Дом у моря

Дом у моря

Дом у моря

Рассказ

— ❧ —

I. Зелёный кабриолет

До берега оставалось совсем немного. Вода уже не скрывала меня целиком, и я чувствовал под ступнями шершавое дно, покрытое мелкими камнями и водорослями. Я сделал ещё несколько шагов, выбрался на песок и, отфыркиваясь, сплюнул солёную воду. День клонился к вечеру. Закат был на редкость красивым: солнце опускалось за тёмную линию горизонта, и море, ещё минуту назад казавшееся серым, вдруг стало медным. На поверхности воды дрожала длинная светлая дорожка, уходившая куда-то туда, где уже не различить было ни неба, ни моря.

Я поднял полотенце, медленно вытер лицо и плечи, закинул его на шею и пошёл к дороге.

Подъём от берега был крутым. Когда-то здесь, должно быть, существовала удобная лестница, но теперь от неё остались лишь несколько неровных бетонных ступеней, наполовину занесённых песком. Я споткнулся на третьей, подвернул ногу и на несколько секунд остановился, с досадой глядя на собственную ступню, будто она совершила это намеренно. Затем, не обнаружив у себя никаких серьёзных повреждений, продолжил путь.

Наверху меня встретил ровный шум моря. Он был похож на дыхание большого спящего существа, которое время от времени меняло положение и заставляло шевелиться целые тонны воды.

Я думал о том, что приготовлю себе на ужин, когда вернусь в снятую комнату. В холодильнике, кажется, оставались два яйца, половина буханки хлеба и кусок сыра. Можно было, конечно, сходить в магазин, но тогда пришлось бы снова спускаться с обрыва, а подвернутая нога уже начинала ныть. Я рассматривал эти возможности с серьёзностью человека, которому предстояло принять важное решение.

Именно поэтому я не сразу обратил внимание на автомобиль.

Он двигался по дороге в мою сторону, медленно, словно водитель раздумывал, стоит ли продолжать путь. Машина была зелёной, без крыши, с длинным капотом и низкими бортами. В ней было что-то старомодное, почти вызывающее, как в человеке, который продолжает носить одежду давно вышедшего из моды покроя и совершенно не считает нужным оправдываться за это.

Сначала я решил, что мне просто понравился цвет. Потом заметил решётку радиатора.

Она показалась знакомой.

Я остановился.

Автомобиль приближался, и я всё отчётливее видел тонкую гравировку на металлической решётке — несколько переплетённых линий, изображавших стилизованную чайку над волнами. Работа была не особенно искусной. В ней чувствовалась рука человека, который не слишком хорошо владел инструментом, но был уверен, что любое дело можно довести до конца, если проявить достаточно настойчивости.

Я знал эту гравировку.

Семь лет назад мы с одним приятелем просидели над ней половину школьных каникул, стараясь сделать подарок из обычной вещи. Приятель этот с тех пор почти не появлялся в моей жизни, а я давно уже перестал вспоминать его без особого повода.

Я выбежал на середину дороги и замахал руками.

Водитель явно не ожидал увидеть перед собой человека, который ведёт себя так, словно намерен остановить не автомобиль, а само течение времени. Машина резко качнулась в сторону, затем вернулась на прежнюю траекторию и затормозила в нескольких шагах от меня.

Я на всякий случай отступил.

Водитель повернул голову. На его лице появилось раздражение, которое, должно быть, через секунду сменилось бы гневом, если бы он не прищурился и не вгляделся в меня повнимательнее.

Он вгляделся.

Некоторое время мы молчали.

— Рыба? — наконец произнёс он.

— Чайка! — крикнул я, хотя мы находились достаточно близко, чтобы обойтись без крика.

Он открыл рот, посмотрел на меня ещё раз, а затем расхохотался.

Это был тот самый смех: громкий, неуместный, почти обиженный на окружающий мир за то, что тот продолжает оставаться таким серьёзным. От него Чайку и прозвали Чайкой ещё в школе. Сначала прозвище было насмешкой, потом привычкой, а затем стало единственным именем, под которым его знали многие из наших бывших одноклассников.

Я тоже засмеялся.

Не потому, что случилось что-то особенно смешное. Просто в ту минуту мне показалось, что прошедшие семь лет не существовали вовсе. Мы только что вышли с занятий, он снова собирается рассказывать очередную нелепую историю, а мне остаётся лишь делать вид, что я не верю ни единому его слову.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Чайка.

— Вообще-то, живу. Ну, как живу… Комнату снял. Отдыхать приехал. Я тут недалеко.

— Отдыхать? — Он оглядел меня с таким выражением, будто я сообщил, что приехал работать смотрителем маяка. — А я-то думал, ты теперь где-нибудь важным человеком стал.

— Не всем же быть важными людьми.

— Верно. Кто-то должен оставаться нормальным.

Он снова рассмеялся, а затем, наконец, заглушил двигатель.

— Господи, сколько лет прошло?

— Семь.

— Семь? — Он поднял руки с растопыренными пальцами, словно собирался пересчитать их заново. — Да не может быть. Я будто три месяца назад школу закончил. Хотя, если подумать, мне уже столько лет, что можно не только школу заканчивать, но и самому в ней преподавать.

— Тебя бы оттуда выгнали через неделю.

— За что?

— За то, что вместо уроков ты учил бы детей правильно кричать «тысяча чертей».

Чайка указал на меня пальцем.

— Рыба, я всегда подозревал, что ты завидуешь моему педагогическому таланту.

Он вышел из машины и обошёл её, как человек, желающий дать собеседнику время убедиться в подлинности происходящего. Автомобиль действительно был тот самый. Он выглядел старше, чем я помнил: на капоте появились мелкие царапины, на бампере проступили следы ржавчины, а кожа сидений выцвела от солнца. Но решётка радиатора была отполирована, и гравировка сохранилась.

Чайка заметил, куда я смотрю, и провёл ладонью по металлу.

— Ну а как же. Я ведь его так и не продал.

— А я уже думал, ты давно поменял его на что-нибудь приличное.

— Приличное? — Он возмутился так искренне, что я опять рассмеялся. — Да как я мог? Мы же вместе эту красоту делали. Ещё когда отец мне его подарил. Я, между прочим, за ним слежу. Ты посмотри на него! Только не говори, что он стал хуже.

— Стал старше.

— Вот! Это другое дело. Старость — не порок. Особенно если это старость хорошей машины.

Он открыл пассажирскую дверь и картинно наклонился, приглашая меня внутрь.

— Прошу.

— Куда?

— Ко мне, разумеется. Будем вспоминать молодость, пить что-нибудь приличное и обсуждать, почему ты так плохо выглядишь.

— А ты, значит, хорошо?

— Я вообще прекрасно. Просто солнце меня неудачно освещает.

Я оглянулся на дорогу, за которой виднелся тёмный склон к морю. Мне следовало вернуться в комнату, приготовить ужин и лечь спать пораньше. На следующий день я собирался прогуляться по берегу, возможно, сходить на рынок и купить рыбы. У меня имелся небольшой список дел, составленный с той уверенностью, с какой люди планируют жизнь, не подозревая, что через несколько минут их планы будут отменены.

— Далеко? — спросил я.

— Совсем нет.

— Это ты мне сейчас говоришь или своему автомобилю?

— Обоим. Он старый, ему вредно нервничать.

Я обошёл машину и уселся рядом с ним. Чайка завёл двигатель, и кабриолет с неожиданной резвостью рванул с места. Полотенце соскользнуло у меня с плеча и едва не улетело на дорогу.

— Осторожнее! — крикнул я.

— Я осторожен!

— Ты только что чуть не снёс мне голову!

— Но не снёс же! Значит, всё сделал правильно.

В тот момент я ещё не знал, что некоторые вещи в нашей жизни будут продолжаться именно так: человек совершит что-то опасное, случайно избежит последствий, а затем объявит отсутствие катастрофы доказательством собственной правоты.

Мы ехали по прибрежной дороге. Дома встречались редко; за ними начинались кустарники и низкие деревья, из которых ветер вытягивал длинный шелестящий звук. Чайка говорил без умолку. Он рассказывал о работе, о знакомых, о каких-то людях, которых я не знал, и о событиях, происходивших в городах, названия которых ничего мне не говорили. Я слушал, временами задавал вопросы и чувствовал, как во мне просыпается то забытое расположение к нему, которое когда-то казалось естественным.

Мы действительно не были лучшими друзьями в школе. Мы учились в одном классе, время от времени проводили вместе вечера, несколько раз помогали друг другу с неприятностями, но никогда не давали этому каких-либо названий. Я не знал, что он делал после выпуска, он, вероятно, не знал, как сложилась моя жизнь. У каждого были свои занятия, свои компании и свои причины не писать человеку, которого когда-то неплохо знал.

И всё же, когда я увидел его автомобиль, мне показалось, что я нашёл нечто потерянное.

Мы остановились у самой береговой линии, вдали от пригородных домов. Я огляделся и не сразу заметил небольшой домик, стоявший почти на песке.

— Нам туда? — спросил я.

— Ага.

— Ты серьёзно?

— Неужели ты думал, что я приведу тебя в сарай?

— Вообще-то, думал.

— И правильно делал. Я бы привёл, если бы у меня был хороший сарай.

Дом стоял в стороне от дороги. У него были белёные стены, широкое окно, обращённое к морю, и низкая крыша, выгоревшая на солнце. Он напоминал жилище человека, который хотел бы жить на краю света, но всё-таки нуждался в электричестве, водопроводе и месте, куда можно поставить бутылку.

Чайка закрыл автомобиль, достал ключи и открыл дверь. Затем, слегка согнувшись, протянул руку, предлагая мне войти первым.

Я усмехнулся, но не отказался.

Внутри оказалось небольшое однокомнатное помещение. Половину занимала кухня, другую — спальная зона с широкой кроватью, застеленной тёмно-синим покрывалом. У стены стоял большой шкаф, рядом с ним — бочка, приспособленная под хранение рыболовных принадлежностей. На стенах висели ракушки, выцветшие фотографии и несколько карт, на которых море было размечено тонкими линиями.

— Вот это всё твоё? — спросил я.

— А чьё же ещё?

— Ты купил дом у моря?

