Добрый но смертный

Глава 1

Как не повезло Герману родиться в такое время. Он добрый, вежливый, хороший пацан, но его эти качества стали проклятием к его двадцатому году жизни. Люди умирают из‑за болезни. Она появилась неожиданно. Лекарства нет, но есть специальный препарат: он не лечит, а даёт временный иммунитет на две недели. Если не принимать его, то смерть наступит в течение трёх дней, мучительно и ужасно. Так уже исчезла большая часть населения планеты. А оставшиеся готовы рвать и грызть любого, лишь бы получить хоть одну колбочку препарата и пожить ещё две лишних недельки.

Герман сидел и крутил в руке последнюю колбу с тёмно‑синей жидкостью. Он делал это так, будто не боялся разбить свой последний шанс — пожить и, может, дожить до того момента, когда создадут лекарство. И пусть казалось, что страха нет, но внутри он очень хотел пожить эти две недельки. Уже сегодня эта колба должна опустошиться, и Герману придётся идти в больницу за новой порцией. Но получится ли? На этот вопрос никто не может дать ответ. Если даже Герман будет мчаться в больницу со всей скоростью за два часа до её открытия, то вряд ли он получит препарат. Сначала примут не тех, кто пришёл первым и умирает, а тех, у кого деньги и влияние больше, чем у обычных людей. Вот так сейчас устроено. Ты можешь ещё попробовать пожить, понаслаждаться жизнью, но будь добр, дай пройти тем, кто уже точно жив и будет таким же долгое время.

Герман продолжал крутить в руке колбу. Его взгляд был пустым. Глаза серого цвета очень подходили к этому взгляду. В его голове вспомнились родители. Невысокая мама в красном платье, которое та носила почти каждые выходные, когда вся семья выходила гулять. Её улыбка светила ярче любой звезды и всегда успокаивала в самый худший момент жизни Германа. А голос мамы был несравним с голосом любой оперной певицы: прекрасный, мягкий, сказочный, спокойный. Герман даже не помнит, как она кричала и кричала ли вообще. Трудно представить такого милого и хорошего человека с таким же голосом злым. Отца он тоже любил: высокий мужчина с хмурым и злым лицом, но внутри — добрый и искренний человек.

К сожалению, родители Германа умерли три месяца назад. Они отдали свои порции препаратов для того, чтобы их сын пожил ещё немного и порадовался жизни. Они хотели для него счастья, но пока получается наоборот. Каждый день Герман вспоминает их, и сердце сжимается изнутри. В такие моменты он не хочет ничего делать, только страдать внутри своей измученной оболочки.

Вдруг он подкинул колбу — она взлетела выше его головы. Герман был уверен, что поймает её, и протянул руку. Колба летела так, будто время замедлилось. Пацан успевал считать, сколько раз препарат прокрутился в воздухе. И вот она уже падала. Совсем чуть‑чуть — и колба будет опять в руке Германа. Но неожиданно для него колба пролетела чуть дальше ладони, и та упала прямо на пол. Внутри Германа всё перевернулось, набежал страх и тревога: сейчас он уронил то, за что люди убивают. Он быстро упал на колени и с испуганным видом увидел, что натворил. На исцарапанном ламинате растеклась тёмно‑синяя лужица, а в ней — куча осколков стекла.

Герман смотрел на кляксу, и его лицо исказилось. Потекли слёзы, дыхание перехватило, и он мог только делать что‑то подобное дыханию. В голове сразу вспомнился тот день, когда родители отдали свои порции. Тогда плакали все, даже их соседи, потому что осознавали, что такие хорошие люди совсем скоро умрут в мучениях. Тот день полностью, от начала до конца, прокрутился у Германа в мыслях, и не один раз. Про себя Герман говорил: «Нет, нет‑нет‑нет, идиот, идиот, идиот!» — и от мыслей в голове это переросло в полноценный крик. Его душераздирающие вопли слышались эхом в полупустой комнате и бились в уши Герману. Он поднялся и начал судорожно искать решение этой проблемы, при этом понимая: ничто уже не исправит эту ошибку.

Герман ещё долгое время бегал по квартире и кричал от страха. Попутно ему казались силуэты родителей, которые его отчитывали за этот проступок. Он старался их обходить, но слова впивались и ели его уши. Невозможно убежать от правды, когда она жжёт, как огонь, и рвёт, как волк.

Герман начал одеваться. До открытия больницы два с половиной часа, ему нужно успеть туда первым и надеяться, что получит заветный кейс с тремя колбами спасения. Он быстро накинул коричневую порванную кожаную куртку и обул еле живые кроссовки.

