Двадцать пять страниц

Глава 1

Я улыбнулась солнечному лучику, коту, новому дню. Последнему дню.

Листок с обратным отсчётом дней моей жизни последний год висел на стене, прямо под Божьим Оком. Оно смотрело не на меня — сквозь меня, в самую суть отсчитанных дней.

Этот день я ждала ровно двадцать пять лет. Именно в этот день я заключила Договор со Смертью — и ни дня не пожалела об этом.

Мой мальчик вырос в мужчину, выучился на врача и сейчас ведёт приём в большом городе. Он ещё молод — почти такой же, как я, когда пошла на сделку с небытием. У него собственная клиника, его уважают и ценят как простые люди, так и вельможи. Он помнит мой наказ — я читаю это между строк в письмах, которые он присылает мне каждые семь дней. В них он просит совета или просто с нежностью расспрашивает о моей жизни в деревне.

Видеться часто не получается — последний раз он приезжал год назад. Теперь он приедет завтра. Сегодня уже не успеет: был сложный пациент, он не мог его оставить. Но завтра — приедет.

Я это знала, чувствовала. Но это будет его завтра. Не моё.

В этот день я подошла к календарю и обвела последний записанный день.

Двадцать пять лет назад я не дала сыну умереть, встав между ним и Махтой — богиней смерти, которая уводит души за пределы реки времени. Она отозвалась и согласилась исполнить мою просьбу. Единственный уговор: все годы жизни, которые были отведены мне, сократятся ровно настолько, сколько я дарю ему. Был расчёт, была дата, был составлен календарь. Время текло сквозь меня, даря сыну жизнь. И я радовалась каждому отведённому в этом бытии дню. И вот остался последний из отведённых: умытое солнцем утро, тёплая, шумная и такая пёстрая земля — не хочет со мной прощаться.

Стоя у окна, я поморщилась от солнечного лучика, погладила кота, который продолжал звонко тарахтеть рядом. Заправив постель, ушла в умывальную за большой печью, которая ещё хранила вечернее тепло очага. Облила себя ледяной водой, натерла тело и волосы мыльным корнем, а затем ополоснулась заготовленной с вечера травяной водой. Волосы рассыпались по плечам крутыми золотистыми локонами.

Сегодня мой последний день, и я хочу поздороваться с Махтой и поблагодарить её за подаренное сыну время. На встречу с Богиней хотелось прийти красивой. И этой земле хотелось запомниться такой же. Она всегда радовала меня разнообразием красок и богатством жизни.

То, что моё время уходит, я почувствовала примерно год назад. Тогда и достала календарь. Махта регулярно стала напоминать о нашем договоре: то рука заболит, то ногу начнёт ломить, то дыхание ни с того ни с сего собьётся, то боль в животе возникнет резкая, внезапная. Сушила волосы, и дыхание сбилось, но я не остановилась — просто ждала, когда лёгкие отдохнут и продолжат работать. Воздух не сразу смог снова наполнить замершие в болезненном спазме лёгкие. Я этого уже давно не боялась. Могла долго не дышать. В этом нет ничего страшного. Главное — не паниковать, а то скрутит болью и не отпустит. Сейчас отпустило, как обычно.

Надев сарафан, разложив по плечам золотистые локоны, вышла на крыльцо. Хорошо-то как! Мир оглушил птичьим гомоном. Начало лета, всё поёт, радуется, спорит… Я провела пальцем по завязавшейся грозди винограда. Ягодки ещё маленькие совсем, как капельки, но упругие, полны юной жизни. Ромашковое поле подарило ещё частичку радости и массу восторга. Кот запрыгал по цветам, ловя между тонкими стебельками юркую ящерицу. Ушла. Кот мяукнул и вернулся на крыльцо.

Он спешил показать мне свои заслуги. Четыре мышки лежали возле нижней ступени. — Тишка, Тишенька, хороший ты у меня охотник! — вот как не похвалить такого хозяина. — Пойдём твоё добро закапывать.