— Не совсем. Семейная история. Дом давно принадлежит нашей семье. Я сюда приезжаю, когда хочу, чтобы мне никто не мешал. Иногда здесь можно провести несколько дней, иногда — месяц. Зависит от того, насколько сильно мне надоедают люди.

— И тебе никогда не надоедает море?

Чайка посмотрел на окно.

— Море не лезет в чужие дела. Это его главное достоинство.

Он показал мне шкаф, в котором, как выяснилось, лежали инструменты, запасные части для лодки, несколько свёрнутых сетей и всё необходимое для рыбалки. Потом предложил осмотреть дом снаружи, но я отказался. Мне хватало того, что я уже увидел. В этом маленьком жилище было что-то убедительное: оно не обещало счастья, не пыталось удивлять и не требовало от человека соответствовать какой-либо роли. В нём можно было просто находиться.

— Ну что, за встречу? — спросил Чайка.

Он каким-то образом уже достал бутылку рома и две большие рюмки, слишком нарядные для такого дома. Рюмки были похожи на те, которые обычно стоят у бабушки с дедушкой за стеклянной дверцей серванта и достаются лишь тогда, когда на семейном празднике появляется человек, чьё присутствие принято считать значительным.

— Ты откуда это взял? — спросил я.

— Я подготовленный человек.

— Ты же только что приехал.

— Именно. Поэтому я заранее подготовился.

Мы сели на кровать, придвинули низкий столик и разлили ром.

Я осторожно покачал рюмку, наблюдая, как коричневатая жидкость оставляет на стекле тонкий след.

— Что это?

— Ром.

— Это который у пиратов?

— У пиратов, у моряков, у людей, которым нечем заняться вечером. Впрочем, последние иногда пьют что-нибудь другое.

— Я его ни разу не пробовал.

Чайка замер с рюмкой в руке. Его лицо приняло выражение человека, которому только что сообщили о существовании неизвестной ему разновидности человеческого несчастья.

— Ни разу?

— Ни разу.

— Рыба, это надо исправлять.

Он вскочил с кровати и поднял рюмку над головой.

— Тысяча чертей! Сегодня ты будешь посвящён в пираты!

Мы чокнулись и выпили.

Я закашлялся, а Чайка захохотал так, что ему пришлось поставить рюмку на столик, чтобы не расплескать содержимое.

— Ну как? — спросил он.

— Нормально. На вкус лучше, чем я ожидал.

— Конечно! Потому что ты ещё не понимаешь, что пьёшь.

— А что я должен понимать?

— Что у каждого уважающего себя пирата есть три вещи. Лодка, ром и крайне сомнительная история жизни.

— А если есть только одна?

— Тогда он пока матрос.

Он налил ещё.

Я не пил особенно много, но Чайка относился к этому занятию с почти религиозной серьёзностью. После каждой рюмки он объявлял очередную ступень моего становления пиратом. Сначала я получил право произносить «тысяча чертей». Затем мне разрешили называть море «водной дорогой». После этого я должен был придумать себе пиратское имя, но Чайка забраковал все мои предложения, заявив, что никакой уважающий себя капитан не станет командовать кораблём, если его зовут Пузырём.

— А ты сам кто? — спросил я. — Капитан Чайка?

— Разумеется.

— Почему тогда у тебя нет корабля?

Он медленно опустил рюмку.

— Рыба, ты задаёшь неприятные вопросы.

— Я просто интересуюсь.

— Хороший капитан обязан иметь корабль. Это правда. Но не всякий корабль обязан иметь хорошего капитана.

Он произнёс это с такой торжественностью, что я не сразу понял, шутит он или нет.

— Где же твой корабль?

Чайка оглянулся на дверь и улыбнулся.

— За мной. Сейчас увидишь.

II. Последний шаг к пиратству

Чайка поднялся с кровати с таким видом, словно внезапно вспомнил о государственной тайне, которую до сих пор вынужден был хранить в одиночестве.

— Только ты пока никуда не уходи. Корабль не любит, когда его заставляют ждать.

Он вышел из дома и исчез за углом. Я услышал, как он что-то передвигает, потом — неразборчивое бормотание, несколько проклятий и звук упавшего предмета. Через некоторое время послышались тяжёлые шаги.

— Рыба!

— Что?

— Кажется, мне нужна помощь.

Я вышел наружу.

С торца дома, возле самой стены, лежал большой предмет, накрытый старым брезентом. Чайка уже успел стащить с него часть ткани и теперь пытался сдвинуть оставшееся, но предмет, судя по его выражению лица, совершенно не разделял желания переместиться.

— Что это?

— А ты как думаешь?

— Не знаю. Твой запасной дом?

— Это мотор, Рыба. Мотор.

Он произнёс слово с таким укором, будто причиной моей непросвещённости были не отсутствие соответствующего опыта, а моя личная нежелательная черта.

Мы вместе стянули брезент. Под ним действительно оказался старенький лодочный двигатель, покрытый пылью и пятнами ржавчины. Чайка похлопал его по корпусу.

— Вот теперь у нас будет настоящее плавание.

— А лодка-то где?

Он молча указал на берег.

Только тогда я разглядел у стены небольшую зелёную лодку, вытащенную на песок. Она была длинной и узкой, с выцветшей краской, ободранным бортом и деревянным сиденьем, которое когда-то, должно быть, было покрыто лаком. На корме белыми буквами значилось имя — «Фрейя».

— Это твоя лодка?

— Моя богиня любви и войны, — сказал Чайка. — Долго выбирал имя, между прочим.

— И выбрал богиню любви и войны?

— А почему нет? Любовь и война — две вещи, из-за которых люди чаще всего совершают глупости. Лодка должна знать, с чем ей предстоит иметь дело.

Я заглянул внутрь. В лодке лежали несколько верёвок, пластиковое ведро и тряпка, которая некогда, вероятно, служила полотенцем. Вёсел я не увидел.

— А на чём мы собираемся выходить в море?

— На лодке.

— Это я понял. Я спрашиваю, чем мы будем грести.

Чайка помрачнел.

— Вёсла у меня есть. Они в шкафу.

— Ага.

— И не смотри на меня так. Во-вторых, нам они не понадобятся. У меня есть кое-что получше.

Он отправился за мотором. Мне пришлось помочь ему вытащить двигатель из-под стены, донести до лодки и установить на корме. Всё это сопровождалось шумом, случайными ударами и выражениями, которые капитан, по его собственному мнению, обязан знать на нескольких языках.

Когда мотор наконец оказался на месте, мы потащили «Фрейю» к воде.

Песок под ногами был рыхлым. Лодка застревала, норовила повернуться боком, а двигатель постоянно смещался. Несколько раз мы едва не упали. Чайка, однако, продолжал действовать с уверенностью человека, у которого любое препятствие вызывает не сомнение, а дополнительный прилив энтузиазма.

— Слушай, — сказал я, когда мы остановились перевести дух, — а бензин у тебя есть?

Он перестал улыбаться.

— Ты думаешь, я идиот?

— Я думаю, ты человек, который предложил мне плыть на лодке без вёсел.

— Вёсла есть.

— Да, в шкафу.

— Бензин тоже есть.

Он отвинтил крышку бака и протянул мне.

— На, нюхай.

Я понюхал.

Бензин был.

В какой-то момент мне захотелось отказаться от всего этого предприятия. Я любил плавать, но не был уверен, что хочу делать это ночью, вдали от берега, после нескольких рюмок рома, на лодке, которой управлял человек, чья главная добродетель заключалась в полной уверенности, что всякая опасность создана исключительно для развлечения.

Но Чайка уже потянул стартер.

Двигатель несколько раз кашлянул, издал болезненный металлический скрежет и заглох. Чайка выругался, потёр ладони и потянул снова.

На третий раз мотор заработал.

Он заурчал неровно, почти обиженно, словно его разбудили в неудобное время, однако работал.

— Ты только посмотри! — крикнул Чайка. — Слышишь? Это музыка!

— Это двигатель!

— Для непосвящённого — двигатель. Для пирата — музыка.

Мы столкнули лодку глубже. Вода поднялась до колен, затем до пояса. Я забрался внутрь, стараясь не наступить на верёвку, и Чайка сел за мотор. Он нажал на газ.

Лодка дёрнулась.

Потом ещё раз.

А затем внезапно понеслась вперёд, оставляя за собой белую рваную полосу пены.

Я ухватился за борт.

— Ты говорил, мы тихо покатаемся!

— Я говорил, что поплывём!

— Это не одно и то же!

Чайка не ответил. Он смеялся и смотрел вперёд, туда, где море сливалось с ночным небом. От берега мы удалялись быстро. Дом становился всё меньше, огонь в его окне превратился в жёлтую точку, а потом исчез за выступом суши.

Луна уже поднялась над водой. Её свет лежал на волнах отдельными дрожащими полосами, и казалось, что лодка плывёт не по морю, а по огромному зеркалу, которое кто-то непрерывно шевелит снизу.

Я смотрел на Чайку и думал, что забыл, насколько он бывает счастлив. В школе он смеялся так же: громко, не к месту, не обращая внимания на учителей, на чужие взгляды и на последствия. Теперь, повзрослев, он, по-видимому, сохранил эту способность и даже усовершенствовал её. Ему было достаточно придумать, что ночь требует от нас некоего пиратского испытания, — и он уже готов был рисковать лодкой, собственными костями и, как выяснилось, чужим спокойствием ради того, чтобы испытание состоялось.

— Ну что, Рыба! — крикнул он, наконец сбавляя ход. — Остался последний шаг!

— Какой ещё?

— Настоящий пират обязан искупаться в открытом море!

— В открытом море?!

— Именно!

Я посмотрел за борт. Вода была почти чёрной. Вблизи лодки она светлела от лунного отражения, но на расстоянии казалась плотной и тяжёлой. Я умел плавать и не боялся глубины как таковой, однако мысль о том, чтобы прыгнуть в неё ночью, когда берег уже превратился в неясную полосу, не вызывала во мне никакого геройского восторга.

— А как же ты сам собираешься туда прыгать? — спросил я.

— А ты меня за пустослова не держи.

Он выключил двигатель.

Мы замолчали. Лодка продолжала двигаться по инерции, слегка покачиваясь на волнах. Чайка встал, держась за борт, и посмотрел на меня с притворной строгостью.

