подарил мне четыре часа своей жизни, просто чтобы я не оставалась одна в темноте. Я никогда этого не забуду.

Дверной колокольчик звякнул, выпуская Райна на прохладную, окутанную туманом площадь.

Он шел к своему чердаку быстрыми, почти строевыми шагами, упрямо глядя перед собой на брусчатку. На ходу он достал из кармана замшевую тряпочку и принялся нервно, до скрипа протирать линзы очков. В его голове сухой штабной голос твердил: «Это просто углубление легенды. Контакт стал ближе. Это выгодно для операции "Чёрный снег"». Но эта выверенная, холодная ложь больше не приносила успокоения.

Едва добравшись до своего чердака, Райн запер дверь на три оборота и без сил опустился на скрипучий стул. В ушах всё еще стоял тихий голос Эмили, но холодный шпионский разум уже требовал расплаты за минутную слабость. Пропуск сеанса связи в их ведомстве карался трибуналом. Пальцы быстро, на автопилоте извлекли из тайника хронометр-передатчик. Поймав нужную частоту сквозь треск глушилок, Райн торопливо отстучал шифр оправдания: «Задержан патрулем на площади для проверки документов. Риск раскрытия ликвидирован».

Ответ от Отто пришел мгновенно, сухой, лаконичный сигнал подтверждения. А следом, на другой, аварийной частоте, передатчик выдал длинную комбинацию цифр личного архива. Письма из дома. Разведка Гельвеции позволяла агентам получать весточки от родных раз в месяц, предварительно вымарывая из них половину слов чернилами цензуры.

Райнхард достал блокнот, быстро расшифровал символы и уставился на неровные, прыгающие строчки, которые мысленно читал голосом своей младшей сестры — Виолетты.

«Дорогой Феликс... У нас всё [вымарано цензурой]. Отец больше не ходит на завод, ему тяжело дышать после весенней аварии в литейном цеху, но Департамент снабжения выделил нам три мешка угольных брикетов на зиму. Это за твои заслуги, правда? Мы очень гордимся тобой. Доктор приносил те синие ампулы, которые ты прислал. После них я почти не кашляю по ночам и даже могу сама дойти до окна. Наша улица стала совсем серой, из-за военных заводов солнца почти не видно, а небо каждый день красит черная копоть, но мы с мамой покрасили ставни в белый цвет, как ты любишь. Возвращайся скорее. Виолетта».

Райн бережно закрыл блокнот, прижав ладонь к исписанной странице. Перед глазами мгновенно ожила родная Гельвеция, тоталитарный, закованный в бетон и сталь колосс. Страна, где человеческая жизнь измерялась нормой выработки на военных заводах, а чистый воздух был роскошью для высших чинов. На секунду он вспомнил их крошечную квартирку в рабочем квартале, вечный гул сталелитейных прессов за стеной, бледное, исхудавшее лицо Виолетты, матери и отца, который кашлял черной мокротой после тридцати лет работы у доменных печей.

Гельвеция была жестокой мачехой. Но там была его кровь. Там была его семья, которая жила и дышала только потому, что он, Райнхард, исправно поставлял Империи тактические данные для уничтожения других стран. Каждая ампула для легких Виолетты, Каждая ампула для легких Виолетты, каждый кусок хлеба на их столе были оплачены его ложью здесь, в Эдельвейсе.

Он посмотрел в узкое окно чердака. Там, внизу, раскинулся ночной, погруженный в сиреневый туман Эдельвейс. Город, где туманы пахли травой, а не гарью. Город, где жила чистая, наивная Эмили. Город, мирную жизнь которого шпиону было приказано уничтожить.

Феликс поправил очки, чувствуя, как внутри него с глухим скрежетом смыкаются тиски долга. У него не было выбора. Если он дрогнет, Виолетту лишат медикаментов, а отца сгноят в лагерях за «недостаточную преданность». Ему нужно забрать чертежи фортов. Ему нужно использовать Эмили, использовать её пекарню, её доверие — всё, что угодно, чтобы приблизить операцию „Чёрный снег“ и спасти тех, кто ждет его в сером бетонном аду Гельвеции…

Но пока в чужих мыслях зрели холодные расчеты, новый день вступал в свои права с привычной и мягкой небрежностью.

Эмили проснулась от того, что полоса теплого солнечного света упала ей на лицо. Она зажмурилась, но невольно поймала себя на странном, давно забытом ощущении, ей впервые за много месяцев не хотелось укрыться с головой под тяжелым одеялом, спасаясь от наступившего дня. Ночной сон из детства оставил после себя не привычную горькую опустошенность, а удивительный, согревающий покой.

Эмили накинула на плечи легкую вязаную шаль и вышла на улицу. Ей нужно было дойти до лавки молочника на углу площади, чтобы забрать утренние сливки к открытию пекарни.

Город медленно просыпался, укутанный в густой высокогорный туман. Но сегодня влажная каменная брусчатка под ногами больше не казалась Эмили ледяной, а тяжелые вековые клёны, растущие вдоль дороги, словно приветливо кивали ей своими влажными ветвями.

Добравшись до пекарни и выставив на витрину первые плетенки, Эмили принялась за работу. Дядюшка Томас, уже возившийся у растопленной печи, удивленно обернулся на звонкий стук её каблучков и добродушно прищурился, заметив, как она аккуратно раскладывает инвентарь:

— Ого, Эмми, у тебя сегодня как будто второе дыхание открылось! Посмотри-ка, тесто под твоими руками поднимается в два раза быстрее, а ты всё улыбаешься. Уж не влюбилась ли ты часом в нашего горного духа?

— Глупости, дядя, — Эмили вспыхнула, чувствуя, как к щекам приливает жар, и усердно принялась за замес, стараясь не смотреть на старика. — Просто выпечка сегодня должна получиться идеальной.

И она действительно старалась: несколько часов подряд Эмили не присаживалась ни на минуту, увлеченно украшая пироги и раскладывая свежие булочки. За шутливыми разговорами и привычными хлопотами время пролетело незаметно. Печь дышала сухим жаром, и кондитерскую заполнил густой, сладкий аромат свежеиспечённого хлеба.

Около полудня, когда утренний туман на улице сменился тяжелой, сырой хмарью, тишину пекарни безжалостно разорвал грохот подкованных сапог. В лавку шумной толпой завалились пятеро солдат столичного гарнизона. Их густо-зеленые суконные мундиры пахли сыростью и оружейной смазкой, а на медных пуговицах тускло поблескивала эмблема Эдельвейса. Эмили невольно сжалась за стойкой, чувствуя, как привычный уют «Горной розы» моментально испарился.

— Нам три ящика пресных галет и всё сушеное сукно, что есть в подсобке, — крикнул один из них, швыряя на дубовую поверхность кожаный кошель с казенными монетами. — Канцелярия Коменданта подписала приказ об экстренном снабжении дальних фортов.

Пока Эмили механически собирала коробки, стараясь не смотреть на военные кокарды, солдаты устроились у витрины. Их разговоры, хриплые и будничные, тяжелым грузом падали на душу девушки.

— Слыхали? На третьем перевале со вчерашнего дня артиллерию в три смены в гранит зарывают, — негромко произнес молодой боец, нервно крутя в руках пустую чашку. — Усатый сержант божился, что шпионы Гельвеции уже по городу ходят. Вынюхивают что-то.

— Да брось ты, — лениво отозвался старший, с глубоким шрамом на щеке. — Рой траншею и помалкивай. Наше дело маленькое. Если Империя двинет свои батальоны через хребет, никакие форты нас не спасут. Они Валлонию за три недели в крови утопили, там отчаянно добивают последние очаги сопротивления. Гельвеция не остановится, пока весь континент в черный пепел не закатает.

Каждое слово солдат душило Эмили. Внутри неё всё кричало от боли и ярости: «Почему? Почему вы говорите о смерти так спокойно?!». Ей хотелось заткнуть уши, швырнуть в них эти ящики и выгнать прочь из лавки. Натянув на лицо блеклую, стеклянную улыбку, она передала им заказы, и гвардейцы наконец ушли, оставив после себя тяжелый запах мокрого сукна и предчувствие неизбежной катастрофы.

Эмили обессиленно оперлась о стойку, переводя дыхание. Её пальцы мелко дрожали. Война, о которой солдаты говорили так буднично, медленно сжимала кольцо вокруг их мирного города. В такие минуты Эмили больше всего хотелось, чтобы в лавку вошел кто-то, способный одним своим присутствием разогнать этот липкий страх. Кто-то тихий и надежный... вроде Райна, с его вечными разговорами о часовых механизмах.

Чтобы отвлечься, она подошла к запотевшему окну и посмотрела на туманную улицу. Знакомого силуэта в очках там не было. Зато под навесом противоположного дома девушка заметила незнакомца, который провожал взглядом уходящих солдат. Едва гвардейцы скрылись за поворотом, мужчина двинулся прямиком к пекарне.

Дверной колокольчик звякнул снова — мягко, почти невесомо, будто от сквозняка. Эмили поспешно вскинула голову, надеясь увидеть знакомые очки в тонкой оправе, но застыла.

На пороге стоял мужчина в строгом, безупречно скроенном черном пальто. В его фигуре не было ничего примечательного, лицо казалось самым обычным и невзрачным — из тех, что мгновенно забываешь в толпе. Он вежливо и аккуратно снял шляпу, проходя к стойке, и негромко, очень спокойно произнес:

— Добрый день. Черный кофе, пожалуйста. И любую выпечку на ваш вкус.

