дорога в никуда

Глава 1

Дорогой читатель, думаю, мой рассказ тебе покажется банальным, но такова жизнь. Утром солнечным днем Байэл встает — дома никого. Он привык. Он как будто всю жизнь жил в этой звенящей пустоте, где единственным доказательством его существования были грязная тарелка в раковине да старые кроссовки у порога. Приготовив нехитрый завтрак, он наскреб в кармане двадцать сомов. Спешит. Сегодня первый урок подождет — его ждет компьютерный клуб.

В клубе Байэл — другой человек. Там, среди сигаретного дыма и матов старшеклассников, он рубится в стрелялки. Для него сейчас это единственный смысл жизни. Эти рейтинги, очки, фраги... там он крутой. Там у него есть право на выстрел.

После клуба он идет на учебу, еле успевая ко второму уроку. Он заходит в класс, стараясь быть тенью, но тени в этой школе не живут спокойно. Едва он садится за парту, как чувствует на себе пристальный, сверлящий взгляд. Это Арсен, его боло — родственник по маминой линии.

Звучит крипово, скажете вы? Нет, в наших школах это норма. Разделение здесь начинается не с выпускного, а с первого класса, с той самой первой линейки. Нас делят на тех, чьи родители «решают дела», и тех, кто просто существует. Арсен был из первых. Он не просто смотрел — он изучал Байэла, как нечто грязное, прилипшее к подошве его лакированных туфель.

В нашей школе всё держалось на негласном законе «шкурняка» и рэкета. Это начиналось еще в начальных классах: сильные забирали у слабых булочки, потом — деньги на обед, а к старшим классам это превращалось в систему. Если у тебя нет «крыши» или авторитетного брата, ты — кормовая база. Байэл был идеальной мишенью. Тихоня, который учится на тройки, вечно молчит, потому что сказать ему нечего.

— Эй, Байэл, — негромко, но отчетливо произнес Арсен, не отрывая взгляда. — После уроков за спортзалом. «Отметиться» надо. Ты же не забыл, чью землю ты топчешь?

Байэл не ответил. Он просто уткнулся в тетрадь. В классе все знали: если тебя зовут «за спортзал», значит, твои сегодняшние двадцать сомов были последними, которые ты потратил на себя. Это было разделение, заложенное в фундамент их жизни: одни диктуют условия, другие — молча глотают пыль.

Арсен сверлил его затылок, и Байэл чувствовал этот взгляд как физическую тяжесть. Он знал, что Арсен получает от этого удовольствие. Родственная кровь в этом здании не значила ничего. Наоборот, гнобить «своего», который ниже тебя по статусу, считалось особым шиком среди школьных хищников.

Байэл сжал ручку так сильно, что пальцы побелели. Ему хотелось закричать, как в игре, когда у тебя заканчиваются патроны, но в реальности кнопки «перезагрузка» не было. Был только второй урок, бесконечное молчание и страх, который медленно, капля за каплей, заполнял его изнутри.

После уроков Байэл пошел за школу. Там не было никаких пафосных названий, просто глухой угол между спортзалом и бетонным забором, заваленный сухой листвой и окурками. Место, где время замирало, а воздух становился тяжелым.

Арсен уже стоял там, прислонившись к стене. Он не выглядел злым, он улыбался — и эта улыбка была хуже любого удара. Байэл молча подошел и протянул руку. На ладони лежали те самые монеты. Его «свобода», его обед, его право чувствовать себя человеком в компьютерном клубе — всё это перекочевало в карман родственника. Арсен был сильнее, у него за спиной была поддержка, а у Байэла — только тишина.

— Арсен, сураныч… — Байэл сглотнул ком в горле. — Не говори маме, что я на первый урок не пришел. Ты же обещал.

Арсен лениво пересчитал мелочь, будто это были миллионы. Он был мастером манипуляций.

— Ладно, не бойся. Мы же родственники, кровь — не вода. Но завтра, Байэл, ты сделаешь за меня конспект. И сбегаешь в магазин за соком на перемене. Понял?

Байэл кивнул. Он был готов на любую услугу, лишь бы дома всё оставалось по-прежнему. Лишь бы мама не плакала. Он развернулся и быстро пошел прочь, в сторону клуба. Ему нужно было забыться. Снова.

Глава 2. «Эл эмне дейт?»

Дом Байэла — это старая однокомнатная хрущевка. Ремонта здесь не видели с тех пор, как распался Союз. Обои в цветочек выцвели и местами отошли от сырости, а на потолке в углу красовалось желтое пятно от соседей сверху. В этой однушке каждый звук казался слишком громким.

Мать Байэла, Салтанат, жила здесь с ним один на один. Когда отец ушел — Байэлу тогда было всего семь — она как будто выключила в себе женщину. Она больше не покупала платьев, не красила губы. Каждый её день был похож на предыдущий. Она вставала в пять утра, когда на улице еще стояла синяя бишкекская темень, и готовила ему завтрак. Оставляла на краю стола 20 сомов и уходила.

Её работа была тяжелой и пахучей. Она торговала мыломоющими средствами на рынке. Стиральные порошки, едкая белизна, дешевое мыло — этот химический запах въелся ей в поры так глубоко, что даже после душа она пахла рынком. Салтанат давно забыла, что такое быть любимой или просто отдохнуть. Её единственным топливом была мечта: чтобы сын «вышел в люди». Чтобы он не был хуже детей её успешных братьев и сестер.

В Кыргызстане есть невидимый судья, который страшнее любого бога — «Эл эмне дейт?» (Что скажут люди?).

Салтанат жила под этим прессом каждый день. Она боялась, что родственники увидят их нищету. Боялась, что на тое (празднике) кто-то посмотрит на Байэла с жалостью. Она отдавала последние копейки, чтобы у него были чистые рубашки и целые туфли, лишь бы «эл» не сказал, что она плохая мать. Она не знала, что её сын уже давно не живет в реальности. Она не знала, что пока она вдыхает пары хлорки на рынке, Байэл тратит её последние деньги на виртуальные патроны, пытаясь убежать от мира, в котором он — никто.

Байэл вернулся домой поздно. Мама сидела на кухне, устало подперев голову рукой. На столе стоял остывший чай.

— Как школа, балам? — тихо спросила она, не поднимая глаз.

— Нормально, ма— ответил он, стараясь не дышать в её сторону запахом клуба.

Он соврал. В очередной раз. И эта ложь медленно, как яд, заполняла их маленькую квартиру.

Однажды вечером, когда Салтанат только пришла с рынка и пыталась оттереть запах хлорки с рук, в дверь постучали. На пороге стоял Арсен. Он выглядел безупречно: чистая куртка, вежливая улыбка, в руках — пакет с дорогими яблоками.

— Ассалому алейкум, эже, — мягко произнес он, проходя в тесную прихожую. — Апа передала вам гостинцы. Сказала, давно вас не видели.

Салтанат сразу засуетилась. Для неё визит родственника из «той» успешной жизни был событием. Она не видела, как Арсен, проходя мимо Байэла, незаметно толкнул его плечом и подмигнул, беззвучно артикулируя губами: «Деньги приготовил?».

Они сели пить чай. Арсен вел себя как идеальный сын: рассказывал об успехах в школе, о том, как он помогает отцу в бизнесе, как записался на курсы английского. Салтанат слушала его, открыв рот, и её глаза светились восхищением.

— Ой, какой ты молодец, Арсен, — вздыхала она, подливая ему чай. — Настоящая опора для родителей. Не то что некоторые…

Она бросила тяжелый взгляд на Байэла, который сидел в углу, уткнувшись в пустую пиалу. Ей было невыносимо больно. Почему её сын такой угрюмый? Почему у него вечно помятый вид и пустые глаза? Она ведь так старается, так пашет на этом рынке.

Когда Арсен ушел, оставив в квартире запах дорогого парфюма и фальшивого благополучия, Салтанат сорвалась.

— Ты видел его? — она со стуком поставила пиалу на стол. — Ты видел, какой он воспитанный? Весь в отца! А ты? Что из тебя вырастет, Байэл? Опять в школу сегодня опоздал, мне учительница звонила!

— Мам, я просто… — начал было Байэл, но она не слушала.

— «Просто»! — передразнила она. — Почему ты не можешь быть как Арсен? Почему ты вечно молчишь как рыба? Тебе Арсен — боло, он тебе как брат, бери с него пример! Он и учится, и людям нравится. А на тебя посмотришь — сердце кровью обливается. Что люди скажут? Скажут, Салтанат сына воспитать не смогла, двоечника вырастила!

Байэл сжал кулаки под столом. Ему хотелось крикнуть: «Мама, твой „золотой“ Арсен забирает у меня последние деньги! Он издевается надо мной каждый день!». Но он знал, что она не поверит. Для неё Арсен был эталоном, связью с тем миром, куда она так хотела попасть. Она бы просто сказала, что он придумывает оправдания своей лени.

— Иди с глаз моих, — устало махнула она рукой. — Иди уроки делай. Завтра чтобы из школы ни ногой, пока всё не выучишь.

Байэл ушел в свою комнату — за занавеску, которая отделяла его кровать от остальной части однушки. Он лег лицом к стене. В ушах всё еще звучал смех Арсена и разочарованный голос матери. Самый близкий человек в мире только что ударил его больнее, чем любой школьный рэкетир.

Он закрыл глаза и представил, как он снова в клубе. Там у него есть броня. Там никто не сравнивает его с Арсеном. Там он может просто нажать на курок и стереть этот мир в пыль.

Это были последние недели августа — того самого, который в Бишкеке пахнет пыльной полынью и предчувствием конца. Байэл сам не понимал, почему, но в это лето он перестал бегать в клуб так часто. Что-то внутри него, какой-то животный инстинкт, заставлял его быть рядом с матерью.

Он стал её тенью. Каждое утро, в пять часов, когда город еще кутался в серый смог, он вставал вместе с ней.

— Балам, поспи еще, — шептала она, стараясь не греметь чайником.

— Нет, мам. Я помогу.

И они шли. На рынок. Туда, где ряды контейнеров казались бесконечными лабиринтами из железа и человеческого пота. Байэл таскал тяжеленные баулы, набитые бутылками с хлоркой и пачками порошка. Пластиковые ручки врезались в ладони, кожа горела, но он молчал. Он видел, как мама, его всегда сильная, всегда ворчливая мама, вдруг начала съеживаться.

Она работала как заведенная машина. Она суетилась, лихорадочно переставляла товар, протирала пыльные полки тряпкой, которая давно пропиталась едким запахом белизны. Но в этой суете не было жизни — в ней был отчаяние.