— Капитан приказывает.

Я мог бы отказаться. До сих пор не могу сказать, почему не отказался. Возможно, я не хотел показаться трусом. Возможно, боялся, что, если откажусь сейчас, весь вечер останется лишь очередной нелепой выходкой моего старого знакомого и ничего более. Или я просто был рад, что кто-то впервые за долгое время предложил мне сделать что-нибудь совершенно бессмысленное, не требующее объяснений и не обещающее никакой пользы.

Я встал.

— Ну что ж, — сказал я. — За пиратство.

И прыгнул в воду.

Холод обхватил меня целиком. На мгновение я перестал понимать, где верх, а где низ. Потом вынырнул, откинул волосы со лба и услышал, как Чайка хохочет над лодкой.

— Ты видел это?! — кричал он. — Ты видел, капитан?!

— Сам прыгай!

Он не заставил себя уговаривать. Через секунду рядом со мной поднялся столб брызг. Чайка вынырнул, отфыркиваясь, и принялся изображать человека, который всю жизнь провёл в море и только сейчас соизволил познакомиться с водой.

Мы плавали возле лодки, ныряли, пытались обрызгать друг друга и несколько раз чуть не потеряли борт из виду. Несмотря на холод, я смеялся. Чайка смеялся громче. Я не помню, о чём мы говорили. Помню только, что в какой-то момент поднял голову к небу и почувствовал удивительное облегчение, будто на несколько минут мне удалось освободиться от всех вопросов, которые обычно сопровождали меня даже в самые приятные дни.

Потом мы забрались обратно в лодку.

Ром перестал казаться крепким напитком, а море — местом для совершения подвигов. Мы сидели мокрые, дрожащие и совершенно счастливые. Чайка растирал волосы полотенцем, которое я предусмотрительно взял с собой, и рассказывал, как однажды собирается пересечь залив, хотя для этого ему, вероятно, понадобится лодка побольше.

— А ты со мной пойдёшь? — спросил он.

— Смотря куда.

— Куда-нибудь.

— Великолепный план.

— Зато честный.

Он завёл мотор, и мы направились обратно. Берег приближался медленно. Дом снова появился из темноты, сначала в виде светлого пятна, потом — в виде маленького прямоугольника с жёлтым окном. Мне нравилось смотреть на него с воды. Он казался местом, которое существует только для того, чтобы в него возвращаться.

Мы вытащили «Фрейю» на песок, поставили мотор на место и занесли в дом остатки наших вещей. Чайка проверил, заперта ли дверь, хотя мы оба знали, что никто не стал бы красть из этого дома ничего, кроме, пожалуй, самого двигателя. Затем он достал оставшийся ром.

— Ну что, капитан? — спросил он. — Празднуем?

Я посмотрел на мокрую рубашку, на песок у своих ног и на тёмную гладь моря за окном.

— Празднуем.

Бутылка оказалась почти пустой, и мы быстро с ней расправились. После этого разговоры стали тише. Чайка рассказывал о школе, о людях, которых мы оба когда-то знали, и о том, как странно он чувствовал себя в первое время после выпуска. Я, в свою очередь, говорил о своей работе, о переездах, о неудачных знакомствах и о том, что иногда мне кажется, будто все люди знают какой-то простой секрет, о котором мне забыли сообщить.

— Какой ещё секрет? — спросил Чайка.

— Ну… как жить. Как понимать, куда идти. Как не тратить годы на вещи, которые потом ничего не значат.

Он долго смотрел на меня. Потом взял пустую рюмку, покрутил её между пальцами и пожал плечами.

— Да никто ничего не знает, Рыба. Просто одни люди говорят об этом уверенно, а другие — нет.

— А ты, значит, из первых?

— Разумеется.

Я засмеялся.

Он тоже.

Мы легли спать уже под утро. Я устроился у края кровати, Чайка — ближе к стене. Через несколько минут я услышал его ровное дыхание. Я ещё долго смотрел в темноту, прислушиваясь к морю, и думал, что этот вечер обязательно останется у меня в памяти.

Мне казалось, что память — это что-то вроде дома: если однажды впустить туда человека, он сможет вернуться в любое время, достаточно лишь открыть дверь.

Я не знал, что память не даёт человеку таких прав.

Утром Чайка ушёл, не разбудив меня. Я проснулся от шума закрывающейся двери, но не сразу понял, что произошло. В окно падал мягкий солнечный свет. Дом пах морской водой, ромом и вчерашним весельем.

На столе лежала короткая записка, написанная крупными неровными буквами:

«Уехал в город. Вернусь сегодня к шести. Не сбегай. Надо ещё раз вывести “Фрейю”, только теперь без геройства. Чайка».

Я прочитал записку дважды, затем положил её на стол и улыбнулся.

В сущности, она ничего не значила. Ни подписи, ни обещания, ни сам факт возвращения не требовали от него особых усилий. Он просто собирался съездить в город и вернуться к вечеру. Такие сообщения люди оставляют повсюду: на кухонных столах, рядом с телефонными трубками, на клочках бумаги возле дверей. Слова эти обычно служат не для того, чтобы связать человека с будущим, а для того, чтобы избавить настоящее от необходимости объяснять себя.

Однако я почувствовал, что получил нечто большее, чем записку.

Он хотел, чтобы я остался.

И я решил остаться.

III. К шести часам

Я провёл утро в доме, хотя мог спокойно вернуться в свою комнату. Сначала убрал со стола, затем помыл рюмки, собрал разбросанную одежду и вытер песок, который мы натаскали на пол. Делал я всё это не потому, что считал себя обязанным помогать хозяину, а потому, что мне нравилось наводить порядок в чужом жилище. Здесь каждый предмет занимал своё место, а у каждой вещи имелось назначение. Даже старый двигатель, который накануне едва не вывихнул мне плечо, казался частью хорошо устроенной жизни.

Я не знал, чем занимается Чайка, когда находится в городе. Возможно, у него были дела, встречи, какие-то обязательства. Он не любил подробно рассказывать о работе, предпочитая описывать её через отдельные забавные случаи. Я не настаивал. В тот день мне впервые за долгое время не хотелось выяснять, что происходит за пределами того маленького мира, в котором я оказался.

Около полудня я вышел на берег. Солнце стояло высоко, море потеряло медный оттенок и стало почти прозрачным у самой кромки суши. Я искупался, просидел некоторое время на камне и вернулся в дом.

Записка всё ещё лежала на столе.

Я взял её, сложил вдвое и убрал в карман.

Потом мне стало неловко за это движение. Будто я украл что-то, что мне не принадлежало. Я достал бумажку и положил обратно, разгладив ладонью.

В шесть часов Чайка не вернулся.

Я не придал этому особого значения. Человек мог задержаться. Город находился не так близко, как казалось вечером, когда мы мчались по дороге на кабриолете. К тому же у него могли возникнуть дела. Я приготовил себе нехитрый ужин из того, что нашёл на кухне, и поел, время от времени поглядывая в окно.

Когда стемнело, я вышел на улицу.

Дорога была пустой. Где-то далеко проехал грузовик, оставив за собой звук, который постепенно растворился в шуме моря. Я постоял у стены, потом обошёл дом и заглянул за угол, словно Чайка мог случайно оказаться там, прислонившись к лодке и раздумывая о чём-нибудь.

Его не было.

Я вернулся внутрь, взял свою куртку и направился к съёмной комнате. По дороге я убеждал себя, что завтра всё разрешится. Возможно, Чайка останется в городе на ночь, а утром вернётся. Возможно, он приедет позднее, чем обещал, и мы не успеем выйти в море до темноты. Ничего страшного не произошло.

На следующий день я пришёл к дому после обеда.

Дверь была заперта. Я постучал, подождал, затем постучал ещё раз. Внутри было тихо. Я обошёл дом, посмотрел на лодку, укрытую брезентом, и на место, где стоял мотор. Всё оставалось так, как мы оставили.

В тот день я ждал до вечера.

На третий день я решил, что, вероятно, Чайка уже уехал. Я вернулся в свою комнату, собрал вещи и несколько раз переставил сумку с одного места на другое, прежде чем отправиться на вокзал.

Мне следовало уехать. Отпуск заканчивался, работа ждала, а все причины, по которым я решил остаться у моря, теперь казались мне глупыми. Я ведь приехал сюда не ради Чайки. Мы случайно встретились, провели вечер, вспомнили прошлое. Случайные встречи заканчиваются точно так же, как начинаются: внезапно и без объяснений.

Но перед отъездом я всё-таки вернулся к дому.

Мне казалось правильным попрощаться, хотя хозяина не было. Я остановился у двери и несколько секунд разглядывал замок. Затем присел на низкую ступеньку возле стены.

Пожалуй, впервые за всё время я всерьёз подумал, что Чайка мог просто забыть обо мне.

Не специально. Не из неприязни. Не потому, что я ему не понравился. Просто его жизнь могла оказаться заполненной делами, людьми и событиями, среди которых наша встреча заняла настолько незначительное место, что через день он уже не вспомнил о ней.

Эта мысль была неприятной, но вполне разумной.

Я поднялся и уже собрался уходить, когда заметил рядом с дверью небольшой металлический крючок. На нём висела связка ключей. Я не сразу понял, почему она показалась мне знакомой. Потом вспомнил: вчера, когда мы возвращались с моря, Чайка бросил ключи на стол, а утром забрал их, выходя из дома.

Я протянул руку, но не коснулся связки.

Мне не принадлежало ничего в этом доме. Ни ключей, ни лодки, ни воспоминаний, которые здесь возникли. Даже записка, которую я хранил в кармане, была не моей — я всего лишь оказался её случайным адресатом.

Я ушёл.

На вокзале, перед тем как сесть в поезд, я проверил карманы и обнаружил, что записка всё ещё при мне. Я хотел выбросить её, но передумал. Тогда мне показалось, что это было бы проявлением какой-то странной обиды. Я сложил её ещё раз, убрал в бумажник и отправился домой.

Через неделю я вернулся на побережье.

Сейчас я понимаю, что именно тогда всё и началось. Не на берегу, когда мы с Чайкой прыгнули в тёмную воду. Не в доме, когда мы пили ром и смеялись. И даже не в тот вечер, когда я увидел зелёный кабриолет на дороге.