Его голос был ровным, без единой интонации, словно он читал параграф из скучной инструкции. Мужчина даже не посмотрел на Эмили, его взгляд был направлен куда-то мимо неё, на полку с хлебом. Но девушке вдруг показалось, что воздух в кондитерской мгновенно стал тяжелым и спертым, как в склепе. У неё перехватило дыхание, а по спине, начиная от затылка, пополз липкий, необъяснимый холод. Этот человек не угрожал ей, не хмурился, но от его абсолютной, механической серости веяло чем-то пугающим. Так пахнет опасность, которую не видишь лицом к лицу.

Мужчина взял сдачу, его пальцы были сухими и безжизненными, как у манекена, и неторопливо направился вглубь зала. Он опустился именно за тот угловой столик у фикуса, где еще вчера сидел Райн.

Эмили проводила его до столика, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Посетитель не смотрел на неё. Он повернулся к окну, лениво разглядывая туманную площадь, и аккуратно, беззвучно опустил ладонь на дубовый стол.

Эмми принесла чашку плотного черного кофе и блюдце с пирожным, бережно поставив их на край стола. Ей отчаянно хотелось поскорее уйти обратно за стойку, подальше от этого странного, механически серого господина, но мужчина неторопливо поднял руку, останавливая её.

— Простите, дитя, — негромко произнес он. Его голос был абсолютно ровным, лишённым каких-либо красок. — Не могли бы вы принести мне еще немного холодного молока, чтобы разбавить кофе?

Неторопливым, отточенным движением он снял круглые очки в тонкой металлической оправе. Опустив взгляд, мужчина достал из кармана лоскут серой замши и начал методично, круговыми движениями полировать линзы.

— Прекрасное место, — негромко, почти безжизненно продолжил он, глядя только на стекло. — В такое суровое время ваш уютный очаг — единственное спасение от ледяных сквозняков этого мира.

— Да, конечно, сейчас... — произнесла она, но вместо того, чтобы пойти в подсобку, послушно замерла на месте.

Этот жест... Эта странная, тяжелая фраза... и эта монотонная интонация были ей до ужаса знакомы. Всего день назад точно так же, до боли сосредоточенно, за этим самым столиком протирал свои очки Райнхард. И он произнес абсолютно те же слова, с той же леденящей, ровной тональностью. Но если у Райна в этом действии сквозила живая человеческая растерянность, то у этого незнакомца всё выглядело пугающе безупречным. Словно перед ней был не человек, а оригинал, с которого Райна неумело скопировали.

Мужчина на секунду перестал тереть стекло и украдкой бросил на неё короткий, оценивающий взгляд. Он проверял её. И в этот момент на лице Эмили изменилось всё: её губы слегка приоткрылись в немом замешательстве, зрачки испуганно расширились от эффекта дежавю, а дыхание перехватило.

Локальная проверка подтвердила: Феликс зашел слишком далеко. Её реакция доказывала, что шпион безупречно втерся в доверие к этой девчонке, но Отто слишком хорошо знал психологию вербовки. Тонкая грань между притворством и искренностью была нарушена. Гражданский свидетель не просто доверяла агенту — она запомнила его жесты, его голос, его интонации. А значит, Феликс позволял себе опускать щиты рядом с ней. Куратор почувствовал, как внутри закипает холодная тревога: его лучший инструмент в Эдельвейсе начал обретать человеческое лицо.

Он надел очки обратно, заушники сели на место, и снова повернулся к окну, лениво разглядывая туманную площадь.

— Впрочем, не нужно, дитя. Я передумал, — сухо обронил он, потянувшись к чашке. — Можете идти.

Эмили едва не выронила поднос. Она резко развернулась и почти бегом направилась обратно к стойке. Весь её утренний покой был разрушен этим безмолвным и страшным визитом.

Незнакомец в чёрном пальто ушёл так же незаметно, как и появился, оставив на столе недопитый кофе и нетронутое пирожное. Но ледяной воздух, который он принес с собой, казалось, навсегда выветрил из пекарни тёплый уют.

Часы тянулись невыносимо долго, словно сырая хмарь с улицы просочилась внутрь и заморозила само время. Эмили тщетно пыталась вернуть прежнее рабочее настроение, но тревога затаилась где-то под сердцем, сгущаясь вместе с вечерними сумерками за окном.

К вечеру, когда дядюшка Томас ушел на склад принимать муку, Эмили закрыла лавку. Она аккуратно протерла столы, сняла фартук и посмотрела на пустые витрины. Внутри неё всё ещё дрожала натянутая струна после разговоров солдат о траншеях и этого жуткого зеркального жеста незнакомца с очками. «Горная роза» больше не казалась ей безопасной цитаделью. Война дышала в окна республики.

Эмили взяла с полки небольшую плетеную корзинку, бережно уложила на дно три свежие булочки с черникой и накрыла их чистой льняной салфеткой. Ей было необходимо убедиться, что в этом сошедшем с ума городе остался хотя бы один нормальный человек, занятый созиданием, а не разрушением.

Путь через темнеющую площадь занял всего несколько минут. Окутанный сиреневыми сумерками Эдельвейс казался притихшим и настороженным. Редкие прохожие спешили укрыться в домах, словно туман прятал в себе что-то опасное.

Эмили остановилась у массивной двери часовой мастерской. Сквозь мутное стекло витрины было видно, как внутри, под низко опущенной зеленой лампой, неподвижно сидит Райн. Он был полностью погружен в работу, и этот его привычный, мирный силуэт заставил Эмили впервые за день глубоко и облегченно вздохнуть. Она толкнула дверь.

Дверной колокольчик негромко звякнул, нарушая мерный ритм мастерской. Эмили сделала несколько нерешительных шагов вглубь зала, прижимая к себе корзинку как щит, и тихо произнесла:

— Добрый вечер, Райн... Извини, что я пришла без предупреждения. Ты... ты не против, если я побуду здесь немного?

За секунду до того, как звякнул колокольчик, за верстаком сидел не скромный подмастерье часовщика. Под низко опущенной зеленой лампой сидел Феликс — хладнокровный, расчетливый агент Империи. В его пальцах был зажат расшифрованный листок с письмом от Виолетты, а в голове ледяным набатом стучал долг перед Гельвецией. Он заставлял свой разум превратиться в гранитный монолит, выжигая изнутри любые воспоминания о вчерашних четырех часах в пекарне.

Но когда дверь распахнулась и в мастерскую вошла Эмили, этот монолит дал глубокую трещину. Феликс мгновенно сменил маску. Внутри него щелкнул невидимый тумблер: жесткие плечи шпиона опустились, холодный взгляд серых глаз за стеклами очков потеплел, превращая его обратно в робкого и вежливого Райна. В его груди заворочалось чистое, глухое замешательство.

— Добрый вечер, Эмили, — его голос прозвучал негромко, с привычной мягкой хрипотцой. Он поспешно спрятал блокнот с шифром под сукно верстака. — Да, конечно... Проходи.

Вопрос, который он планировал использовать для дежурного психологического сближения, в этот раз заставил его самого напрячься. На Эмили не было лица. Её карие глаза сейчас были наполнены глухой, сиротливой пустотой. Вся её гордость и былая уверенность держались на честном слове.

Она подошла ближе, неловко опустила корзинку на край стола и тяжело выдохнула, словно воздух в комнате внезапно закончился. Плотину её сдержанности наконец-то прорвало.

— В лавку днем заходили наши солдаты, Райн... — её голос предательски дрожал, а пальцы вцепились в деревянный край верстака. — Они забирали у дядюшки всё, до последнего сухаря, представляешь? Сказали, экстренный приказ сверху. Один из них, совсем молодой, был бледный как полотно, а когда говорил, у него голос то и дело срывался на какой-то жалкий шепот, пока он грузил ящики... Говорил, что их увозят куда-то наверх, на этот проклятый Третий перевал, и они там со вчерашнего дня в три смены копают землю под пушки прямо в скалах. Они обсуждали грядущую войну с Гельвецией... говорили о смерти и окопах так просто, будто это обычная, скучная рутина. Почему? Почему никто не может просто жить мирно, печь хлеб, настраивать шестеренки? Райн, почему этот мир так отчаянно хочет уничтожить сам себя?

Каждое её слово падало в тишине мастерской с отчетливым, тяжелым стуком, перекрывая даже бой старинных ходиков. И в этот миг эмоциональные качели швырнули Райна из холодного шпионского триумфа в его персональный, человеческий ад.

Как профессиональный лазутчик Феликс, он только что получил бесценный информационный джекпот. Разум шпиона мгновенно зафиксировал данные: «Третий перевал. Экстренное усиление дотов. Комендант укрепляет именно это направление. Значит, резервные кабели связи проложены там. Оперативный приоритет фазы „Чёрный снег“ подтвержден». Эмили, сама того не понимая, на блюдечке принесла ему ключевой оборонный секрет республики. Но как человек Райн был полностью раздавлен.

В её карих глазах, полных искреннего страха перед грядущей бойней, он внезапно увидел лицо своей младшей сестры Виолетты. Такой же хрупкой, беззащитной девочки, которая там, за острыми скалами, задыхалась в сером дыму Гельвеции. Чудовищная, удушающая вина затопила его изнутри. Он пришел сюда, чтобы парализовать этот город и пустить его под нож Империи, а эта чистая душа стояла перед ним, доверяя ему свой самый потаенный кошмар, и искала у него защиты.

