Дом под номером 12

Просто прохожий

Это был самый непримечательный день из всех, что я помню. Проснувшись в своём кабинете, который по совместительству приходился мне спальней, ведь в квартире была всего одна комната, я с трудом смог разомкнуть веки. Солнце нагло светило мне прямо в лицо через открытый балкон, который я раскрыл нараспашку этой ночью, чтобы было не так жарко. Всё тело ужасно изнывало, а спина, казалось, молила о пощаде своей чередой выстрелов, колющих мне то в лопатки, то в поясницу. Я вновь уснул сидя за рабочим местом, прямо напротив незаконченной работы. Спросонья оглянув холст перед собой, я невольно поморщился от осознания того, какая я бездарность. Картина, которую мне довелось застать перед собой, не вызывала и толики светлых эмоций. А ведь я потратил на неё всю ночь. Я, чёрт его дери, использовал свои самые дорогие краски и кисти, чтобы передать задумку. Какая же мерзость… Кое-как разогнувшись, я встал и со злости пнул мольберт, роняя его на пол, откуда в ответ подскочили мои палитры и стаканы, в которых некогда была вода для кистей. Быть может, всё произошедшее за последнюю минуту и могло испортить мне настроение, да вот только это происходило стабильно каждый день на протяжении уже нескольких лет. Ничего не менялось. Я каждый день садился за новые работы и каждую ночь засыпал напротив них, а после на утро каждый раз разносил их в пух и прах в прямом и переносном смысле. И нарушать устоявшуюся традицию я не спешил. Наступив на холст, я порвал бумагу и лишь после этого отправился умываться.

Ванная встретила меня лёгкой прохладой и теменью. Лампочка перегорела ещё с полгода назад, но мне просто некогда её менять. Да и это не столь важно. Света от коридора мне хватало, чтобы наспех почистить зубы и умыться. Остальное меня мало волновало.

На кухне же я застал всё ту же обстановку, что и вчера. Собственно, что и позавчера, и позапозавчера. И так до бесконечности. Вдоль стен стояли мои старые удавшиеся работы, которые со временем потеряли для меня всякую ценность. Ныне это были просто штабеля макулатуры и древесины, не более. Старый деревянный стол был доверху завален раскрытыми конвертами и прочитанными письмами, убирать которые я, конечно же, не собирался. Упавший стул, который я на неделе сбил в темноте, так и лежит по сей день. Окно зашторено, тут тоже без изменений. Из-под маленького холодильника в половину моего роста вновь текла вода, дотягиваясь аж до противоположной стенки. Переступать через этот ручеёк уже стало моим наработанным рефлексом. Раскрыв дверцы буфета и по памяти протянув руку, я нечаянно сбил коробку чая, которую и пытался достать. По весу сразу стало понятно, что она пуста. Внутри не было ни единого пакетика. Тяжело вздохнув, я со стуком приложился лбом о шкаф над кухонным гарнитуром и ещё некоторое время просто пялил вниз. Похоже, мне предстояло вновь выйти наружу. Вновь посетить мир за пределами своего кабинета. Вновь опустить голову, чтобы не смущать никого своим взглядом. Мой протяжный вздох разбавил тишину на кухне, я развернулся и недовольно побрёл к себе в комнату, чтобы начать подготовку к выходу. Все мои вещи висели прямо на открытой двери, а потому и особых мук выбора в прикиде на сегодня у меня не было. Всё те же замызганные джинсы, купленные мною ещё на первом курсе института, всё та же серая футболка, которую я расписал в своём стиле когда-то давным-давно. Большего мне и не надо, тем более что на дворе стояло знойное лето. Не надев даже носков, я вышел в коридор и натянул на себя избитые временем кроссовки, останавливаясь перед зеркалом у входной двери. Выглядел я отвратительно. Грязные засаленные волосы, уже отросшие ниже ушей, небритая щетина, постепенно начинавшая закручиваться в маленькие кудри, множество чёрных точек на носу и даже предательски торчащий из-под толщи усов прыщ. До кучи у меня был нездоровый цвет кожи и синяки под глазами, что совсем не прибавляло мне обаяния. Во всяком случае, мне просто нужно было дойти до магазина, ни больше ни меньше. Потом я вернусь домой, и всем снова станет всё равно на моё существование. Как и мне самому.

Вот только выйти сразу я не смог. Остановившись напротив двери, я хлопнул себя по карману, убеждаясь, что точно взял с собой кошелёк, однако даже нащупав привычный бугорок на штанине, я не двинул на выход. Собственно, как и обычно. Не знаю почему, но я просто не мог покинуть квартиры, не обождав, как я это называл, «безопасную паузу». Мне всегда требовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями и силами. Признаюсь не тая – улица вызывала у меня самую настоящую панику. Я стараюсь избегать её всеми способами, даже на балкон не выхожу без особой надобности, однако моё тело, к сожалению, всё ещё требует еды и чая. В большинстве своём чая. Вдобавок к этому, краски имеют свойство заканчиваться. Будь моя воля, я бы заранее закупился всем на несколько лет вперёд и зарёкся бы покидать свой дом, но денег с пособий не хватало на такие блага. Оставалось лишь довольствоваться малым.

Набрав побольше воздуха, словно собираясь погрузиться под воду, я всё же открыл эту несчастную дверь и шагнул за порог. Подъезд по доброй традиции встретил меня тёплой тишиной и абсолютным запустением: голыми бетонными стенами и чёрными дверками в другие квартиры. Ни тебе кос от проводов, ни грязи, ни обгоревших щитков. Красота ведь. Порой мне казалось, что на весь дом живу один лишь я да соседи снизу, что собачились друг с другом дни и ночи напролёт, мешая мне работать. Спустившись на первый этаж, я остановился перед почтовым ящиком и лениво постучал по своему отсеку костяшками. Внутри колыхнулась пара бумажек. Неужели что-то кроме квитанций пришло? Сунув руку под низ, я достал из ящичка совсем свежее письмо, аккуратно упакованное в конверт. На лицевой части были указаны мой адрес, а также название организации, в которую я не столь давно отсылал запрос на показ своих работ на выставке. Надежд на то, что я был допущен, совершенно не было, а потому я без особого трепета раскрыл конверт, доставая письмо и сразу прыгая глазами на третью строчку, где и застал слова: «Сожалеем, но мы не можем принять ваши работы». Ожидаемо. Вполне. Не первый и не последний отказ. И то ли ещё будет. Бросив письмо вместе с конвертом себе под ноги, я прошёл чуть дальше по коридору и лениво вытолкнул подъездную дверь плечом, в моменте ощущая жар, исходивший прямо от неё. Июньское солнце жарило так, что металл чуть ли не плавился. Зимы у нас, конечно, лютые, но и лето тоже не отставало. Такие вот скачки от минус сорока до плюс сорока. Выйдя наружу, я брезгливо прищурился, в десятитысячный раз проклиная себя за то, что не ношу солнцезащитных очков. Было больно смотреть даже себе под ноги. Смиренно зажмурившись, мне только и оставалось, что топать до магазина с опущенной головой.

Я делал так всегда. Но не сколько себя помню. Эта привычка появилась у меня около шести лет назад. Мне даже помнится этот день. Как и прежде, я просто вышел на улицу и в моменте понял, что я до ужаса боюсь поднять глаза на проходящих мимо людей. Они не должны были меня видеть. Не должны были застать разочарование в моём взгляде. Не должны были понять по одному только лицу, что я бесталанное, немощное и убогое создание. Я бы это не пережил. И вот так, спустя года, я хожу одним и тем же путём до одного и того же магазина. Выход из подъезда, пять шагов вперёд, поворот налево, пятьдесят два шага вперёд, снова поворот налево, прижаться к стенке здания, чтобы не мешать машинам, заезжающим в квартал, двадцать один шаг, остановка, ожидание светофора, после шестнадцать шагов, поворот направо, вновь остановка, опять светофор, тоже шестнадцать шагов, и вот я на финишной прямой до магазина, путь до которого от перекрёстка составлял всего тридцать девять шагов. Я знал этот маршрут как себя самого. Хотя нет, вру. Себя я знал куда хуже. Мне была знакома каждая трещинка на тротуаре, каждый корешок деревьев, торчащий из-под земли, каждый сколотый кирпич в кладке мостовой.

Однако именно тогда… Именно в тот момент, когда до магазина осталось всего одиннадцать шагов, я впервые за шесть лет остановился. Остановился и невольно поднял голову. Слева от меня прошла невероятной красоты девушка. Она была одета в белое платье, а на её ногах были самые обычные, незамысловатые босоножки. Её длинные светлые волосы вились по ветру, а сама она шла с лёгкой и непринуждённой улыбкой на лице. Её лицо… Оно было прекрасно. Я не писатель, я не знаю нужных слов, которые опишут всю её красоту так, чтобы точно ничего не упустить. Но, говоря моим, совершенно обычным языком… она была прекрасна. Бледно-изумрудные глаза с треугольным разрезом, тонкие, угловатые брови, прямой и аккуратный носик с острым концом, в меру пухлые губы, милые, еле выраженные ямочки на щеках. Я был очарован так, словно вживую увидел ангела своими собственными глазами. А когда она прошла мимо и я почувствовал её запах… Честно сказать, мне подумалось, что можно умирать прямо здесь и сейчас. Ничего лучше со мной уже точно не случится. Она оставила меня позади, идя дальше как ни в чём не бывало. Я же остался на месте, смотря ей вслед и отпечатывая этот образ в памяти.