Один раз, когда они обедали на картонной коробке прямо за прилавком, Байэл заметил, как она смотрит на свои руки. Они были серыми от постоянного контакта с химией, ногти потрескались, а пальцы дрожали так сильно, что она не могла удержать стакан с чаем.

— Мам, отдохни. Давай я сам доторгую, — он попытался забрать у неё стакан.

Она подняла на него взгляд, и Байэла прошиб холодный пот. Это были глаза человека, который тонет в ледяной воде, но уже перестал бороться.

— Время идет, Байэл... Скоро сентябрь. Тебе нужны туфли. Тебе нужна куртка. Как ты пойдешь в школу? Эл эмне дейт? Скажут: «Смотрите, сын Салтанат в обносках ходит, как нищий». Нельзя, балам. Нельзя позориться.

Она вдруг прижала обе руки к середине груди, прямо поверх старого фартука. Её лицо исказилось от внезапной вспышки боли, которая была глубже и страшнее любой физической раны.

— Опять... — прошептала она, задыхаясь. — Опять жжёт. Байэл, сынок, здесь как будто раскаленное железо застряло. Горит всё... Словно я изнутри превращаюсь в пепел.

— Мам, пойдем домой. К черту этот рынок! — он вскочил, опрокинув пластиковую бутылку. — Мам, пожалуйста!

Но она лишь покачала головой. В её глазах застыла какая-то странная, мученическая нежность. Она протянула руку и коснулась его щеки своей шершавой, пахнущей хлоркой ладонью.

— Ты такой взрослый стал в это лето... — её голос дрожал. — Прости меня. Я так хотела, чтобы ты гордился мной. Чтобы мы были как все. Чтобы у тебя было всё, как у Арсена... А я дала тебе только эти баулы и запах порошка.

В тот вечер, когда они возвращались домой, Байэл нес на плечах не только сумки. Он нес на себе всю тяжесть её непролитых слез. Он видел, как она смотрит на проезжающие мимо дорогие машины, на нарядных людей в парках, и как её «хрустальный взгляд» становится всё прозрачнее и холоднее.

Он чувствовал — над ними нависла огромная черная тень. Август умирал, забирая с собой последние крохи её надежды. Байэл еще не знал, что через три дня она пойдет к брату, и это «жжение» в груди станет невыносимым пожаром, который уничтожит их мир до самого основания.

Он просто крепче сжал ручки баулов и пошел за ней, стараясь попадать в её медленные, тяжелые следы на пыльном асфальте.

Это была последняя ночь их привычной жизни. Воздух в однушке застыл, липкий и горький, как полынь. Салтанат сидела на табуретке, и казалось, что она весит не больше тени.

Её взгляд... Байэл никогда не забудет этот взгляд. Хрустальный. Мертвенно-прозрачный. Она смотрела не на стену, она смотрела сквозь этот мир, прямо в холодную вечность. В её зрачках застыла невыносимая точка невозврата.

— Я три дня назад к брату ходила, — её голос был едва слышным шелестом, от которого у Байэла волосы на затылке зашевелились. — К твоему таяке. В лицо ему смотрела и видела в нем наше детство... Мы ведь из одной тарелки ели, Байэл. Одним одеялом в юрте укрывались, когда маленькие были. Одна кровь, один отец, одна мать... Одна жизнь на двоих была.

Она судорожно вздохнула, и в тишине кухни этот звук прозвучал как треск ломающегося льда.

— Он даже на порог меня не пустил, балам. Стоял в дверях своего дворца, брезгливо так на мои руки смотрел, побитые хлоркой. «Салтанат, — сказал он, — ты как кость в горле у нашей семьи. Мы на тоях среди уважаемых людей сидим, а ты позоришь наш род своим нищенским видом. Ты — неудачница. Не приходи сюда больше, не клянчи внимание. Твои проблемы — это твоя грязь, сама в ней и тони. Эл эмне дейт? Люди смеются, глядя на тебя».

Салтанат вдруг резко, до белых пятен под ногтями, вцепилась пальцами в свою грудь, скомкав старый халат.

— Жжёт, Байэл... Как же здесь жжёт! Словно он мне в самую душу плеснул кислоты. Родной брат... человек, с которым мы из одного чрева вышли, захлопнул дверь перед моим носом. Он убил меня в тот момент, сынок. Не словами, нет... равнодушием своим убил.

Она наконец повернула к нему голову, но её хрустальный взгляд так и не сфокусировался на нем. Она смотрела сквозь него.

— Я так устала быть для них позором. Я так устала гореть изнутри. Я уеду, Байэл. К родным... к папе с мамой. Там нет богатых домов, там нет этого «эл эмне дейт», там просто земля... холодная, спокойная земля.

Байэл почувствовал, как к горлу подкатывает ледяной ком ужаса. — Мам, не надо... Пожалуйста. Давай уедем отсюда вместе? Давай всё бросим? Но она лишь слабо, почти призрачно улыбнулась.

— Иди спать, балам. Иди. Завтра... завтра ты проснешься, и всё это закончится. Никакого жжения. Никакой боли. Только тишина.

Он ушел за свою занавеску, чувствуя, как внутри него всё кричит от предчувствия беды, но детский эгоизм и привычка верить, что «мама сильная», заставили его закрыть глаза.

А Салтанат осталась сидеть в темноте. Она больше не плакала. Она просто смотрела в одну точку, слушая, как в груди догорает последняя искра её жизни. В эту ночь в маленькой хрущевке на окраине Бишкека Бог отвернулся от них, оставив место только для той самой тишины, о которой она просила.

Байэл проснулся не от будильника и не от голоса матери. Его вытолкнуло из сна какое-то инстинктивное чувство холода. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, был необычно ярким, почти злым. Он высвечивал пылинки, танцующие в воздухе, и старую эмалированную кастрюлю на плите.

— Мам? — позвал он, не вставая.

Ответа не было. Обычно в это время Салтанат уже гремела посудой или торопливо обувалась в прихожей, бормоча под нос список покупок для рынка. Но сегодня квартира молчала.

Байэл медленно откинул одеяло. Босые ноги коснулись ледяного пола. Он сделал шаг к кухне, и сердце вдруг начало колотиться где-то в горле, преграждая путь воздуху.

На столе, на привычном месте, лежали 20 сомов. Ровные, чистые монетки. Рядом стояла пиала с остатками хлеба, накрытая салфеткой. Мама позаботилась о его завтраке. В последний раз.

Он поднял глаза.

Мир не взорвался. Земля не разверзлась под ногами. Всё осталось прежним: и облезлые обои, и желтое пятно на потолке, и запах застарелой хлорки. Только Салтанат больше не сидела на табуретке. Она была выше.

Она висела прямо на фоне окна. Её силуэт в утреннем свете казался черной тенью, застывшей между небом и землей. Халат, в котором она вчера жаловалась на жжение в груди, теперь казался слишком большим для её исхудавшего тела. Лицо было повернуто к окну — туда, в сторону гор, в сторону того самого «дома», о котором она бредила последние дни.

Байэл не закричал. У него просто выключили звук. Он стоял и смотрел на её ноги, которые не касались пола всего на несколько сантиметров. Эти ноги в дешевых китайских шлепках, стоптанных на пыльных дорогах «Дордоя».

В этот момент он понял, что жжение в её груди наконец-то утихло. Оно перетекло в него. Словно она передала ему эту эстафету боли, этот раскаленный уголь, который теперь будет выжигать его внутренности до конца дней.

— Мама… — наконец выдавил он. Это был даже не голос, а предсмертный хрип его детства.

Он подошел ближе, его руки дрожали так, что он не мог коснуться её края халата. На полу лежала опрокинутая табуретка — та самая, на которой она вчера сидела с «хрустальным взглядом».

Рядом с монетами на столе он заметил клочок бумаги. Неровным, прыгающим почерком, который оставляют только люди с разрывающимся сердцем, было написано всего три слова:

Байэл взял дрожащими пальцами этот клочок тетрадного листа. Каждая буква жгла глаза, как соль.

*«Кечирип кой, балам (Прости меня, сынок). Я хотела как лучше. Я всю жизнь жила только ради того, чтобы выбить нас в люди, чтобы ты не знал нужды, чтобы мы не были хуже других. Я не справилась. Сил больше нет, огонь в груди всё выжег.

Прошу родных, братьев моих: не оставляйте Байэла. Приютите его, он остался один. Он тихий, он мешать не будет. Ради памяти наших родителей, не бросайте его на улице.

Балам, будь человеком. Не забывай меня. Читай Коран, балам, делай дуа за мою грешную душу. Только твои молитвы теперь меня спасут. Кечир...»*

Байэл рухнул на колени прямо там, среди пыли и солнечных зайчиков. Он прижал эти несчастные 20 сомов к лицу и завыл — без слез, с сухими глазами, обращенными к той самой точке на стене, в которую она смотрела вчера.

Тело Салтанат повезли в родное село. Старый «бусик», подпрыгивая на ухабах, вез гроб по разбитым дорогам, а за ним тянулась кавалькада дорогих внедорожников. Родственники решили: похороны должны быть пышными. Чтобы никто в ауле не посмел сказать, что городские братья забыли сестру.

Во дворе старого родительского дома развернули огромные палатки. Всё было заставлено столами, которые ломились от еды, словно это был не траур, а «той» в честь возвращения блудной дочери. Казаны дымились, десятки зарезанных баранов превращались в горы мяса. Запах жира, свежей крови и горячих боорсоков забивал всё вокруг.

Байэл стоял у забора, глядя на это безумие. Он не плакал. Шок сковал его так сильно, что он казался каменным изваянием среди этой суеты.

— Эже-е-е-ей! — вдруг раздался истошный вопль.

Это тетки из города, завидев группу сельских соседок, синхронно завыли «кошок». Они падали на колени, били себя в грудь, разрывая воздух криками. Но стоило сельчанкам пройти внутрь дома, как плач обрывался на полуслове. Тетки поднимались, отряхивали пыль с дорогих платьев и как ни в чем не бывало начинали обсуждать: «А мясо-то у местного барана жестковато, в городе лучше берут».

Мужчины сидели в тени старого урюка. Таяке (дядя) восседал в центре, принимая соболезнования с лицом библейского мученика. Но как только «чужие» отходили, он расслаблялся. — Слышали анекдот про таможенника? — негромко спросил он, и круг мужчин взорвался приглушенным смехом. Они смеялись, потирая жирные от бешбармака ладони, а в десяти метрах от них, в холодном доме, лежала Салтанат.

К вечеру, когда основная толпа наелась и разошлась по домам, старшие родственники собрались за «главным» столом обсудить будущее Байэла.