Райн почувствовал, как у него перехватило дыхание, а пальцы, лежащие под верстаком, судорожно сжались в кулаки. Ему нужно было срочно спрятать свой собственный, подступающий к горлу ужас. Он медленно снял очки, достал из кармана серую замшевую тряпочку и принялся круговыми движениями протирать стекла, отчаянно пытаясь выиграть время и вернуть контроль над собственным голосом.

Мир за чистыми линзами снова обрел четкие, жесткие грани. Внутренний маятник шпиона перестал хаотично метаться, застыв на холодной отметке долга. Феликс принял решение. Проекция сестры, жалость, вина — всё это была минутная слабость, непозволительная роскошь для агента. Эта девчонка только что, сама того не ведая, принесла ему важнейшую сводку о третьем перевале. Кондитерская её дяди стояла в самом центре, на пересечении военных маршрутов, и солдаты болтали при ней, не видя угрозы. «Я использую её, — хладнокровно приказал себе шпион. — Я привяжу её к себе, стану для неё единственным близким человеком. Она станет моим слепым информатором, собирающим слухи из штаба, и моим идеальным, безупречным алиби в этом городе. Это всё ради Виолетты. Ради операции...».

Райн мягко улыбнулся. Он обошел верстак, сокращая дистанцию, и осторожно, едва касаясь, накрыл её дрожащие пальцы своими теплыми ладонями. Эмили вздрогнула, но руку не убрала — это простое физическое тепло посреди ледяного дня подействовало на неё как спасительный якорь.

— Мир сошел с ума, Эмили, это правда, — тихо, но удивительно уверенно произнес Райн, заглядывая ей прямо в глаза. — На улицах слишком много шума, солдат и паники. Но здесь, за этой дверью, войны нет.

Он аккуратно забрал из её рук корзинку с булочками и кивнул на тяжелую дубовую дверь в глубине мастерской, ведущую на внутреннюю лестницу к его чердаку.

— Мастерская сейчас закроется, а на улице слишком сыро. Идем наверх. Я согрею чай, мы поедим твою выпечку, и ты сможешь просто помолчать, если не захочешь говорить. Я обещаю, что там тебя не побеспокоит ни один солдат.

Эмили посмотрела на его спокойное лицо за стеклами очков, почувствовав, как удушливый ком в горле наконец-то начинает таять. Этот парень предлагал ей именно то, чего она так отчаянно искала, убежище от милитаристского безумия. Она молча, благодарно кивнула.

Спустя десять минут они уже сидели на его тесном чердаке. Райн возился у маленькой чугунной печки, раздувая угли, а Эмили завороженно разглядывала его скромное жилище: кровать, заваленный деталями стол, узкое слуховое окно под потолком и стоящий в углу огромный, покрытый пылью старинный граммофон с медной трубой.

Пока Райнхард раздувал угли в маленькой чугунной печке, Эмили медленно подошла к старому граммофону в углу. Тяжелая медная труба, покрытая тонким слоем пыли, тускло поблескивала в полумраке чердака. На вращающемся диске лежала черная виниловая пластинка.

— Дядюшка Мейер притащил его с барахолки в прошлом месяце, — негромко произнес Райн, заметив её взгляд. Он подошел ближе, достал из кармана всё тот же лоскут замши и бережно стер пыль с раструба. — Механизм заклинило, но я перебрал его вчера ночью, чтобы как-то занять руки. Хочешь послушать?

Эмили молча кивнула, не в силах оторвать глаз от иглы. Райн крутанул ручку завода, пружина внутри деревянного короба натянулась с глухим тихим треском. Шпион аккуратно опустил тонарм. Пластинка сделала оборот, и из недр медной трубы, пробиваясь сквозь легкое, уютное шипение и потрескивание старого винила, полились первые аккорды.

Эмили замерла, и её сердце пропустило удар. Воздух на чердаке будто разом исчез.

Этот мотив... Хрипловатый, нежный, качающийся ритм старинного вальса. Всего несколько часов назад, в её тяжелом ночном сне, эту самую мелодию, улыбаясь, напевала её погибшая мама, плетя венок на залитом солнцем горном лугу. Это было невозможно, нелепо, до безумия странно. Идиллия её потерянного детства, её самая сокровенная, бережно хранимая рана вдруг ожила здесь, в комнатке чужого приезжего парня.

Глаза Эмили мгновенно наполнились слезами, но на этот раз, не от обиды на отца или страха перед солдатами. Это была чистая, пронзительная тоска по теплу.

Райнхард повернулся к ней и осекся. Натренированный взгляд Феликса мгновенно зафиксировал эти слезы, а шпионский прагматизм холодно скомандовал: цель беззащитна, это идеальный момент для сокращения дистанции. Но когда он сделал шаг вперед и мягко поправил очки на переносице, его собственное сердце вдруг предательски дрогнуло. Он не знал про её сон, не знал про детство, но эта хрупкая, звенящая тоска в её глазах была ему слишком знакома — он сам носил её в себе каждый день. С легким, робким поклоном он протянул ей открытую ладонь:

— Эта музыка... в ней слишком много одиночества, Эмили, — тихо, без единой капли шпионского притворства произнес он. — Позволь мне разделить его с тобой. Разреши увлечь тебя в этот такт... всего на несколько минут, просто чтобы заглушить шум улиц снаружи.

Она посмотрела на его протянутую руку, на его спокойные серые глаза за стеклами очков, и сделала шаг навстречу, доверчиво вкладывая свои тонкие пальцы в его ладонь. Райн осторожно обнял её за талию, и они медленно закружились по тесному чердаку между кроватью и верстаком, подчиняясь хриплому ритму пластинки.

Феликс мысленно ставил галочки в шпионском протоколе: «объект полностью под контролем. Дистанция сокращена до минимума». Но когда Эмили тихо, доверчиво опустила голову ему на плечо, и он почувствовал слабое, прерывистое биение её сердца сквозь тонкую ткань платья, его внутренний хронометр окончательно сошел с ума. Густой, сладкий запах черники, исходивший от её волос, заполнил весь чердак, напрочь вытесняя запах машинного масла, приказов Гельвеции и ледяного страха. Шпион обнимал её сильнее, чем требовала легенда, отчаянно и глупо пытаясь остановить этот миг, пока пластинка не доиграла до своего финала.

Последний аккорд вальса сорвался с поцарапанной дорожки винила и с тихим хрипом растворился в углах чердака. Игла граммофона лениво заскользила по пустому центру пластинки, издавая мерный, гипнотический стук: тук... тук... тук... Словно сам хронометр вселенной отсчитывал секунды в наступившей звенящей тишине.

Они не разомкнули объятий сразу. Эмили всё так же доверяла свою голову его плечу, чувствуя, как тепло его ладони на её талии медленно выжигает из подсознания липкий страх перед этим суровым миром. Ей казалось, что стены этой крошечной комнатки раздвинулись до размеров целой вселенной, в которой больше не существовало ни пушек, ни приказов Коменданта, ни надвигающегося шторма. Был только этот полумрак, запах машинного масла и черники.

Райнхард осторожно, почти невесомо коснулся её плеча, заставляя Эмили медленно поднять голову. Его очки чуть съехали на переносицу, а в серых глазах, лишенных сейчас всякой шпионской оптики, читалось такое отчаянное, глухое замешательство, какого Феликс не испытывал никогда в жизни. Он заставил себя сделать полшага назад, мягко разрывая дистанцию. Разум требовал немедленно вернуть контроль над легендой, но сердце упрямо саботировало любые приказы штаба Гельвеции.

— Уже совсем поздно, Эмили, — его голос прозвучал удивительно тихо, почти сипло. — Твой дядя, должно быть, уже запер лавку. Позволь, я провожу тебя до туда.

— Да... Да, конечно, — она слабо улыбнулась, поправляя шаль на плечах. Её голос больше не дрожал.

Они спустились по темной лестнице мастерской и молча пошли через площадь, укутанную плотным ночным туманом. Райн шел чуть впереди, закрывая её своим поношенным пальто от сырого горного ветра. У самых дверей пекарни дядюшки Томаса Эмили обернулась. Она ничего не сказала, лишь коротко, тепло обняла его на прощание.

Феликс возвращался к своей «норе» быстрыми, строевыми шагами, упрямо глядя в брусчатку. Поднявшись на чердак, он без сил опустился на стул, даже не зажигая лампы. В темноте перед ним всё еще стояли её карие глаза, а в ушах упрямо, ломая всю выверенную шпионскую хватку, звучал мотив вальса. Феликс закрыл лицо руками. Он всё еще пытался убедить себя, что эта ночь была лишь успешной фазой вербовки слепого информатора ради операции "Чёрный снег".

Ночь неохотно уступала свои права, растворяя шпионские расчеты в серой предрассветной дымке.

Наступившее утро воскресенья встретило Райна блеклым, ровным светом, едва пробивавшимся сквозь мутное слуховое окно чердака. Он проснулся задолго до того, как на ратуше зазвенели первые колокола, призывающие горожан к утренней службе. Сон не принес облегчения, всю ночь в его голове хаотично мешались хриплые звуки вальса и прыгающие строчки из письма Виолетты.

Райн присел на кровать, потирая виски, и уставился на заваленный деталями верстак. Накануне он допустил колоссальную, непростительную для агента его уровня оплошность, растратил несколько часов казенного времени на пустые разговоры с племянницей пекаря и пропустил плановый сеанс связи. Дисциплина Гельвеции, которую в него вколачивали годами, дала трещину, и это пугало.