Вдруг меня всего перекосило. Внутреннее желание познакомиться с этим божьим творением вынудило меня сделать неуверенный шаг вперёд. А затем ещё один. Но я остановил сам себя, понимая, что не хочу этого делать. Нет, я прекрасно понимал, что буду жалеть до конца жизни, если не заговорю с этой девушкой, однако… Я отлично понимал, как выгляжу. И зеркало в прихожей не оставило сомнений. Мне впервые стало стыдно за свой внешний вид. Я впервые ощутил жалость к самому себе. Просто в голове не укладывалось, что я упускаю возможность прикоснуться к чему-то столь прекрасному просто потому, что я выгляжу и, наверняка, пахну донельзя отвратительно. Меня разрывало изнутри. Казалось, что у меня подскочила температура. Мои ноги сами по себе сделали ещё несколько шагов навстречу этой девушке, но я с трудом переборол своё же тело, вынуждая себя остаться на месте. Нет. Так нельзя. Только не в таком виде, в каком сейчас находился я. Моя профессия – художник, и я как никто другой знаю, насколько легко испортить безупречную работу одной незначительной точкой. Я просто не хотел портить это произведение искусства, прошедшее мимо меня. То произведение искусства, что мне повезло увидеть собственными глазами.

Когда же девушка скрылась за поворотом, я вдруг осознал, что не дышу вот уже с полминуты. Вернув себе дыхание, мне резко поплохело. Кажется, эта девушка унесла с собой часть меня. Я, взрослый человек, вот уже десять лет живущий один, в моменте осознал, что стал зависим от того, кто просто прошёл мимо. Это что, просто больная шутка моего не менее больного мозга? Разве можно так издеваться над своим же телом? Нет-нет-нет… Нужно было просто выдохнуть. Просто закрыть глаза и представить, что я ничего не видел… Я ничего не видел. Ничего. Совершенно. Я ничего… Я…

…

Я видел её собственными глазами. Видел и уже никогда этого не забуду. В этом я был уверен больше, чем в собственном существовании. Всё же сдвинувшись с места, я с пустым взглядом доковылял до магазина и, зайдя внутрь, остановился напротив стеллажа с чаем. Нужный мне всегда лежал на пятой полке слева, впритык к стенке. Это был самый обычный чёрный чай в квадратных пакетиках без каких-либо добавок. Ничего лишнего. Вот только я не смог заставить себя взять его. Я стоял напротив стеллажа, казалось, целую вечность. На меня даже стала посматривать кассирша, опасаясь, что я хочу что-то украсть. Но нет. Сегодня вором был не я.

Мои руки сами собой схватили незнакомую мне упаковку с чаем, на лицевой части которой были изображены треугольные пакетики, а надпись гласила, что это был вкус киви, яблока и мяты. Я никогда прежде не пробовал такого. Даже не думал о подобном. Моё тело перестало меня слушаться и делало всё само, полностью исключая меня из всех совершаемых действий. Я двинул к кассе, семеня маленькими шажочками и прижимая к себе коробку чая обеими руками так, словно я нёс живого котёнка, которого только что подобрал с улицы. Встав напротив кассирши, я боязливо протянул ей этот несчастный чай, в ответ на что молодая девушка взяла его из моих рук, после долго глядя на меня.

– Молодой человек, вы в порядке? – спросила она с толикой опаски.

Сначала я не понял её вопроса, однако сразу после ощутил, как по моим щекам стекали слёзы. Я судорожно покивал головой и потянулся за кошельком, доставая из него две случайных купюры. Этого должно было хватить сполна, чтобы оплатить товар. Положив деньги на стол, я забрал чай у кассирши и поспешил покинуть магазин под крики этой самой девушки, что она не успела отдать сдачу. Но мне уже было всё равно на деньги. Равно как и на всё остальное в этом мире. В тот момент я осознал, почему я плакал. Это не были слёзы грусти. Я был тронут до глубины души. Тронут той красотой, которую мне удалось застать.

Выйдя из магазина, я оглянулся по сторонам, в моменте замечая совсем не то, что я видел ещё давным-давно. Как оказалось, мою улицу отремонтировали. Фасады зданий были покрыты свежей краской, все бордюры, пересекающиеся с проезжей частью, были заменены на новые. Даже деревья посадили совсем молодые. Более я не мог себя сдерживать. Вместо привычного пути домой, который я знал по шагам, я бросился прямо на проезжую часть, игнорируя отсутствие пешеходного перехода. Выскочившая мне навстречу машина сразу дала по тормозам и принялась сигналить, но я не обращал на это никакого внимания. Перебежав проспект, я свернул в свой квартал и ускорился ещё сильнее, в моменте ощущая полное отсутствие спорта в своей жизни на протяжении долгих лет. Лёгкие словно были скованы цепями, я не мог нормально дышать, и мне было больно каждую первую проклятую секунду. Мои стопы ломило от того, насколько сильно я шлёпал ногами по асфальту. Спина же до кучи ещё несколько раз стрельнула острыми болями во всю свою длину. Я бежал изо всех сил, закрывая глаза пронзающую меня боль. Это всё были сплошные мелочи.

Открыв подъездную дверь и стерпев лёгкий ожог от нагретой ручки, я натурально взмыл вверх по лестнице, залетая в свою квартиру и запирая дверь на все замки, что у меня только были. Никто не должен был посметь прервать меня с этого момента. В этой богом забытой однушке должен был быть только я и моё воспоминание. Воспоминание о девушке, что прошла мимо меня, тем самым подарив вдохновение, которое я так долго искал.

Ввалившись на кухню, я спешно поставил чайник кипятиться и заранее приготовил свою большую кружку, в которую сразу положил один пакетик чая и два кусочка сахара. В ожидании, пока подоспеет кипяток, я забежал в комнату и поднял поваленный мною мольберт, ставя новый холст и начиная неуклюже сгребать все краски, что были у меня под ногами, в одну кучу. Мне нужны были все. Все оттенки, все цвета, все полутона. Я должен был подобрать самые лучшие материалы для своей новой картины. У меня не было морального права на то, чтобы изобразить то, что я хотел, хуже, чем оно того заслуживало. Я буду грязным отродьем, мерзким ничтожеством, пакостным отбросом, если не передам это в самом лучшем виде. Вся моя прожитая прежде жизнь была только для того, чтобы я собственными руками сотворил то, что собираюсь сотворить.

Свист вскипевшего чайника стал точкой невозврата. Эдаким выстрелом стартового пистолета. Налив себе полную кружку горячего чая, я сел творить. Нет, сел рассказывать. Я сел рассказывать то, что чувствовал. Что ощущал. О чём думал. О чём болело моё, как оказалось, всё ещё живое сердце. Мне больше не требовалось придумывать выдуманные истории, больше не приходилось коверкать старые воспоминания, лишь бы выдавить из них хоть каплю вдохновения на новую работу. Нет, нет-нет-нет-нет-нет и снова нет. Сегодня всё было по-другому. Сегодня было иначе.

Я провёл за холстом трое суток. Я не спал, не ел и лишь изредка вставал, чтобы набрать себе чай. Мне нельзя было отвлекаться. Любая секунда промедления могла испортить впечатления от того дня, когда я повстречал её. Её. Ту, что подарила мне надежду. Ту, что убедила меня, что я не бездарное и бесхозное создание, рождённое только для того, чтобы портить пергамент и переводить краски. Пока я писал, я рыдал, ругался и смеялся. Я пережил всё то, что мне не довелось пережить за всю свою несчастную жизнь. Я был в экстазе. Я был живым! В конце концов, я был человеком! Настоящим! Я искренне страдал от болей в спине и руках! Мне было до невозможного плохо от голода! Меня трясло от слабости! И это было просто чудесно! Я не верил, что это было взаправду!

Но по единому закону нашего мира ничто не бывает вечным. Я закончил свой рассказ. Свою картину. Точкой стал мой поцелуй. Я устало коснулся губами края холста, оставляя на них незасохшую краску, после падая на пол без сил. Это была победа. Безоговорочная, истинная и незаменимая победа.