Закопав тельца мышат, я накормила его вкусным супом, который варила вчера для детворы. Самой есть давно не хотелось. Кот важно стал лакать бульон.

Я же собрала остатки травы, которую вчера рассыпала по столу и не всю убрала, связала в пучки и развесила под потолком в сенях.

С полки взяла бутылку, закрыла горлышко пробкой потуже. Настойка готова. Сегодня надо обязательно отнести Тоне. У неё муж болеет, простыл в полях. Настойкой будет натирать спину да грудь. А травы Тоня ему заварит — получится душистый терпкий чай, и хворь пройдёт.

Собираюсь в дорогу, тело ломит, нога может раз — и остановиться, не хочет идти. Постою маленько, восстановлюсь и дальше иду. Тут недалеко.

Иду по дороге, навстречу ребятишки:

— Тётя Кассандра, тётя Кассандра, а вы к нам сегодня придёте? У нас вечером праздник!

— Какой праздник? — удивляюсь я. — Мне ни о чём таком не говорили.

— Ну как же, день вечерних танцев! Мы будем танцевать! Мы весь год готовились!

— Год — это много, молодцы, ребятишки, обязательно буду.

— И танцевать будете?

— Танцевать, возможно, не буду, но на флейте подыграю, — улыбаюсь я детворе.

— Тётя Кассандра, а конфетки свои принесёте?

— Конечно!

Ребятишки, улыбаясь, смотрят друг на друга — будто делятся радостью. А маленькая Фьюга подбегает ко мне и крепко обнимает. Просто так. Потому что она тоже любит всех. Она маленькое солнышко, которое стало на одну жизнь человеком. Я смеюсь, и Фьюга тоже. Некоторое время мы идём вместе, потом они меня обгоняют и мчатся вперёд.

Я поспешила к Тоне как могла. Дом у неё недалеко, но идти по неровной дороге — бугорок да косогор. Дорога неудобная, а у меня нога болит. Эх, и дыхание прервалось. Остановилась, дала организму отдохнуть. Спазм прошёл, лёгкие могут снова набирать воздух. Вдох-выдох, вдох-выдох. А пока я стою и любуюсь на солнце, которое плавно катится вверх над горизонтом, освещая лучами зелёный лес, и поднимается над речкой. Она блестит в солнечных лучах, сливаясь серебряными волнами с голубым небом.

Вот и дом подруги.

— О, Кассандра! Ты сегодня что-то пораньше пришла.

— Да, некогда мне, Тонь. День сегодня суматошный, важный для меня.

— А что за важность? Сын приезжает?

— Да куда там. Проша — человек деловой. У него много пациентов. Писал, что последнего почти из рук Махты забрал. И вылечил! Почти. Может, завтра и приедет.

Подруга кивает головой, о чём-то своём думает. Она рада за моего Прохора, хотя как-то сказала, что жалко — лечит городских. Хороший врач и в нашем селе бы пригодился. Но здесь была я. Пусть не учёная, но могла и хворь изгнать, и роды принять, и шину на сломанную кость наложить.

— Кстати, Тонь, можно я тебя попрошу? — подруга кивает. — Мне уехать надо будет. Передай ему письмо от меня.

— Уехать? Тебе? Куда это ты, Касандрочка, собралась?

— Пока сказать не могу. Но далеко.

— Ох, что-то сердце моё неспокойно за тебя. Ну хорошо, передам. Это не сложно. Ты нам вон как помогла. Кстати, Михалке сегодня получше.

— Я рада за него. Но я продолжаю его натирать, вот я ещё настойки принесла.

— Спасибо, Тонечка. А что же мы без блинов сидим? Так, располагайся за столом поудобнее, сейчас чаевничать будем.

— Да что-то мне не хочется.

— Не хочется блинов? Ну хоть чай попей.

— От чая не откажусь.