«Хватит, — жестко приказал он сам себе, поднимаясь и наливая в жестяной таз ледяную воду. — Ты солдат Империи, а не сентиментальный дурак. На кону стоит жизнь Виолетты и твоих родителей. Пора вернуть контроль над операцией».

Быстро умывшись, Райнхард аккуратно застегнул пуговицы чистой рубашки и привычным жестом водрузил на переносицу очки в тонкой оправе. Его шпионский разум, вытесняя ночную растерянность, начал холодно и четко выстраивать распорядок дня. Сегодня у него был законный выходной в мастерской Мейера, и провести его нужно было с пользой. Жить обычной, размеренной жизнью обывателя — это тоже часть работы под прикрытием. Контрразведка Эдельвейса не должна видеть в нем одинокого затворника.

План легализации требовал закрепить вчерашний успех. Дружба с Эмили Брунер оставалась его лучшим, самым надежным щитом в этом городе. Если он позовет её на небольшую прогулку по центральным улицам в солнечный полдень, они будут выглядеть как самая обычная, безобидная молодая пара, не привлекающая лишних взглядов патрулей. Шпион упрямо внушал себе эту прагматичную мысль, заталкивая поглубже в подсознание то странное, щемящее предвкушение, которое возникло в груди при мысли о её карих глазах.

Поскольку прямого номера её домашнего телефона он не знал, Райн накинул свое пальто и направился в сторону площади, к кондитерской «Горная роза». Он знал, что старик Томас работает даже по выходным, у него он и сможет созвониться с Эмили.

В «Горной розе» в это воскресное утро было тихо. Запах свежего хлеба и ванили казался еще гуще из-за отсутствия суетливой толпы клиентов. Дядя Томас, перепачканный мукой по самые локти, выкатывал из подсобки тяжелую деревянную тележку с противнями. Увидев Райна, старик остановился, вытер лоб тыльной стороной ладони и добродушно прищурился:

— О, часовых дел мастер! Заглянул за черничной слойкой на завтрак? Боюсь, сегодня Эмми не оставила тебе личной порции.

— Доброе утро, господин Брунер, — Райн вежливо наклонил голову, пряча руки в карманы пальто. — Вообще-то, я пришел спросить... Сегодня прекрасная погода для прогулки. Я подумал, не согласится ли Эмили пройтись до центрального парка? Но я не знаю, как с ней связаться.

Томас понимающе хмыкнул, и в его старых глазах блеснули хитрые, теплые огоньки. Он кивнул на тяжелый деревянный ящик дискового телефонного аппарата, висевший на стене возле кассы.

— Дело молодое, — пробасил пекарь, шагая к телефону. — Ладно, помогу тебе, ремесленник.

Старик Томас уверенно подошёл к телефону, и в помещении раздался приятный звук дискового номеронабирателя. Райн молча наблюдал за тем, как с тихим шуршанием возвращается на место металлический диск аппарата. Сердце шпиона привычно работало в ровном ритме, но внутри всё равно затаилось странное напряжение.

— Алло? Эмми, это дядя, — громко, на всю лавку заговорил Томас, прижимая к уху тяжелую черную трубку. Он подмигнул Райну и заговорщически понизил голос, хотя его бас всё равно гремел на всю кондитерскую: — Бросай свои книжки и спускайся к площади. К тебе тут твой джентльмен пришел. Да-да, часовщик. Стоит тут, мнется. Давай, не заставляй парня ждать.

Томас со стуком повесил трубку на рычаг и весело посмотрел на Райна:

— Сказала, что сейчас будет. Иди на площадь, мастер, лови момент, пока солнце не зашло за скалы.

— Спасибо, господин Брунер, — Райн неловко улыбнулся, чувствуя, как к ушам снова подступает непривычное тепло. Подколка старика про «джентльмена» почему-то заставила его шпионские щиты на мгновение стать бесполезными.

Время потеряло счет и растянулось, превращая каждую минуту ожидания в бесконечную, томительную вечность. Глубоко внутри, под рёбрами, у Райна возникло странное, щемящее чувство, которое он никогда раньше не испытывал. Он бесцельно наблюдал за прохожими и вдруг осознал, что тренированный взгляд больше не ищет патрули или скрытые угрозы. Всё его существо было наполнено ожиданием, которое одновременно пугало и согревало, заставляя сердце биться с непривычной силой.

Выйдя из тени переулка на залитую блеклым солнцем площадь, Эмили инстинктивно съежилась, кутаясь в легкую вязаную шаль. Но стоило ей издалека заметить знакомую фигуру в очках, как шаг её невольно замедлился. Ноги словно заплелись от внезапной робости, а взгляд упрямо уткнулся в брусчатку. Она прекрасно чувствовала, что Райн смотрит только на неё, и от этого безмолвного внимания на её щеках вспыхнул едва заметный, смущенный румянец.

— Доброе утро, Райн, — тихо произнесла она, остановившись в паре шагов и так и не подняв глаз. Ей было невыносимо стыдно за вчерашнее. Солнечный свет безжалостно обнажил всё то, что они разделили в сумерках его чердака, и сейчас Эмили казалось, что она совершила страшнуюГлупость, открыв душу чужому человеку.

— Доброго утра, Эмили, — Райн вежливо наклонил голову. Он моментально считал её состояние: зажатые плечи, пальцы, судорожно терзающие бахрому шали, и этот робкий, прячущийся взгляд. Шпион прекрасно понимал природу этой стыдливости, и чтобы не спугнуть её, заговорил самым спокойным, обыденным тоном: — Погода сегодня на удивление сухая. Мастер Мейер говорит, что в такие дни горные туманы отступают до самого вечера. Пройдемся до центральной аллеи?

— Да... Да, с удовольствием, — Эмили облегченно выдохнула, благодарная ему за то, что он не стал напоминать о вчерашних слезах.

Они пошли вдоль торговых рядов. Поначалу тишина между ними была вязкой и неловкой. Эмили то и дело поправляла шаль, чувствуя себя скованно, но Райнхард умело, шаг за шагом, принялся разбавлять эту атмосферу. Он неторопливо рассказывал ей о забавных повадках старого Мейера, о том, как смешно ворчит часовщик, когда латунные шпильки падают под верстак, и о том, как сильно архитектура Эдельвейса отличается от тех серых городов, где он вырос.

Его голос, ровный и надежный, действовал на девушку как мягкое лекарство. Неловкость постепенно таяла. Эмили начала отвечать, её плечи расслабились, и она уже собиралась поинтересоваться, умеет ли он чинить музыкальные шкатулки, как вдруг Райн резко, неуловимо замер.

Внутренний шпионский радар Феликса забил тревогу до того, как его мозг успел осмыслить картинку. С противоположного конца площади, со стороны ратуши, размеренным, тяжелым шагом двигались трое.

Райнхард слегка поправил очки, сканируя приближающихся людей. В центре шел мужчина в строгом темно-синем мундире с серебряными пуговицами. Комендант. Но взгляд Райна намертво приковало к двум солдатам, шедшим чуть позади него.

Их правые руки были глубоко опущены в прорези походных шинелей, скрывая от случайных глаз пальцы, лежащие на спусковых крючках взведенных компактных пистолетов. Профессиональный ликвидатор Феликс знал этот жест наизусть: так гвардейцы носят оружие, когда охрана находится на высшей ступени боевой готовности. Контрразведка Эдельвейса явно что-то пронюхала. Город ждал удара, и эскорт Коменданта был готов стрелять без предупреждения при малейшем подозрительном движении со стороны толпы.

Райн заставил себя не вглядываться в них, чтобы не вызвать подозрений у тренированных ищеек. Он планировал просто вежливо отступить к краю брусчатки, пропуская важный чин мимо, как сделал бы любой обыватель. Но Эмили рядом с ним вдруг остановилась.

Мужчина в мундире затормозил в метре от них. Его ледяной, абсолютно сухой взгляд военных глаз скользнул по фигуре дочери, а затем тяжелым свинцом перетек на Райна.

— Кто это, Эмили? — хлёстко, как удар хлыста, бросил Комендант. Его голос, привыкший перекрывать гул плаца, заставил случайных прохожих на площади испуганно ускорить шаг.

Эмми невольно выпрямилась под этим ледяным, требовательным взглядом. Вся её недавняя стыдливость мгновенно испарилась, уступив место привычной, глухой защитной броне. Она посмотрела на отца прямо и сдержанно:

— Это Райнхард. Новый помощник мастера Мейера из часовой лавки на площади.

Комендант медленно перевел свой тяжелый, гранитный взгляд на Райна. Острые скулы мужчины оставались неподвижными, но в глубине его глаз промелькнуло мимолетное, едва заметное узнавание.

— Хм. Слыхал о тебе, — сухо обронил офицер, едва заметно кивнув. — Старик Мейер хвастался в штабе, что его новый парень творит чудеса с латунными осями. Ошибки во времени недопустимы, часовщик. Помни об этом.

Райнхард, действуя в строгом соответствии со своим шпионским протоколом «безобидного ремесленника», сделал безупречный, плавный шаг назад. Он мягко склонил голову в глубоком, почтительном поклоне, прижав правую ладонь к груди. Это было классическое, уважительное приветствие приезжего мастера перед высшим чином республики.

— Для меня честь служить точности вашего города, господин...