С тех пор прошёл год. И сейчас, стоя напротив своей же картины, в окружении других, не менее искусно исполненных работ, я был твёрд в своём понимании. Понимании того, что ни один из авторов, чьи картины висели рядом с моей, и близко не стояли по сравнению с тем, что написал я. Смотря на изображённую мною, уходящую вдаль девушку, я понимал… Их тусклые, невзрачные и бездушные произведения меркли на фоне всего того, что я вложил в эту историю своими руками. Своим сердцем. Своей душой. Я отдал этой картине вторую часть себя. Первую же у меня забрала та самая прошедшая мимо незнакомка.

Я до сих пор не знаю, кем она была. Я не знаю ни её имени, ни её возраста, ни её телефона. Скорее всего, в тот день она даже не заметила, что я прошёл рядом. И если для меня она была тем самым толчком, что полностью изменил мою жизнь, тем самым поворотом, приведшим меня к лучшему исходу… То для неё я был просто безликим статистом, что эфемерно протёк рядом. Для неё я был никем. Просто обычный человек.

Просто прохожий.

Я помню

Я не могу уснуть уже которую ночь. Мне мешает всё: от запаха гнили с кухни и света уличного фонаря из окна до капающей воды с протекающего крана в ванне и шума соседей за стеной, празднующих чей-то день рождения. Но больше всего мне мешает спать то, что я помню.

А помню я…

Я помню жгучее солнце, колющее мои руки сквозь стекло старого трамвайчика, стучащего колёсами так громко, что отдавало в ноги. Сидя у окна, я наслаждался музыкой, прикрыв глаза и деля наушники на пару с ней. Она что-то рассказывала, но мне это было не столь важно. В трамвае мы ехали совершенно одни, время перевалило немного за полдень, пить хотелось просто ужасно. И это было волшебно. Облокотившись на моё плечо, она с горящими глазами рассказывала мне вещи, что звучали как белый шум, который без особых усилий перебивала музыка, включенная с её же телефона. Но я был очарован. Очарован её милым округлым лицом, её большими глазками-жемчужинками, её ореховыми волосами, пахнущими цветами, её тонкими руками, которыми она усиленно жестикулировала, изредка ими прикрываясь, чтобы посмеяться. Катались мы так с полный час, болтая ни о чём и просто коротая очередной летний день, ведь заняться больше было нечем. Оно и к лучшему. Я давно искал повод провести с ней время, ведь обычно её занятости позавидует любой предприниматель. Для нашего возраста у неё слишком много дел. И тем не менее, сейчас она выглядела как должна была – как самая обычная школьница на каникулах, искрившая своим позитивом вокруг, озаряя меня и пустой вагон.

Но вот трамвай замедлил ход. Мы немного качнулись вперёд и глянули в окно. Приехали, конечная остановка. Кондуктор вежливо попросила нас выйти, и мы были вынуждены послушаться. Но наушники мы так и не сняли. Выйдя из душного вагончика на свежую улицу, дуновения ветра на которой растрепали наши волосы, я лениво потянулся, а она повторила за мной, словно передразнивая. Край города не славился своими архитектурными излишествами, так что сошли мы чуть ли не на пустыре. Но стоило немного пройти вперёд, как общая картина сменилась с пустыря на самый обычный проспект, кой совсем не отличался от тысяч и тысяч себе подобных. Советские застройки сносить будут разве что после обвала. Серо-зелёные панельки окружали нас, частично показывая свои истории, протекавшие внутри. Люди сидели на балконах и стояли у окон. Они курили, поливали цветы, вывешивали постиравшуюся одежду, гоняли голубей, просто наслаждались теплом. И всем как одному было не до нас. Мы были словно наедине, за чертой от постороннего внимания. Этот мир был только для нас.

Вскоре излишне напряжённое солнце ослабило свою хватку, ведь её жгучие лучи перестали доставать до нас – спасибо каменным высоткам в девять этажей. Обычные пятишки не в состоянии перекрыть всю улицу. Теперь, когда было не так жарко, я позволил себе взять её за руку. Песня в наушниках сменилась, переходя на куда менее спокойные ноты и тона, позволяя мне сполна насладиться моментом. А она была и не против. Сжав мою руку, она с задором потянула меня вперёд, будто куда-то спеша. Однако, к сожалению, я поздно вспомнил, куда мы всё это время направлялись. Она опаздывала на семейный ужин и очень боялась расстроить отца и мать своей непунктуальностью. Поэтому вскоре она остановилась у одной из хрущёвок, отпуская мою руку и забирая один наушник. Мир вмиг стал тусклее, теряя прежние краски.

– Мне надо идти. Спасибо, что проводил до дома. Пока, – она мило улыбнулась мне и пропала за толстой железной дверью подъезда, полностью увешанной выцветшими рекламными листовками, большинство из которых были оборваны по краям.

Но…

Это всё уже давным-давно неважно. В попытке отогнать эти воспоминания я вновь ворочусь на кровати, перекладываясь с одного затёкшего бока на другой. Фонарь за окном снова предательски светит мне в глаза, вынуждая накрывать подушкой. Задушить бы себя ею прямо сейчас, и дело с концом. Это воспоминание мне часто снилось, а сейчас я просто не могу перестать о нём думать. Толку в этом не было никакого. Она давно переехала за тысячу километров с хвостиком, создавая между нами рубеж, который я не в силах преодолеть. У неё уже давно есть муж и двое уже не маленьких детей. Она счастлива и без меня. Для неё я будто и не существовал вовсе.

Звук капающей воды раздражал меня всё сильнее. Эта ритмичность не давала мне уснуть. Но на самом деле это было лишь смешной отговоркой, ведь на самом деле я просто начал прогонять в голове очередное дорогое мне воспоминание.

Оно было волшебным…

Я помню, как лютая уральская зима нещадно задувала своими ветрами мне под куртку, заставляя ёжиться от любого, даже самого малого дуновения. Мороз нещадно кусал мои щёки и шею, совсем не собираясь меня жалеть. По ощущениям было где-то под минус двадцать пять. Я только что вышел из колледжа, попутно напяливая шапку на свою пустую после пар голову, заросшую волосами по самую шею. А рядом шла она. Моя милая подруга, от которой я не мог оторвать взгляда, пусть и приходилось всегда смотреть сверху вниз из-за нашей разницы в росте. Она шла и рассказывала о своих долгах по композиции и перспективе, которые, по сути, из всей нашей группы закрыло человека три. В их числе я, конечно же, не был. Хотя справедливости ради стоит уточнить, что из колледжа я не ухожу только из-за неё. Мне нравится наблюдать, какой сонной она приходит по утрам, как беззаботно проводит время на лекциях, рисуя в своём маленьком блокноте меня и себя по очереди, как она с радостью отдаёт мне свой рюкзак после занятий, говоря, что я самый настоящий джентльмен, пусть я и не говорил, что согласен что-то нести. Хотя пусть. Мне не тяжело, а ей приятно. Идя до остановки, я разглядывал снежные танцы миллионов снежинок, круживших над нашими головами. Вокруг шли студенты, то обгоняя нас, стараясь побыстрее прыгнуть в подъезжающий автобус, то, наоборот, заходя нам за спину, чтобы успеть на следующую пару. И всем как одному не было до нас никакого дела. Мы были словно наедине, окружённые лишь холодом, льдом и заснеженными карагачами, которые росли в нашем городишке на каждом углу. Дойдя до остановки, мы почему-то стали беситься. Не то я сказал какую-то глупость, что она решила побить по мне своими маленькими кулачками, не то у неё просто появилось настроение до меня докопаться. Но мне было без разницы. Я просто наблюдал за её улыбкой, за её накрашенными розовой помадой губами, за её необычными глазами, имевшими восточный разрез и невероятно глубокий карий цвет, из-за которого было не разглядеть её зрачков, за её ямочками на щеках. В процессе нашей маленькой драки она умудрилась выронить телефон, и тот улетел прямиком в сугроб. А вдалеке как назло показалась маршрутка, на которую она планировала сесть. Мы стали искать телефон как можно скорее, разгребая снег руками и надеясь успеть до приезда «семнашки», чтобы не пришлось ждать её целых двенадцать минут. Благо, телефон мы нашли быстро. А вдобавок ещё и необычно. Мы одновременно положили на него руки, коснувшись друг друга пальцами, как в каком-то слащавом романтическом фильме. Это было забавно. Я даже коротко усмехнулся. Но теперь мои руки горели от холода, ибо в отличие от неё перчатки я не носил. Ума ведь много. А денег не особо. Встав обратно на остановку, она ещё раз глянула на маршрутку, что только начала отъезжать от предыдущей остановки. Время ещё было, пусть и совсем немного. Она обернулась ко мне и, видя, как я потираю свои побелевшие руки, тихо цыкнула, подходя вплотную.

– Дурачок, заболеешь ведь, – сказала она так, будто была моей мамой, а не подругой.