— Ну, пацан-то при нас остался, — начал один из дядь, лениво обгладывая кость. — В записке Салтанат писала… просила приютить.

Таяке нахмурился, его взгляд стал жестким. — Мало ли что она в горячке написала. У меня в Бишкеке бизнес, Арсену репетиторов оплачиваю, стройка дома встала. Куда я его? К себе в зал на диван?

— У меня тоже места нет, — быстро вставила тетя Гулнара, пряча в сумку пакет с деликатесами. — Муж скажет: зачем нам лишний рот? Тем более, он городской, избалованный. В ауле коров пасти не будет.

— Да и вообще, посмотрите на него! — Таяке кивнул в сторону Байэла. — Парню пятнадцать лет. Лось здоровый. В его годы наши деды уже семьи кормили. Он в городе вырос, квартиру мать ему оставила — пусть там и живет. Большая птица — сама летать должна.

— Правильно, — поддакнули остальные. — Он уже взрослый. Сам за себя постоит. Мы, конечно, будем навещать… на айт приедем.

Они единогласно проголосовали за его «взрослость», лишь бы не брать на себя ответственность. Они закапывали не только Салтанат, они закапывали её последнюю просьбу, засыпая её жирным мясом и пустыми словами.

Прошло десять дней. Десять бесконечных дней «аш» — поминок, когда двор не затихал ни на минуту. Байэл всё это время был как в тумане. Он механически подавал чай аксакалам, выносил мусор, слушал одни и те же дежурные соболезнования. Тело матери уже давно лежало в сырой земле на холме, но шоу для родственников продолжалось. Они ели, пили и обсуждали свои дела, пока на десятый день из города не приехала черная машина.

Из неё вышли двое. Не родственники. Мужчины в кожаных куртках с холодными, как у рептилий, глазами. Коллекторы.

Они не стали заходить в дом. Они просто подозвали таяке (дядю) и Байэла к воротам. Разговор был коротким.

— Салтанат задолжала крупную сумму, — сказал один, лениво листая папку с документами. — С учетом процентов и просрочек — квартира в городе теперь не ваша. Мы её отжали за долги. Документы переоформлены. Парню ловить там нечего, замки мы уже сменили.

Дядя Байэла побледнел. Не от жалости к племяннику, а от страха, что долги могут повесить на него.

— Послушайте, — засуетился таяке, оглядываясь, не слышат ли соседи. — Мы тут ни при чем. Мы — уважаемая семья. Она сама всё это заварила, мы даже не знали! Мы не можем и не будем это оплачивать! У нас нет таких денег для чужих долгов!

Коллектор усмехнулся, глядя на накрытые столы, ломящиеся от мяса. — Видим, как у вас денег нет. Баранов режете десятками, а по счетам платить — в кусты?

Дядя взорвался. Его трясло от злости и унижения перед «эл эмне дейт». Он ткнул пальцем в сторону кладбища, и его голос сорвался на визг:

— Да мне плевать! Она умерла! Понимаете? Нет её больше! Если вам так нужны ваши вонючие деньги — идите на холм, откапывайте её и из неё долги свои вытряхивайте! Мы за неё не в ответе! Всё, что у неё было — это её позор, забирайте его себе!

Байэл замер. Эти слова ударили его сильнее, чем весть о смерти. Родная кровь, брат его матери, предложил коллекторам «откопать её», лишь бы спасти свой карман.

Коллекторы переглянулись, брезгливо сплюнули под ноги и молча пошли к машине. Для них всё было ясно: квартиры нет, семьи нет, ловить здесь больше нечего.

Таяке, тяжело дыша, повернулся к Байэлу. В его глазах не было сочувствия — только ярость из-за того, что его покой нарушили.

— Видишь? — прошипел он. — Видишь, что твоя мать натворила? Она нас всех опозорила! Теперь и квартиры у тебя нет. И не смотри на меня так. Я тебе сказал — ты взрослый. Иди в город, ищи работу, живи где хочешь. Ко мне не суйся, у меня своих проблем выше крыши.

Байэл ничего не ответил. Он медленно достал из кармана записку матери и те самые 20 сомов. Он посмотрел на дядю, который только что продал память о сестре за спокойную жизнь, и в его душе что-то окончательно лопнуло.

— Хорошо, таяке, — тихо произнес Байэл. — Я уйду.

Он собрал свой рюкзак. Десять дней назад у него была мама и надежда на родных. Сегодня у него не было даже крыши над головой.

Он шел по пыльной дороге прочь из аула, не оборачиваясь. За спиной оставались горы, могила матери и люди, которые ели из одной тарелки, а потом предложили её осквернить. Байэл не знал, где будет спать сегодня ночью. Но он точно знал одно: он больше никогда не будет просить.

В его голове крутилась только одна мысль: «Откопайте её...». Мир вокруг перестал быть цветным. Теперь он видел его только в черно-белых кодах. И в этом коде для его «родни» больше не было места.

Байэл поднял руку, ловя попутку до Бишкека. Впереди была неизвестность, холод и жажда расплаты, которая грела его лучше любого бешбармака. Эпизод: Последний шанс на «семейность» Через месяц после похорон, когда Байэл уже доедал последние корки и ночевал в подсобке компьютерного клуба, он решился. Голод и отчаяние пересилили гордость. Он пришел к офису своего таяке (дяди).

Таяке вышел на крыльцо, потирая пухлую шею. Увидев племянника — похудевшего, в грязной куртке, с лихорадочным блеском в глазах — он не обнял его. Он окинул его взглядом, как дефектный товар.

— А, Байэл... Пришел всё-таки? — дядя несмешливо усмехнулся, прищурившись на солнце. — Что, «взрослая свобода» оказалась не такой сладкой, как ты думал?

— Мне нужна работа, таяке, — тихо сказал Байэл, глядя в землю.

Дядя помолчал, делая вид, что раздумывает, хотя в его глазах уже промелькнул расчет. — Ладно. Слушай сюда. У меня на складе один грузчик-экспедитор в аварию попал, месяц в больнице проваляется. Кадров сейчас нет, сезон. Можешь поработать за него. Будешь пахать с шести утра до полуночи. Разгрузка, погрузка, учет. Справишься — посмотрим. Может, человеком станешь.

Весь месяц Байэл работал как проклятый. Он спал на складе на тюках, вставал раньше солнца, разгружал фуры до кровавых мозолей. Он надеялся: «Вот сейчас я покажу, что я свой, что я полезен, и дядя меня признает». Он даже начал представлять, что, может быть, его позовут на ужин, посадят за стол...

Ровно через тридцать дней, когда основной объем работы был сделан и вернулся старый сотрудник, таяке вызвал его в кабинет.

Дядя сидел в кожаном кресле, пересчитывая пачку денег. Байэл стоял напротив, затаив дыхание. Это была его первая зарплата. Его спасение.

Таяке медленно поднял глаза, спрятал деньги в сейф и тяжело вздохнул. — В общем так, Байэл. Я посмотрел отчеты... — он поморщился, как от зубной боли. — Ты не справился.

Байэл остолбенел. — Как не справился? Я все фуры разгрузил, ни одного боя, учет в норме...

— Ты мне тут не пререкайся! — рявкнул дядя, хлопнув ладонью по столу. — Ты медленный. Из-за тебя сроки горели. По доброте душевной тебя взял, думал, сестренке помогу хоть так, а ты... балласт. В общем, работник мой вышел. Ты свободен.

Байэл сглотнул ком в горле. — А... расчет? Я месяц отпахал без выходных.

Дядя рассмеялся. Громко, обидно, запрокинув голову. — Расчет? Балам, я тебя кормил этот месяц? Кормил. Ты на складе моем жил? Жил. Свет жег? Жег. Считай, что мы в расчете. Я тебе еще и сверху должен был бы выписать штраф за медлительность, но ладно — родня всё-таки. Скажи спасибо, что в милицию не сдал за то, что без прописки в офисе ошивался.

Он вытащил из кармана мятую купюру в 200 сомов и кинул её на край стола, как кость собаке. — На дорогу до вокзала. И больше сюда не приходи. Не позорь меня перед партнерами своим видом.

Байэл смотрел на эти 200 сомов. В этот момент в нем что-то окончательно разорвалось. Это была не просто несправедливость — это было осознание, что с ним так можно. Потому что у него нет защиты. Потому что он — никто.

Он не взял деньги. Он просто развернулся и вышел.

— Эй! Гордый, что ли? — крикнул ему в спину дядя. — Посмотрим, как ты через неделю приползешь!

Байэл не приполз. Именно после этого эпизода он пошел на кирпичный завод, а потом на «Дордой». Теперь, когда он встречает Бека и отталкивает его, мы понимаем почему: он боится снова оказаться тем наивным мальчиком, которого можно безнаказанно кинуть. Он усвоил урок своего байкешки: в этом мире либо ты хищник, либо ты обед. Глава 6. Школа выживания: От крови к глине После того как дядя вышвырнул его из офиса, не заплатив ни сома и бросив в лицо жалкие 200 сомов «на дорогу», Байэл перестал верить в людей. Эти деньги он не взял — оставил на краю стола. Он ушел в ночь, чувствуя, как внутри него умирает последняя капля тепла. Голод пригнал его на окраину города, к дымящимся трубам кирпичного завода.

Часть 1. Кирпичный ад Завод встретил его красной пылью и запахом гари. Здесь не было имен — только клички и номера смен. Байэл в свои шестнадцать пахал наравне со взрослыми мужиками, в основном бывшими зэками.

Там он и встретил Бека. Ему было двадцать пять, и он казался чужаком в этом грязном месте: высокий, статный, с красивым лицом и руками, полностью забитыми татуировками. Когда Байэл от усталости рухнул под тяжестью формы, Бек был единственным, кто подошел и молча помог поднять груз, одарив парня доброй, почти детской улыбкой.

Но этот момент тепла быстро прервали. Один из рабочих, грузный «байкешка» в засаленной кепке, оттащил Байэла в сторону. — Слушай сюда, малый, — прошипел он, больно сжимая плечо парня. — Ты к нему не подходи. Этот Бек — пинч. На зоне его сломали, он опущенный. Если кто увидит, что ты с ним трешься или он тебя коснулся — ты для всех здесь станешь таким же. Станешь «воздухом», об который ноги вытирают. Ты этого хочешь?

Байэл посмотрел на Бека, который снова улыбнулся ему издалека, не зная о разговоре. Байэлу стало тошно. Ему было жаль этого красивого, сильного парня, но страх за свою шкуру оказался сильнее. Чтобы не стать изгоем, Байэл начал демонстративно отворачиваться, когда Бек проходил мимо. Он выбрал безопасность вместо человечности.