Всё началось в тот день, когда я вернулся к запертой двери и решил, что у меня есть причина остаться.

Я снял комнату на ещё один месяц, сказав хозяйке, что хочу продлить отпуск. Она не стала задавать лишних вопросов. Для неё я был одним из тех приезжих, которые появляются весной или летом, обещают уехать через несколько дней, а потом остаются до тех пор, пока деньги не заканчиваются или погода не становится слишком холодной.

Я устроился на работу в небольшую мастерскую неподалёку от гавани. Работа была несложной: ремонтировать деревянные ящики, чинить снасти, иногда помогать рыбакам вытаскивать лодки на берег. Я не зарабатывал много, но денег хватало на еду и жильё. Море находилось рядом. По вечерам я гулял по берегу, а по утрам выходил на дорогу, чтобы посмотреть, не появилась ли зелёная машина.

Разумеется, я не говорил себе, что жду Чайку.

Я просто возвращался к месту нашей встречи.

Это было удобное объяснение. Оно не обязывало меня принимать никаких решений и избавляло от необходимости признавать, что один случайный разговор стал для меня важнее многих людей, которых я знал гораздо дольше.

Каждый раз, когда я видел издалека автомобиль, похожий на кабриолет Чайки, я останавливался. Иногда машины оказывались зелёными, но слишком маленькими; иногда — длинными и старомодными, но с крышей; иногда они просто ехали по другой дороге и никогда не приближались к берегу.

Я научился отличать звук двигателя «Фрейи» от шума других лодочных моторов. Я помнил, как менялось лицо Чайки, когда он смотрел на море, и мог почти дословно повторить некоторые его шутки. Его голос постепенно утратил в моей памяти отдельные интонации, но смех оставался отчётливым.

Я часто пытался представить, чем он занимается сейчас.

Возможно, он продал машину. Возможно, вернулся в город и снова оказался среди людей, с которыми был знаком много лет. Возможно, у него появилась семья. Возможно, он просто забыл о том, что обещал вернуться к шести часам.

В последнем предположении не было ничего удивительного. Люди забывают множество вещей. Они забывают купить хлеб, позвонить знакомому, передать сообщение, оплатить счёт. Они забывают о людях, которые ждут их в условленном месте, и иногда вспоминают об этом только спустя годы, когда уже не знают, как исправить собственную ошибку.

Но я никак не мог понять, почему мне было так трудно допустить, что его обещание оказалось одним из таких забытых дел.

Наверное, потому, что в тот вечер Чайка не выглядел человеком, который произносит пустые слова.

Он говорил так, будто возвращение было самым естественным событием в мире. Как будто существовал простой порядок вещей: человек уезжает, затем возвращается; лодка выходит в море, затем причаливает; друг обещает приехать, а потом приезжает.

Я поверил не столько ему, сколько этому порядку.

И мне не приходило в голову, что порядок, существующий в голове одного человека, вовсе не обязан существовать в голове другого.

### \\\*

Через месяц я впервые попытался найти его.

У меня сохранилась старая школьная тетрадь, которую я привёз с собой среди прочих ненужных вещей. В ней нашлись несколько записей, сделанных чужими ручками, рисунки на полях и номера телефонов, которые давно потеряли смысл. На последней странице было написано имя Чайки и его фамилия. Я помнил, как он когда-то оставил эту надпись, когда мы вместе готовились к экзамену, но ни одного номера рядом не было.

Я переписал имя и фамилию на отдельный листок и отправился в город.

Там я провёл целый день, переходя из одного места в другое. Я обратился в справочную службу, попробовал найти его через знакомых, зашёл в несколько заведений, где, по словам бывшего одноклассника, Чайка когда-то бывал. Люди выслушивали меня, переспрашивали, качали головой. Некоторые фамилию слышали, некоторые — нет. Один мужчина уверенно заявил, что знает такого человека, но, когда я начал уточнять, выяснилось, что речь шла о ком-то другом.

К вечеру я вернулся на побережье.

Я не испытывал ни злости, ни особого разочарования. Скорее, мне было неловко за то, что я потратил столько времени на человека, который, возможно, не считал нашу встречу достаточно важной даже для того, чтобы вспомнить её на следующий день.

Тогда я решил, что больше не стану его искать.

Если Чайка хотел вернуться, он знал дорогу.

Эта мысль показалась мне справедливой. Я ведь не требовал от него ничего необычного. Не просил денег, не просил помощи, не собирался рассказывать о своих проблемах или перекладывать на него ответственность за собственную жизнь. Я просто ждал того, что он сам предложил.

И потому мне казалось, что следующий шаг должен был принадлежать ему.

Я не понимал, что ждать иногда становится способом не делать следующий шаг самому. Человек убеждает себя, что сохраняет верность другому, хотя на самом деле всего лишь старается не сталкиваться с возможностью, что ошибся.

Мне было легче считать, что Чайка ещё приедет, чем признать: возможно, в тот вечер я оказался единственным человеком, который действительно запомнил произошедшее.

IV. Человек, который возвращался к дороге

Первые два года я приезжал к тому месту почти каждую неделю.

Я не стоял у дороги целыми днями, как, вероятно, воображал бы человек, которому рассказали эту историю. Я работал, покупал продукты, иногда выбирался в соседний город, знакомился с людьми, даже несколько раз пытался завести отношения. Моя жизнь не остановилась. Она продолжалась с той же обычностью, с какой продолжается жизнь большинства людей: день сменялся днём, вещи приходилось покупать, одежду — стирать, деньги — зарабатывать, а в комнатах, которые я снимал, всё равно накапливалась пыль.

Но всякий раз, когда я оказывался неподалёку, я сворачивал к прибрежной дороге.

Поначалу это занимало всего несколько минут. Я подходил к месту, где встретил Чайку, останавливался, осматривал дорогу и возвращался обратно. Потом стал задерживаться подольше. Я садился на камень у обочины, наблюдал за морем, иногда читал книгу. Если появлялась машина, я поднимал голову. Если она была зелёной, сердце начинало биться чуть быстрее, и мне приходилось убеждать себя, что я не должен вскакивать раньше времени.

Постепенно дорога превратилась в часть моей жизни. Я знал, где на асфальте появилась трещина, в каком месте весной скапливается дождевая вода, где у обочины растёт низкий кустарник с колючими ветвями. Я заметил, что в первой половине дня автомобили проезжают здесь чаще, чем вечером, а по воскресеньям дорога почти пустует. Я помнил, как в одном месте сломался дорожный знак, как его заменили новым, как ветер однажды сорвал с дерева несколько длинных веток и разбросал их по обочине.

Все эти перемены казались мне доказательством того, что время идёт.

Однажды я поймал себя на том, что вовсе не смотрю на дорогу. Я сидел на камне, наблюдал за морем и думал о работе. Это открытие испугало меня. Я немедленно поднялся, подошёл ближе к проезжей части и простоял там до тех пор, пока не стемнело.

Мне казалось, что я совершил что-то непозволительное, будто отсутствие внимания могло лишить меня права на будущую встречу.

Нечто похожее происходило и с запиской. Я хранил её в бумажнике, сначала между страницами старого билета, потом — в отделении, куда складывал квитанции. Со временем бумага потемнела на сгибах, чернила выцвели, а один уголок надорвался. Внешний вид записки вызывал во мне непропорционально сильное беспокойство. Я несколько раз пытался переписать слова Чайки на новый лист, чтобы сохранить их в первоначальном виде, однако каждый раз останавливался. Мне казалось, что подобная копия будет уже не настоящим обещанием, а его искусственным подобием, изготовленным мной самим.

Поэтому я продолжал хранить старую бумагу.

Иногда мне хотелось показать её кому-нибудь. Сказать: вот, посмотри, я не выдумал. Вот почерк, вот дата, вот слова. Человек действительно написал, что вернётся. Я не мог объяснить, почему это должно иметь значение для другого, но мне казалось, что сам факт наличия записки способен подтвердить мою правоту.

Я никому её не показывал.

В конце концов я перестал считать дни. Я больше не отмечал, сколько времени прошло с того вечера, и не пытался определить, когда именно Чайка должен был начать опаздывать настолько, чтобы его отсутствие можно было считать намеренным.

Вместо этого я стал говорить себе, что он приедет, когда сможет.

Так было проще.

У человека, который ждёт, всегда найдётся объяснение для отсутствующего. Если тот не приходит в назначенный час, значит, задержался. Если не приходит на следующий день, значит, появились дела. Если не приходит через месяц, значит, у него возникли обстоятельства, о которых невозможно было сообщить. Если не приходит год, значит, он, наверное, всё ещё помнит, просто не может добраться.

Наконец, если он не появляется несколько лет, человек, ожидающий его, перестаёт спрашивать себя, что произошло, и начинает спрашивать, достаточно ли хорошо он сам подготовился к встрече.

Я ловил себя на таких мыслях. Вдруг я пропустил его автомобиль? Вдруг он приезжал, когда я был на работе? Вдруг Чайка останавливался у дома, не увидел меня и решил, что я уехал? Вдруг ему было неудобно возвращаться после столь долгого отсутствия, и он ждал, когда я случайно появлюсь на дороге?

Последнее предположение казалось мне особенно убедительным, хотя я не мог найти в нём ни одной разумной причины.

Человек способен придумать самые сложные объяснения чужому молчанию, лишь бы не принять простое: другой человек может не думать о нём вовсе.

### \\\*

На третий год я впервые осмелился подойти к дому.

До этого я всякий раз останавливался неподалёку. Дом принадлежал Чайке, и мне казалось неправильным приходить туда без приглашения. Ведь он звал меня к себе лишь на один вечер. Мы были старыми знакомыми, но не близкими друзьями. У нас не было никаких обязательств друг перед другом, кроме того, которое он сам себе придумал, предложив вернуться.

Я говорил себе, что не хочу навязываться.

Возможно, это было правдой. Возможно, мне было страшно узнать, что дом пустует не потому, что Чайка уехал на несколько дней, а потому, что он больше не собирается возвращаться.

В тот день я всё-таки дошёл до двери.

Двор зарос сорняками. На песке возле стены лежали сухие листья, а брезент, которым была накрыта «Фрейя», выгорел и местами порвался. Я постучал.

Никто не ответил.