Вытянув мои руки по швам, она застегнула мою куртку, отчего мне стало немного тесно. Я всегда ходил распахнутым, ведь куртёха была на размер меньше нужного, и если я застёгивался, то ходил как оловянный солдатик. Следом она подтянула мне воротник и расправила сложенный капюшон, натягивая его поверх шапки, что уже успела покрыться слоем снега. Теперь мне было действительно тесно, но зато тепло. Особенно горячо стало в районе лица, ведь после всего сделанного она коротко поцеловала меня в щёку, забирая свой рюкзак из моих рук и отходя на шаг. Это был мой первый поцелуй от неё. Что-то внутри сжалось на мгновение.

– Увидимся в понедельник, – она помахала мне рукой и зашла в подоспевшую маршрутку, занимая место у окна и маша мне на прощанье вновь.

Я смог пошевелиться, только когда маршрутка пропала из виду. Домой я шёл окрылённый, словно выиграл в лотерею. И это несмотря на то, что идти мне было почти час, ведь в сторону моего дома транспорт не ходил. Но пока я шёл, мне было тепло. Тепло и тесно.

Однако…

Да какая разница, как мне тогда было... Это никак не влияет на то, что я не могу сейчас уснуть. Да и у неё уже давным-давно жизнь ушла в совершенно другую сторону. Она долгое время жила со своим безымянным парнем, который ни во что её не ставил. Тот урод постоянно подвергал её насилию, быть может, и не только в плане рукоприкладства. Даже думать об этом противно. Уж не знаю, чем я оказался хуже этого деспота, но выбор она свой сделала. И пожалела. К сожалению, конечно же. Мне было искренне её жаль, когда я читал рядовую сводку новостей, в которой случайно увидел небольшую статью про неё. Она повесилась у себя на балконе в попытке спастись от этого неадеквата, который в тот момент выламывал дверь. Но какая разница, если это было тогда, а прямо сейчас я готов выйти на лестничную клетку, постучаться в соседнюю дверь, а когда мне откроют, убить всех и каждого, кто не умеет регулировать громкость музыки на своих колонках. Хотя ладно. Может, у людей так принято праздновать особые дни. Откуда бы мне об этом знать, если мой последний отмеченный день рождения был девятым от роду? Не помню я уже. Да и неважно это.

Сейчас мне нужно просто уснуть. Просто отдаться пустоте и ничему. Впасть в состояние, в каком я пребывал бесчисленное количество времени ещё до того, как, к сожалению, родился на свет.

Но я не могу. Мои глаза слипаются, а ясность ума совсем не отступает, цепляясь за возможность бодрствовать всеми правдами и неправдами. Может, потому, что я до сих пор кручу в голове то воспоминание…

А помнится мне…

Я помню приторный запах кофе, который, казалось, уже прожёг мне слизистую за годы работы в этом офисе. Помню, как ёрзал на своём чёртовом стуле, деревянная сидушка которого стёрла мне ягодицы до костей. И сколько бы раз я не просил начальника купить новое кресло – ответ всегда был один. Денег нет. Ага, как же. Выручка компании от одного только несчастного меня больше пяти миллионов в год. И это чистыми. А за то, что я сижу скрючившись над клавиатурой с восьми до шести вот уже несколько лет, никто не хочет даже просто дать мне нормальную сидушку. Быть может, я купил бы кресло и сам, если бы не выплачивал, кажется, бездонный кредит, висящий на мне со дня, как умерла моя мать. Её долги просто перешли мне в наследство. На похороны тоже пришлось тратиться, хотя денег тогда было только на верёвку и мыло, да и те в долг.

От постоянного перебирания клавиш меня могла оторвать лишь моя коллега, которая каждый раз выдёргивала меня на обед, даже если я не был голоден. Пожалуй, она была единственной, кому не было на меня плевать из всего коллектива. Всем как одному не было дело ни до хмурого меня, ни до суетливой неё, в этом офисе мы сидели только наедине. Только уставший я и сияющая она. Но даже так… Я не помню её имени. Но точно помню, что она была на пять лет старше меня. Она была в разводе и частенько упоминала свою маленькую дочь, с которой не могла видеться, ведь бывший муж ей просто-напросто запрещал. Она постоянно рассказывала, какую новую косметику купила и как сходила сделать ногти в новом месте. Рассказывала, как ходила в кафе на вечера с приглашёнными комиками, иногда пересказывая запомнившиеся ей шутки, которые я ни разу не посчитал смешными. Да и пусть. Главное, что ей было весело рассказывать это мне. Даже несмотря на то, что мне было всё равно. Всё равно настолько, что я не помню ни единого названия фильма, о которых она мне рассказывала, ни одного имени её знакомых, о которых она постоянно болтала, ни одного цвета её трёх кошек, которых она мне показывала со своего телефона. Я просто был мёртвой головой с почему-то живыми ушами. И тем не менее я ей нравился. Она постоянно приглашала меня к себе, но каждый раз я отказывался, говоря, что у меня нет настроения или сил на это. Она вечно тащила меня в рестораны и концерты, говоря, что оплатит еду и билеты. Но я каждый раз сливался в последний момент, придумывая совершенно невнятные причины, которые и близко не звучали как что-то правдоподобное.

Последнее, что я помню – хлёсткая пощёчина, что была звонче любого новогоднего колокольчика. Это и её слёзы.

– За что ты так со мной? Неужели я настолько тебе противна? – еле проговорила она тогда, захлёбываясь в истерике.

Противна? Вовсе нет. Просто мне нет дела ни до тебя, ни до твоих знакомых. Ни до кафе, в которые ты ходишь, ни до фильмов, которые тебя увлекают. Я не помню ни твоего имени, ни твоего голоса. Не помню даже боли от той пощёчины. Помню лишь то, что ты была в моём вкусе. Можно сказать, идеалом того, какую девушку я хотел видеть рядом с собой.

Хотя…

Да какая разница… В конце концов, я уволился и потерял с ней связь. Мы больше не обедали вместе, я больше не слушал о том, как прошла её неделя.

Всё, не могу больше. У всего есть предел.

Я встал со своего скрипучего дивана, приходящегося мне кроватью. Он протяжно завыл одну кривую ноту, царапнув мой слух. Мои ноги тихо шлёпали по натурально ледяному деревянному полу, ведь за окном была зима, а балконная дверь сильно сквозила по низу. Включив свет, я невольно прищурился. Одна из двух лампочек в моей люстре сильно резала глаза своим свечением. Я прошёл в ванную, включая свет и там. Звуки капающей воды меня настолько одолели, что я просто перекрыл весь сток, чтобы не мучиться. Только в процессе этого дела я случайно глянул в зеркало, замечая кого-то незнакомого. Исхудавший, измученный временем мужчина лет тридцати пяти. Его впалые глаза и синяки под ними явно не были показателем хорошего здоровья. А небритая вот уже сколько недель щетина показывала, насколько ему не хочется заботиться о себе. Волосы доросли уже до груди и лопаток, но стричься он совершенно не собирался. Да и не за чем. Красоваться ему было не перед кем. Закрыв глаза на страшного незнакомца в своём зеркале, я вышел на кухню и, схватив пакет мусора, лежавший в углу уже неделю, открыл окно, после чего с размаху выкинул его на улицу, даря запах гнилья людям и снаружи. Теперь можно было разобраться и с проблемами в комнате. Вернувшись туда, я взял метлу и вышел на балкон, берясь за черенок как за биту и сходу снося плафон вместе с лампой стоящего перед моей квартирой фонаря. Он рассыпался сотней мелких осколков, полетевших вниз как искры от новогодних фейерверков. Какой идиот додумался ставить столб прямо впритык к дому – тот ещё вопрос. Ныне оставалась лишь проблема с соседями, но сейчас она решится сама собой. По крайней мере, я на это надеюсь. В поисках нужного инструмента для своего плана я полез в шкаф, выкидывая все вещи из него прямо на пыльный пол. Летело всё – от летних шорт, возраст которых уже было не узнать, до моего делового пиджака, купленного по сильной уценке прямо перед собеседованием на работу. Но нужную вещь я всё-таки нашёл. Это был пистолет. Подарок от старого друга, который однажды вернулся с войны на неделю, отдал мне его и уехал обратно. Прошло двенадцать лет, но он так и не вернулся. Видимо, появились какие-то более важные дела. Но за подарок говорю ему спасибо. Вещь полезная. Особенно для меня и особенно сейчас.

Я лениво вынул магазин, проверяя в нём наличие патронов. Три. Более чем достаточно. Вогнав магазин обратно, я дёрнул затвор на себя, неприятно царапая пальцы о рёбра жёсткости на краю рамы. Выключив свет, я поспешил лечь обратно в свою импровизированную кровать. Взбив подушку и уложив её повыше, чтобы шея не сильно затекала, я наконец улёгся, накрываясь своим любимым пледом, вытягивая ноги и мирно выдыхая. Хотел я было вздохнуть с облегчением, что большая часть проблем наконец решилась и я мог нормально поспать, как почему-то к горлу подкатил ком, а на глазах навернулись слёзы. Сложно сказать, что было тому причиной – тот факт, что через четыре часа мне снова придётся вставать на нелюбимую работу, или то, что я упёр взведённый пистолет себе в висок. Да и неважно это. Неважно, как и вся моя жизнь и все мои воспоминания. Я даже не помню, как я выгляжу. Не помню своего имени. Не помню своих мечт и желаний. Не помню лиц своих близких, если они вообще были. Мне только и остаётся, что тихо спать в ожидании очередного дня, на протяжении которого никто и никогда не поинтересуется, кто я. Забавно ведь, не правда ли?