Часть 2. Железный город «Дордой» Через год, когда Байэлу исполнилось семнадцать, он выправил паспорт и ушел с завода. Заводская закалка сделала его жилистым и злым. Он пришел на «Дордой» — гигантский рынок-лабиринт, где аренда ржавой тачки стала его пропуском в новую жизнь.

Здесь он стал настоящим хищником. «Жол! Жол бергиле!» — хрипел он, расталкивая толпу, толкая перед собой баулы весом в центнер. Он научился ненавидеть всех вокруг, потому что знал: никто не поможет, если ты упадешь.

В один из невыносимо жарких дней, когда марево стояло над контейнерами, Байэл встретил его снова.

Бек шел по рядам, прижимаясь к железным стенкам. Его татуировки на мощных руках поблекли от пыли, но лицо осталось прежним. Увидев Байэла, Бек замер. Его глаза вспыхнули — он узнал пацана с завода. Он увидел в нем что-то родное, что-то, что напоминало ему о моментах, когда он еще чувствовал себя человеком.

Бек рванулся навстречу, широко раскинув свои сильные, забитые татухами руки для объятия. Он сиял, он был готов обнять Байэла при всех, просто радуясь, что тот жив.

Но Байэл замер. Его руки мертвой хваткой вцепились в ручки тачки. Он быстро оглянулся: вокруг были другие тачкисты, хозяева точек, серьезные мужики. Если они увидят его с «пинчем»... если по рынку поползет слух... Его вышвырнут, его тачку перевернут, его паспорт не защитит его от позора.

— Не подходи ко мне, — отрывисто бросил Байэл, глядя в сторону. — Я тебя не знаю. Проходи мимо.

Руки Бека застыли в воздухе. Его мощные плечи поникли, а улыбка медленно сползла с лица, превратившись в горькую маску. Он посмотрел в холодные глаза Байэла и увидел в них тот же брезгливый страх, который видел всю жизнь.

— Понял, — тихо сказал Бек. Его голос был пустым. — Прости... Ошибся я. Думал, ты вырос, а ты просто стал как они.

Бек опустил голову и начал боком, вжимаясь в железо, растворяться в толпе. А Байэл стоял, чувствуя, как его собственные ладони на ручках телеги дрожат от невыносимого стыда. Он только что предал единственного человека, который любил его просто так.

— Жол! — заорал он вдруг, срывая голос в хрип. — Жол бергиле, эй!

Он с дикой силой толкнул тачку вперед. В этот день он окончательно убил в себе ребенка. Он стал частью этого мира — мира, где выживают только те, кто умеет вовремя оттолкнуть протянутую руку. Грязь кирпичного завода и холод «Дордоя» наконец-то слились в нем в одну непробиваемую броню.

Глава 2

На «Дордое» Байэл зарабатывал прилично. Его руки, привыкшие к тяжелой глине кирпичного завода, легко толкали перегруженную тачку. За день через его карманы проходили неплохие сомы. Но эти деньги у него не задерживались. Каждый вечер, сдав тачку на склад, Байэл шел в ближайшую компьютерку. Там, в полумраке, под гул вентиляторов, он оставлял всё, что заработал за смену. Он покупал пакеты на всю ночь, брал энергетики и дорогие скины в игре. Ему нужно было это чувство контроля — в игре он был богом, победителем, а не просто бессловесным «жол-бергистом», об которого на рынке каждый байкешка мог вытереть ноги. Он жил в долг перед самим собой: днем ломал спину, ночью — жег глаза у монитора.

О Москве он слышал прямо здесь, на рядах, пока тачкисты ждали товар в проходах между контейнерами.

— Мой брат в Москве на складе сотку рублей в месяц делает! — кричал один парень, вытирая пот со лба. — Там денег завались, пацаны, че вы тут тачки катаете? Главное — добраться, работа сама тебя найдет.

Байэлу было семнадцать. В его голове, отравленной играми и детскими обидами на дядю, выстроилась идеальная картинка. Москва казалась ему огромным, сверкающим мегаполисом из стекла и бетона, где топ-менеджеры в костюмах получают пачки денег просто за то, что ходят по красивым офисам. Он представлял, как приедет туда, сразу найдет крутую работу — ведь он сильный, выносливый. Он заработает столько, что дядя-бизнесмен при встрече сам будет просить у него прощения. Для него Москва была просто главным боссом в игре, которого нужно победить.

На самолет денег не хватало, поэтому Байэл копил каждую копейку на самый дешевый вариант — на попутных машинах через степи. Собрал заначки, занял у знакомых тачкистов под честное слово и нашел через земляков старый, забитый до отказа минивэн.

Эти четыре дня пути стали отдельным кругом ада. Пять тысяч километров в душном, пропахшем бензином и чужим потом салоне. Десять человек сидели друг у друга на головах, прижатые огромными баулами. Байэла толкали, его колени упирались в переднее сиденье так, что к концу вторых суток он перестал их чувствовать. Они ехали худо-бедно, еле-еле. За окном бесконечно тянулась серая, выжженная степь, сменяясь глухими российскими лесами. Кормились в придорожных грязных забегаловках — Байэл экономил, покупая только чай и черствый хлеб, отчего в животе постоянно выла голодная волна. Спали прямо в движущейся машине, роняя головы на плечи чужих, храпящих людей. На границах подолгу стояли на морозе, пока хмурые пограничники шмонали их вещи и по-хамски цедили сквозь зубы.

К исходу четвертого дня, когда минивэн наконец заехал на серый, забитый машинами МКАД, Байэл был полностью сломлен. Его глаза воспалились от недосыпа, одежда пропиталась пылью дорог, а спину ломило так, будто по ней прошлись арматурой. Водитель высадил его у какого-то серого бетонного забора и просто указал пальцем в сторону шумящего человеческого потока: «Там метро. Дальше сам».

Байэл остался один. В кармане — последние копейки, в руках — помятый рюкзак. Москва оглушила его. Огромные эстакады, тысячи машин, люди, которые бежали мимо, не глядя друг на друга. Никаких золотых гор. Только серый асфальт, грязный тающий снег и ледяной ветер, который сразу пробрал его легкую куртку насквозь.

Он не знал, куда идти. У него не было здесь ни единого знакомого. Байэл бесцельно брел за толпой, пока не оказался у входа на станцию метро «Речной вокзал». Там, среди суеты, палаток с шаурмой и автобусных остановок, он и застрял, пытаясь согреться.

Ближе к вечеру у парапета метро его внимание привлек один парень лет двадцати двух. Одет в грязную, но когда-то дорогую парку, на голове — мятая кепка, из-под которой торчали сальные волосы. В руках он держал кусок картона, на котором маркером было написано: «ПОМОГИТЕ НА БИЛЕТ ДО ПИТЕРА. УКРАЛИ ДОКУМЕНТЫ И ДЕНЬГИ».

Люди проходили мимо, но каждые пять-десять минут кто-то останавливался и кидал в его пластиковый стакан купюры. Парень при этом искусно строил несчастное лицо. Байэл прикинул в уме: этот чувак за вечер собрал

больше, чем тачкист на «Дордое» за день кровавого пота.

Когда поток людей схлынул, «путешественник» свернул картонку, достал из кармана пачку дорогих сигарет и закурил. Почувствовав на себе пристальный взгляд, он повернулся к Байэлу: — Че уставился, малый? Проблемы?

Голос был наглый, но в глазах не было злобы. Байэл сглотнул слюну, кивнув на стакан: — Ты реально в Питер едешь?

Парень искренне, громко расхохотался. — В Питер? На хрен мне этот Питер. Я этот билет уже года три «покупаю». Земляк, ты сам-то откуда такой деревянный? Из Киргизии?

Так Байэл познакомился с Максом. Он был детдомовским — ни семьи, ни дома, ни будущего.

— Я в день пятеру чистыми имею, понял? — хвастался Макс часом позже, когда они сидели в дешевой круглосуточной забегаловке. Макс жрал жирный бургер, а Байэл жадно уничтожал заказанную за счет нового знакомого еду. — Пять косарей, малый! Ни за че. Жизнь одна, надо прожигать её на полную. Погнали со мной, у меня тут вписка есть неподалеку. Перекантуешься.

Они перешли дорогу и углубились в парк Дружбы. Весенний ледяной ветер гонял по дорожкам сухие листья, а на незамерзших прудах копошились утки. Макс уверенно свернул на дальнюю аллею, уселся на скамейку у воды и протянул Байэлу бутылку дешевого крепкого пива.

— Держи. Считай, это твой подъемный капитал от Москвы, — ухмыльнулся Макс. — Смотри вокруг. Видишь этих лохов, которые с работы плывут? Лица серые. Они за свои копейки готовы раком стоять перед начальством. А я сам себе режиссер. Запомни, малый: в этой жизни тебе никто ничего не должен. И ты никому не должен. Родственники, обязательства — это всё херня. Ты теперь на улице. Хватай, что плохо лежит, и кайфуй. Завтра может и не быть.

Байэл сделал глоток. Горькое пойло обожгло горло, но по телу разлилось тупое тепло. Он смотрел на Макса и чувствовал, как рушится его старый мир. На кирпичном заводе и «Дордое» его учили вкалывать до мозолей. А этот сирота вообще презирал любой труд, но жил в свое удовольствие. У него не было страха перед будущим.

Темнота опустилась на парк Дружбы быстро. Макс вдруг засуетился, достал разбитый телефон и включил фонарик, зажав его в ладони, оставляя лишь узкий луч света. Он сошел с асфальтированной дорожки прямо на сырую землю, под раскидистые старые деревья у воды.

— Что ты ищешь? — тихо спросил Байэл, проваливаясь кроссовками в грязную весеннюю жижу.

— Клады, бро. Золотишко, — оскалился Макс. Он присел на корточках у толстого ствола дуба и начал яростно ковырять пальцами сырую землю и прошлогоднюю листву вокруг корней. — Курьеры из даркнета прячут тут дурь для богатеньких городских. А мы — чайки. Мы ищем их «ненаходы». Если повезет, можно зацепить грамм-другой. Наркошам у метро скинешь за полцены — вот тебе еще пару тысяч из ниоткуда. А если товар топовый, то и сами кайфанем.

Байэл замер, наблюдая, как Макс с азартом дикого животного обшаривает кусты, заглядывает под водосточные трубы и ковыряет дупла. В этом парке Дружбы, прямо под носом у гуляющих москвичей, шла своя, невидимая игра.

Минут через двадцать Макс глухо победно вскрикнул. В его грязных пальцах был зажат крошечный сверток, плотно замотанный в синюю изоленту, к которому прилип кусок магнита.