Я обошёл дом, заглянул в окно, но внутри ничего нельзя было разглядеть, кроме тёмных очертаний мебели. Потом попробовал повернуть ручку. Дверь не открылась.

Я постоял на крыльце, стараясь придумать, что делать дальше.

Мне пришло в голову, что можно было бы найти хозяина соседнего участка, если таковой существовал, узнать у него, не появлялся ли Чайка. Но я не знал, где искать соседей, да и сам дом стоял достаточно далеко от других построек. К тому же подобный разговор потребовал бы объяснить, кто я такой, почему пришёл и на каком основании считаю, что человек, которого я почти не видел семь лет до той встречи, должен был непременно меня дождаться.

Я спустился к берегу.

На песке было много следов, но ни один из них не мог принадлежать тому, кого я искал. Я сел у воды и долго смотрел на линию горизонта. Море казалось равнодушным, но не жестоким. Оно ничего не обещало, поэтому от него нельзя было требовать объяснений.

Дом, напротив, выглядел как обещание. Его белые стены, окно с видом на воду, низкая дверь, перед которой я когда-то стоял в мокрой одежде, — всё это было создано человеком. Здесь кто-то жил, пил ром, смеялся, хранил ключи, чинил лодку, планировал будущие путешествия. В этом месте слова имели смысл, потому что сопровождались действиями.

Пока человек находился внутри, дом казался завершённым.

Теперь он стоял запертым, и мне не удавалось понять, что именно в нём исчезло. Сам хозяин? Его привычки? Его желание однажды снова приехать? Или только та роль, которую я отвёл себе в его жизни?

Я вернулся к дороге уже под вечер.

Впервые я почувствовал злость.

Не на Чайку даже, а на то положение, в котором оказался. Мне было стыдно за годы, проведённые в ожидании чужого решения. Я вспомнил, что мог уехать в другой город, устроиться на другую работу, познакомиться с кем-нибудь, создать семью, прожить свою жизнь, не оглядываясь на человека, которого почти не знал.

Но всё это время я оставлял для него место.

Не в доме и не за столом — в собственном будущем.

Я оставлял его пустым, как оставляют свободный стул для опаздывающего гостя, который однажды обязательно придёт и объяснит, почему задержался. И чем дольше этот стул оставался пустым, тем труднее становилось убрать его, потому что тогда пришлось бы признать: гостя, возможно, никогда не существовало в той форме, какую я ему приписал.

Я решил, что больше не вернусь к дому.

На следующий день я снова пришёл к дороге.

V. Время, которое ничего не решило

Со временем я перестал считать Чайку своим другом в обычном смысле этого слова.

Друг — это, как мне казалось, человек, с которым тебя связывает что-то происходящее в настоящем. Вы разговариваете, встречаетесь, ссоритесь, миритесь, иногда помогаете друг другу, иногда раздражаете друг друга. Между вами существует движение, пусть даже оно не всегда заметно. Нельзя быть другом человека, с которым ты не разговариваешь десятилетиями, если только сама жизнь не превращается в разговор, который продолжается без участия одного из собеседников.

Между мной и Чайкой давно ничего не происходило.

И всё же мне было трудно называть его просто знакомым. Стоило мне произнести это слово, как я чувствовал себя человеком, который пытается уменьшить значение события лишь потому, что оно оказалось для него болезненным. Если мы были всего лишь знакомыми, тогда, возможно, он ничего мне не обещал. Возможно, он просто произнёс вежливую фразу, не имевшую никакого отношения к будущему. Возможно, слово «вернусь» означало для него только намерение, которое он в момент произнесения считал искренним.

Но если это было так, почему мне потребовались годы, чтобы перестать ждать?

Я не мог ответить.

К тому времени я уже жил у моря постоянно. Съёмную комнату сменило небольшое жильё на окраине, работу в мастерской — должность при портовом складе. Я привык к здешним людям, знал расписание автобусов, названия улиц и время, когда лучше идти на рынок. Я ел в одних и тех же местах, читал одни и те же газеты, по вечерам гулял вдоль воды. Когда кто-нибудь спрашивал, давно ли я здесь, я отвечал: «Давно», — хотя никогда не уточнял, что именно считаю началом своей жизни на побережье.

Постепенно у меня появились знакомые, затем приятели. Один из них, пожилой рыбак по имени Павел, иногда приглашал меня посидеть у него во дворе. Он любил рассказывать о погоде и уверял, что море предупреждает о переменах задолго до того, как их замечают люди.

Как-то раз он спросил, почему я так часто хожу по дороге к старому дому.

Я сказал, что когда-то знал его хозяина.

— И что, он там больше не живёт?

— Не знаю.

Павел пожал плечами.

— Значит, и не живёт.

Его ответ показался мне грубым. Я хотел объяснить, что отсутствие человека в определённом месте ещё не доказывает, что он никогда туда не вернётся. Но затем понял, что именно это и пытаюсь доказать все последние годы.

— Может, просто уехал, — сказал я.

— Все куда-нибудь уезжают, — ответил Павел. — Только не все собираются обратно.

Он произнёс это без злобы. Ему не было никакого дела до Чайки, а значит, он мог позволить себе говорить о нём свободно. Я же продолжал защищать человека, который не присутствовал даже в нашем разговоре.

После того вечера я реже виделся с Павлом.

Не потому, что обиделся, а потому, что стал замечать в его поведении вещи, которых прежде не замечал. Если он обещал встретиться, он либо приходил, либо заранее сообщал, что не сможет. Если говорил, что поможет мне починить дверь, он действительно приносил инструменты. Иногда забывал, иногда опаздывал, иногда ошибался, но всё это оставалось в пределах человеческой обычности. Его слова были связаны с действиями, и поэтому их можно было проверять.

Встречаясь с другими людьми, я всё чаще испытывал желание спросить их, что они имеют в виду, когда говорят, что обязательно зайдут, позвонят или приедут.

Раньше я считал подобные уточнения грубостью. Мне казалось, что человек должен верить словам собеседника, иначе любое общение превратится в обмен расписками. Теперь я понимал, что доверие не обязательно требует слепоты. Можно верить человеку и всё же не превращать его обещание в основу своей жизни.

Но это понимание пришло слишком поздно, чтобы что-нибудь изменить в истории с Чайкой.

Время шло.

Моё лицо изменилось. Волосы начали редеть, затем поседели. У меня появилась привычка прислоняться к стене, когда я долго стоял, и иногда я замечал, что не могу вспомнить имена людей, с которыми разговаривал накануне.

Я стал уставать от шума. Раньше мне нравилось сидеть у воды до самой темноты, слушая ветер и редкие голоса прохожих. Теперь я чаще возвращался домой пораньше, включал свет и читал, пока глаза не начинали болеть. Иногда по ночам я просыпался от ощущения, что опаздываю куда-то, хотя никогда не мог вспомнить, куда именно.

В такие минуты я доставал бумажник.

Записка Чайки давно перестала быть белой. Бумага пожелтела, сгибы истончились, и я боялся разворачивать её слишком резко. Я хранил её отдельно от остальных бумаг, в маленьком конверте, который положил в ящик возле кровати.

Иногда я перечитывал короткую фразу о том, что он вернётся к шести.

Она не изменилась.

Это казалось мне несправедливым. Слова оставались такими же, как в тот день, когда были написаны, хотя прошло уже столько лет, что я сам не мог поверить в их число. В них не было никаких признаков времени. Они не знали, что я успел сменить жильё, что несколько раз менял работу, что в городе появились новые дома, что старая дорога была заново заасфальтирована, что люди, которых я знал, состарились и умерли.

Записка ничего не знала.

Она сообщала о будущем, которое в момент написания ещё могло наступить, и отказывалась признавать, что оно давно превратилось в прошлое.

Я иногда думал, что именно поэтому и продолжаю её хранить: она была последним предметом, который связывал меня с человеком, каким я его помнил. Если выбросить её, исчезнет не только бумажка, но и возможность когда-нибудь получить объяснение. Пока я хранил записку, можно было воображать, что Чайка ещё обязан вернуться, что его отсутствие — это затянувшаяся задержка, а не окончательный ответ.

Мне стало ясно, что я боюсь не столько разочарования, сколько завершения.

Пока человек не вернулся, история остаётся незаконченной. Всегда можно предположить, что завтра произойдёт нечто, что объяснит сегодняшний день. Но если признать, что он не придёт никогда, придётся заново определить всё то время, которое прошло в ожидании.

И тогда каждый год окажется не годом ожидания, а годом моей жизни, прожитым без всякой необходимости ждать.

Эту мысль я никак не мог принять.

### \\\*

Дом у моря тоже старел.

Сначала облупилась краска на ставнях. Затем после одного особенно сильного шторма часть кровли была повреждена, и несколько недель я видел, как над крышей колеблется свободно свисающий кусок материала. Позже его убрали, а на стене возле окна появилась длинная трещина. Брезент на лодке окончательно порвался, и в один из ветреных дней его сорвало с борта. Лодка несколько месяцев стояла открытой, пока кто-то не накрыл её новым полотном.

Я не знал, кто это сделал.

Несколько раз мне казалось, что я слышу возле дома голоса. Однажды ночью в окне мелькнул свет, и я долго смотрел на него с дороги. Потом он исчез, а я так и не решился подойти ближе. Мне было проще предположить, что Чайка приезжал тайком, чем проверить, действительно ли внутри кто-то находится.

На следующее утро я пришёл к дому. Дверь была заперта, следов машины на песке не осталось.

В другой раз возле крыльца лежали свежие дрова. Я решил, что это мог быть сосед, который иногда заходил проверить участок. Ещё через несколько недель возле стены появились новые доски, а разбитое окно закрыли фанерой.

Дом словно поддерживали в состоянии, позволяющем ему продолжать существовать, но не жить.

Иногда я пытался представить, каким Чайка увидел бы его, вернувшись. Он наверняка пошутил бы, обозвал дом старой развалиной, рассказал бы, что давно собирается всё отремонтировать, а затем нашёл бы какой-нибудь инструмент и начал работу, не дожидаясь подходящего момента. Мне нравилось думать, что он всё ещё тот же человек. Его образ не требовал от меня принимать во внимание годы, которые прошли без него.

Сама мысль о том, что он мог измениться, казалась опаснее его отсутствия.