Тоня достала «наши» чашки — большие, тяжёлые, с неаккуратно нарисованными цветочками. Я улыбаюсь. Люблю эти чашки. Мы их с ней ещё в детстве лепили, потом её дед в печи обжигал, а мы рисунок наносили. Сколько нам тогда было? Лет восемь. И вот Тоня смогла их сохранить. И каждый раз, когда мы с ней чаевничали, она доставала их.

Сегодня подруга разговорчивая, а мне говорить больно — дыхание прерывается. Тоня хитро смотрит на меня и начинает петь. Голос её нежный, красиво поёт, а я слушаю и улыбаюсь. Мне так хорошо. И она улыбается.

— Сегодня детвора будет танцевать, — говорю я, когда песня заканчивается.

— Ну и мы сходим. И споём, и спляшем.

Посмеялись, и я пошла дальше.

Меня встречает дорога. Лес красиво возвышается над ней, пропуская через резную крону свет и синь неба. Вспоминаю, как много времени проводила в нём с самого раннего детства. Лес любит меня. Мы будто чувствуем друг друга.

Останавливаюсь — и сразу вокруг меня начинают кружить хоровод маленькие оранжевые бабочки.

Кукушка не кукует. А что куковать? Закончился мой срок — последний денёк идёт.

Умываюсь в ручье, наслаждаюсь его ледяной прохладой, опускаю ноги. Ногам тоже приятно. Немного посидев, иду дальше. Нужно дома разобраться с последними делами.

Навожу порядок. Так-то уже вчера подготовилась, но всё равно лишняя пыль в доме не нужна. Открываю все заслоны, все ставни — пускай ветерок погуляет.

Для кота оставила маленькую дверцу у самого подпола открытой.

— Твой выход на улицу, — объясняю коту, — если что, мышь можно и съесть — не всегда же я суп могу налить.

Надо к вечеру конфет приготовить. Ставлю на плиту тяжёлую кастрюлю, наливаю в неё до половины сладкий-сладкий сироп, ягоды, листик мяты. Конфеты делать недолго, но силы забирают. А силы сегодня ещё нужны.

Подхожу к алтарю, опустившись на колени, начинаю читать молитву о детях, затем молитву о жизни. Произношу слова благодарности.

Сироп закипел, разливаю его по фигуркам, а сама сажусь перед иконками своих богов: вот Картжа, вот Шарух, вот Шаранда — три создателя, три великих бога. А над ними — Хрихна. Хрихне кланяюсь в пол.

— Скоро свидимся, старый хрыч, — смеюсь я. Хрихна не хрыч, Хрихна — молодец, он создатель вселенной.

Я закрываю глаза и ухожу в медитацию. Мир теперь ощущаю энергией: я и всё вокруг — бесконечный светящийся океан силы.

Вот только я вижу себя тоненькой, как пламя от затухающей свечи: моё тело разлилось, где-то порвалось, где-то пора штопать, но штопать некому, да и незачем.

У меня договор. Против договора не пойдёшь. Ни одна игла не зашьёт то, что взяла себе смерть.

Голоса на улице. Сначала они кажутся щебетом птиц, потом становятся осознанными и выводят меня в мир живых. Встаю и иду туда, где меня зовут.

На крыльце целая делегация. Прибежала деревенская детвора.

— Тётя Кассандра, у вас пахнет вкусно, а вы точно конфеты сделаете на праздник?

— Уже сделала, — смеюсь, — заходите, ребятишки.

Ребята забежали в дом громко, с топотом, разноголосые. Эх, привадила я их своими сладостями. Дети сразу за стол сели, ждут. Открыла брусничный компот и каждому дала по конфете. Те ещё тёплые, тянутся, к зубам липнут.

— Ребятишки, молока нет, сегодня к Милке не сходила, молока не принесла.

— Ничего, тётя Кассандра, мы так поедим. Вкусно!

