Две полоски

Глава 1

В стену полетела тарелка. БАМ!

Осколки брызнули на каменную плитку чисто вымытого пола. По светлой стене медленно потёк томатный соус. Я как заворожённая уставилась на него.

— Ты! — Очередной крик вырвал меня из оцепенения. — Дура! На меня смотри!

Я испуганно сжалась и посмотрела на лицо мужа, перекошенное в крике, такое странное и чужое, как каждый раз, когда я что-то делала плохо. Но я понимала: он просто устал, а я…

— Я же позвонил и чётко тебя спросил, что надо в дом! Какого чёрта ты опять забыла про хлеб? Какая ты после этого женщина? Какая хозяйка? — Он в ярости оттолкнул от себя стул. Пакет с фруктами, лежавший на нём, упал на пол, и яблоки раскатились по полу, словно пытаясь убежать от крика.

Я опустила голову в чуть приподнятые плечи, подняла руки к голове и зажала уши, как делала всегда, когда кто-то на меня кричал, со времён детдома.

Я знала — он прав. Как я могла забыть о хлебе? Сама я его не ем, но он-то ест, и для него это важно. Какая я после этого хозяйка, действительно.

Он резко хватает меня за руки, отводя их в стороны от ушей.

Я умоляюще поднимаю глаза, чтобы сказать: «Прости, я забыла. Я нечаянно, просто я недавно пришла из поликлиники, у меня был длинный день, а ещё…»

Вижу летящую к лицу ладонь. Время замедляется. Успеваю подумать о том, какая же я всё-таки тупая: зачем я посмотрела на него? Он же ненавидит, когда я так на него смотрю. Снова сделала всё ещё хуже.

Шлёп! От пощёчины голова дёргается в сторону. Действительно дура, я опять всё испортила, а ведь хотела сказать, что тест…

— Слушай сюда, когда я говорю с тобой, — он делает резкий шаг ко мне, подходя вплотную, так, что я вдыхаю его запах — пота, сигарет и туалетной воды Sauvage, которую я подарила ему на вторую годовщину нашей свадьбы.

Резкий и болезненный захват за подбородок. Он подтягивает меня к себе. Я смотрю в его бешеные глаза, покрасневшие от злости. В душе всё сжимается в ком, внизу живота зарождается боль. Только не это!

— Ещё раз — и я выброшу тебя на помойку, туда, где и нашёл. Поняла? И приведу себе в дом нормальную женщину, не забывающую о том, что у неё есть муж. Что он работает изо дня в день. — Он на секунду замолкает, и в тишине я слышу, как скрипнули его зубы. Его рука продолжает сжимать моё лицо. — Понимаешь, Саша? Ради тебя, — говорит он уже чуть тише.

Перед моим внутренним взором возникает выпускной вечер в детдоме. Он — представитель благотворительной организации — показался мне тогда почти небожителем. Красивый, одетый в строгий деловой костюм. Его бархатные карие глаза покорили моё сердце.

А сейчас в этих глазах плескалась чистая, незамутнённая ярость.

Я молчала. Да я и не смогла бы ничего сказать, так крепко он сжимал моё лицо.

Короткое движение сильной руки — и он отшвыривает меня от себя. Я, видимо, поскальзываюсь на разлитом на полу соусе и остатках еды и падаю.

Удар!

Сознания я не потеряла. Наверное. Ведь я здесь. Но почему вокруг так темно? Судорожно пытаюсь собрать мысли хоть в одну связную картину. Понять, что со мной случилось. Кто я? Где я?

В панике пытаюсь сделать вдох — не получается. Я дёрнулась несколько раз в окружающей меня черноте, прежде чем почувствовала, что лёгкие наполнились воздухом. Пару раз со всхлипом вздохнула и выдохнула.

Пытаюсь найти хоть какой-то якорь, за который смогу зацепиться.

Кто я?

Наконец мне удалось вынырнуть из темноты.

Я — Саша. Да! Я Саша, Сашулька. Мама! Так называла меня мама. Серые ласковые глаза мамы. Да — это мамины глаза. Мама! Она смотрит на меня, она так меня любит. Я знаю.

Я снова всхлипнула.

Мама! Почему ты так далеко от меня?

Будь проклята та плохо отремонтированная дорога, на которой занесло фуру, смявшую машину моих родителей и обрекшую меня — любимицу, единственную принцессу мамы и папы, — на долгие годы в детском доме.

Я вспомнила лицо мамы. Как долго я его не видела и не вспоминала. Мамин смех и её ласковые руки. Я знала, что я — любимая.

Мне кажется, я улыбнулась.