Да и ладно. Пора спать. Можно уже не плакать. Я медленно передавливаю указательным пальцем спусковой крючок, и как только слышится один короткий и звонкий щелчок…

Вот теперь я точно… Точно ничего не помню.

До чего же приятно спать.

Моё любимое кино

Мне тридцать два. Я работаю на нелюбимой работе. У меня нет ни друзей, ни близких, ни даже просто товарищей. Моя жизнь вертится вокруг моей кровати и кассы, на которой я ежедневно пробиваю одни и те же товары, ценник которых не могу запомнить вот уже несколько лет. Образования у меня нет, так уж вышло. Целей на жизнь и мечты нет тоже. Единственное, что у меня есть – деньги и время. И времени много, в отличие от денег. Хватает, я бы так сказал. Хватает. Хотя нет, пожалуй, я немного соврал. Даже не соврал, а недоговорил. Помимо денег и времени у меня есть любимое занятие. Я люблю кино. Нет, не фильмы. Кино. Я люблю именно кинематограф.

Так уж вышло, что я устал менять работы и засел на одном месте, как ржавый, гнутый до безобразия гвоздь. Меня уже не выдернешь. Да и не сказать, что я сам того хочу. До работы я езжу на автобусе, но вот домой всегда иду пешком, прямо через весь город. Всё потому, что каждый день после смены я остаюсь смотреть новые для себя картины в кинотеатре, расположенном на том же этаже, что и магазинчик, в котором я работаю. Я не трачу зарплату ни на что, кроме билетов на очередной сеанс. Мне платят ежедневно, сразу отдавая деньги за смену, чем я и приноровился пользоваться. Треть сразу откладываю на билет, ещё треть – на еду для просмотра, а остаток просто кладу в карман, после складывая дома на отдельную полку.

Каждый день у меня одинаков от и до, шаг в шаг, слово в слово. Приходя в магазин, я открываюсь, делаю утреннюю уборку, поливаю цветы, а после с девяти до девяти просто сижу и смотрю в пол, бессмысленно и абсолютно беспечно коротая время до окончания смены. Работаю я в магазине чая, но из-за своих особенностей совсем не различаю его на запах и вкус. Как по мне, все сорта одинаково хороши. Их нет смысла сравнивать. То же касается и сладостей, стоящих у меня на краю прилавка – вкусно и всё тут. Сколько бы меня ни спрашивали, какой сорт лучше или какой из них ароматнее, я всегда отвечаю одно и то же вот уже несколько лет – вкусно. Мой начальник меня ненавидит. Невзлюбил с самого первого дня, и сделать с этим я ничего не смог. Хотя, вернее сказать, даже не пытался. Постоянно называет меня неучем и дурнем за то, что я не различаю чай. Но разве мне должно быть до него дело? Я ведь просто прихожу отдать ему своё тело в использование на двенадцать часов, после чего я, как и обычно, пойду тратить деньги за углом, на кассе кинотеатра. Меня не волнует ни выкладка товара, ни чистота зала, ни отчётность кассы. Не волнует, но делаю ведь. Как и оговорено. Я что-то делаю – мне дают деньги.

Быть может, я отношусь ко всему этому совсем уж просто. Купюры любого номинала уже давно перестали быть для меня ценностью. Я вижу в них лишь соразмерную цене билета бумажку, которую так или иначе отдам в конце вечера. Уж не знаю, почему люди готовы грызться за столь незначительную вещь. Как по мне, оно того явно не стоит.

Я люблю кино, правда. И я каждый раз убеждаюсь в этом, выходя на улицу после очередной просмотренной картины. Воздух каждый вечер ощущается по-разному. Порой он может давать второе дыхание, а порой даже вызывать омерзение. Всё зависит от того, что я посмотрел накануне. Потому что кино тоже бывает разное. Бывает хорошее, бывает плохое. Бывает превосходное, а бывает ну совсем уж разочаровывающее. Мне нравятся все эти варианты. Нельзя, заходя в кинозал, всегда ожидать благоприятного исхода. Совсем наоборот. Занимая своё место, я каждый раз как первый готовлюсь к активной перепалке. К спору, из которого не всегда выхожу победителем. К ссоре, которая оставит на моём сердце глубокие рубцы. К терапии, которая залечит старые раны. И это того стоит. И если люди идут не за этим, то я искренне не пойму, почему они меняют так любимые ими деньги на билет. Не исключаю, что кто-то стремится к подобному подходу, прилагая большие усилия, чтобы перевоспитать своё сознание, но если брать статистику, то по моим личным ощущениям таких людей от силы по три головы на один полностью забитый зал. Такие вот дела.

Есть такая вещь, как насмотренность. Её часто путают с профдеформацией, но я стараюсь не смешивать эти два абсолютно разных понятия. Профдеформация, как правило – вынужденное изменение, на которое ты идёшь сознательно. А вот насмотренность меняет тебя совсем помаленьку. Неспешно так. Аккуратно. Ещё с полгода назад ты мог плакать над самой рядовой картиной, а сегодня сидеть с каменным лицом над сильнейшей драмой, берущей за душу даже самых прожжёных киноманов. Это если преувеличивать, конечно. Но к чему я веду. Насмотренность давно стала моим спутником. Пока что она смотрит кино вместе со мной, и я очень надеюсь, что не доживу до момента, когда она начнёт смотреть кино вместо меня. Потому что в противном случае процесс потеряет всякий смысл. Быть заложником собственных представлений и собственного замыленного взора – настоящая трагедия. И, боюсь, это не та трагедия, которую лично мне удастся пережить. Можно как угодно относиться к просмотренной картине, но ты не должен давать мозгу обмануть себя. Позиции объективности и субъективности так далеки, но в то же время так близки друг к другу. Потерять бдительность и переступить эту маленькую черту может каждый. Даже не может, а точно это сделает, если вовремя не поймает себя же за руку. Нельзя вестись на поводу у собственной головы. Нельзя и всё тут. Как бы то ни было, мозг и «ты» – две разные вещи, объединять которые сугубо и категорически воспрещается, если человек хочет быть самосознательным и самостоятельным существом, а не просто набором функций и инстинктов. Кровь не всегда должна вызывать страх и омерзение, равно как и слёзы не всегда должны вызывать грусть или счастье. Нужно брать больше, копать глубже, чтобы было из чего выбирать спектр своих эмоций, которыми пытаются управлять буквально все: начиная авторами кино и заканчивая своим собственным мозгом.

Я смотрю всё: от боевиков до мелодрам, от живой съёмки до мультипликации и анимации. Любой жанр и любой подход может подарить незабываемые эмоции и впечатления, нужно лишь открыть им своё сердце. Довериться, как самому ближнему, впустить их внутрь себя. И только в таком случае есть шанс расцвести. Засиять своими блёклыми от усталости глазами. Сорвать маску понурого и обделённого человека. Не все могут себе такое позволить, по правде говоря. Не каждый на подобное способен. Но я не спешу осуждать, вовсе нет. Я давно зарёкся обсуждать увиденное на экране с другими людьми. Помнится, когда-то давно я тратил свой единственный выходной на встречу в клубе по интересам. Такие же почитатели кино, как и я, собирались вечерами и обсуждали просмотренное, делясь своими впечатлениями. Надолго я там не задержался. Не видел смысла. Все слушали друг друга лишь для того, чтобы дождаться своей очереди и уже там рассказать о своих переживаниях, о своём опыте. Присутствующие просто плевали друг на друга, им было важно высказаться о себе. И это было самым обидным. Высказываться о себе, а не о картине… Не о постановке, не об игре актёров, не о вычурных режиссёрских решениях, не о смелом выборе декоратора, не об экспериментальной цветокоррекции, не о титанической работе операторов. Отнюдь. Исключительно личные впечатления и только «я» да «я». Что уж говорить о «дружеских советах». Никто и никогда не смотрел фильмы, которые там советовались. Потому я и довольствуюсь таким наслаждением в одиночестве. Мне не придётся объяснять людям то, насколько они грубы и невежественны.

На сеанс я всегда беру с собой одно и то же: бутылку лимонада, плитку молочного шоколада с фундуком и мягкие вафли со вкусом варёной сгущёнки. Это вкусно, а главное, негромко, посему я никогда не мешаю другим смотрящим хрустом попкорна или чипсов. Мне ли не знать, как это может сильно отвлекать, особенно во время важных сцен. После сеанса я всегда провожу обязательную уборку, выкидывая и свой мусор, и мусор тех, кто не постеснялся оставить его на своём месте. Уборщица постоянно прогоняет меня, приговаривая, что это не моя работа, но разве я могу не поухаживать за местом, подарившим мне столько прекрасных, искренних, совершенно неподдельных эмоций? Вот именно. Не могу. Я бы даже сказал, не имею морального права.

