Дурочка

Глава 1

И вот случилась война. На пустом месте, как это и бывает всегда у людей, от собственной глупости и неуёмной злобы к завистливому чувству, возникающему друг к другу. Просто люди взяли в руки смертоносное оружие и начали лишать друг друга того, чего никогда не в силах создать. Они лишали друг друга последнего дыхания, безвозмездного права на возможность видеть небеса чистыми и просто потому, что таков приказ.

Был на той войне солдат по имени Егорка. Ему не нравилось, что он здесь делал, но солдат не мог ослушаться приказа. К тому же больше ничего Егорка делать и не умел. Не было у него ни отца, ни матери, никого, кто бы ждал возвращения солдата. Так и длилась его война.

Ни одну сотню лет с перерывами на несколько десятилетий. Егорка перестал привыкать к людям, ведь за эти сотни лет друзья-товарищи, да и просто однополчане уходили слишком рано. Лишь винтовка, верная подруга, да табакерка с трубкой, верный товарищ.

Вот и вся семья.

Однако очередное дыхание войны ослабевало и начинался короткий, но все же мир на планете. Люди восстанавливали города и старались не забыть страшных, опустошающих лет, дабы не повторять этого ужаса.

Но герои прежних событий отживали свой век, после все забывалось, и новые конфликты были просто неизбежны. А во время же затишья Егорка уходил поглубже в лес, забирался на высокую гору и тихонько жил там, попыхивая трубкой, начищая сапоги, да латая свою солдатскую одежу. Если случался теплый туман, то еще живые, но уже посидевшие сослуживцы, улыбаясь, говорили: «Егорка закурил. Добрый знак, добрый.»

Однажды зимой к Егорке пришел волк под ранок и, тихо поскуливая, лег на порог его елового шалаша. Солдат не испугался, но даже обрадовался нечаянному и редкому гостю.

Впустив к себе, положил поближе к старой буржуйке, налил молока и поделился добрым куском мяса, который купил накануне в ближайшем селе. Волк благодарно ткнулся носом в ладонь, но к еде не притронулся. — Ты чего это, братец? — удивился Егорка. — Ты поешь, родной. Тебе сил надо набираться. Зима на дворе, а лапу мы тебе подлатаем. Я, знаешь ли, не первый год, да и не первый десяток зашивать гораздо людей, а уж тебя и подавно подошью. Будешь еще гонять зайцев до самого северного моря. Но волк смотрел глазами полными звезд и лишь едва слышно скулил. — Да ты никак тоже от меня уходишь, родной? — догадался Егорка. — А я вот все никак. Столько лет жив на земле, столько порохом дышу, а все никак. Не берет меня косая. Может, грех какой на мне? Да ведь и не припомню я. Отца и мать не обижал словом даже.

Да и не было их никогда, отца с матерью-то. Товарищу последнюю рубашку не жалел. Слабых в обиду никогда не давал. Перед старшими всегда уважительно, с почтением. Ты не смотри, братец, что на вид мне двадцать с копейками. Так вот вышло, понимаешь?

Волк тяжело вздохнул.

— Понимаешь, братец? А я все никак в толк не возьму. И вот еще чего не пойму я. Зачем война эта? Они же все рвутся оттяпать побольше, геройствовать хотят. А ведь на войне не победители, не тех, кто проиграл. На войне, братец, смерть ходит. В каждом человеке сидит, глаза таращит через прицелы и всех забирает, родной. Никого не пожалеет. А вот меня не видят окаянные. А ведь и мне не за радость видеть, как они вот все полягут, сгинут, травой порастут, а по их костям после новые побегут. А ведь нельзя покой рушить тех, кто сном белым уснул. Вот и пробуждаются. И просыпается снова косая. И вселяется, и рвет душу, и жрет их изнутри. Они же как котята слепые, они же не видят. Они и брата в расход, и сестру в разнос. А вот ты, вроде и зверь лютый, но не побоялся, пришел. Чувствуешь, видать, что схожи мы с тобой. Мы с тобой схожи, а вот с ними я уже не знаю. Словно бы не люди, а не совсем, а куклы бездушные: сверху тряпка, а внутри опилки труха да мыши ли помет. А души нет, понимаешь? Нет души. И сердца не пламенем, но льдом пышут, злым льдом.