Герман бежал, не жалея своих ног. Спотыкался о кочки и падал в лужи от недавнего дождя. Он был не один такой: сзади, вдалеке, сбивая других людей, бежали ещё группы тех, кто очень хотел препаратов. Мысли были забиты обвинениями себя в произошедшем. Вспоминал родителей, их последние слова, последние объятия. Также он повторял про себя: «Пожалуйста, пожалуйста, я, я первый, я!» Герман в отчаянии. Ну конечно: для тебя жизнью пожертвовали дорогие люди, а ты так играешься с судьбой.

Дорога была длинная, но для Германа она пролетела довольно молниеносно. Парень обернулся назад, тяжело дыша, смотря вдаль. Он смог оторваться от тех групп, значит, он первый. С небольшой улыбкой он подошёл к двери большого белого здания, на крыше которого висел медицинский крест. Герман схватился за холодную белую ручку и дёрнул, позабыв, что до открытия ещё полтора часа. Он вздохнул с облегчением. Нельзя сказать, что он сильно радовался тому, что пришёл так быстро, — просто расслабился. Но даже так ему нельзя расслабляться: люди — звери и готовы будут хоть загрызть его, лишь бы пройти вперёд.

Герман начал ходить туда‑сюда и бегать глазами по окнам больницы. Ему постоянно казалось, что за ним следят. Накатила небольшая паника. Рядом с таким большим зданием он чувствовал себя муравьём. А большое количество окон давило неизвестностью. Внезапно его взгляд упал на дверь, чуть выше ручки. Там была металлическая табличка, прикреплённая шурупами. На ней было нацарапано: «Больница работает с понедельника до среды включительно. Уже мёртвым вход запрещён». Прочитав это в первый раз, Герман ничего не понял; ему пришлось прочитать ещё пару раз, чтобы понять и вернуться в реальность. «Но как? Раньше же работала всю неделю», — вот такие мысли тогда проскользнули в голове Германа. И ему повезло: сегодня вторник. Потом он начал думать: а кого они считают «уже мёртвыми»? Тех, кому остался один день или пару часов? Нет, не их. Или же тех, кто смирился со смертью? Тоже нет. Тут вообще нет правильного ответа. Кого посчитает таковым начальство больницы, тот таким и будет.

Герман отошёл от двери и отвернулся в сторону улицы. Вдалеке до сих пор не было никого. Он был счастлив, что будет первым. На лице расплылась улыбка, и он расслабился. Как вдруг справа послышался хриплый голос, которому Герман удивился.

— Молодой, не радуйся так сильно. Я первый в очереди, — справа на бордюре сидел дед. Его голос был хриплый и свистящий. Весь он был потрёпанный, в изорванной одежде. Смотрел прямо в глаза Герману, пытаясь напугать.

Герман немного оторопел. Несколько секунд стоял и с недоумением смотрел на старика. В голове был белый шум. Взгляд был мёртвый, а зрачок уменьшился; с небольшого расстояния казалось, что серые глаза Германа — глаза слепца.

— Нет, я первый! Я первый! Я‑я‑я! — вдруг начал кричать Герман. — Тебе вообще зачем препарат? Вы своё отжили! Дайте другим пожить! Вы вот выпьете — и что будете две недели делать? Лежать на диване и страдать от боли в голенях или спине?

Герман разошёлся: каждое его слово имело сильный вес. Он не пытался отодвинуть старика или попросить уйти. Герман пытался избавиться от деда. Его взгляд был серьёзным. На лбу появились морщины, и началась отдышка.

Герман начал успокаиваться. Зрачки стали прежнего размера, дыхание выравнивалось. Он смотрел на деда, который по‑прежнему злобно грыз его душу. И уже сам Герман начал терзать себя изнутри. Винил себя, и появились неловкость и стыд. Теперь он смотрел на деда не как на врага, а как на такую же жертву. Они оба хотят жить.

— Простите меня, пожалуйста. Я не хотел, просто вырвалось. Извините, — торопливо сказал Герман, пытаясь загладить вину хотя бы словами.

Дед продолжал смотреть на него. Старик точно услышал, думал, что сказать. Но тот по итогу просто фыркнул и отвернулся в сторону двери. Герман же отошёл и сел на противоположный бордюр. Наступила гробовая тишина. Герман тревожился из‑за того, что сейчас прибегут люди и отберут место, и поэтому сидеть опасно, но и усталость очень сильно била по ногам.

Прошло ещё пару минут, и Герман уже не мог сидеть в тишине. Она била по нервам. Парень сходил с ума. Нет ни пения птиц, ни разговоров людей, ни шуршания веток. Герману казалось, что он оглох. Для проверки похлопал в ладоши и услышал глухие хлопки. Слух есть.