Я тем временем достала хлеб из печи — вчера ещё пекла. Хлеб получился хороший, румяный. Аромат так и растёкся по избе. Разрезала и каждому дала по ломтю, ещё достала с полки последнюю банку варенья. Прошлым летом варила немного, всё больше сыну в город отослала. Мне много не нужно. Каждому маленькому гостю намазала варенье на хлеб.

Эх, с каким аппетитом едят, хвалят. Тут и чай закипел. Горячий. Детвора дует на чай, обжигается, но пьют всё с удовольствием, как умеют, наверное, только дети, самозабвенно отдаваясь аромату и вкусу.

А когда наелись, помогли убрать чашки, даже помыли в рукомойнике и ведро вынесли с водой. А потом вылетели разом из избы. Шумные, крича, повизгивая, что-то друг другу доказывая. Ну ни дать ни взять воробьи!

А мне смешно на них смотреть, тело ломит, дышать тяжело, а я наслаждаюсь. Наслаждаюсь этой болью, наслаждаюсь щебетом детских голосов, наслаждаюсь запахом хлеба в воздухе. Хороший этот мир, добрый, чистый.

Стою на крыльце, облокотившись на резные перила. Ветерок ласково тронул мои щёки. Слёз нет, они ни к чему. Я просто пойду дальше, только исполню договор. А сегодня мой последний день в этом чудесном мире, где солнце светит высоко-высоко, где небо бирюзово-синее, а серебряная река уходит за горизонт.

Мирно тикали ходики, отмеряя мой срок. В доме чисто и уютно. Кот сытно поел остатками супа и причёсан моим гребнем — не кот, а красавец! Причесала и собаку. Она этому была не так рада, как Тишка, но дала избавить себя от пуда шерсти, которая разлетелась по саду. Потом Айда с чувством вылизывала мне руки. Она у меня приблудная и не моя вовсе. На самом деле служит кузнецу — нашему деду Никодиму. А ко мне прибегает погостить. Никодим смеётся: — Защищает тебя, Кассандра, а то живёшь одна. Непорядок! Я улыбаюсь: пусть защищает, это хорошо. И не одна я вовсе. У меня Тихон есть. И сын. Пусть и редко, но приезжает…

Вот солнце продолжает ласково согревать землю и всех, кто на ней... Где-то смеются дети. Издалека тёплый ветер доносит мелодию. Пора идти.

Надеваю лучшее своё платье — сегодня хороший день, праздничный. Беру флейту. Ох, смогу ли я на ней играть, когда дыхание нет-нет да прервётся? Но я постараюсь.

Спускаюсь с крылечка, иду по дорожке. Цветы смотрят на меня, провожают. Да, мои хорошие, больше не свидимся. Глажу лепестки, любуюсь пчёлками, которые летают над ними. Они как будто тоже мне жужжат:

— Прощай, прощай, Кассандра. Ты хорошая... Я хорошая, а вы ещё лучше!

Иду дальше. Вот и арка, за ней площадь. На ней сделали зрительские места — лавки. Они почти все уже заняты. На них родители юных артистов сидят, бабки да тётки, и я сажусь.

— Здравствуй, Кассандра. Что-то сынок твой так ещё и не приехал? Пишет что-нибудь? Как он там, в городе? Всё хорошо?

Любопытствуют сердобольные соседки. А в народе просто сплетницы.

— У Прохора-то, — с задором в голосе отвечаю я, — а что ж нехорошо? Работает, семья у него, трое ребятишек уже. Некогда ему сейчас часто разъезжать. Но со дня на день наведаться обещал.

А про себя думается: хорошая у сыночка жизнь. Правильная.

А ведь Махта уже пришла за ним двадцать пять лет назад. Болезнь смертельная была. Ни врачи, ни зелья мои, ни молитвы богам помочь не могли. Видела я уже его смерть — стояла она рядом. Ночью, перед самым рассветом, протянула Махта к моему сыночку свои костлявые руки.