— Есть! Нашел, сука! — Макс аж затрясся от радости. Он быстро отбежал вглубь деревьев, подальше от фонарей, сел на скамейку и зубами разорвал изоленту. Внутри оказался маленький прозрачный зип-лок с белым порошком.

Макс умело отсыпал немного на тыльную сторону ладони и резко втянул носом. Его передернуло, глаза на мгновение округлились, а потом он блаженно откинулся на спинку скамейки, шумно выдыхая.

— Ух... Хорош, зараза. Прямо по мозгам дало, — прохрипел Макс. Он протянул раскрытый пакетик Байэлу. — На, малый. Попробуй. Сразу спину отпустит, и Москва родной покажется. Забудь про свой аул, расслабься.

Байэл посмотрел на пакетик, потом на Макса, у которого уже стекленели глаза, а по лицу расползалась дебильная, пустая улыбка. И в этот момент внутри Байэла что-то щелкнуло. Перед глазами вспыхнул образ матери — её безжизненное, безвольное тело в петле. Она тоже не справилась, тоже сдалась и сбежала.

Вспыхнуло лицо Бека на заводе, которого сломали на зоне.

Байэл почувствовал резкий, тошнотворный прилив отвращения. Внутри него зашевелились его самые злые, гордые тараканы. Стать таким же, как этот торчащий Макс? Превратиться в безвольный кусок мяса, который ползает на коленях по грязи ради белого порошка?

— Нет, — отрывисто сказал Байэл и оттолкнул руку Макса. — Я эту дрянь жрать не буду.

— Че, правильный такой? — Макс обиженно шмыгнул носом и спрятал сверток в карман. — Ну и дурак. В Москве без допинга сдохнешь через месяц от депрессии. Тут все чем-то упарываются.

— Я не все, — отрезал Байэл. Его голос прозвучал жестко, как удар кирпича.

У него были свои принципы. Жестокие, кривые, но свои. Он мог воровать, мог обманывать, мог пройти мимо умирающего, если это нужно для выживания, но он никогда не позволит какому-то порошку контролировать свой разум. Его разум принадлежал только ему.

Следующие три месяца пролетели для Байэла как один затянувшийся, грязный сон. Он остался жить с Максом. Их «впиской» оказалась полузаброшенная бытовка на окраине промзоны у Ховрино, которую Макс снимал за копейки у какого-то спившегося сторожа.

Байэл быстро втянулся в ритм Речного вокзала. Работать он так и не устроился — пример Макса перед глазами каждый день доказывал, что честный труд в Москве не ценится. Они выходили к метро как на смену. Но если Макс просто стоял со своей картонкой «до Питера», то Байэл включал холодную голову. Он не любил просить, его гордость задыхалась от этого, поэтому он быстро переключился на то, чему научился в парке Дружбы — он стал профессиональной «чайкой».

Пока Макс побирушничал, Байэл часами мониторил окрестные дворы, скверы и кусты. Он научился по поведению «шкуроходов» определять, где лежит свежий клад. Он находил чужие свертки, но сам к ним не прикасался. Все до единого он отдавал Максу, а тот через свои каналы скидывал их местным торчкам.

Кэш шел хороший. В день они реально поднимали по 5–7 тысяч рублей на двоих. И Макс эти деньги безбожно прожигал. Каждую ночь они шли в круглосуточные забегаловки, покупали горы фастфуда, дорогое шмотье, алкоголь. Макс упарывался найденной дурью прямо в бытовке, пуская слюни и неся бред про то, как они «покорили эту Москву».

Байэл курил сигареты одну за другой, смотрел на деградирующего Макса, и в какой-то момент его начало тошнить.

Ему наскучило. Этот образ жизни, который сначала казался легкой свободой, оказался обычной вонючей ямой. Макс ни к чему не стремился — ему было достаточно бутылки пива, чека дури и шаурмы. У него не было амбиций. А у Байэла внутри горел черный огонь. Он приехал сюда не для того, чтобы ползать по грязи в парке Дружбы и прятаться от каждого патруля ППС, как бездомный пес. Тараканы в голове шептали: «Ты таскал центнеры на Дордое, ты выжил на кирпичном заводе. Неужели твой потолок — это быть шестеркой у московского торчка?»

К концу третьего месяца Байэл окончательно понял: если он останется с Максом, то либо сторчится за компанию, либо сядет лет на десять, когда Макса в очередной раз примут менты. С Макса взять было нечего, а у Байэла в кармане лежал паспорт — его единственный билет в высшую лигу.

В один из сырых дождливых вечеров, когда Макс в очередной раз вырубился на грязном матрасе после дозы, Байэл молча собрал свой рюкзак. Он забрал свою долю кэша из тумбочки — ровно столько, сколько заработал честно, ни рублем больше.

— Погнали, — прошептал он темноте бытовки.

Он вышел на холодную московскую ночь. Наркоманский рай Макса закончился. Байэл вырос из штанов уличного бродяги. Ему нужны были масштаб, сила и, самое главное, свои люди. Те, кто говорил с ним на одном языке, но играл по-крупному.

Он поехал на Савёловский рынок — туда, где, как он слышал от земляков в машине, крутились самые серьезные ребята из Кыргызстана. Пришло время искать своих.

Диаспора в Москве оказалась не братством хищников, а огромным муравейником, где каждый пытался выжить за счет другого. Пацан без опыта, без нормальных документов, без связей — в Москве таких были тысячи. Его не встретили

с распростертыми объятиями.

Через третьи руки, поспрашивав на точках у земляков, торгующих телефонами, он нашел жилье — трехкомнатную «бабушкину» квартиру в старой пятиэтажке на окраине Кузьминок. В комнате, куда его определили, жило восемь человек. Четыре двухъярусные железные кровати стояли впритык, между ними оставался лишь узкий проход, где едва можно было повернуться плечами. Никакого личного пространства — все твои вещи должны были помещаться в один рюкзак под подушкой. Мужики спали посменно: одни приходили со строек в семь утра и падали замертво, другие в это время подрывались на автобусы. В нос ударил тяжелый, густой запах: смесь дешевого стирального порошка, жареного лука, заношенной обуви и чужого пота.

Управляла всем хозяйка квартиры — прожженная сорокалетняя кыргызка по имени Гуля, которая снимала жилье у москвичей, а сама пересдавала его втридорога землякам. Но больше всего Байэла покоробил её «муж» — крепкий парень лет двадцати. Он женился на Гуле ради прописки и бесплатного угла. Байэл с глухим отвращением наблюдал, как этот здоровый кабан покорно терпел её матерные крики, заглядывал ей в рот и мыл полы в коридоре по первому щелчку пальцев, лишь бы его не выставили на улицу.

«Вот она, Москва», — думал Байэл ночью, слушая тяжелый храп семерых мужиков и скрип соседней нары. — «Город, где ломаются даже львы, превращаясь в прислугу».

В Москве наступила зима. Город накрыло грязным серым снегом и ледяным ветром, который выдувал последние надежды. На Савёловском ловить было нечего, халтур становилось всё меньше, а хозяйка квартиры уже открыто предупредила: если через три дня Байэл не отдаст деньги за койку, его вещи полетят с четвертого этажа.

Байэл часами листал Ватсап-группы. Наконец, в одном из чатов выскочило объявление: «Срочно! На завтра нужно 50 человек. Демонтаж, ломать и копать. С 9:00 до 21:00. Оплата 1500 рублей в конце смены. Сбор у метро».

1500 рублей за двенадцать часов на морозе — это были слезы. Но у Байэла в кармане оставалось ровно на два доширака. Он набрал указанный номер. Ответил парень-кыргыз, по голосу — чуть старше самого Байэла.

— Брат, а добавки не будет? Хоть двести рублей накинь, — хмуро спросил Байэл. — Двенадцать часов ведь на холоде.

— Ой, брат, какая добавка? — запричитал голос. — Я сам как ты, рабочий, еле этот объект выбил для наших. Сам копейки имею, чисто ради земляков стараюсь, чтобы без куска хлеба зимой не остались. Приезжай, выручи.

Утром у метро собралась толпа. Пятьдесят человек — угрюмые, замерзшие парни, укутанные в старые куртки. Их привезли на заброшенный заводской ангар, выдали кувалды, ломы и приказали крушить бетонные перегородки и копать землю под заливку.

К двум часам дня Байэл уже не чувствовал рук. Кувалда казалась стокилограммовой, спина горела, а в животе выла голодная волна — у него не было денег даже на пирожок, приехал натощак.

В обед рабочие попрятались от ветра за бетонными блоками. Байэл сидел на корточках, дуя на замерзшие пальцы. Рядом расположился коренастый взрослый земляк, который достал из пакета лепешку и кусок вареного мяса. Заметив взгляд пацана, мужик молча отломил половину лепешки, положил сверху мясо и с доброй, усталой улыбкой протянул Байэлу.

— На, поешь. В твоем возрасте надо хорошо есть, а то сил не будет, — тихо сказал он, а потом вздохнул, глядя на ангар. — Смотрю я на это... С девяти до девяти за полторы тысячи — это же копейки собачьи. Нас просто за скот держат.

В этот момент в ангар зашел хозяин объекта — огромный, пузатый чеченец с густой окладистой бородой, в дорогой куртке. Он обвел ангар взглядом и увидел, что обед прошел, а люди сидят и не спешат браться за инструмент.

— Это что такое?! — зычно крикнул чеченец. — Почему стоим? Время три часа! Я вам за что деньги плачу? Чтобы вы тут сидели?!

В ангаре повисла тишина. Все опустили глаза. Но мужик, который только что поделился с Байэлом едой, вдруг поднялся. Он вытер пальцы об куртку и прямо посмотрел на хозяина.

— Ты платишь? — громко сказал он. — Ты нам платишь полторы тысячи с девяти до девяти. На таком морозе. Это копейки, начальник. За такие деньги люди так и

работают — еле-еле.

Чеченец ошалел. Он пару секунд молча разглядывал мужика, а потом резко обернулся к выходу и заорал: — Эльдияр! Сюда иди! Быстро!

Из-за угла выскочил тот самый парень, с которым Байэл говорил по телефону — чистенький, в хорошей куртке, с бегающими глазками. Земляк, который обещал «помочь своим».

Чеченец дождался, пока тот подбежит, и резко спросил, указывая на толпу: — Слышь, ты. Я тебе сколько на человека дал? Почему ты им по полторы тысячи платишь?

Эльдияр побледнел. Он не мог ничего ответить. Он просто стоял, втянув голову в плечи, и трусливо смотрел вниз, на свои чистые ботинки.