Если он изменился, значит, изменился и тот человек, которого я ждал. Если он давно забыл о нашем вечере, значит, я хранил верность не настоящему Чайке, а собственному воспоминанию. Но воспоминание не может вернуться на автомобиле, остановиться у обочины и позвать тебя по прозвищу. Оно способно только повторяться, каждый раз немного искажаясь.

Я заметил, что всё реже помню его лицо.

Иногда оно возникало в памяти совершенно отчётливо: прищуренные глаза, насмешливый взгляд, улыбка, которая появлялась раньше, чем он успевал закончить фразу. Но в другие дни я не мог вспомнить цвет его глаз, форму носа или даже то, как он держал голову, когда смеялся.

Я пытался восстановить эти детали, опираясь на фотографии, которые сохранились у меня со школьных лет. Однако фотографии были сделаны давно, и человек на них выглядел подростком. Мне трудно было совместить его с водителем зелёного кабриолета, которого я встретил у моря.

Постепенно я понял, что утрачиваю не только человека, но и уверенность в том, что вообще знал его.

Я помнил вечер, дом, лодку, ром. Помнил, как мы прыгнули в воду и как возвращались к берегу. Помнил, как он смеялся, когда я едва не упал, вытаскивая мотор на песок. Но всё это уже не было доказательством нашей дружбы. Воспоминание сохраняло отдельные эпизоды, однако не могло сообщить, какое значение имели эти эпизоды для самого Чайки.

Возможно, он вспоминал их иногда, с удовольствием. Возможно, пересказывал кому-нибудь историю о том, как встретил старого школьного приятеля и устроил ему ночное посвящение в пираты. Возможно, мы действительно были для него хорошими знакомыми, и он искренне собирался вернуться, но потом отвлёкся, уехал, занялся другими делами и постепенно утратил связь с тем вечером.

Я не мог знать.

И это незнание было единственным, что оставалось между нами.

VI. Домашние адреса

На двадцатом году моего ожидания я впервые всерьёз задумался о том, что Чайка мог умереть.

Мне было уже трудно произносить такие слова даже мысленно. Смерть казалась слишком окончательным объяснением для события, которое столько лет сохраняло возможность продолжения. Я представлял себе, как Чайка возвращается, открывает дверь дома, снимает куртку и спрашивает, почему я до сих пор не научился готовить что-нибудь получше. Я представлял, как мы сидим за столом, снова пьём ром и смеёмся над тем, что я когда-то так долго ждал.

Эти картины стали привычными, почти бытовыми. Я мог мысленно вести с ним разговор, предугадывая ответы, и иногда даже ловил себя на том, что произношу их вслух.

В тот год я попробовал обратиться к одному из наших бывших одноклассников, который, как мне казалось, мог знать о Чайке больше меня. Нашёл его случайно, через общих знакомых. Он работал в другом городе, давно не общался с прежней компанией и сначала с трудом вспомнил, о ком я спрашиваю.

— Чайка? — переспросил он. — Тот, который вечно смеялся?

Я обрадовался, будто услышал подтверждение существования человека, в котором уже начал сомневаться.

— Да. Ты не знаешь, что с ним?

— Нет. Мы не виделись много лет.

— Совсем?

— Совсем, наверное. А что случилось?

Я рассказал о встрече у моря. О машине, доме, лодке. О том, что Чайка обещал вернуться на следующий день, но так и не приехал.

Собеседник молчал, пока я говорил. Потом осторожно спросил:

— А ты сам ему звонил?

Я ответил, что у меня не было его номера.

— Так найди его.

— Я пытался.

— Ну, значит, плохо пытался.

Он произнёс это без намерения обидеть меня. Скорее, удивлялся, почему я не сделал чего-то, что казалось ему простым.

— Может быть, — сказал я.

Мы поговорили ещё немного, затем попрощались. Я не стал рассказывать ему о записке. По какой-то причине мне было стыдно за то, что я сохранил её.

Дома я долго сидел у окна, вспоминая нашу встречу.

Мне стало ясно, что я не только ждал Чайку, но и охранял своё ожидание от чужого вмешательства. Я не искал его с настойчивостью человека, желающего получить ответ. Я искал его ровно настолько, чтобы иметь возможность сказать себе: я попытался, но не смог. Когда же кто-нибудь предлагал мне очевидное решение, я чувствовал себя так, словно у меня хотят отнять нечто важное.

Мне нужна была не столько встреча, сколько возможность продолжать её ожидать.

Это было неприятное открытие.

Я всегда считал себя человеком, которого подвели чужая беспечность и несдержанное слово. В некотором смысле так оно и было. Чайка не вернулся. Он не написал, не позвонил, не передал через знакомых никаких объяснений. Он позволил нашему вечеру исчезнуть из своей жизни, а меня оставил наедине с обещанием, которое продолжало существовать только в моей памяти.

Но теперь я должен был признать и другую вещь: отсутствие Чайки не заставляло меня оставаться у дороги. Я сам каждый раз возвращался туда. Сам выбирал не считать историю законченной. Сам откладывал окончательный вывод, потому что этот вывод потребовал бы от меня признать собственное одиночество без всяких оправданий.

Я не мог решить за него, что значило его обещание.

Но мог решить за себя, сколько ещё лет оно будет иметь значение.

Я не принял никакого решения.

В тот вечер я снова отправился к дороге.

### \\\*

Спустя несколько лет я услышал от местного почтальона, что дом у моря, возможно, собираются продавать.

Он сказал это мимоходом, когда мы встретились у магазина. По его словам, прежний хозяин давно не появлялся, а документы на участок кто-то пытался привести в порядок. Он не знал подробностей и, кажется, сам не был уверен, говорил ли о том доме или о соседнем участке.

Я несколько дней обдумывал его слова.

Продажа означала бы, что Чайка окончательно отказался от дома. Это могло означать, что он больше не собирается возвращаться, что у него появились другие места, другие занятия, другая жизнь. Возможно, дом давно перестал быть для него чем-то важным, а лодка и машина существовали теперь лишь как предметы, которые неудобно выбросить, но не хочется ремонтировать.

Я мог бы облегчить себе жизнь, узнав правду.

Вместо этого я решил, что слухи ничего не доказывают.

Дом не продали ни в тот год, ни в следующий. Он продолжал стоять на берегу, постепенно разрушаясь и каким-то непостижимым образом сохраняя облик жилища. Я привык видеть его в любое время года: летом — освещённым солнцем, осенью — затянутым дождевыми тучами, зимой — окружённым белым песком и редкими пятнами снега.

Я знал, что рано или поздно перестану сюда ходить. Просто потому, что однажды не смогу подняться по склону или перейти дорогу. Я думал об этом спокойно, как о любой другой перемене, которая ещё не наступила, но уже готова была занять своё место в будущем.

Однажды я попытался представить, что произойдёт, если Чайка приедет, когда меня уже не будет.

Возможно, он остановится у поворота, посмотрит в обе стороны и пожмёт плечами. Возможно, подумает, что я уехал. Возможно, зайдёт в дом, обнаружит, что всё изменилось, и останется там на ночь. Потом уедет обратно, так и не узнав, что я прожил рядом с его домом столько лет.

Мне стало не по себе.

Я хотел, чтобы он хотя бы однажды понял, что его ждали. Не обязательно чтобы он раскаялся или извинился. Не обязательно чтобы признал себя виноватым. Мне хотелось лишь, чтобы он узнал о существовании тех лет, которые я прожил между его обещанием и его возвращением.

Но даже это желание было несправедливым. Чайка не мог знать о том, чего ему не сообщали. Он не видел меня на дороге каждый вечер. Не видел записку в моём бумажнике, не слышал, как я спорю с самим собой, и не знал, что его неявка постепенно стала одним из главных событий моей жизни.

Возможно, для него наша встреча так и осталась приятным вечером, который закончился обычным образом. Возможно, он думал обо мне иногда, а затем переставал, потому что у него были причины заниматься другими вещами. Возможно, он вовсе не считал, что сделал что-то плохое.

Я мог бы его осудить. Но осуждение требовало бы знания, которого у меня не было.

Я мог бы простить его. Но прощение тоже предполагало, что между нами произошло нечто, о чём можно договориться, хотя бы мысленно.

Оставалось только ждать.

К тому времени я уже знал, насколько бессмысленно это занятие, но всё равно продолжал.

Я перестал верить, что Чайка вернётся завтра. Потом перестал верить, что он вернётся на следующей неделе. Затем перестал верить, что он помнит моё существование. Однако привычка оставалась, и я приходил к дороге всякий раз, когда позволяла погода и здоровье.

Иногда мне казалось, что привычка пережила саму надежду.

Я больше не ожидал услышать его смех. Не представлял, как он выйдет из машины, похлопает меня по плечу и предложит снова стать пиратом. Я даже перестал разглядывать каждую зелёную машину, которая появлялась из-за поворота.

Я просто хотел закончить день там, где когда-то начался один из лучших вечеров моей жизни.

Так я объяснял это себе.

И чем старше становился, тем реже задавал вопросы, на которые не собирался отвечать.

VII. Наследство

Я не знаю, в каком именно году перестал считать возраст.

В какой-то момент числа начали терять свою прежнюю ясность. Я помнил, когда у меня появилась первая седина, когда я в последний раз сменил работу, когда умер Павел и когда на дороге возле моря заменили старое ограждение. Но точные даты этих событий перепутались, и теперь я мог назвать лишь примерные промежутки между ними.

Моё тело сделалось неудобным. Оно словно принадлежало человеку, которого я когда-то знал, но давно не видел: я узнавал его по привычкам, по походке, по отражению в окне, однако не мог понять, почему оно требует от меня столько усилий ради самых простых действий.

Я стал реже спускаться к морю. Подъём от воды, прежде казавшийся коротким и незначительным, теперь заставлял меня останавливаться несколько раз. Иногда я оставался на берегу дольше, чем собирался, потому что не хотел подниматься обратно. Ветер приносил запах водорослей, а волны накатывали на песок с прежним равнодушием, и я чувствовал себя единственным человеком в округе, который заметил, как много времени прошло.