И тогда моё материнское сердце не выдержало. Взмолилась я самой Махте, потребовала обменять себя на него.

— Дура ты, Кассандра, — сказала мне Смерть. — Жизнь твоя долгая, линия жизни крепкая. Зачем тебе это?

— Затем, — говорю, — что сын он мой. Какая это жизнь, если сына не станет? Отца его схоронила, а его хоронить не желаю!

— Судьба у тебя такая: расстаться с любимыми и остаться одной.

— И останусь, пускай. Но знать буду, что кровинушка моя живёт!

— Забавные вы люди, — усмехнулась Махта.

Страшная у неё усмешка — душа так и заледенела, сынок заплакал, я его к себе покрепче прижала.

А богиня смерти продолжала говорить:

— Живёт не живёт — всё едино. Но есть законы, которые даже я не могу нарушать. Пойми и ты: у меня душа сегодня уходит.

— Мою забирай!

— Твоя — слишком долгая, слишком длинная. Не могу.

— Отрежь.

— Отрезать? — Смерть смеётся. — А знаешь, я отрежу. Его жизнь короткая, сегодня должна оборваться. Но раз так, хочешь его короткую жизнь за счёт своей продлить — отнимай.

И передо мной появляются цифры: ого, да меня до ста двадцати лет жить хотели заставить! Меня — одинокую женщину, знахарку, которая живёт на окраине деревни, ту, что помогает людям своими зельями да заговорами, — одну до ста двадцати!

Эх, сколько Прохору надо было? Да хотя бы семьдесят! Пусть хоть до семидесяти поживёт.

— Семьдесят — много, ему столько не положено, и ты свои дела не успеешь завершить. Шестьдесят отнимай!

Отняла.

К ногам упал календарь. Вполне настоящий, перекидной. Двадцать пять страниц — двадцать пять лет.

И сегодня на его последнем листочке последняя цифра.

Год назад Махта вдруг в гости зашла. О договоре напомнила — и в воздухе растаяла. А тело будто всё поняло и потянулось за ней. Кости стало ломить, дыхание прерывалось, песнь моя стала тихой, печальной, а слова в ней звучали о вечном.

А мне главное — что Прохор живёт свою жизнь. И внуки у меня уже есть. Растут умницы-богатыри — сыновья Прохора, да дочка, малышка-красавица. Женушка у Прохора хозяйственная, заботливая, во всём ему помогает. И дело у него хорошее: людям помогает, как я ему наказывала. Хороший врач, не знахарь, как я, а настоящий. В университете учился, сейчас операции делает, аптеку ведёт. Много у него пациентов. Как-то меня к себе в город звал, но я отказалась.

Не смогла я дом бросить. Живой ведь он тоже. И жить будет, пока я живу, а потом… Дай бог, внуки приедут.

Перебирая нахлынувшие воспоминания, я улыбаюсь лучам вечернего солнца. Оно уже не жарит, как днём, а так ласково касается тела.

Тут заиграла музыка — быстрая, задорная! И дети танцуют резво, как пчёлки над полянкой. Сколько в них задору, сколько жизни, сколько красоты!

Я улыбаюсь, громко аплодирую деткам. После танцев — песни: поёт детский хор и маленькие солисты. И так красиво вокруг. Нарядно.

Повезло мне родиться здесь, повезло наблюдать за этими детьми, за этими лесами, за всем, что есть рядом, повезло любоваться небом, повезло щуриться на это прекрасное, яркое солнце.

В конце затянули мелодию, я подношу к губам флейту, вытягиваю мелодию, следом за другими вливаюсь в единое созвучие. Кто на балалайке играет, кто на флейтах, у старика Надима — гусли. Музыка и голоса сливаются в слаженный хор. Мы восхваляем богов, благодарим за мир вокруг, за урожай, за детей.

Вот и подходит к концу летний вечер. Чаепитие завершает его. Все расходятся, обнимая друг друга на прощание, желают спокойной ночи.