Эй, братец! — Егорка тронул волка за теплую шею. — Да ты никак засыпаешь. Ну, давай прощаться. Глядишь и встретимся когда еще.

Солдат положил голову волка на колени и, тихо поглаживая, слушал сиплое дыхание, которое с каждым новым вдохом становилось тише и тише.

Утром Егорка вырыл саперной лопаткой яму, положил на дно еловых лапы, аккуратно опустил серое остывшее тело. Присыпал стылой землей, припорошил снегом, чтобы никто не разграбил, закурил трубку и посмотрел на небо. Багровый рассвет пылал алым вдалеке что-то гулко рвануло. Рев истребителей рассек безмолвия зимнего лесного утра.

Вот и мне пора, братец. Покоен будет мир твой, легка будет доля твоя. И с этими словами он двинулся на восток.

Он снова прошел многие города, бывал в самых жарких схватках и всюду искал встречи с белым сном. В одной деревеньке повстречался Егорке молодой парень, совсем еще юный. Война забрала его родителей, и он, наполненный местью, так и рвался в бой.

Влюбился он в хорошенькую медсестру и желал во что бы то ни стало прекратить все это безумие, жениться, рожать детишек и жить спокойно до самой старости. А еще часто называл Егорку батей. Солдату это очень нравилось, и он уже подумывал после войны плюнуть на все, да и усыновить парня.

Однажды вражеский отряд, скрываясь от погони, вышел ночью к деревне. Спали все. Вот только один единственный солдат сидел на пригорке, прислонившись к березе и чистил свою винтовку. Егорка так увлекся мыслями, что не заметил движущийся между деревьев отряд. Только когда он услышал хруст ветки под неосторожной ногой одного из бойцов, было поздно. Выстрел глухим эхом раздался тяжелым звоном по округе, а Егорка, ткнувшись с затылком о дерево, прижала руку к левой стороне груди. Что-то теплое сочилось сквозь пальцы, и солдат, улыбнувшись ласково, проговорил в ночное небо. — Дурочка, на что ж ты так долго искала меня? Я ведь всегда был здесь, рядом. Скольких твои сестры ужалили уже, а ты, моя, где же ты так долго потерялась? Дурочка ты! Егорка закрыл глаза, облегченно вздохнул и повалился на бок.

Он почувствовал, что стало очень легко и чуть прохладно. Он медленно поднимался вверх и видел вдалеке идущий бой, но не слышал звуков рвущихся гранат и мин, не слышал криков раненых, не слышал выстрелов. Только тоскливый, многоголосый волчий вой заполнял все вокруг. А Егорка поднимался все выше и выше, и был он уже не солдатом, но белоснежным чистым облаком. И хотел он крикнуть. — Братцы, да что ж вы делаете? Что ж вы делите, братцы? Но понял, что не услышит его никто.

Разве время смотреть в небеса, когда кругом враги? С одинаково пустыми душами, с одинаковой злобой друг о друге, с одинаковым страхом, не знающим даже своих причин. И Егорка заплакал. Он пролился теплым ливнем на горящие города, на погибших бойцов.

Он смывал сажу и кровь с лица, испещренной рытвинами взрывов земли. Он портил орудия своими едкими слезами. Он хлестал целящихся в спину с такой силой, что бойцы бросали свои бесполезные перед стихией оружия и прятались под плащи, как в детстве под одеяло, чтобы не унесло их бабайка.

Столетия войн, копившие в себя слезы утрат, яростно счищали всю грязь, что была накоплена за все это жестокое и безумное время. Через неделю ливень стих, и на небе засияло яркое солнце. Такое яркое, как бывает только в детстве. Люди смотрели на него, жмурились и опускали глаза, завидев в вышине плывущее одинокое белое облако. После вновь поднимали глаза и просто смотрели наверх. Смотрели вверх и слышали, как где-то раздается далекий вой. Далекий вой зверя, знавшего доброту человека. Вой, наполненный человеческой ненавистью. Вой, наполненный звериной тоской.

Вот только однажды снова случится война. Ведь человек не зверь, да и как много дурочек ждут своих Егорок. Ждут, чтобы ужалить и обратить облаком.