Я всё ещё жил в том же городе. У меня был небольшой дом, несколько старых книг, посуда, фотографии и деревянный стол, который я давно собирался заменить. Я покупал продукты, готовил себе еду, убирался, иногда разговаривал с соседями. Моя жизнь не казалась мне несчастной. В ней было достаточно спокойных дней, хороших воспоминаний и простых занятий, чтобы я мог назвать её прожитой, а не просто потерянной.

Но возле моря у меня оставалось одно дело.

Я продолжал приходить к дороге.

К тому времени дом почти перестал походить на жилище. Его стены потемнели, краска облупилась, а на крыше выросли участки мха. Несколько стёкол были заменены фанерой, ставни висели неровно. Вокруг участка установили ограждение, однако оно местами накренилось, и через него можно было разглядеть заросший двор.

Лодка давно исчезла.

Я не знал, кто её забрал. Возможно, кто-то из местных решил, что никому не нужная старая лодка не заслуживает дальнейшего разрушения. Возможно, её увезли на ремонт. Иногда я представлял себе, что Чайка всё-таки приезжал, забрал «Фрейю» и уехал в другое место, где теперь живёт у моря, совершенно забыв о прежнем доме.

Мне нравилась эта версия.

Она позволяла ему существовать где-то в мире, продолжая заниматься своими делами. Я даже не требовал от него помнить меня. Пусть бы только был жив, здоров и смеялся своим громким смехом там, где я не мог его услышать.

В один из последних тёплых дней осени я проснулся раньше обычного.

За окном стояло бледное утро. Небо было затянуто тонкими облаками, но у горизонта уже появилась узкая полоса света. Я приготовил чай, надел старую куртку, взял трость, которой пользовался последние несколько лет, и вышел из дома.

Мне хотелось пройтись у моря.

Я не знал, почему именно в тот день возникло такое желание. Иногда человек принимает решения, которым не может найти разумного объяснения, и всё же следует им, словно они были сообщениями, присланными откуда-то извне.

До дороги я добрался не сразу. Несколько раз остановился, опираясь на трость. Когда наконец поднялся на привычное место, ноги дрожали от усталости, и мне пришлось присесть на низкий камень возле обочины.

Я долго сидел и смотрел на море.

Оно было серым, почти неподвижным. Над водой кружили несколько чаек. Они кричали друг другу с тем беспечным раздражением, которое я помнил с детства. Я подумал о Чайке и впервые за много лет не почувствовал ни грусти, ни надежды. Его имя возникло в голове и исчезло, как название улицы, по которой однажды проехал много лет назад.

Я поднялся.

В тот день я не собирался ждать. Я хотел пройтись ещё немного, затем вернуться домой, приготовить обед и, возможно, дочитать книгу, которую уже несколько недель держал на прикроватной тумбочке.

Я сделал несколько шагов вдоль дороги.

И тогда услышал двигатель.

Сначала звук показался мне обычным. По этой дороге иногда проезжали машины, хотя в последние годы их стало меньше. Я не повернул головы, продолжая идти вдоль обочины. Двигатель приближался, и в его неровном гуле было что-то знакомое. Он словно кашлял на каждом повышении оборотов, а затем на мгновение выравнивал звук, будто собирался передумать и всё-таки заглохнуть.

Я остановился.

Из-за поворота показался зелёный кабриолет.

На первый взгляд он выглядел совсем иначе, чем автомобиль, который я помнил. Краска потускнела, на капоте виднелись следы ремонта, а сиденья были обтянуты другой кожей. Но длинный капот, низкие борта и странная решётка радиатора не оставляли никаких сомнений.

Я узнал гравировку.

Она почти стёрлась. Тонкие линии, которыми мы когда-то изображали чайку над волнами, потемнели, но сохранили прежнюю форму. Я увидел их с дороги и почувствовал, как во мне что-то внезапно сжалось.

Автомобиль был тот самый.

Он ехал в ту же сторону, в какую ехал тогда, много лет назад, когда я выбежал на середину дороги и замахал руками. Внутри сидели двое молодых людей. Мужчина за рулём смотрел вперёд, а женщина рядом с ним держала на коленях папку с бумагами. Они разговаривали, иногда поглядывая на дорогу и друг на друга. Их лица были мне незнакомы.

Я попытался рассмотреть водителя.

Он был примерно того возраста, в каком мы с Чайкой были при нашей встрече, может быть, немного моложе. У него были тёмные волосы, короткая стрижка и усталое выражение лица. Он держал руль обеими руками, изредка поглядывая на приборную панель.

Это был не Чайка.

Я знал это ещё до того, как увидел его лицо. Знал по посадке, по движениям, по самому тому обстоятельству, что годы не могли пройти мимо человека и не оставить следа. Чайка, если бы он был за рулём, сидел бы чуть боком, говорил бы что-нибудь, улыбался бы, а затем внезапно нажал на газ, потому что ему непременно захотелось бы проверить, насколько быстро может разогнаться старая машина.

Но я не мог заставить себя отойти от дороги.

Зелёный кабриолет приближался.

Я поднял трость, пытаясь привлечь внимание водителя. Затем сделал шаг вперёд.

Машина не замедлилась.

Мужчина за рулём что-то сказал женщине. Она повернула голову в его сторону и ответила, указывая пальцем на папку. Они оба на несколько секунд перестали смотреть вперёд. Я видел их лица, но не мог разобрать слов.

Я вышел на середину дороги.

В голове у меня возникла мысль, настолько простая, что я не сразу сумел понять её значение: если они едут к дому, значит, Чайка наконец вернулся.

Я хотел крикнуть ему, что всё это время оставался здесь. Хотел сказать, что не уехал, что дом всё ещё стоит у моря, что я помню «Фрейю», ром и нашу ночную вылазку. Я хотел сообщить ему, что он опоздал, что ему не стоило так долго задерживаться, что за это время я успел состариться.

Но за рулём сидел незнакомый человек.

Он поднял голову.

Наши взгляды на мгновение встретились.

Я ждал, что он затормозит. Мне казалось, что он должен хотя бы удивиться тому, что старик стоит на дороге и машет руками. Возможно, он спросит, не нужна ли мне помощь, или посигналит, или рассердится. Любая реакция была бы достаточной. Она означала бы, что я существую для другого человека, что моё присутствие хотя бы на секунду изменило ход его мыслей.

Однако водитель лишь немного повернул руль.

Я понял, что он пытается объехать меня, но не успевает. Его лицо изменилось, губы приоткрылись, а женщина рядом с ним резко обернулась к дороге. Я услышал короткий звук сигнала, затем скрежет тормозов.

Я попытался отступить.

Трость зацепилась за край асфальта.

Машина ударила меня прежде, чем я успел сделать ещё один шаг.

Боль оказалась короткой и ослепляющей. Дорога накренилась, небо вдруг оказалось слишком близко, и я почувствовал, как земля ударила меня по плечу. На несколько секунд всё вокруг потеряло форму. Потом звуки вернулись: мотор, скрип шин, женский голос, какой-то глухой стук.

Кабриолет остановился неподалёку.

Я лежал на боку и пытался вдохнуть. Трость оказалась в нескольких шагах от меня. Я протянул руку, но не смог до неё дотянуться. Мне казалось важным поднять её, потому что без неё я не мог бы встать, а мне необходимо было встать — я должен был убедиться, что они всё-таки не уехали.

Дверца машины открылась.

Водитель вышел и посмотрел в мою сторону.

На его лице был испуг, смешанный с раздражением. Он что-то сказал женщине, затем сделал несколько шагов по дороге. Я видел, как он оглядывается на машину, на дом, на меня. Его руки двигались быстро, неуверенно, будто он пытался решить, какую из нескольких неприятных обязанностей ему следует выполнить первой.

Женщина вышла следом.

— Он живой? — спросила она.

Мужчина посмотрел на меня. Я попытался поднять голову. Мне хотелось сказать, что всё в порядке, что я не собирался мешать им ехать, что они просто должны были остановиться, потому что я узнал машину. Но слова не складывались.

— Кажется, — ответил он. — Он сам вышел на дорогу.

Женщина посмотрела на папку в своих руках.

— Нужно вызвать помощь.

— Да, нужно.

Они помолчали.

Я видел, что оба боятся. Не столько за меня, сколько за то, что теперь произошло нечто, чего они не планировали и что потребует от них дополнительных действий. Они приехали сюда по своим делам. У них был адрес, документы, возможно, назначенная встреча. Теперь на дороге лежал незнакомый старик, и его присутствие нарушало последовательность событий, которую они собирались выполнить.

Водитель снова посмотрел на дом.

— Давай сначала отгоним машину, — сказал он. — Здесь опасно.

— А он?

— Он шевелится.

Мне хотелось рассмеяться. Не потому, что они были смешны, а потому, что я вдруг понял, насколько точно эта фраза описывала всё, что произошло. Я шевелился. Значит, со мной ещё можно было не считаться. Я мог лежать на дороге, пытаться подняться, звать на помощь — пока я подавал признаки жизни, моё существование не требовало немедленного решения.

Женщина присела возле меня, не касаясь.

— Вы меня слышите?

Я попробовал ответить.

Она подождала несколько секунд, затем выпрямилась.

— Надо звонить.

— Да, — повторил мужчина.

Он посмотрел на телефон, потом на дорогу, затем на дом. Женщина отвернулась, чтобы что-то сказать ему вполголоса. Я не разобрал слов. Через некоторое время водитель снова сел в машину.

Двигатель заработал.

Женщина замерла, глядя на него.

— Ты что делаешь?

— Сейчас отъеду. Здесь нельзя стоять.

— А с ним?

— Я же сказал, он живой. Позвони кому-нибудь отсюда. Тут наверняка есть люди.

Я не знал, что именно они собирались делать. Возможно, водитель действительно хотел переставить машину и потом вернуться. Возможно, он испугался ответственности и решил уехать. Возможно, он рассчитывал, что женщина останется со мной, но она не стала спорить, когда автомобиль медленно двинулся вперёд.

Она посмотрела на меня в последний раз.

Её лицо показалось мне знакомым, хотя я никогда прежде её не видел. Возможно, потому, что в её взгляде было то выражение, которое я наблюдал у многих людей, когда они сталкивались с чем-то, что не имело к ним никакого отношения, но почему-то возникло прямо перед ними. Она смотрела на меня так, словно я был случайным препятствием на дороге, неприятным событием, которое надо было каким-то образом пережить и постараться больше не вспоминать.