Но Комендант даже не дослушал его. Он уже отвернулся, снова глядя исключительно на дочь. В его сухом, деловом голосе прорезался строгий приказ:

— Эмили. Сегодня я задержусь допоздна, вернусь домой ближе к рассвету. Ложись спать и не жди меня.

Райн так и замер в позе приветствия. Его тело в одну секунду словно налилось жидким, леденящим железом. Сердце, до этого работавшее как идеальный хронометр, сделало дикий, удушающий удар и, казалось, остановилось совсем.

«Ложись спать... Вернусь домой… Комендант...»

Слова офицера взорвались в его голове оглушительным, сокрушительным набатом, разбивая в мелкие щепки всю его выверенную шпионскую реальность. Племянница пекаря Брунера... Девчонка из кондитерской, которую он цинично планировал завербовать в качестве слепого информатора и использовать как «гражданское алиби» ради операции... была родной дочерью главнокомандующего Эдельвейса. Дочерью человека, под которого он копал могилу.

Пользуясь тем, что его голова всё еще была опущена в поклоне, Феликс заставил себя остаться в этой позе на лишние пару секунд. Он упрямо смотрел вниз, на серые камни брусчатки, отчаянно пряча от контрразведки свое побелевшее лицо и панически расширившиеся за стеклами очков зрачки. На его лбу выступил мелкий, холодный пот. Ему потребовалась вся его колоссальная, выжженная в академиях Гельвеции воля, чтобы унять внезапно начавшуюся дрожь в коленях и вернуть лицу каменную маску Райна.

Тяжелые шаги Коменданта и его адъютантов гулко ударили по площади, удаляясь в сторону штаба. Военный эскорт скрылся за поворотом.

Райн медленно, словно преодолевая сопротивление тугой стальной пружины, выпрямился. Он поправил дужку очков, но пальцы, обычно способные удерживать тончайшие латунные оси, сейчас мелко дрожали. Шок от услышанного затопил его сознание ледяной волной. Внутри шпиона включился первобытный, въевшийся под кожу в академии Гельвеции инстинкт — немедленно пятиться назад, скрыться с открытого пространства площади, уйти в безопасное место, чтобы в одиночестве пересчитать рухнувшие шпионские протоколы.

Ему требовалось выиграть время. Срочно. Прямо сейчас.

Райнхард заставил свой взгляд оторваться от брусчатки, сканируя окружение. Он резко посмотрел по сторонам, а затем вскинул голову к небу. Из-за острых пиков гор на площадь действительно стремительно наползала тяжелая, свинцовая туча, обещавшая скорый и холодный горный ливень. Природа сама подбросила ему идеальное прикрытие.

— Эмили... — его голос прозвучал непривычно глухо, шпион приложил колоссальное усилие, чтобы вернуть лицу привычную маску вежливого Райна. — Посмотри на небо. Кажется, сейчас начнется сильный дождь. Давай я... давай я лучше провожу тебя до самого дома, пока нас не промочило.

Эмили, всё ещё боровшаяся со жгучим стыдом после сурового приказа отца, благодарно и поспешно кивнула. Ей и самой не хотелось оставаться под открытым небом.

— Да, ты прав. Идем, — тихо ответила она.

Они шли обратно через площадь, но это была уже совершенно другая прогулка. Тёплая, хрупкая атмосфера, которую Райн так бережно выстраивал рассказами о ворчливом мастере Мейере, рассыпалась в пыль. Шпион замолчал. Он больше не задавал вопросов, не пытался разбавить тишину и словно вообще забыл о присутствии девушки рядом. Райнхард полностью погрузился в себя, судорожно ища спасения в холодных чертогах своего разума, но все его протоколы сейчас выдавали одну-единственную системную ошибку.

Эмили шла чуть позади, горько кутаясь в шаль. Ей казалось, что ледяной ветер, веявший от темно-синего мундира отца, навсегда заморозил этого доброго парня. Она корила себя за то, что втянула Райна в круг своей безжалостной семейной драмы. Ей хотелось извиниться за солдафонские придирки Коменданта, сказать, что отец всегда такой, но суровый, застывший профиль часовщика и его колючий взгляд за стеклами очков пугали её, заставляя прикусить язык.

Райн же в эту минуту не думал об обидах. Его мозг работал на пределе возможностей, превращаясь в оптический прицел. Когда они свернули на холм и перед ними выросла строгая каменная Резиденция, Феликс принялся хладнокровно, на автопилоте фиксировать каждую деталь.

«Высота забора — три метра, кованые пики. На главном входе один часовой, сменяется каждые два часа. Боковое окно жилого крыла находится низко, водосточная труба выдержит вес взрослого мужчины. Замок на парадной двери, старый клиновой сувальдный механизм системы «Беккер», вскрывается стандартной отмычкой за сорок секунд...»

Каждый шпионский замер давался ему с физической болью в груди. Он осматривал этот дом как военный объект для взлома, прекрасно понимая, что в нескольких метрах над его головой, за тонкими занавесками второго этажа, ночью будет спать эта беззащитная, доверившая ему свою душу девочка.

Они остановились у чугунных ворот. Эмили робко посмотрела на него, перебирая бахрому шали:

— Райн... Прости за папу. Он не должен был так разговаривать с тобой. Мне очень жаль, что наша прогулка так... закончилась.

Шпион медленно повернул к ней голову. Ему потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы заставить мышцы лица расслабиться, а губы изобразить блеклую, вымученную улыбку ремесленника Райна.

— Всё в порядке, Эмили. Твой отец прав, ошибки во времени недопустимы, — его голос прозвучал непривычно глухо, лишенный прежней мягкости. — Иди домой. На улице становится слишком сыро.

— До встречи, Райн... — тихо шепнула она, открывая калитку.

Он не ответил. Развернувшись, Райнхард быстрыми, чеканными шагами направился прочь, к своему чердаку. Времени на человеческие сомнения и жалость у него больше не оставалось. Солнце стремительно катилось к закату, а впереди его ждала ночь, которая должна была либо спасти жизнь его сестры Виолетты, либо навсегда превратить его в чудовище в глазах единственной девушки, которую он успел полюбить.

Вспышка молнии резко оборвала эти размышления, заставив Райна вздрогнуть и вернуться в суровую реальность.

За окном чердака вовсю бушевал горный ливень. Тяжелые, крупные капли с глухим, яростным стуком барабанили по скошенной жестяной крыше, заглушая любые звуки спящего города. Райн сидел за верстаком, невидящим взглядом уставившись на разобранный латунный механизм. Горела лишь одна тусклая керосиновая лампа, бросая длинные, уродливые тени на деревянные балки потолка.

В его голове, сменяя друг друга с частотой часового маятника, лихорадочно прокручивались тактические схемы. Разум шпиона отчаянно пытался нащупать самый безопасный, «белый» путь.

«Втереться в доверие как официальный гость? — Феликс потер уставшие глаза, убирая очки на край стола. — Исключено. Чтобы Комендант впустил безвестного приезжего мастера в свое жилое крыло и оставил без присмотра, понадобятся месяцы, если не годы. У меня нет этого времени. Отто требует результаты сейчас. Пытаться прошмыгнуть в рабочий кабинет под прикрытием визита к Эмили — самоубийство, адъютанты у дверей не спустят с меня глаз. Безобидного варианта нет. Только ночной взлом. Только черная работа».

Он тяжело вздохнул, но не успел потянуться к часовым инструментам, как за спиной раздался едва слышный, притирочный скрип дверных петель. Феликс даже не повернулся. Он знал этот бесшумный, зловещий шаг наизусть.

В полумрак чердака вошел мужчина в промокшем черном пальто. На его лице не было ни капли усталости. Он неторопливо, по-хозяйски прошел к центру комнаты, взял стоявший у стены деревянный стул, развернул его спинкой вперед и сел прямо напротив шпиона, положив сухие ладони на перекладину.

— В «Горной розе» сегодня подают отличный черный кофе, Феликс, — ровным, механическим тоном произнес Отто. Его глаза, казавшиеся в темноте стеклянными, уставились прямо в душу шпиона. — И племянница пекаря на редкость услужлива. Прекрасное прикрытие для легализации, я одобряю твой выбор.

Райнхард почувствовал, как внутри всё стянулось в тугой ледяной узел, но маска Феликса приросла к лицу намертво — его взгляд остался каменным, а дыхание не сбилось ни на долю секунды.

— Рад, что тебе понравилось, — сухо ответил он.

— Но есть одна деталь, — гость чуть наклонил голову, и свет лампы мазнул по его невзрачному, блеклому лицу. — Твое прикрытие начало мешать делу. Ты пропустил сеанс связи. Ты заваливаешь сроки по топографии фортов. В нашем ведомстве халатность карается переводом на передовую в Валлонию. А твоя сестра Виолетта... Медикаменты в Департаменте снабжения Гельвеции в последнее время сильно подорожали, Феликс. Будет жаль, если её лишат лекарства из-за того, что её старший брат слишком увлекся запахом черничных слоек.

Это был не крик, не угроза пистолетом в лоб — Отто бил тихим, расчетливым словом в самый эпицентр ментальной обороны Райнхарда. Под столом его пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели суставы, но маска Феликса держала удар. Ему нужно было перехватить инициативу. Немедленно. Спасти Виолетту и увести этого имперского стервятника как можно дальше от «Горной розы».

Феликс медленно откинулся на спинку стула, и его взгляд стал пугающе ровным.