Толпа из пятидесяти человек в секунду глухо зарычала. Мужики начали подниматься с мест, сжимая в руках ломы. Шаг за шагом они двинулись к Эльдияру. Тот стал белым как стена, отступил назад, понимая, что земляки его сейчас прямо здесь и закопают.

Но чеченец выставил вперед руку, останавливая толпу.

— Стоять, — рявкнул он рабочим. Потом брезгливо толкнул Эльдияра в плечо: — Пошел вон отсюда. Чтоб я тебя на моих объектах больше не видел. Свободен.

Эльдияр пулей выскочил из ангара. Чеченец повернулся к притихшим рабочим, застегнул куртку и сказал: — Значит так, мужики. До девяти вечера этот сектор доделываете. Я вас не обижу. Моё слово. Вопросы есть?

Вопросов не было. Злость на бригадира сменилась диким азартом. Байэл вцепился в кувалду с новыми силами — внутри него всё кипело. Пацан вкалывал как бешеный, и к девяти вечера весь объем был готов.

В девять часов чеченец встал у выхода с толстой пачкой денег. Он лично подзывал каждого, жал мозолистую руку, выдавал ровно по 2500 рублей и коротко говорил: «Спасибо за работу».

Байэл вышел на мороз, сжимая в кармане купюры. Это были первые тяжелые деньги, которые он получил полностью. Но на душе было паршиво. Самый сильный удар ему нанес не чужой чеченец — тот как раз поступил по-мужски. Его кинул свой. Земляк. Парень, который в трубку скулил: «Я сам как ты, рабочий...»

Тараканы в голове Байэла хохотали во всю глотку. «Свои? Диаспора?» — думал Байэл, шагая по снегу к метро. — «Да свои же тебя сожрут первыми. В этом городе нет нации. Есть те, кто жрет, и те, кого жрут».

Вернувшись после тяжелой смены у чеченца, Байэл просто хотел упасть на свою нару и забыться. Две тысячи пятьсот рублей приятно жгли карман, но сил радоваться не было. Он тихо, чтобы никого не будить, проскользнул в комнату, стянул сырые кроссовки и вырубился, даже не раздеваясь.

Проснулся он от резкого толчка в плечо.

Над ним стояла Гуля. На ней был засаленный халат, лицо перекошено от злости, а из коридора доносился сонный бубнеж её молодого мужа.

— Вставай! Давай, собирай свои шмотки и выматывайся! — громко, на всю комнату, зашипела Гуля.

Байэл сел, тряся головой. В комнате было темно, часы на телефоне показывали три часа ночи. На соседних нарах заворочались мужики.

— Что случилось? Какое «выматывайся»? — не понял Байэл, его голос после мороза был хриплым. — Я деньги принес, вот, — он потянулся к карману куртки.

— Не нужны мне твои копейки! Ты спишь как трактор! — заорала Гуля, уже не скрываясь. — Пацаны жалуются, ты храпишь на всю квартиру, людям в семь утра на стройку вставать, из-за тебя никто не спит! Мне тут скандалы не нужны. Давай, рюкзак в руки и пошел вон. На твое место завтра нормальный человек заедет.

Это был чистый бред. Байэл никогда не храпел, зато мужики в комнате каждую ночь устраивали такой концерт, что стены дрожали. Гуля просто нашла повод — скорее всего, кто-то предложил за эту нару больше денег, и она решила избавиться от самого молодого и беззащитного.

Байэл молча поднялся. Внутри него вскипела ледяная, черная ярость, но он сдержался. Он понял, что спорить с этой бабой бесполезно. Он начал медленно запихивать свои немногие вещи в поношенный рюкзак.

Вдруг с нижней нары поднялся один из жильцов — такой же уставший бедолага, с которым они даже толком не разговаривали и не знали имен друг друга. Мужик натянул штаны, посмотрел в окно, где завывала метель, и обратился к хозяйке тихим, просящим голосом:

— Гуля-эже, эже, ты че творишь? — тихо

заговорил он, пытаясь её успокоить. — Три часа ночи на дворе, сестра. На улице минус пятнадцать. Куда он в ночь пойдет? Метро закрыто, автобусы не ходят. До утра подожди хотя бы, рассветет — и пускай идет. Пожалей пацана, эже.

Гуля резко развернулась к нему, уперев руки в бока. Глаза её хищно сузились, а лицо перекосилось от презрения.

— Слышь, ты тут самый умный? — процедила она сквозь зубы. — Заступник нашелся? Если тебе что-то не нравится, собирай свой матрас и катись вместе с ним на мороз. Хочешь, я и тебя прямо сейчас выселю? Мне плевать. У меня за дверью очередь из таких бедолаг стоит. Рот закрой и спи, пока я добрая.

Мужик сразу сдулся. Он беспомощно посмотрел на Байэла, виновато отвел глаза и молча залез обратно под свое одеяло, повернувшись к стене. Против системы резиновых квартир не попрешь — остаться зимой на улице не хотелось никому. Остальные жильцы в комнате даже шевелиться не стали, притворились, что спят. Каждый дрожал за свой паршивый угол.

Байэл застегнул замок рюкзака. На этих испуганных мужиков, на Гулю и её покорного мужа, стоявшего в дверях, парень даже не взглянул.

Он натянул куртку, обулся в коридоре и вышел в подъезд. Движением ноги захлопнул за собой дверь — она закрылась с глухим, окончательным стуком.

На улице Москва встретила его обжигающим зимним воздухом. Метель била прямо в лицо, засыпая грязные тротуары. Байэл шёл вдоль серых пятиэтажек, проваливаясь в сугробы. Спрятаться было негде. Огромный город замер, превратившись в один ледяной капкан.

Байэл шел, и его колотило — не от холода, а от бешеной, лютой ненависти. Его выгнали как собаку. Свои же. В три часа ночи на мороз.

«Ладно», — подумал он, и его зубы заскрипели. — «Ладно, суки. Вы сами так захотели».

Он брёл наугад по заснеженным улицам спального района, пряча лицо в воротник куртки, пока в одном из дворов не заметил тусклую, мигающую вывеску в полуподвальном помещении. Надпись гласила: «24 ЧАСА. КОМПЬЮТЕРНЫЙ КЛУБ». Это было старое, дешманское заведение, из тех, что еще выживали на самых окраинах Москвы.

Байэл спустился по скользким бетонным ступеням. Внутри было душно, пахло дешевым табаком, застарелым потно-носочным запахом и растворимым кофе. За стойкой сидел сонный админ, лениво листая телефон.

Байэл оглядел зал и замер. Половина мониторов светилась до боли знакомым, родным интерфейсом. На экранах, сменяя друг друга, мелькали иконки Warcraft, старая квадратная миникарта и до боли знакомые модельки героев. Мужики и парни — по большей части такие же азиаты, как и он сам — яростно стучали по клавиатурам, зажав в зубах сигареты.

— Сука, Сф, дай койл! Назад отожми! — донесся из темноты чей-то хриплый, злой выкрик на кыргызском. — Не лезь, у меня ульты нет! — орали с другого конца зала.

Они все играли в первую Доту. Не во вторую, глянцевую, в которую рубилась вся зажравшаяся Москва, а в ту самую, старую, легендарную первую Доту по локалке.

Байэл аж рот приоткрыл от удивления. На секунду ему показалось, что он не в ледяной Москве, а вернулся назад в Бишкек, в свой любимый прокуренный подвал у «Дордоя». Внутри у него всё перевернулось от неожиданного, дикого восторга. Это был его личный, маленький рай посреди этого сурового зимнего ада. Здесь, в этом вонючем подвале, правила были те же, что и дома. И в этих правилах Байэл был лучшим.

Он быстро подошел к стойке и выгреб из кармана мятые купюры, которые дал ему чеченец.

— Ночной пакет до утра. И на день сразу продли, — твердо сказал он админу, а в глазах впервые за долгое время загорелся живой огонь.

Тот молча отсчитал сдачу и выдал чек. Байэл подхватил рюкзак, прошел в самый центр зала, где сидела основная «банда», и тяжело опустился в ободранное кресло. Он быстро закинул рюкзак под стол, запустил комп и зашел в локальную сеть.

В эту ночь Байэл не просто спрятался от холода. Он вернулся туда, где его никто не мог выгнать на мороз, потому что на этой карте хозяином был он сам. Кабинка виртуального мира захлопнулась, отрезав серую реальность. Полноценная игра начиналась здесь.

Глава 3

Три дня Байэл провел в своем «искусственном раю». Деньги таяли, превращаясь в призрачные минуты игрового времени. Он давно заметил: в клубе были «свои» — парни, которые, казалось, вообще не выходили на улицу. Они жили здесь сутками, не работая и не учась. Байэлу было до зубов больно любопытно: чем они живут? Кем подкармливаются в этом каменном мешке? Но на его вопросы они лишь отмахивались или переводили всё в шутку.

Наскребя по карманам последнюю мелочь, Байэл оплатил ночь. Это был его последний пакет. Всю смену он «рубился» на пределе — в клубе у него появилась компания таких же беглецов, прячущихся от серой реальности за светящимися мониторами.

На утро, когда время истекло, его похлопали по плечу. Это был Тиля — бородатый парень лет двадцати пяти, крепкий, но с какой-то изломанной нервозностью в движениях. В игре он с остервенением долбил по клавишам, будто пытаясь выбить из них всю свою злость на мир. — Ты красава, — бросил он. — Круто откатал. Мы их всех там разнесли.

Байэл вышел на улицу. Москва встретила его пронизывающим до костей январским ветром. Снег смешивался с московской дорожной грязью, превращая всё вокруг в серую кашу. Идти было решительно некуда. Парни вывалились следом, сбились в круг, как пингвины, пытаясь укрыться от ледяного ветра, и начали азартно, взахлеб обсуждать детали катки.

— Меня Баха зовут, — вдруг сказал худощавый парень с увесистым рюкзаком за спиной и протянул руку. Байэл пожал — рука была холодной, как лед. — А я Рустам, — добавил высокий спортивный парень.

Байэл представился. А потом, сам не зная зачем — может, от отчаяния, а может, оттого, что в этом городе он не произносил ни слова уже несколько суток, — он коротко выложил свою ситуацию: остался на улице. Ни дома, ни денег, ни «крыши».

Между парнями проскочила какая-то искра — короткое, понимающее молчание. Тиля, как самый старший, кивнул: — Понял тебя. Пошли, накормим. Го завтракать.