Затем она села в машину.

Зелёный кабриолет медленно поехал дальше, в сторону дома.

Я лежал на асфальте и смотрел, как автомобиль удаляется. Он двигался неуверенно, словно водитель не привык к дороге, а потом набрал скорость. На повороте машина скрылась из виду.

Я услышал, как стихает мотор.

И тогда впервые за много лет понял, что Чайка действительно больше не вернётся.

Не потому, что он забыл дорогу. Не потому, что у него появились дела. Не потому, что его задержали обстоятельства, которые нельзя было предвидеть. И даже не потому, что он умер.

Он не вернётся ко мне потому, что его возвращение никогда не было для него тем событием, которым стало для меня.

Он мог любить дом у моря, заботиться о своей машине, хранить память о школьных годах, вспоминать наши шутки и рассказывать о них другим людям. Он мог искренне радоваться нашей встрече. Всё это могло быть правдой. Но ни одна из этих вещей не означала, что он придавал нашему прощанию тот же смысл, который придал ему я.

Он сказал, что вернётся.

Я услышал обещание.

Он, возможно, просто хотел, чтобы хороший вечер закончился не прощанием, а продолжением. Ему хотелось сохранить приятное чувство, которое возникает, когда человек говорит другому, что ещё увидит его. Ему не нужно было думать о последствиях этой фразы, потому что последствия существовали не в его жизни, а в моей.

Я не знал, можно ли было его за это осуждать.

Но мне больше не хотелось оправдывать его.

### \\\*

Из дома донёсся голос женщины.

Они остановились у ворот. Я лежал достаточно далеко, чтобы не разбирать каждое слово, но ветер иногда приносил до меня отдельные фразы.

— Ключи у тебя?

— Да.

— А документы?

— Здесь.

Раздался хлопок дверцы. Затем они заговорили о доме. Я услышал слово «наследство», потом — «нотариус», потом ещё несколько слов, которые слились в один неразборчивый звук.

— Отец всё-таки оставил нам этот участок, — сказала женщина.

Я перестал дышать.

— Ну да. Он же был его.

— Я думала, он давно решил его продать.

— Он много раз собирался. Но так ничего и не сделал.

Они помолчали.

— Ты ведь здесь никогда не была? — спросил мужчина.

— Нет. Он не привозил нас сюда. Говорил, что когда-нибудь приедем вместе, покажет дом.

— И не показал.

— Не показал.

Я закрыл глаза.

Они говорили о Чайке.

Не о ком-то, кто был похож на него, не о случайном человеке с той же фамилией. О нём самом. Это был его сын и, вероятно, дочь. Они приехали посмотреть дом, который остался им после смерти отца. Машина, которую я узнавал по гравировке, досталась им вместе с прочими вещами. Они могли даже не знать, что когда-то их отец сидел в ней со старым школьным приятелем и смеялся, пока тот пытался научиться быть пиратом.

Я хотел поднять руку.

Мне хотелось, чтобы они вернулись. Не ради помощи, не ради извинений, даже не ради того, чтобы узнать, как умер Чайка. Я хотел рассказать им, что знал их отца. Что он был весёлым человеком, что умел смеяться так, что рядом с ним смеялся и ты сам, даже если не понимал причины. Что он любил море, старую машину и свою лодку. Что когда-то он пригласил меня в этот дом и пообещал вернуться на следующий день.

Я хотел сказать им, что я ждал.

И почти сразу понял, что им не о чем слушать.

Для них я был незнакомым стариком, который неосторожно вышел на дорогу. Я не был частью их жизни, не входил в число людей, о которых они должны помнить. Я не имел никакого отношения к их отцу, кроме того, что когда-то встретил его, когда они ещё не родились или были слишком малы, чтобы что-либо запомнить.

Даже если бы они услышали мою историю, она не изменила бы ничего в их представлении о нём. Возможно, они сочли бы её печальной. Возможно, пожалели бы меня. Возможно, решили бы, что я был слишком доверчивым человеком, который придал случайному обещанию чрезмерное значение.

И они были бы правы.

Мой рассказ не мог вернуть мне годы, которые прошли у дороги. Он не мог заставить Чайку снова появиться в дверях дома, достать бутылку рома и объявить, что мне осталось пройти последний шаг к пиратству. Не мог изменить того, что машина, в которой он когда-то приехал ко мне, теперь принадлежала его детям, а дом, куда он меня пригласил, превратился в имущество, которое следовало оценить и, возможно, продать.

Я попытался приподняться, но тело не подчинилось.

Ветер шевелил волосы у меня на лбу. Асфальт был холодным, и я чувствовал, как холод постепенно проникает сквозь одежду. Мне казалось, что я лежу здесь очень долго, хотя, вероятно, прошло всего несколько минут.

Из дома снова донёсся голос женщины:

— Ты помнишь, что он говорил об этом месте?

— Что оно ему нравилось.

— Он говорил, что хотел бы вернуться сюда на старости лет.

— Ну, теперь уже не вернётся.

Я подумал, что они даже не подозревают, насколько близко подошли к правде.

Чайка не вернулся на старости лет. Он не вернулся ни через год, ни через десять, ни через двадцать. Он не вернулся даже тогда, когда дом начал разрушаться и его дети впервые открыли ворота, чтобы оценить оставшееся имущество. Он умер, оставив после себя машину, дом и несколько обещаний, о которых никто не знал, кроме тех, кому они были адресованы.

Одно из них пролежало в моём бумажнике столько лет, что бумага стала похожа на сухой лист.

Я вспомнил, как Чайка стоял возле лодки, вытирая волосы полотенцем. Как он говорил, что я задаю неприятные вопросы. Как смеялся, когда я спрашивал, есть ли у него бензин. Как кричал с борта «Фрейи», что настоящий пират не должен бояться воды.

Тогда мне казалось, что человек, который так смеётся, не способен причинить кому-нибудь серьёзную боль.

Теперь я понимал, что смех ничего не обещает.

Он не делает человека добрым, как и серьёзное лицо не делает его жестоким. Человек может быть весёлым, щедрым, искренним в ту минуту, когда говорит приятные слова, и всё же совершенно не задумываться о том, что эти слова останутся в другом человеке надолго после того, как он сам забудет о них.

Никто не требовал от Чайки становиться моим другом на всю жизнь.

Ему не нужно было приезжать каждый год, писать письма или хранить память о нашем вечере так, как хранил её я. Не нужно было чувствовать себя обязанным за то, что я однажды оказался рядом с ним и хорошо провёл время.

Но можно было не обещать.

Можно было попрощаться утром, пожать мне руку, пожелать хорошего пути и уехать. Можно было сказать: «Рыба, рад был тебя видеть. Может, ещё встретимся», — и оставить будущему возможность самому решить, произойдёт ли это.

Но он сказал, что вернётся.

И я поверил.

Наверное, самое страшное заключалось не в том, что он нарушил обещание. Люди нарушают обещания каждый день, и мир не заканчивается из-за каждого из них. Самое страшное заключалось в том, что он не знал, какое место его слова займут в моей жизни, а я, напротив, решил, что это место уже определено.

Он бросил фразу, как бросают камень в воду, не оглядываясь на круги, которые возникают на поверхности.

А я остался смотреть на воду.

### \\\*

Я не знаю, сколько времени прошло после того, как автомобиль остановился у дома. Может быть, десять минут, может быть, полчаса. Солнце поднялось выше, ветер изменился, и море за моей спиной стало светлее.

Я больше не слышал голосов.

Мне хотелось вернуться домой. Я представлял свою комнату, деревянный стол, чашку, которую оставил в раковине, книгу на прикроватной тумбочке. Всё это было так близко и одновременно недоступно, словно принадлежало человеку, который жил где-то неподалёку, но никогда не существовал.

Я подумал о том, что, вероятно, не дочитаю книгу.

Эта мысль неожиданно расстроила меня сильнее остальных. В ней было что-то обыденное, что-то настоящее. Я ведь не собирался сегодня умирать. Я вышел на прогулку, чтобы подышать морским воздухом, посмотреть на дорогу, пройтись вдоль берега. Я не ожидал никакого важного события. Не собирался встречаться с Чайкой или вспоминать прошлое. Мне просто хотелось провести ещё один обычный день.

И день действительно мог бы быть обычным.

Если бы я не вышел на дорогу.

Если бы водитель посмотрел вперёд немного раньше.

Если бы я отступил на шаг.

Если бы зелёный кабриолет не оказался именно той машиной.

Я перебирал эти мысли, но ни одна не казалась мне достаточно убедительной. В конце концов я понял, что не хочу искать причину. Я устал от попыток объяснить то, что произошло, и от желания найти в каждом событии какой-то смысл.

Я только хотел, чтобы всё закончилось.

Глаза закрывались. Шум моря стал громче, хотя ветер почти стих. Я лежал на дороге, и мне казалось, что я снова нахожусь в лодке, которая медленно покачивается на волнах после ночного плавания. Рядом сидит Чайка, вытирает волосы полотенцем и рассказывает, как однажды собирается пересечь залив.

Я видел его так ясно, как не видел уже много лет.

— Ну что, Рыба, — говорил он. — Поплыли обратно?

И я отвечал:

— Конечно, поплыли.

Мне захотелось улыбнуться, но я не знал, получилось ли у меня.

Где-то далеко хлопнула дверца автомобиля. Я услышал шаги, затем звук мотора. Зелёный кабриолет снова двинулся с места и покатился по дороге, направляясь прочь от дома.

Я не увидел, как он уехал. Только услышал, как звук двигателя постепенно удаляется, пока не растворился в ветре.

Впервые за много лет я не стал прислушиваться.

Я больше не ждал, что машина вернётся.

И всё же последнее, о чём я подумал, было не то, что Чайка не сдержал обещания.

Я подумал, что он, наверное, даже не помнил, как его дал.

А море продолжало шуметь за моей спиной, словно ничего не произошло. Оно не знало ни Чайку, ни меня, ни наш дом, ни лодку, ни вечер, который я столько лет хранил в памяти. Оно не знало, что на дороге лежит человек, который слишком долго ждал другого человека.

Море никогда ничего не обещало.

Поэтому я не мог обвинить его в том, что оно не вернулось.

Конец

— —