Важно и то, какое берётся место для ознакомления с картиной. Следуя всеобщему убеждению, оптимальным вариантом будут те места, что находятся в самом центре кинозала. Средний ряд, среднее кресло. Но это лишь глупость, не более. Я всегда беру исключительно первый ряд с местом посередине, бронируя билет с самого утра. Размах современных экранов настолько велик, что при просмотре с первого ряда занимает всё твоё зрение от и до, позволяя полностью погрузиться в показываемую историю, что и даёт тот самый эффект присутствия. Ты становишься не сторонним наблюдателем, а самым что ни на есть прямым участником действия. В ином случае я совсем не возьму в толк, для чего люди покупают билеты. Посидеть на заднем ряду и побыть просто очередным «фотографом», запечатлевшим от силы два-три хороших кадра? Ну уж нет, я на такое не согласен. Отказываюсь быть таким, и всё тут.

Словом, почему-то многие стесняются показывать свои чувства при просмотре. Совсем этого не понимаю. Я никогда не стеснялся плакать навзрыд, если сцена меня действительно тронула, или смеяться во весь голос, раз уж шутка в самом деле была хороша. Не боюсь я и кричать во всё горло от страха, когда очередной хоррор вновь играет на моих нервах. Что в этом такого? Разве это не то, ради чего стараются киноделы? Они ведь самые настоящие волшебники – творят на наших лицах те эмоции, которые хотят видеть. Ну и что, что я им чуть-чуть поддаюсь и не стараюсь корчить из себя непоколебимого взрослого? Пустяки ведь. Мне приятно думать, что создатели увидят такую реакцию и поймут, что вся проделанная работа была не зря. В конце-то концов, не все занимаются кинопроизводством только ради денег. Интересно, куда они потом их тратят…

Мне нравится, что у меня всегда есть время хорошенько обдумать и обсудить фильм с собой же. Путь до дома не близкий, сорок минут идти точно. Поскольку фильмы я смотрю поздно, то и выход из торгового центра приходится использовать запасной, поскольку главный закрывается ровно в девять, когда и заканчивается моя смена. Я всегда выхожу позади здания, в тёмный переулок, освещаемый одной маленькой лампочкой. Сегодня эта лампочка красиво подсветила мне кружащийся над головой снег. Ну разве не прелесть? Сказать по правде, я периодически делаю короткие видео, когда вижу потенциально хороший кадр. Мой телефон забит подобными огрызками под завязку, и каждый дорог мне как память. Сегодня эта лампочка не стала исключением и пополнила мою коллекцию. Снежинки так красиво блестят на фоне света в тёплых оттенках. Даже в такую непогодицу, как сейчас, это греет сердце. Закончив со съёмкой, я, как и планировал, двинул домой, по пути вспоминая весь просмотренный этим вечером фильм в деталях. Это давно стало традицией. Я выделяю для себя сильные и слабые стороны, делаю относительное сравнение с другими похожими картинами, местами даже допускаю свои вольности, представляя, как бы выглядел сюжет в том или ином месте, если заменить там хотя бы одну деталь. Это приятный, медитативный процесс. Оттого и дорога до дома отнюдь не кажется длинной. Наоборот, я бы хотел жить чуть дальше, чтобы уделять этому больше времени. К сожалению, дома подумать о фильме уже не получится. По приходу я обычно наспех готовлю себе свой поздний ужин, моюсь-умываюсь да ложусь спать, благополучно избегая домашних обязанностей, отчего моя квартира временами выглядит как временное пристанище для бездомных. Благо живу я один, и никто не может указать на это пальцем, мол, глядите, какой у нас тут грязнуля. Не грязнуля я, просто очень не люблю убираться ежедневно. Для этого у меня есть выходные.

А вообще, я забыл, что снова наврал. Вернее, не наврал, а снова оставил кое-что недосказанным. На самом деле, часть денег уходит ещё и на покупку вещей, связанных с моими любимыми картинами. Я покупаю блюрей диски, плакаты, коллекционный мерч, особые предметы, фигурки и ещё много-много чего ещё, однако всё это не расставлено на красивые полочки и не радует глаз на ежедневной основе. Всё перечисленное хранится самым непримечательным образом – в коробках, которые занимают отдельный угол в моей квартире. Мне просто приятно знать, что я в любой момент могу достать любую из этих вещей и она так или иначе будет связана с моей любимой вселенной или любимым персонажем. Разве есть большее счастье?

Я долго спрашивал себя, почему же мне столь по нраву подобное увлечение. Может, всему виной визуальное наслаждение? Али мне просто доставляет огромное удовольствие наблюдать за тем, как актёры всеми силами пытаются передать все тонкости своих персонажей? Боюсь, мысли я столь однобоко, то не смог бы с такой уверенностью называть себя киноманом. С годами я пришёл к выводу, что притягивает меня именно весь комплекс данного чуда. Всё, абсолютно всё, от и до, что хоть как-то причастно к процессу создания. Потому я знаю, какие камеры применяются для съёмок, знаю на зубок все виды постановки кадра, помню поимённо почти каждого актёра, с лёгкостью отвечу на вопрос, связанный с расстановкой света на площадке. По крайней мере, я сам себя в этом убедил. И понял это я достаточно скоро, придя домой очередным вечером, усевшись на кровати и разрыдавшись, как дитё. Я не мог объяснить самому себе причину этих слёз. Всё было хорошо. Точнее, было как обычно. Не было ни единого довода, который обосновал бы такой перепад настроения. Но стоило самую малость призадуматься, как ответ буквально родился на глазах. Я скорбел. Скорбел по жизни, которой у меня никогда не будет. По мирам, в которых я никогда не поживу. По землям, на которые никогда не ступлю. По ситуациям, которые никогда не переживу. По людям, с которыми никогда не познакомлюсь. Вся моя жизнь – лишь жалкая попытка наполнить оболочку в виде собственного тела смыслом. Я смотрю кино, проживая чужие судьбы, но при этом никак не меняя свою. Плохо ли это? Не берусь судить. Но хорошо ли? Точно нет. Мне уже почти тридцать три года. Ни девушки, ни детей, ни друзей. Я просто потерянный безымянный человечек. Один из миллионов штампов в паспорте. Просто очередной налоговый вычет. Моя ценность ограничивается лишь тем, насколько широко я смогу открыть рот и съесть то, что мне скормят люди свыше. Насколько я буду восприимчив и открыт. И я сам потворствую этому, стараясь не замечать, что гроблю собственное «я», которое уже давным-давно потерял где-то за нагромождениями коробок от дисков с любимым кино, что я так люблю коллекционировать.

Ладно, уже не важно, на самом-то деле. Поздно я как-то задумался о подобном. Наверное, надо было питаться хоть чем-то, кроме быстрой и вредной еды, и спать больше пяти часов в сутки. Скажи я это себе раньше, то, может, не лежал бы прямо сейчас на лестнице собственного подъезда, не в состоянии подняться. Ещё и сердце так болит… И голова разрывается… Забавно, что сказать. Кажется, я умираю, но меня заботит только то, что не получится посмотреть ещё одно кино дома со своего миленького проектора. А ведь хотелось. Правда хотелось. Но, похоже, жизнь имеет схожие с кинокартинами приёмы. И один из них – занавес.

В данном случае занавесом меня стал мой сосед – он вышел на балкон и с размаху разбил фонарь перед своими окнами черенком от метлы. Подъездная дорожка погрузилась во тьму вместе со мной, и я остался лежать на месте, пока снег заботливо и не спеша накрывал меня своим белым одеялом. Такое тёплое…

Если так подумать, то я знаю, какое кино было для меня любимым. Это была моя жизнь. Но сценарист, пожалуй, постарался очень и очень скудно. Можно было и лучше.

Пожалуйста, хватит

Не знаю почему, но мой папа меня ненавидит. Я не могу сказать, когда это началось, но проблемы были всегда, сколько я себя помню.

Мне шесть лет. Мама снова пришла с работы поздно ночью. Я, как и всегда, не мог уснуть и пошел её встречать. Но выходить из комнаты мне было нельзя, так что я смотрел в коридор через маленькую щель под дверью. Она прошла мимо моей комнаты и остановилась на кухне, где сразу заговорила с папой. Я не могу разобрать, что они говорят. Не понимаю или почти не слышу. Но они ругаются. Снова. Шепчутся прямо рядом с дверью, чтобы не разбудить меня. Но я не сплю. Мне страшно. Это повторяется каждый раз. Каждый день. Но в этот раз мама решила зайти ко мне в комнату, когда закончила говорить с папой. Я этого не ожидал, поэтому она ударила меня дверью по голове. Удивилась. Спросила, почему я не сплю. Я ничего не ответил. Залез в кровать, накрылся одеялом и закрыл глаза. Папа в комнату не зашёл. Мама ушла. Её лицо я помню только примерно, а вот папино совсем нет. Я знаю только его голос. Он не грубый, даже слегка высокий. Может, даже обычный. Но страшный. Неприятный. Он снова говорит ей что-то. Тоже по-злому. Не могу уснуть из-за этих шептаний. И так каждый день.