Мои конфеты съели все — кто хотел и кто не хотел. Вкусные, говорят, особенные и хрустят. Это они утром к зубам липли, когда детишки приходили, а к вечеру застыли, рассыпчатые стали, сахарные.

Мне не хочется ничего в рот брать — он будто застыл в ожидании конца.

Проводила немного Тоню и её семейство — расстались тепло. Теперь передо мной вьётся одна тропинка. Она ведёт не в дом, а в дорогой сердцу лесок, который упирается в крутой склон, а под ним — широкий берег реки.

Иду тихонько, любуюсь закатом. Вот и приметная полянка. Здесь всегда прохладно и пахнет свежестью. Попила воды из родника, который бьёт из-под старой коряги. Над ним растёт кривое деревце, уходящее ветвями ровно вверх, пресытившееся водой. Энергия в нём так и хлещет прямо в космос. Залюбовалась игрой силы: красиво!

Иду дальше — вот и бугорок. На бугорке рассыпались синие цветочки. Букет собирать не стала — пусть растут.

Вот и место кострища. В прошлом году здесь богов славили. И в этом году будут, но позже — в сентябре. А место костра ещё осталось, и даже скамья для старших. И отсюда весь мир как на ладони. Внизу речка, сразу под крутым склоном, за полянкой лес, а чуть поодаль внизу перемигиваются окнами домики нашей деревни.

Над рекой ещё летают стрижи. Деревня освещена маленькими огоньками, которые мигают, подобно звёздам, но только внизу. А на небе зажигаются первые звёзды. Достаю огниво, разжигаю огонь. Веточки здесь рядом всегда сложены. Дождей давно не было — больше недели. Все ветки высохли, хорошо горят.

Я наслаждаюсь запахом дыма, треском костра, игрой звёзд, которые сегодня выстроили для меня свой последний рисунок — рисунок конца моей жизни. Я машу им рукой. А что же не помахать? Мои звёзды, моё желание, моё приветствие.

До рассвета слушаю ночь, смотрю, как играют сычики: с ветки на ветку перелетают, мышей высматривают, а потом забирают их друг у друга. Мышей в лесу много: шныряют по полянке. Эх, бесстрашные бестии! Копошатся совсем рядом ночные насекомые, мотыльки прилетели на свет костра.

А я, наслаждаясь тихой ночью, завела песню — последнюю свою песнь жизни. Всё рассказала богам: о том, как жила, о том, как любила, о том, как страдала, о том, как наслаждалась. Каким чудесным мигом была эта жизнь. Это моя песня, последняя, красивая. Для прочих не знаю — она не для чужих, она для меня и для богов, которые дали мне пожить в этом чудесном мире.

Медитация увела меня куда-то далеко, где нет речки, большого леса, а лишь одна игра энергетических свечений. Передо мной огромный мир, полный энергии, всполохов, ярких красок, и я среди них — надломленная, уходящая душа, которая ждёт своей минуты, уже даже не часа.

Мир любит меня, я это чувствую, мы прощаемся друг с другом, как добрые друзья. Вот и костёр, который нежно ласкал, потихоньку затихает, уступая место лучам солнца. Они пронзают воздух, будто боятся не успеть.

И вот первые солнечные лучи окутывают меня своим утренним теплом, первым светом. Я сижу в нём будто невеста под вуалью. Так и ощущаю себя: вот моя фата из света, вот моё прекрасное платье, которое мерцает бриллиантами из росинок в лучах зари. Как же всё вокруг прекрасно. Я и сама себя чувствую красавицей, хотя практически не ощущаю тело.

Лёгкие опять перестали дышать. Нужно лишь подождать, когда они отдохнут и снова задышат. Но не в этот раз. Они уже не отдохнут, они уже не задышат.

Минута наступила, секунда отмерилась. Я больше не принадлежу этому прекрасному миру. Меня ждёт новый мир, новый виток жизни. Договор исполнен.