Герману нужно было протерпеть ещё час. Весь этот час он вспоминал прошлую жизнь, до вируса. Было хорошо: мама, папа живы, друзья тоже живы. Теперь он один на грани смерти. Казалось, будто раньше и солнце было светлее, и трава зеленее. К сожалению, прошлое не вернуть, и будущее не подчинить. Герман может тоже умереть через три дня, а может, и поживёт ещё чуток. О многом думал Герман за этот час; дошло и до философии «Быть или не быть». Дед же просто сидел и даже не двигался. Смотрел на дверь в ожидании новых препаратов.

Наконец дверь в больницу открылась. Внутри Герман радовался так, что не передать словами, а снаружи старался выглядеть сдержанно. Уже подошли ещё люди. По ним было видно, что не все они беспокоятся, получат ли они препараты или нет. Кто‑то стоял, кто‑то читал книгу, кто‑то играл с котом. «Неужели только у меня проблемы?» — такая мысль пробежала в голове у Германа, но он её быстро откинул. Парень немного подошёл в сторону деда, который до сих пор сидел и смотрел на дверь. Герман окликнул того, но ответа не было. Ещё раз — опять нет ответа. И ещё раз — ответа нет. На это обратили внимание люди поблизости: они встали полукругом и смотрели. Герман же попробовал ещё раз окликнуть старика. И старик ответил, но не так, как все хотели. Тело деда зашаталось и с ужасным звуком повалилось на спину. Вирус убил его. Похоже, вот что подразумевала табличка на двери.

Герман был ошарашен этим, но в глубине души рад: теперь он первый. Довольный, он подошёл к двери и, переступив порог, оказался в здании. Сразу за ним шла женщина. Герман поздоровался и начал осматриваться. Везде стояли вооружённые люди. Меры безопасности, чтобы, похоже, «мёртвые» ничего не забрали.

— Герман Джович, я пришёл получить новую порцию препаратов, — сказал Герман, потирая руки и с нетерпением дожидаясь своего спасения.

— Герман, зачем вы пришли? По документам у вас ещё один препарат, — заговорила девушка немного басом, будто учитель на уроке, который пытается выведать ответ у ученика.

— Я разбил его сегодня, — сказал с неуверенностью Герман, боясь ответа.

Щекастая девушка смотрела на Германа как на животное. Нет, как на отходы.

— Герман, вы разбили золото. Извините, но по документам у вас есть препарат, а значит, мы не можем вам его выдать, — её тон был таким, будто она пыталась его унизить, хотя, может, это она и пыталась сделать. — Вы, Герман, по этим бумажкам теперь мертвы.

Внутри Германа всё опустошилось. Он не мог в это поверить. Теперь‑то он знает, кого называют «мёртвыми»: тех, у кого нет шансов.

— Ну дайте хотя бы одну колбочку, пожалуйста. Пожалуйста, ради бога, дайте, — Герман не кричал, он пытался быть спокойным и вежливым. Вымаливал спасение.

— Бога с нами нет, Герман, — она опять смотрела на него как на отходы. — Вон, смотрите: там стоит мистер Син. Он по документам живой и, как вы видите, сам живой. Мистер Син, проходите.

К женщине подошёл высокий мужчина лет тридцати. Он улыбнулся и упёрся руками об стол. Герман смотрел, как они общаются. И увидел, как этот мистер Син незаметно даёт девушке купюр десять, не меньше. А та взамен дала целых три кейса. Герман был в ярости, но продолжил сохранять спокойствие, так как его этому учила мама.

Герман ушёл оттуда тихо, стараясь не общаться и не скандалить. Внутри не было ничего: ни белого шума, ни волн, ни маминых слов. Он забыл их, выкинул из памяти.

Прошло два с половиной дня с того момента, как Герман разбил последнюю колбу. Он ходил по разным больницам, вымаливал препарат, но уже везде он числится «мёртвым». Квартиру он бросил: она ему больше не нужна. Сердце еле билось, дыхание стало медленнее. И ужасная боль в конечностях. Все байки о том, что смерть мучительна, — это лишь наполовину правда. Герман уже смирился. Он сел на бордюр возле мусорки и дожидался конца.

Глаза бегали и видели всё: людей в окнах, которые ещё могут пожить; животных, евших остатки. Герман уже полностью забыл родителей, даже не мог вспомнить их лиц.

Герману осталось пару минут, и он увидел кейс. Возле мусорки лежал кейс. Он был немного рад: вдруг ему повезёт и там будет немного препарата. Из последних сил он дополз до кейса. Влажными и будто бумажными руками он открыл кейс. В нём было пусто. Силы полностью покинули Германа. Он перевернулся на спину, посмотрел на солнце. Остались считанные секунды. Последнее, о чём подумал Герман, — эта фраза, из‑за которой он умер:

«Уже мёртвым вход запрещён»