— Моё опоздание на сеанс связи — это не халатность, Отто, — негромко, с леденящим спокойствием произнес он. — Это плата за доступ к первому эшелону обороны. Девчонка из пекарни носит фамилию Брунер только по матери. Её родной отец — Комендант Эдельвейса.

В тишине чердака, перекрываемой шумом ливня, повисла короткая, звенящая пауза. У Отто от такой информации впервые за всё время едва заметно расширились зрачки.

— Дочь Коменданта гарнизона... — тихо, словно пробуя слово на вкус, повторил куратор. — Безупречно, Феликс. Ты прыгнул выше головы.

— Я вошел в её окружение, — быстро, закрепляя тактический успех, продолжил Райн, выстраивая ложь, которая должна была удержать Отто на расстоянии от пекарни. — Сегодня днем я спровоцировал её на откровения. Её отец получил экстренные пакеты данных и ушел в штаб до самого рассвета. Эмили останется в Резиденции одна. Я сам проникну в здание через пару часов. Сам вскрою замок кабинета и сниму шифры третьего перевала на микрокамеру. Без лишнего шума.

Отто молча всматривался в его лицо несколько долгих секунд, взвешивая каждый вздох агента. Наконец куратор поднялся, возвращая стул на место. Его ледяное одобрение прозвучало как финальный приговор:

— Хорошо, Феликс. Действуй. Проникновение одобряю. Но помни: если ты облажаешься во время взлома и тебя поймают... Империя тебя не знает.

Дверь чердака закрылась с тихим, едва уловимым щелчком. Райн остался один лицом к лицу со штормом. Он медленно натянул очки обратно на переносицу, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла. До операции оставалось несколько часов.

Ожидание оборвалось, когда наступил назначенный срок. В два часа ночи шторм над Эдельвейсом достиг своего пика. Ледяной горный ливень стеной обрушился на ремесленный квартал, превращая улочки в бурлящие потоки. Для шпиона такая погода была благословением: шум воды глушил любые звуки, а видимость упала до нескольких метров, заставив часового у главных ворот Резиденции забиться глубоко под козырек будки.

Тень в промокшем поношенном пальто сливалась со стеной казённого каменного здания. Феликс, выверив секунды, бесшумно перемахнул через кованые пики трехметрового забора и мягко приземлился на раскисший газон жилого крыла. Сердце работало ровно, но в груди давило удушливое, свинцовое предчувствие катастрофы.

Он скользнул к боковому окну канцелярии, о котором думал днем. Пальцы в тонких кожаных перчатках действовали на чистом автоматизме. Из кармана скользнул набор отмычек. Несколько секунд чуткого прощупывания, сувальд впотьмах, тихий, едва уловимый шелест внутри замочной скважины, и замок старой системы сдался. Шпион аккуратно приподнял раму и бесшумно, словно сквозняк, проскользнул внутрь Резиденции, прикрыв за собой окно.

Внутри здания царила гробовая, звенящая тишина. Но едва Феликс сделал первый шаг по темному коридору первого этажа, его шпионские рецепторы обожгло неожиданным, болезненным открытием. В казенном доме Коменданта, где пахло сухим деревом, порохом отцовских документов и армейским сукном, явственно ощущался едва уловимый, хрупкий шлейф... аромат лавандового мыла и утренней выпечки. Это был запах Эмили.

Осознание того, что он проник в её личное пространство как вор и враг, укололо Феликса под дых сильнее любого ножа. Шпион судорожно сглотнул эту вспышку вины, заставляя себя дышать ровно, на миссии не было места для Райна

Кабинет Коменданта встретил его тяжелой дубовой мебелью и силуэтами разложенных на столе военных карт. Феликс скользнул к массивному сейфу в углу. Вспышка карманного фонарика, прикрытого пальцами, выхватила стальной диск лимбового замка. Код, вычисленный аналитиками Гельвеции еще месяц назад, подошел идеально. Дверца сейфа с тихим вздохом открылась.

Феликс достал из внутреннего кармана тяжелую металлическую микрокамеру. Пальцы быстро развернули экстренные пакеты данных, принесенные Комендантом из штаба. На желтоватых листах четко выделялись свежие, сегодняшние штампы: новые коды радиосвязи гарнизона и измененные графики патрулирования третьего перевала.

Сухой, металлический щелчок затвора камеры при слабой, приглушенной вспышке магниевого запала прозвучал в тишине кабинета как выстрел. «Только бы она не проснулась. Только бы не увидела меня здесь», — лихорадочно, как в бреду, стучало в его голове, пока он перелистывал бесценные военные секреты Эдельвейса.

Он уже заканчивал съемку последнего листа с шифрами, как вдруг ливень за окном на долю секунды стих. И в этой внезапной паузе, прямо над его головой, со второго жилого этажа Резиденции, донесся отчетливый, протяжный скрип деревянной половицы.

Феликс мгновенно замер, превратившись в каменное изваяние. Металл камеры в руке показался ледяным.

Шаги. Медленные, сонные шаги босых ног начали спускаться по деревянной лестнице со второго этажа. Эмили не спалось в эту штормовую ночь, и она шла на кухню, чтобы налить себе воды.

Шпион среагировал моментально, рефлексы сработали быстрее, чем мозг успел поддаться панике. Он бесшумно, будто тень, задвинул тяжелую дверцу сейфа, неуловимым движением скользнул к портьере и вжался в ледяной каменный угол за тяжелой бархатной тканью.

Звук шагов приблизился прямо к массивной дубовой двери кабинета и... замер. В эту секунду непогода за окном словно специально утихла, оставив Феликса один на один с глухим, оглушительным стуком собственного сердца, который, казалось, грохотал на всю Резиденцию. Он затаил дыхание, боясь издать малейший шорох. Шпион, прошедший через ликвидации и допросы, сейчас панически, до дрожи в коленях, боялся одного, что эта дверь откроется. Его пугал не расстрельный взвод контрразведки. Страшнее всего было увидеть в карих глазах Эмили осознание того, что её единственный друг оказался врагом и вором, похитившим ключи от обороны её страны.

Эмили стояла в темном коридоре всего в метре от него, разделенная лишь толщей дубовой доски. Она всматривалась в запертую дверь кабинета отца. Ей подсознательно казалось, что в доме есть кто-то чужой, но замок был цел, а изнутри не доносилось ни звука.

Постояв так несколько бесконечных, удушающих секунд, девушка тихо вздохнула, списав всё на отголоски утихающего ливня. Шаги возобновились, но повернули в сторону кухни, а затем медленно пошли обратно вверх по лестнице, пока окончательно не стихли в жилом крыле.

Феликс выждал еще десять минут, прежде чем позволить себе сделать первый вдох. На его лбу блестели крупные капли пота. Пальцы, вытаскивавшие отмычки, едва слушались.

В удушливом сумраке полуночи тень в промокшем пальто бесшумно скользнула обратно через боковое окно канцелярии и растворилась в глухом, парном тумане, который намертво запер город после дождя. Документы были отсняты. Миссия выполнена. Но возвращаясь на свой чердак сквозь ледяной горный ветер, шпион Феликс отчетливо понимал: все годы жестоких тренировок Империи дали трещину. Его учили оставаться холодным в любой ситуации, но совершив преступление против единственного человека, который стал для него островком тепла в этой чужой стране, он впервые почувствовал, как ломается его безупречная броня.

Часы до рассвета и все последующее утро слились для него в одну бесконечную, серую полосу. Феликс так и не смог сомкнуть глаз, запертый один на один со своими мыслями.

Около полудня, когда горное солнце безуспешно пыталось пробить плотную завесу туч, над площадью разнесся размеренный звон ратушных колоколов. Райнхард стоял у верстака, методично полируя замшей латунный корпус старого будильника. Внешне он оставался всё тем же тихим, погруженным в работу подмастерьем Райном, но внутри него натянутой струной звенел Феликс. Ночной взлом Резиденции прошел безупречно, однако судорожный стук собственного сердца в темноте отцовского кабинета шпион помнил до сих пор.

На прилавке, прямо возле гроссбуха, лежали недорогие карманные часы на цепочке. Мало кто догадался бы, что под их задней крышкой, намертво заклинив пружину хода, был спрятан крошечный, плотно смотанный рулончик непроявленной фотопленки — оперативный джекпот операции «Чёрный снег».

Дверной колокольчик звякнул — мягко, едва слышно. На пороге появился мужчина в строгом черном пальто. Отто.

Куратор неторопливо подошел к стойке, даже не взглянув на Райна. Его блеклое лицо выражало абсолютное, обывательское спокойствие. Райнхард молча протянул руку, взял с прилавка замаскированные часы и аккуратно вложил их в сухую ладонь куратора.

— Ваш заказ готов, сударь, — негромко произнес шпион. — Механизм очищен от пыли, ход восстановлен.

Отто лениво щелкнул крышкой, проверяя работу циферблата, и уже собирался спрятать «заказ» в карман, как вдруг... дверной колокольчик мастерской звякнул снова. На этот раз — резко, оглушительно, ломая весь привычный ритм.

Оба агента Гельвеции неуловимо синхронно обернулись на звук. На пороге, четко выделяясь на фоне залитой туманом площади, стояли двое мужчин в строгой гвардейской форме военной контрразведки Эдельвейса. Их портупеи поблескивали лаком, а на поясах висели тяжелые кобуры.