Мне семь лет. Мама сказала, что мы будем жить в другом месте без папы. Я не знал, что это значит, и не стал ничего говорить. Я и представить не мог, насколько это будет плохо. Мама переехала на самый край города. Тут везде серые высокие дома и много пьяных взрослых на улице. А в нашей новой квартире теперь одна комната, а не две. Два кресла, один диван. Даже телевизор на тумбочке есть. Но тут очень холодно. Окна плохие, дует сильно. Ночью тяжело засыпать. Я пожил тут пару дней, а потом вернулся обратно в старую квартиру. Там теперь жили папа с бабушкой. Странно. Если у нас уже есть квартира, то зачем переезжать? Тут теплее, и во дворе люди приятнее. Ещё и до школы идти ближе, всего пару минут. А с края города добираться трудно и долго. Я ведь уже первоклассник, в садик мне больше не надо. В школе классно. Нам рассказывают интересные вещи и хвалят, если мы их хорошо запоминаем. Я хорошо учусь, мне это очень нравится. Уже свободно пишу и читаю не по слогам. На дом почти ничего не задают. Но один раз задали задачку и попросили решить с родителями. Я тогда был у папы и попросил его помочь. Мы сели на кухне. Я показал ему учебник и задачку. Он начал убеждать меня, что я показываю не то и что я ошибся. Но я ведь точно помню, что нам задавали именно это. Не понимаю. Сказал ему это ещё раз, а он начал на меня кричать. Очень громко, аж уши заболели. Он стал спрашивать решение другой задачки, которую нам не задавали, и кричал, когда я хотел решить ту, которую нужно. Это было так страшно. Дышать стало трудно, я почти ничего не видел из-за слёз. Не мог даже прочитать, что было написано в учебнике. Тогда папа ударил меня. Ладонью по голове. Я пошатнулся и чуть не упал со стула. Он запретил мне плакать, но я уже не мог остановиться. Мне же больно, зачем он так делает? Ещё и кричать продолжает. Ничего не понимаю. Задачку я так и не решил, за что получил ещё несколько ударов. Больно.

Мне восемь лет. Мама переехала на другую квартиру, теперь уже свою. Тут пусто, почти ничего нет, но она побольше, и мама обещает, что у меня будет своя комната. Но это не сильно меня радует. За этот год я понял, что своего дома у меня нет. Родители делят меня по дням. Я могу прожить неделю с папой и два дня с мамой, а могу и вовсе бегать туда-сюда каждый день. Они постоянно ругаются. Папа обзывает маму, говорит всякие гадости. Мама постоянно плачет. Мне трудно спится, я уже не так сильно хочу ходить в школу. Если я у мамы, то могу учиться спокойно, но если у папы, то это почти невозможно. Он контролирует всё. Смотрит, как я заполняю дневник, спрашивает о каждой оценке, требует показать домашние задания на каждый предмет, даже если ничего не задавали. Он постоянно кричит. Я делаю уроки всё на той же кухне, а он ходит по дому и периодически обзывается. На днях он ударил меня учебником по лицу. Я так и не понял, за что. Потом начал дразнить меня, изображая, как я плачу. Сказал, что я вырасту девчонкой. Но я ведь не просто так плачу. Если бы он не кричал, не обзывался и не дрался, то я бы и не подумал плакать. Но ему всё равно. Он издевается надо мной, со спины снимает на телефон, как я плачу. Подкрадывается сзади, чтобы я не слышал, тычет телефоном мне в затылок, а когда я замечаю, смеётся надо мной. Потом показывает видео, где я роняю слёзы, склонившись над тетрадью. Я не могу так учиться.

Мне девять лет. И я боюсь возвращаться домой. Мама почти перестала реагировать на мои жалобы о папе и больше не пытается меня защитить. Вместо неё меня теперь защищает моя тётя, новая папина жена. Она хорошая. Добрая, но почти не разговаривает со мной. Только уроки делает, если папа не мешает. Но она не всегда говорит ему что-то против. Поэтому я и боюсь. Я знаю, что, вернувшись со школы, я снова сяду за уроки и просижу до самой ночи, а потом не смогу уснуть, потому что у меня будут болеть глаза от слёз и голова от криков. Я начал чесаться. Когда слышу голос папы, у меня ужасно чешутся ноги и спина. Я расчёсываю их до покраснений, пока не становится больно, а потом приходится терпеть. Надоело. Каждый день одно и то же. Учусь шесть дней, а в воскресенье делаю домашку на понедельник. Единственное место, где я могу отдохнуть от дома и учёбы – секция дзюдо. Но там мне тоже не нравится. Я там самый маленький и слабый, меня постоянно задирают и иногда даже бьют. Но я не рассказываю об этом родителям. Боюсь. Вдруг станет хуже. Даже друзьям со двора стыдно рассказывать, вдруг переживать начнут, а помочь никак. Не хочу никому досаждать.

Мне десять лет. Папа впервые ударил меня сильнее обычного. Раньше это были подзатыльники или удары тылом ладони, чтобы жёстче было, но в этот раз было совсем плохо. Я снова не смог решить домашку из-за его криков. Я чесался и задыхался. А он взял меня за волосы и дважды ударил головой о стену. Я упал со стула и съёжился. Он что-то орал, но я не смог разобрать ни слова из-за своих же криков. Мне никогда не было так страшно. Я попытался уползти, но он пнул меня, а потом затащил за руку в ванную, где кинул в угол и ушёл. Я дрожал, у меня всё чесалось. Мне хотелось успокоиться, ведь он уже ушёл и бояться было нечего. Но он вернулся с ремнём и начал бить меня по лицу и рукам за то, что я прикрывался. Он очень злился, когда я пытался защищаться. А если не пытался, то тоже злился. Итог был один. Тогда я впервые подумал о самоубийстве. Я знал, что если вырвусь и добегу до кухни, то смогу схватить нож и воткнуть его себе в шею, чтобы умереть и не мучиться. Я не видел другого выхода. Но меня снова спасла моя тётя. Отругала отца, и он ушёл. Тем днём он больше меня не трогал, пусть и продолжал обзываться. Ночью я не мог заснуть. Всё думал о том, что больше не могу это терпеть. Я ведь могу это закончить, если проберусь до кухни и всё-таки зарежу себя. Но мысли о том, что я расстрою маму с бабушкой или даже тётю, меня остановили. Это очень больно. Я не хотел делать им плохо, но и жить так больше не хотел. Не мог.

Мне одиннадцать лет. Я начал чаще жить у мамы. Она хорошо ко мне относится, но старается не обсуждать учёбу и папу. У меня появилась своя комната с кроватью, столом и настоящим компьютером. А ещё мы завели очень злую кошечку, но я всё равно её очень люблю. Теперь, приходя с учёбы, я оставался один дома и, пока мама была на работе, играл в компьютер до самого вечера, а потом дурачился с кошкой перед сном. Мне нравилось так жить. Вот только стоило мне вернуться к папе, как он сразу начинал ругаться, что я не должен сидеть за компьютером, и из-за этого постоянно обзывал маму. Последнее время он всё чаще звонит ей при мне, чтобы сказать всё, что думает. Он умный человек, умеет подбирать слова так, чтобы было особенно обидно. Мама плачет каждый раз. И я тоже. Я долго терпел это, ведь не мог ничего сказать в ответ. Папа очень большой и сильный, точно может убить меня одной рукой. Я низенький, мало вешу и с трудом поднимаю даже половину своего веса. Но в один момент я забыл об этом и всерьёз задумался над тем, чтобы отомстить. Причиной стала моя кошка. Она не любила, когда я её гладил, и постоянно царапалась. В один день она цапнула меня за щёку. Когда папа увидел царапину, то пригрозил застрелить мою кошку из своего ружья. Он занимался охотой, у него в сейфе хранилось оружие, и я верил, что он действительно это сделает. Тогда я закричал, чтобы он не смел так поступать. Животных нужно любить и нельзя причинять им вред. В ответ на это он пообещал застрелить меня, а не кошку. Услышав это, я похолодел изнутри и замер. Как это? Это вот он меня как зверька убьёт? Просто возьмёт и застрелит? Той ночью я снова не смог уснуть. Долго ворочался и думал, что же мне делать. И тогда мне вспомнился всё тот же нож на кухне. Может, мне стоило изменить цель? Может, надо убить его, а не себя? Да, пожалуй, так. Мой папа точно плохой человек. Он злой, грубый, агрессивный и просто неприятный. Я пошел на кухню. Аккуратно прокрался по комнате, чтобы не разбудить тётю и младшего брата. Хотя я не знаю, брат ли он мне. Его родила моя тётя, и меня просят называть его братом, но я не уверен, что это правильно. Вот я на кухне. Держу обычный нож и смотрю вдоль коридора на дверь в комнату папы. Десять моих шагов, не больше. Потом надо будет тихо открыть дверь, а то у неё очень громкая ручка. Папа спит на своём диване головой к балкону, так что я точно увижу, где его шея, из-за света с улицы. Нужно просто ударить его один раз, и всё. Никто больше не обидит меня, маму и мою кошку. Но я не смог решиться. Стало страшно. Я подумал о том, как на меня будут смотреть бабушка и тётя. Они ведь, наверное, расстроятся. Да, пожалуй, не стоит. Может, позже.