Байэл почувствовал, как в груди что-то предательски дрогнуло. Он так обрадовался, что чуть не выдал себя голосом. Все эти дни он жил на одной воде из-под крана, желудок давно сжался в тугой узел. Гордость, конечно, грызла — он ведь мужчина, а мужчины не просят — но сейчас она была слишком слаба, чтобы бороться с голодом.

Они дошли до круглосуточного «Ашана». Для Байэла, привыкшего к маленьким бишкекским магазинчикам, этот гигантский ангар с бесконечными рядами товаров показался иным миром — холодным, ослепительно ярким и пугающе необъятным. Парни вели себя уверенно, будто магазин принадлежал им. Они двинулись к отделу готовой продукции: салаты, куры-гриль, сэндвичи, десерты — всё, что душе угодно.

Байэлу было до неловкости не по себе. Когда Тиля подтолкнул его в спину со словами: «Бери, что хочешь, сегодня гуляем», Байэл замялся. Ему отчаянно не хотелось быть обязанным, поэтому он выбрал самое дешевое, что нашел — две сосиски в тесте. Сущий пустяк по сравнению с той горой продуктов, что они набрали.

На фуд-корте они набросились на еду так, будто не ели неделю. Байэл тоже ел, стараясь не отставать. Но как только последний кусок исчез, парни молниеносно встали и направились к выходу, даже не взглянув на Байэла. Он, доедая свою сосиску на ходу, не успел даже осознать, что произошло, пока путь ему не перегородил охранник.

— Остановись. Чек покажи. Ты оплатил? — голос охранника был сухим и жестким.

Байэл замер, подавившись крошками. Он оглянулся — Тиля, Баха и Рустам исчезли, растворились в толпе. Его сердце ухнуло в пятки. Охранник, видя растерянность и отсутствие чека в руках, мертвой хваткой вцепился в его куртку и потащил в комнату охраны.

Байэл сидел на жестком стуле, чувствуя себя так, будто его приговорили к смертной казни. В глазах защипало от обиды и жгучей горечи: его использовали. Развели, как последнего мальчишку. Сумма вышла копеечная, и охранники, перебросившись парой фраз, решили не связываться с бумажной волокитой.

— Вали отсюда, — бросил охранник, открывая дверь. — Еще раз увидим — сдадим в полицию.

Байэл вылетел на улицу, глотая холодный московский воздух. В груди клокотало: наполовину — ярость, наполовину — унижение. Он быстрым шагом, почти бегом, направился обратно в клуб. Ему нужно было выяснить, почему они так с ним поступили.

Глава 4

Байэл, полный ярости и унижения после инцидента в «Ашане», вернулся в клуб. Он подошел к их ряду.

— Вы меня подставили! — процедил он.

Тиля, вынув наушник, равнодушно взглянул на него: — Не обижайся, малец. Шутки у нас такие. Ты проверку прошел — не сдал нас, значит, не «крыса». Садись, здесь мы своих не бросаем.

Тиля пододвинулся ближе, его голос стал вкрадчивым и деловитым. Он начал рассказывать Байэлу, как они работают: шампуни, шоколад, коньяк и тому прочее, а потом продают за полцены. Тиля предупредил, что бухло могут охранять, а вот шоколад или кофе можно без труда вынести. Байэл так внимательно слушал, что Тиля добавил: чтобы не было подозрения, они за копейки что-то покупают и выходят, скажем так, 1 хлеб или 0.5 бутылку воды. Тиле стало скучно всё это рассказывать, и он сказал: — Баха, иди с ним и покажи свое мастерство.

Баха слегка улыбнулся и позвал Байэла на улицу. Они шли долго, попутно обсуждая их жизнь и говоря, что жизнь — несправедливая штука. Наконец они пришли к большому супермаркету «Пятерочка». Баха сказал, что тут нету охраны, да и персонал ленивый, так что можно что угодно выносить, и сказал ждать тут Байэлу. Байэл согласился. Баха с уверенной походкой пошел и через 10 минут явился как ни в чем не бывало с бутылкой воды в руках. Байэл даже не понял, оглянулся с опаской и сказал Бахе: — А что, не получилось что-то вынести?

Баха в ответ: — Да нет, всё норм. Пойдем, я покажу тебе, где мы их продаем.

Байэлу было интересно, что же вынес Баха. Они шли по снежной улице, обсуждая так же игры, и наконец пришли к сауне. Баха позвал Байэла — по типу, «рядом постоишь». Они зашли, и там сидела тетка лет 50, как будто ждала их. Увидев Баху, она обрадовалась и сказала: — Ну что, ты принес мой товар?

Баха улыбнулся, снял рюкзак с плеч и начал открывать его. Байэлу стало любопытно, что же там, и он увидел 5 бутылок 0.5 коньяка «Старый Кенигсберг» 5-летней выдержки. Баха каждую аккуратно давал той тете в руки, она брала их, прятала рядом с собой и начинала делать новый заказ с невозмутимым лицом, как будто Баха шел в магазин и покупал всё со списком. Она начала перечислять: «Мне нужен сыр "Ламбер", еще масло сливочное "Президент" и так далее». Баха всё слушал, даже не перебивал. Байэлу стало интересно: он что, может всё вынести?

Отдав весь коньяк и получив деньги, они вышли на улицу. Баха, взяв сигарет, выкурив, сказал: — Ну что, запомнил, что надо вынести?

Байэл стоял с невозмутимым лицом, он в жизни не крал, а та тетка им целый список сейчас рассказала. Он спросил, знает ли она, что они воруют. Баха лишь развел плечами со словами: — Наверное.

Закурим сигарету, Баха дает Байэлу в руки 50 рублей со словами: — Рискнешь?

Байэл берет эти деньги и идет в «Пятерочку». Одежда у него чистая, куртка большая, много карманов. Зайдя в магазин, он ищет, что бы украсть и хорошо продать. Он вспоминает советы Бахи, что нельзя мешкаться, надо брать быстро и выходить, но все эти советы вышли из головы Байэла. Он бродит по отделам, читает этикетку и наконец берет «Сникерс» маленький и прячет его рядом с сердцем, во внутренний карман. Он судорожно ищет что-то дешевое, лишь бы выйти. Глазами он находит булку хлеба, самую дешевую «Красная цена», берет и встает в очередь. В голове у него тысяча мыслей: «А если я попадусь? А если что?». Он погружается в раздумья, даже не замечает, что касса уже продвинулась. Его выдергивает из раздумий звонкий голос кассирши: — Молодой человек, вы только хлеб берете?

Байэл, как-то проглотив ком в горле, говорит: — Да.

Она пробивает хлеб и говорит: «С вас 12 рублей». Он, оплатив хлеб, берет его, сжимает в руки и идет к выходу. В голове у него лишь одна мысль: как бы поскорее выйти. Выйдя наружу, он видит Баху, который закурил не одну сигарету. Он видит его и направляется, но тот делает вид, что они не знакомы, и идет быстрыми шагами. Байэл идет за ним, и когда уже магазин остается зади, Байэл подходит к Бахе. — Чё ты так долго? А что, что-то дорогое вынес? — спрашивает Баха.

Байэлу стыдно, показывает 1 «Сникерс», но тот всё равно вытаскивает его со словами: «Вот». Баха смеется и говорит: — Для первого начала сойдет, все так учились.

Они делят «Сникерс» и идут в клуб. Баха дает ему часть денег от продажи коньяка со словами: — Заслужил.

Глава 5

Байэл сдружился с парнями, и теперь он был одним из них. Каждый вечер они, как сами выражались, «бомбили» магазины. У каждого была своя специализация, выработанная опытом и страхом попасться. Тиля был фанатом шоколада «Merci» — он не разменивался на мелочи, а сразу по десять плиток молниеносно укладывал в рюкзак. Баха, с его холодным взглядом, брал коньяк, а Руся, постоянно оглядываясь по сторонам, тихо и методично собирал кофе.

Байэл поначалу не мог позволить себе такой риск — ни дорогой алкоголь, ни шампуни не были его стихией. Он нашел свою нишу: воровал носки. По две-три пары за раз, обходя по пять магазинов за вечер, он мог собрать до тридцати пар. Ему было гораздо легче на душе, ведь носки — это не коньяк и не техника. Если его ловили, он тут же строил лицо невинного, растерянного азиатского парня, который «случайно» положил товар в карман и забыл оплатить. В таких случаях его обычно просто выгоняли, не вызывая полицию.

Со сбытом проблем тоже не возникало. Байэл придумал легенду, будто его старший брат работает на «Садоводе» и передает ему товар на реализацию. За два месяца он обрел свою клиентскую базу, где каждый знал: если нужно что-то специфическое, надо идти к Байэлу. Он улыбался, подмигивал и уверенно говорил: «Будет — принесу».

Так потянулись «дни сурка». Всю ночь они проводили в клубе, рубясь в игры, а на утро сбивались в кучку, как пингвины, обсуждая прошедшие катки. Им нравилась эта жизнь, в тот момент они не хотели ничего менять. Но Байэл всё чаще уходил в себя, размышляя о жизни и судьбе. Почему именно с ним, парнем из Бишкека, случилось такое? Погружаясь в эти мысли, он чувствовал, как становится всё грустнее: вопросов становилось всё больше, а ответов он так и не находил.

С ночлегом вопрос решили просто: нашли подъезд, где лестничная площадка была отделена от основной части дома. Там они перетащили картоны и спали, когда не получалось найти денег на клуб. Иногда на площадку этажом выше или ниже выходили покурить жильцы — тогда парни лежали тихо, как мышки, стараясь не издать ни звука и даже задерживая дыхание. Код от домофона они не знали, но им это было и не нужно: был Тиля, сильный и могучий, который просто выдергивал дверь силой, улыбаясь при этом своим друзьям в ожидании одобрения.

Однажды вечером, когда Байэлу не удалось ничего украсть, он пошел спать в этот подъезд один. Поднялся на площадку, лег на картонку — словно на ортопедический матрас — и провалился в глубокий сон.

Проснулся он от легкого касания. Открыв глаза, Байэл увидел русского парня. Тот выглядел немного неуклюжим, даже слегка обросшим, одет был в плотную одежду и темные джинсы. Но что больше всего поразило Байэла — это его чистые, белые как снег кроссовки и ясные, голубые, как небо, глаза. — А что ты тут делаешь? — спросил парень. Байэл неуклюже пробормотал, что дома у него нет. Незнакомец на мгновение задумался, а потом спросил: — А ты голоден?

Байэл кивнул. Парень велел ему подождать и исчез. Байэл сильно нервничал, ожидая подвоха: вдруг вызовет полицию? Но не прошло и пяти минут, как парень вернулся, принеся хлеб, чашку чая и шпроты. Не евший уже сутки Байэл поначалу не решался, но голод взял свое. Он начал жадно есть, макая хлеб в масло из банки, и это была самая вкусная еда в его жизни.