Внутренний мир Райна на секунду обрушился. Панический, первобытный страх перед разоблачением сдавил горло. Пропуск сеанса связи, поход в пекарню, ночной взлом... Неужели он всё-таки где-то наследил? Неужели Отто прав, и его шпионская хватка сгнила из-за черничных слоек девчонки?

Глаза Отто на долю секунды сузились, превратившись в два ледяных осколка. «Всё-таки попался, паршивец. Сдал операцию», — убийственная, ядовитая мысль куратора почти физически ударила Райна в лицо. Но столетний опыт тайной полиции не позволил Отто совершить ни единой ошибки. Он хладнокровно, без малейшей спешки убрал часы в карман шинели, забрал со стойки квитанцию и повернулся к выходу, обращаясь к Райну ровным, скучающим голосом:

— Я зайду на следующей неделе за остальными часами, мастер. Надеюсь, вы сделаете всё в лучшем виде.

Гвардейцы контрразведки молча расступились, пропуская невзрачного господина в черном пальто наружу. Они даже не посмотрели на него — для них он был обычным городским клиентом. Вся их ледяная, профессиональная сосредоточенность была направлена исключительно на парня в очках за верстаком.

Один из военных с тихим стуком закрыл за Отто дверь и остался стоять у порога, заложив руки за спину и перекрывая единственный выход. Второй офицер — повыше, с суровым лицом и шрамом над бровью — размеренным шагом подошел к прилавку, в упор разглядывая бледного часовщика.

— Мастер Райнхард? — его голос прозвучал сухо, с позиции абсолютной силы. — Нам приказано провести плановую проверку вашей легализации в столице. Прошу вас без лишнего шума проводить меня в комнату, где вы проживаете. Мы осмотрим ваши вещи.

В этот момент тяжелая портьера, отделявшая мастерскую от жилых комнат владельца, с шуршанием отодвинулась. В зал, тяжело шаркая туфлями, вышел сам старик Мейер. На его седой бороде блестели капли часового масла, а на лбу всё еще была закреплена тройная увеличительная лупа. Он нес в руках поднос с деталями, но, увидав людей в строгой гвардейской форме контрразведки, замер как вкопанный. Латунные колесики с тихим звоном покатились по полу.

— Господин капитан? — старик растерянно моргнул, переводя взгляд с сурового офицера на своего бледного подмастерье. — Что здесь происходит? Мой парень... Райн работает у меня почти две недели, он тише мыши, пальцем чужого не тронет! Ошибки во времени для него — грех! Какая еще контрразведка? Вы, должно быть, перепутали его с кем-то!

Офицер со шрамом даже не повернул головы к хозяину лавки, сохраняя ледяное гвардейское спокойствие. Он лишь слегка коснулся пальцами кожаной портупеи:

— Успокойтесь, мастер Мейер. К вашей лавке у республики претензий нет. Обычная перестраховка ведомства в предвоенное время. Парень просто покажет нам свой чердак.

Райн почувствовал, как к затылку подступает липкий, холодный пот, но его лицо, застывшее в каменной маске скромного ремесленника, не выдало ни единого мускула. Профессиональный взгляд шпиона Феликса анализировал ситуацию: «Если бы они знали про кражу шифров — Мейера бы уже уложили лицом в пол, а меня вели в кандалах под конвоем роты. Раз они вежливы и называют это "перестраховкой" — значит, это бытовой наезд. Чердак чист, микрокамера и блокнот спрятаны внизу, в огромном маятнике напольных ходиков у витрины. Туда солдаты не полезут, побоятся гнева Мейера».

Упрямо заталкивая панику поглубже, Райн медленно снял рабочую лупу, аккуратно положил её на сукно и поправил очки на переносице дрожащими — теперь уже вполне естественно для испуганного обывателя — пальцами.

— Да... Да, конечно, господин офицер, — его голос прозвучал робко, с нужной долей гражданской растерянности. — Нам... нам нужно пройти по черной лестнице со двора. Я всё покажу. Мне нечего скрывать.

Он вышел из-за верстака, невольно поймав на себе удивленный, полный искренней тревоги и непонимания взгляд старика Мейера. Райну впервые стало по-человечески совестно перед этим добрым часовщиком, который так отчаянно пытался его защитить. Шпион и гвардеец контрразведки один за другим скрылись в темном проеме задней двери, оставляя мастера стоять посреди затихшей лавки под мерный, оглушительный стук сотен шестеренок.

Подъем по узкой, крутой лестнице казался бесконечным. Шаги гвардейца контрразведки тяжело отдавались за спиной Райна, а скрип деревянных ступеней звучал как обратный отсчет перед эшафотом. Шпион открыл дверь и отступил в сторону, пропуская офицера внутрь своей тесной норы под крышей.

Офицер со шрамом действовал без суеты, но с пугающей, профессиональной методичностью. Райн стоял у двери, вжав плечи в косяк и сцепив пальцы в замок, изображая крайнюю степень гражданского испуга. На самом деле его взгляд неотрывно следил за каждым движением рук контрразведчика.

Гвардеец перевернул скромный матрас на кровати. Осмотрел дно жестяного таза для умывания. Затем подошел к деревянному комоду и одним резким движением вывалил его содержимое прямо на пол. Поношенные рубашки, запасные рабочие фартуки, мотки ниток и дешевые гражданские квитанции засыпали серые доски. Офицер брезгливо разворошил одежду носком сапога, ища двойное дно или скрытые полости. Ничего.

Райнхард почти не дышал. На дне одного из ящиков лежал его личный дневник — обычная грошовая тетрадь, где он записывал расходы на еду и мелкие часовые схемы, чтобы поддерживать легенду. Офицер взял её, быстро пролистал шершавые страницы, задерживая взгляд на чертежах латунных шестеренок, и небрежно швырнул обратно на кучу белья.

Наконец, гвардеец подошел к подоконнику, где лежали личные письма Райна. Точнее, фальшивые письма от «родителей из провинции», которые шпионская сеть Гельвеции фабриковала для своих агентов. Офицер вскрыл один из конвертов, пробежался глазами по скучным, бытовым строчкам о плохом урожае и здоровье вымышленной матери, и тяжело вздохнул. На его суровом лице впервые проступило человеческое выражение — смесь скуки и легкого разочарования.

Контрразведчик Эдельвейса искал компромат, но наткнулся на серую, кристально чистую и абсолютно нищую жизнь обычного подмастерья.

Офицер со шрамом повернулся к Райну, поправляя портупею. В его взгляде больше не было леденящего подозрения — только сухая, казенная строгость:

— Что ж, мастер Райнхард. Ваши документы в порядке, личные вещи не вызывают вопросов ведомства. В предвоенное время республика обязана проверять каждого приезжего, так что не держите зла. Можете возвращаться к работе.

— Да... Да, конечно, господин офицер. Я всё понимаю, — Райн поспешно и неловко закивал, изображая безграничное облегчение. — Время сейчас такое... тревожное.

Гвардеец коротко кивнул, развернулся и тяжелым шагом вышел с чердака, плотно прикрыв за собой дверь. Спустя минуту снизу, со двора, донесся глухой стук закрывшейся калитки. Патруль покинул территорию часовой мастерской.

Едва шаги окончательно затихли, маска робкого подмастерья мгновенно слетела с лица Райна. Он резко выпрямился, его плечи развернулись, а взгляд серых глаз за стеклами очков стал ледяным и колючим. На лбу выступили крупные капли холодного пота. Он обессиленно опустился на стул, уперевшись локтями в колени и запустив пальцы в волосы.

Паника отступила, уступая место бешеной, лихорадочной работе аналитического ума. Феликс по полочкам раскладывал произошедшее:

«Если бы контрразведка знала, КТО я на самом деле, меня бы не обыскивали. Меня бы уложили лицом в брусчатку прямо у верстака и увели в кандалах в подвалы цитадели. Раз обыск был поверхностным, а офицер проверял мою "чистоту" — значит, это был не шпионский провал. Кто-то натравил их на меня ради перестраховки. Кто-то, у кого достаточно власти, чтобы пошевелить пальцем и отправить гвардейцев перерыть чердак приезжего парня... Кто-то, кто видел меня вчера на площади с Эмили...»

Феликс резко вскинул голову, и его зрачки сузились от страшного озарения. Пазл в его голове сошелся с титановым, беспощадным щелчком.

Комендант.

Суровый хромающий отец Эмили, который вчера так ледяным тоном процедил: «Хм. Слыхал о тебе... Ошибки во времени недопустимы». Он просто решил проверить, что за подозрительный ремесленник крутится возле его единственной дочери. Это была обычная перестраховка любящего отца.

Райн медленно поднялся, подошел к узкому слуховому окну и посмотрел на залитую туманом площадь. Никакого шпионского торжества или радости внутри него не осталось — только глухое, свинцовое опустошение, давившее на плечи гранитной тяжестью.

Он всматривался в силуэты далеких крыш, в теплые, сонные огоньки газовых фонарей Эдельвейса, и в его голове упрямо, с горькой усмешкой пронеслась одна-единственная мысль: «И их мы в Гельвеции называли дикарями…»

Приказ Отто застал его на чердаке за два часа до рассвета. Куратор вошел без стука, забрал карманные часы со спрятанной фотопленкой и ледяным тоном обрубил:

— Генштаб в восторге от кодов связи третьего перевала. Наступление начнется через три дня. Твоя миссия окончена, Феликс. Собирай вещи. Ночью связной вывезет тебя через границу. Ты возвращаешься в Гельвецию к Виолетте.