Мне двенадцать лет. Я делаю всё, чтобы не оставаться с отцом. Убегаю из дома, прячусь на улице, выключаю телефон, закрываюсь у мамы дома. Моё единственное спасение – компьютер. Я смотрю разные видео про игры. Там люди смеются и рассказывают много интересного. Иногда даже прогуливаю школу, чтобы посидеть побольше. Мне теперь трудно ходить в школу. Из-за папы я постоянно чешусь, когда вижу учебники или дневник. Меня часто тошнит на уроках. Всё, что говорят учителя, я почти полностью пропускаю мимо, потому что только и думаю о том, что меня ждёт после уроков. Учителя меня ненавидят, постоянно унижают перед классом из-за того, что я глупый. А одноклассники смеются надо мной, потому что я постоянно придумываю глупые причины для опозданий изо дня в день. Но мне просто трудно вставать. Я плохо засыпаю, мало сплю и просто не хочу идти в школу. Мне страшно. У меня всё болит, потому что папа бьёт меня за то, что я убегаю к маме. Даже кулаками начал. Я не знаю, что мне делать. Мне кажется, что он следит за мной. Он знает слишком много. Порой мне кажется, мама рассказывает ему, что я делаю, пока живу у неё. Так и оказалось. Во время очередного конфликта папа сказал, что мама постоянно жалуется ему, что я плохо себя веду. Что не хожу в школу, что слишком много играю в компьютер. Сначала я не поверил, но когда спросил об этом у мамы напрямую, моё доверие к ней умерло. Она ничего не ответила. Стала жаловаться только чаще. В итоге я остался один. Меня ненавидят в школе, ненавидят дома. Я просто каждый день хожу из одного места, где меня унижают, в другое. Единственная отдушина – мой друг, но он не может мне ничем помочь. Только послушать и кивнуть. Что уж говорить, его родители тоже меня не любят, потому что мой папа успел поругаться и с ними.

Мне тринадцать лет. И самое страшное, что не всегда всё так плохо. Иногда папа перестаёт быть таким злым и становится обычным. Зовёт меня посидеть вдвоём и посмотреть перед сном, как он играет в стрелялки. Иногда берёт меня в походы. Даже учит чему-то полезному. Но что я понял за эти года, так это то, что в такие моменты нельзя ничего говорить. Если он спокоен, то нужно молчать до победного, потому что любое слово он может обернуть в тему наших семейных проблем. Любую, даже самую отдалённую тему, он всё равно сведёт к обсуждению того, какой я никчёмный или какая моя мать плохая. Приходится просто принимать всё как есть. В такие моменты мне становилось спокойно. Я даже начинал чувствовать себя в безопасности. Но чем дольше длилось папино спокойствие, тем жёстче становились последствия. И во время очередного срыва он окончательно довёл мою мать. Я перестал к ней ходить, а сама она отдалилась от меня очень надолго. Теперь я жил только с папой, и это был ад. У меня не было ни секунды покоя, ни сантиметра собственного пространства. Каждый день был копией предыдущего, разнились только обзывательства и сила ударов. В один из таких дней я не выдержал. Решил не идти после школы домой и остаться погулять с парой одноклассников, с которыми смог наладить нормальные отношения. Мы долго гуляли, а затем я решил попробовать пойти к маме, когда время было ближе к вечеру. У меня были ключи от её квартиры, и пить сильно хотелось, так что я вместе с друзьями пошёл в свой второй дом. Это стало ошибкой. Отец нашёл меня и поймал прямо в квартире, когда мы заходили. Сначала я испугался, но быстро успокоился, увидев, что он в хорошем настроении. Он улыбался и успел даже перекинуться парой слов с моими друзьями, после чего сказал им «подождать снаружи». Тут я уже понял, что ошибся и мне было чего бояться. Так и оказалось. Закрыв дверь, он отпинал меня так, что я не мог вдохнуть. Он пинал меня по ногам, я падал, и он тут же приказывал мне встать. После очередного пинка встать я не смог. Ноги не слушались. Тогда он достал припрятанный в кармане куртки ремень и стал забивать меня, пока я вжимался в пол. Ему было плевать, что я кричал, плевать, что плакал. Остановился он только когда выдохся, либо поленился продолжать избиение. Выволок меня на улицу за шиворот, потому что я не мог идти сам, затащил в машину и увёз домой, оставив моих друзей в полном непонимании. Я хромал всю следующую неделю, опираясь на парты и ходя вдоль стен, чтобы не упасть. После этого он перестал называть меня по имени и весь следующий год обращался ко мне либо в женском роде, называя шлюхой, дурой, мразью или тварью, либо просто – даун. Вообще, он очень любил придумывать мне диагнозы или подолгу расписывать, кто я такой. С его слов, я и недоразвитый, и недоделанный, и никчёмный, и бесполезный, и аутист, и гидроцефал. Слов было сказано много. Больше, чем хотелось бы услышать.

Мне четырнадцать лет. Я ненавижу всех. Я больше не испытываю любви к семье, больше не ищу нежности у матери. Они стали так далеки от меня, что как будто бы мы всегда были чужими. Я стал драться в школе. И на улице. Постоянно. Меня больше не смущало моё слабое тело, я просто хотел дать отпор хоть кому-то. Так я чуть не задушил одноклассника за то, что он порвал мои штаны и развесил их в раздевалке как гирлянду. Но меня это не беспокоило. Он это заслужил. И слабее меня он не был, так что всё честно. Жаль, но это условие заботило только меня. В один из дней до меня докапались старшаки и отхреначили меня вчетвером. Двое держали, двое били. Сломали мне нос ногой и отбили живот. Но ничего, не страшно. В отличие от отца, они били слабо и отпустили почти сразу. Другой момент, когда на меня накинулись толпой в школе. Просто взяли и забили меня в несколько рыл. Я даже не знал, кто это, впервые их видел. Похоже, те, кому я успел отвесить, нажаловались другим. И ладно. Это всё ещё было не так плохо, как умел делать отец. Зато потом они в полной мере узнавали, кто они и кто у них кто во всём семейном фотоальбоме. За годы унижений я выучил достаточно слов и их сочетаний, чтобы уметь применять это по максимуму. Только это всё равно никак не решало главную проблему. Да, я выпускал пар, но не менял ничего дома. Всё оставалось по-прежнему. Отец-мудак, высокомерие которого не знало границ, и мать, выгоревшая от такой жизни и не желающая слышать обо мне лишний раз.

Всё, что я написал ниже, является только очень и очень малой частью всего. Мой отец пытался вырвать мне волосы, обливал холодной водой, высаживал из машины вне города на морозе, пытался разбить мне голову железной шайбой весом в несколько кило, грозился сломать руки, бил меня по губам, когда я носил брекеты, тем самым раздирая всё изнутри. И так далее, продолжать я могу долго. Даже мать сумела подкрепить результат, расцарапав меня после очередного конфликта всё на той же почве. А самое мерзкое, что когда я попытался спросить у отца, зачем он так поступает, он посмотрел на меня как на идиота и сказал, что никогда в жизни не поднимал на меня руку. Я так больше не могу.

Мне всего пятнадцать, но желания жить у меня не осталось совсем. Всё очень плохо. Я не вижу никаких хороших перспектив на свою жизнь. Я знаю, что буду мучиться и ненавидеть всех вокруг до самого конца. Что даже если мои родители каким-то чудом образумятся и начнут вести себя как люди, то уже никогда не вернут моего доверия, и я буду до последнего дня смотреть на них как на чужих. Я не прижился даже в социуме, пусть на то и были причины. Я так устал. Я так хочу спать. Я так хочу тишины. Я так, сука, ненавижу всех.

Помнится, я отложил один план на потом. Самое время его исполнить. Закончив со всеми своими делами, я сел и стал писать это письмо. Я не хочу ни к кому обращаться, не хочу просить прощения или понимания. Нет. Просто знайте одно: если в этом письме есть точка, то значит я всё-таки зарезал этого уёбка, а затем зарезался и сам.

Тело моё не ищите, всё равно не найдёте.

И нет, мне не жаль.