— Меня зовут Антон, мне двадцать три, — представился парень.

Разговорившись, Байэл понял, что перед ним москвич, у которого есть квартира. Начались откровения по душам, и выяснилось, что Антон страдает от наркотической зависимости. Байэл был в шоке: как так? Антон же москвич, у него есть жилье, есть всё для жизни! А Антон, в свою очередь, смотрел на Байэла с нескрываемым удивлением, не в силах понять, как можно оказаться настолько на дне, чтобы ночевать на бетонной лестнице в подъезде.

Глава 6

Всю ночь Баэль и Антон просидели в полумраке заплеванного подъезда. Они болтали на самые разные темы, травили байки, шутили и делились какими-то глупыми, но искренними историями из уличной жизни. Время пролетело незаметно. Когда в грязных окнах между этажами наконец забрезжил блёклый, холодный рассвет, Антон начал собираться. Перед самым уходом он залез в карман, выудил оттуда несколько купюр и протянул Баэлю со словами: — На, бери. Тебе пригодятся.

Баэль поначалу отнекивался, мотал головой, но под суровым и понимающим взглядом попутчика всё же взял мятые рубли. Уже на выходе Антон придержал тяжёлую железную дверь, обернулся и негромко сказал: — Я думаю, ты ещё найдёшь своё место в этой жизни. Можешь пока жить тут, в этом подъезде, но других сюда не пускай. Место не оскверняй.

Баэль в ответ просто молча кивнул. Он не стал говорить Антону правду — этот подъезд уже давно был точкой притяжения для местной шпаны, и знали о нём многие.

Попрощавшись со своим ночным собеседником, Баэль тоже вышел на свежий утренний воздух. Первым делом ноги сами понесли его в круглосуточный продуктовый магазин на углу. С зажатыми в кулаке деньгами он медленно бродил между стеллажами, высматривая на витринах самые дешёвые сосиски — те самые, которые обычно покупали жалостливые бабушки для бездомных собак или хватали вечно голодные, иногородние студенты, судорожно пересчитывающие звенящую мелочь перед кассиршей.

Взяв сосиски, самый бюджетный майонез, половинку серого хлеба и пачку крепких сигарет «Чапман», он расплатился и вышел на крыльцо. На душе было на редкость хорошо. Баэль чувствовал себя таким невероятно счастливым, будто прямо сейчас выиграл эту жизнь и сорвал главный джекпот. Закурив сладковатый «Чапман», он глубоко затянулся плотным дымом и уставился на просыпающийся город. В этот момент в его голове закрутились мысли о бытии, о том, как устроена жизнь, и он чётко осознал одну простую вещь: истинное счастье кроется в мелочах. Вот в таком утре, в сигарете и пакете с дешёвой едой.

Он мог бы и дальше стоять на крыльце, растворяясь в этом моменте, но тишину рассвета бесцеремонно нарушил донёсшийся издалека озорной, кокетливый голос: — О-о-о, какие люди в Голливуде!

Баэль повернул голову и увидел знакомую троицу: Баху, Русю и Тилю. Парни ковыляли в его сторону с красными, мутными, будто укуренными глазами — верный признак того, что они всю ночь без продыху провели за мониторами.

— Здорово, братуха! — наперебой загалдели они, подходя ближе. — Жалко, что ты на ночь с нами в клубе не остался. Там такие потные катки были, просто жесть! Эх, тебя не хватало, катанули бы нормально.

Баэль лишь устало, но дружелюбно улыбнулся в ответ. Вдруг пацаны резко замолчали и синхронно опустили взгляды, уставившись на его пакет с продуктами. Тиля, заприметив содержимое, удивлённо приподнял брови: — Ты чё это, жратву купил? Откуда роскошь?

Тиля сразу просёк, что продукты из категории «красная цена». В их компании было принято жить по-другому: парни всегда шли на дело с размахом и крали из супермаркетов всё самое дорогое и элитное, даже если дело касалось обычного перекуса. А тут — дешёвые сосиски.

— Да так, взял по мелочи... — уклончиво ответил Баэль. — А бабки откуда? — в глазах Бахи загорелся искренний уличный интерес.

Рассказывать про Антона и его бескорыстную помощь Баэль не захотел — пацаны бы не поняли. Поэтому он соврал первое, что пришло в голову: — Да на дороге нашёл, валялись. — О-о-о, ну ни фига себе, фартануло так фартануло! — довольно гаркнул Тиля.

Он тут же без спроса залез в пакет, достал хлеб и принялся жадно, прямо из пачки, намазывать на него толстый слой майонеза. Накинувшись на еду толпой, они быстро опустошили пакет. Поев, уставшая и сонная троица поплелась отсыпаться в тот самый подъезд, с которого Баэль только что ушёл. Сам же Баэль, оставшись в одиночестве, решил двинуть в компьютерный клуб — сбить оскомину и поиграть.

Зайдя в полуподвальное помещение клуба, он застал непривычную картину: залы были практически пустые. После тяжёлой ночной смены геймеры разбрелись кто куда, в воздухе стоял стойкий запах перегара и дешёвых энергетиков. Лишь в самом дальнем углу, в полумраке, сидел парень лет двадцати семи, пухлого телосложения. Перед ним возвышалась гора чипсов и стояла двухлитровая бутылка колы. Баэль знал его — это был Медя. Они никогда особо не общались и держались на дистанции, но знали друг друга в лицо.

Подойдя ближе, Баэль негромко поздоровался. Медя оторвался от монитора и сразу узнал завсегдатая клуба, ведь они не раз пересекались в общих игровых лобби. Без лишних прелюдий Медя вперился в него взглядом и спросил: — Братишка, есть триста рублей? Одолжи до завтра, очень надо. Баэль покачал головой: — Не, бро, на мели. Денег вообще нет.

Медя на секунду задумался, барабаня пальцами по столу. На его аккаунте явно заканчивалось оплаченное время, а уходить из клуба парню очень не хотелось. Покрутив головой по сторонам, он заговорщически прищурился и выдал: — Слушай... А ты хочешь заработать немножко? Прямо сейчас.

Баэлю стало любопытно. В его положении отказываться от лишней копейки было глупо: — Смотря что делать. Как именно заработать? Медя ухмыльнулся и объяснил схему так, будто это была самая обычная вещь в мире: — Да ничего особенного. Нужно будет просто постоять со мной возле метро. Ничего не делай, просто стой рядом и кивай, когда я скажу. Баэлю такой расклад показался максимально странным. Интерес разгорелся с новой силой, он хотел расспросить подробнее, но Медя резко поднялся со стула и оборвал его: — Ай, ладно, чё тут тереть. Го со мной, на месте сам всё увидишь.

Минут десять они шли по утренним улицам в абсолютном молчании. Медя был сосредоточен, а Баэль прокручивал в голове возможные варианты подвоха. Наконец впереди показалась массивная круглая эмблема входа на станцию метро. Пассажиропоток уже начинал увеличиваться. Медя остановился неподалёку и выдал Баэлю чёткую инструкцию: — Короче, встаёшь вот тут. Стой спокойно, смотри по сторонам. Если я на тебя повернусь и посмотрю — просто помаши мне рукой и кивни. Понял? Всё просто.

Баэль внутренне выдохнул и даже обрадовался. Работа казалась абсолютно непыльной, криминалом тут и не пахло, а значит, и рисков никаких нет — ни менты не примутся, ни охрана не погонит.

Он встал на указанную точку и принялся наблюдать за Медей. Тот действовал как заправский психолог. Медя выныривал из толпы, безошибочно выцеплял взглядом определённых людей — своих земляков — и подходил к ним. Он начинал что-то очень бурно, эмоционально и активно им объяснять, активно жестикулируя руками. Изредка, в самые драматичные моменты своего монолога, Медя оборачивался, драматично указывал пальцем на стоящего в отдалении Баэля, и тот, помня уговор, покорно и грустно махал рукой в ответ.

Так прошёл целый час. Наконец Медя широко улыбнулся и помахал Баэлю, подзывая его к себе. Баэль подошёл, сгорая от нетерпения. Медя буквально светился от счастья и довольства. Не говоря ни слова, он залез в карман, вытащил новенькую, хрустящую купюру в тысячу рублей и протянул её Баэлю: — На, держи. Заслужил, красавчик!

Баэль знатно прифигел. Он стоял в глубоком шоке и полном недоумении, глядя то на деньги, то на Медю. В голове не укладывалось: как можно было за какой-то несчастный час собрать такую солидную сумму денег на ровном месте, просто капая людям на мозги?

Медя лишь хитро лыбился, наслаждаясь произведённым эффектом. Баэль стал жалобно, чуть ли не умоляюще просить его раскрыть секрет фирмы: — Да ладно тебе, Медь, ну расскажи, чё ты им наплёл? Как так-то?

Медя снизошел до объяснений и, хмыкнув, привёл пару примеров: — Эх, зелёный ты ещё. Да всё просто! Я подходил к пацанам и говорил, что нас с тобой кинули на бабки работодатели на стройке, ехать нам не на что, жить негде, идти в чужом городе вообще некуда... Просил выручить братьев, сколько не жалко на проезд и хлеб. А когда они сомневались, я на тебя показывал — мол, вон мой кент стоит, совсем погрустнел. Нас же двое, понимаешь? Двоим верят охотнее, доверия больше. Вот они и скидывались, кто сотку, кто двухсотку давал.

Напоследок Медя посерьёзнел, посмотрел Баэлю прямо в глаза и строго предупредил, чтобы тот держал язык за зубами и никому на районе не трепался про этот источник дохода.

Баэль послушно дал пацанское слово, но внутри у него всё перевернулось. По дороге обратно он крепко задумался о несправедливости и странностях этого мира. Получается, в нашей жизни можно зарабатывать как угодно. Он, Баэль, каждый раз идёт на огромный риск, ворует из магазинов шмотки и грёбаные носки, постоянно трясётся от страха, оглядывается по сторонам и ждёт, что его поймает охрана или сдадут ментам. И ради чего? Ради сущих копеек. А Медя? Медя просто постоял час у метро, включил актёра, поговорил с людьми — и сделал отличную, лёгкую выручку без всякого бега и криминала.

Ещё Баэль подметил для себя одну очень важную, циничную деталь: Медя вообще не подходил к русским. Он выбирал в толпе исключительно своих земляков. Медя чётко знал, на какие именно ниточки солидарности, жалости и национальной взаимовыручки нужно надавить, чтобы эти люди без лишних вопросов открыли свои кошельки..