Отто ушел, а Райн так и остался сидеть в темноте. В груди разливался жидкий огонь. Он выполнил долг, он выкупил жизнь сестры, но через три дня этот хрупкий фарфоровый мир и Эмили будут раздавлены тяжелыми гусеницами и пушками его собственной родины. Шпион обязан был исчезнуть без следа, раствориться в предрассветных тенях и никогда не оглядываться. Но человек внутри него исходил кровью.

Нарушив строжайший приказ куратора, на самом рассвете Райнхард сделал крюк. Ноги сами, вопреки шпионским инстинктам и здравому смыслу, привели его к пекарне «Горная роза» — туда, где он увидел её в самый первый раз. Город только просыпался, укутанный в розоватый утренний туман, и Райнхард просто хотел украсть у этой обреченной вселенной одну-единственную минуту, перед тем, как исчезнуть навсегда.

Дверной колокольчик звякнул, выпуская его внутрь, в теплое облако запаха корицы и ванили. Эмили возилась у прилавок. Увидев его, она искренне, светло засияла и поспешно выбежала из-за стойки, подходя к нему почти вплотную.

— Райн! — её карие глаза лучились таким чистым, доверчивым теплом, что шпиону стало физически трудно дышать. — Ты так рано! А я как раз... я как раз думала о тебе после вчерашнего. Знаешь, я хотела кое-что тебе отдать.

Она залезла в карман передника и бережно протянула ему старинную серебряную брошь. Белые пушистые лепестки дикого цветка тускло блеснули в утреннем полумраке.

— Это вещь моей мамы, — тихо, но очень твердо произнесла она, заглядывая ему прямо в душу. — Единственное, что от неё осталось. В тот вечер, на чердаке, под музыку... ты вернул мне ощущение дома, которого у меня не было много лет. Я хочу, чтобы эта брошь была у тебя. Чтобы ты знал, что ты здесь не чужой.

Райнхард посмотрел на цветок, лежащий на её маленькой ладони, и его хваленый имперский разум, выжженный сотнями часов тренировок, окончательно капитулировал перед этой чистой, беззащитной искренностью. Вся шпионская броня Феликса осыпалась мертвой латунной стружкой. В этот миг он осознал истинный масштаб её дара и всю бездонную чудовищность своего предательства — ведь в кармане его шинели уже остывал приказ, который сотрет её мир.

Эмили испуганно отступила на полшага, всматриваясь в его застывшее лицо:

— Райн..? Ты... ты плачешь?

Он коснулся пальцами щеки и с ужасом понял, что она права. Из-под оправы очков медленно катилась настоящая, живая человеческая слеза. Феликс внутри него окончательно смолк, неспособный вымолвить ни слова. Вместо этого Райнхард сделал резкий, отчаянный шаг вперед, порывисто обнял её и прижал к своей груди мёртвой хваткой так сильно, словно пытался своим телом защитить от грядущей катастрофы.

Эмили от неожиданности замерла, уткнувшись носом в его жёсткое, пахнущее дождем и металлом пальто, но уже через мгновение доверчиво обняла его в ответ. Она думала, что это робкое начало их любви. Она не знала, что он прощается с ней навечно.

Райн зарылся лицом в её волосы, в последний раз вдыхая этот родной, спасительный запах черники, и едва слышно, срываясь на хриплый шепот, произнес:

— Спасибо тебе... Эмми.

От этого короткого, сорванного имени сердце Эмили испуганно пропустило удар. Райн никогда, даже в самые доверительные минуты, не позволял себе называть её так. В этом тихом «Эмми» было столько надрывной, прощальной тоски, совсем не похожей на признание, что пальцы девушки сжались на его спине. Она попыталась отстраниться, чтобы заглянуть ему в глаза, но Райнхард не позволил.

Спустя долгую минуту Райн мягко отстранился. Натянув на лицо вымученную, блеклую улыбку робкого часовщика и аккуратно пряча серебряный эдельвейс в карман шинели, он выдал ту самую горькую, спасительную ложь:

— Мне... мне нужно уехать на неделю в соседний город. Мастер Мейер попросил помочь с одними очень сложными старинными часами. Срочный заказ… Не скучай без меня... Эмми.

— Хорошо, я буду ждать, — тепло улыбнулась она.

Райнхард развернулся, толкнул дверь и быстрым, почти беглым шагом скрылся в густом ледяном тумане площади. Дверной колокольчик пекарни звякнул в последний раз, запуская обратный отсчёт для мирных дней Эдельвейса. Шпион Феликс уходил в свою серую бетонную родину, унося в кармане ключи от неминуемого ада и серебряный цветок, который теперь будет жечь его сердце до конца жизни.

Граница осталась позади, а вместе с ней растаял и хрупкий фарфоровый мир, уступив место привычной, давящей монументальности Империи.

В просторном, холодном зале Главного управления разведки в Гельвеции пахло табачным дымом, свежими чернилами и бетоном. Феликс стоял у окна, затянутого вечной заводской гарью, безразлично наблюдая за суетой в коридоре. Вокруг них с куратором толпились молодые курсанты академии, чьи глаза горели наивным, фанатичным блеском Империи.

— Господин капитан, а это правда, что в Эдельвейсе они... — засыпал вопросами один из парней. — Правда, что эти горные дикари совсем не умеют воевать? Как вам удалось парализовать их штаб в одиночку?

Ни Феликс, ни его наставник не отвечали. Они стояли как два гранитных изваяния посреди этого шумного роя. Капитан, неторопливо затягиваясь папиросой, краем глаза скользнул по лицу своего агента:

— Феликс, зачем ты до сих пор носишь эти нелепые очки? В твоем личном деле четко указано, что у тебя идеальное зрение.

Феликс слегка поправил дужку на переносице, упрямо глядя на серые коробки имперских заводов за окном— Сквозь эти стекла, Отто... — он на секунду запнулся. — Извини, Маркус. Этот мир кажется мне чуть менее серым.

Куратор, теперь уже официально вернувший себе настоящее имя и звание промолчал, понимающе выпустив струю дыма. В этот момент массивные дубовые двери зала с грохотом распахнулись. Гул мгновенно стих. В помещение чеканным шагом вошел Генерал разведки Гельвеции в окружении штабных адъютантов. Офицеры и курсанты замерли по стойке «смирно», вытянув руки по швам.

— Капитан Маркус Рихтер! Старший лейтенант Феликс Вайс! Шаг вперед! — прогремел голос дежурного.

Они синхронно сделали шаг из строя. Генерал произносил долгую, пафосную речь о великом долге перед Империей, о сокрушительном триумфе операции «Чёрный снег» и о том, что их имена золотыми буквами будут вписаны в историю Гельвеции. Новенький орден за шпионаж тяжело и холодно лег на грудь Феликса. Металл словно налился свинцом, но лицо офицера оставалось каменным. Там, где раньше билось живое сердце Райнхарда, теперь была лишь выжженная, глухая пустота.

После церемонии Феликс шел по ледяным, затянутым копотью улицам имперской столицы. Из окон бескрайних рабочих бараков доносился привычный, удушающий гул сталелитейных прессов. Проходя мимо газетного киоска, он остановился и, повинуясь какому-то жуткому внутреннему порыву, бросил на прилавок монетку, забирая свежий вечерний выпуск.

Газетный лист полыхнул в руках могильным холодом. Пальцы вцепились в дешёвую бумагу, а колени едва не подогнулись на грязном асфальте, когда взгляд Феликса наткнулся на кричащий, жирный заголовок:

«ЭДЕЛЬВЕЙС ПАЛ ЗА ДВЕ НЕДЕЛИ ПОД СОКРУШИТЕЛЬНЫМ НАТИСКОМ ИМПЕРИИ! ЦИТАДЕЛЬ ГОРЦЕВ ПОЛНОСТЬЮ УНИЧТОЖЕНА»

Четырнадцать дней. Ровно в два раза дольше того срока, на который Райнхард обещал уехать. Его ложь про «сложные старинные часы» должна была подарить ей спокойную неделю, а превратилась в двухнедельный кошмар. Она ждала его. Каждый из этих бесконечных четырнадцати дней она всматривалась в огненный горизонт, пока имперская артиллерия равняла её мир с землей по украденным им кодам связи.

Феликс смял газету и швырнул её в грязную сточную канаву. Развернувшись, он почти бегом бросился к своему кварталу, задыхаясь от подступающего к горлу немого крика. Добравшись до дома, он остановился у крыльца и дрожащей рукой залез во внутренний карман шинели.

На его ладони лежали две вещи. Тяжелый, сверкающий имперский орден — символ его безупречного, кровавого долга. И старинная серебряная брошь в виде белого пушистого цветка эдельвейса — символ попранных, растерзанных, но истинных человеческих чувств. За одной скрывалась смерть, за другой — потерянный рай.

Феликс со всей силы сжал ладонь в кулак, чувствуя, как острые края металла до крови впиваются в кожу. Сквозь затуманившиеся от слез стекла чужих, ненужных ему очков он поднял голову и посмотрел на окна своей квартиры. Наперекор серому имперскому дыму, наперекор копоти и заводам, там, на втором этаже, сияли свежей краской маленькие, аккуратные белые ставни, которые Виолетта покрасила ради его возвращения.

Вот только Райнхард, умевший чинить сломанное время и любить девушку с запахом черники, умер там, в горах. Оставив вместо себя лишь пустого, награжденного орденами призрака в сером тумане Империи.