Тогда, давно, я была счастлива. Я вспомнила ощущение маминой любви. Да, я! Именно я! Любимая. Не лишняя, не отброс общества, не жертва неудавшегося аборта, как часто называли нас в приюте. А любимая девочка.

Холодная отстранённость взрослых и расчётливая жестокость сверстников заставили меня позабыть об этом. И та самая «тёмная», которую устроили мне за то, что я плакала по ночам. Но теперь я вспомнила.

В душе поднялась волна тепла и благодарности. Я знаю, мама, да, знаю. Так быть не должно.

Я открыла глаза. Подняла руку, потрогала голову — болит. Поднесла руку к глазам — кровь.

— Мама, я знаю, — уже вслух повторила я и прислушалась.

В рабочем кабинете с кем-то разговаривал по телефону муж, но я прислушалась не к нему. Я слушала себя, положив руку на низ живота. Там была жизнь. Две тонкие полоски, ставшие для меня такими дорогими. И за эту жизнь я буду бороться.

Придержавшись рукой за огромный обеденный стол, я встала. Повело в сторону. Пришлось опереться о стену. Опустила голову. Вдох. Выдох. Ещё раз вдох. И снова выдох.

Я не помоечная. Нет. Я дочь хороших и любящих меня людей.

Что-то во мне произошло. Где-то глубоко внутри — то ли в груди, то ли в животе — появилось странное ощущение. Сначала оно было похоже на боль от воспоминаний. Тех, которые, как я думала, давно утеряла в детском доме номер шесть.

Ощущение ширилось и росло.

Понимание, что я больше так не хочу. Не буду. Это новое чувство. Я не привыкла. Обычно я безропотно терпела насмешки, тычки и злые слова, которыми так богаты приюты для никому не нужных детей.

Но не сейчас.

Я вспомнила, кто я. Моя душа начала распрямляться. Я подняла голову, не обращая внимания на боль и тошноту.

— Мама, я знаю, что вы меня любили. Для вас я была лучшей и нужной.

Придерживаясь рукой за стены, прошла в спальню. Из кабинета по-прежнему доносился уверенный голос мужа, что-то кому-то доказывающий.

А я… Я вспомнила крем на своём носу, который со смехом мне намазала мама, когда я пыталась пальцем зачерпнуть немного крема из плошки. Вспомнила, как визжала от восторга, сидя на папиных плечах. А он, подскакивая, изображал из себя лошадь.

Как его сильные большие руки однажды подняли меня, когда я упала и расшибла себе в кровь колени. Как его же тёплые любящие руки ласково вытирали мне слёзы, как щекотала лицо щетина.

В коридоре раздались тяжёлые шаги мужа.

— Сашка, — его раздражённый голос всегда вызывал во мне трепет, но сегодня что-то изменилось. — А, Сашка, положи пожрать, хоть что там у тебя есть.

Короткое молчание.

— Эй, где ты там?

Но я не сдвинулась с места, продолжая быстро складывать в маленькую старую спортивную сумку свой нехитрый скарб.

Его присутствие я почувствовала спиной, как и раньше. Но холодного озноба страха больше не было.

Он молча подошёл и резко развернул меня к себе. Его руки были не такими, как руки моего папы.

Папа. Я знаю, что должна быть сильной. Твои руки со мной навсегда.

Я толкнула мужа изо всех сил. Наверное, это было не так уж и сильно.

Но злость в его глазах сменилась искренним недоумением. Он так и застыл в странной, неустойчивой позе. И лишь когда я уже вышла из комнаты, он бросился следом.

— Ты чего, Сашка? А? Ты куда это собралась?

Он уже протягивал было руку, чтобы схватить меня за рукав куртки, но я резко развернулась и посмотрела в его бархатные, когда-то такие любимые, ласковые карие глаза. Он чуть отшатнулся.

Захлопнувшаяся было за мной дверь открылась снова, и в холодном подъезде эхом отрикошетили слова:

— Решила прогуляться, гадина? Спать на улице будешь.

Звук закрывающейся двери.

Я вышла из подъезда. Две сидящие на лавочке старушки в такт неодобрительно закачали головами, глядя на моё припухшее лицо и слипшиеся от крови волосы.

Но мне всё равно.

Прозрачный вечер золотой осени. Прохладный и безмятежный. Скоро мой день рождения.

Мама и папа. Спасибо вам, что вы были. Спасибо, что ваша любовь осталась со мной и спасла меня сегодня. Я никогда больше не буду ненужной. И сделаю всё, чтобы мой ребёнок родился и жил. И знал, что он — самый любимый.

Даже если я буду одна.

Потому что я — мама.