Дневник подростка в клетке

Пролог

Кто бы мог подумать, что в один миг обычная, ничем не примечательная жизнь на нашей планете перевернется всего лишь за долю секунды с ног на голову.

Коронавирус слово, от которого идет леденящая дрожь по коже у каждого человека, переживавшего это страшное время.

Зима 2019 года. Народ готовится к празднованию семейного праздника: Нового года. Кто-то едет всей семьей в торговый центр за продуктами для праздничного стола, кто-то сидит в офисе и ждет конца рабочего дня. Ничего не предвещало беды. Как вдруг по новостям объявили: «Новый страшный, неизведанный врачами вирус обнаружен в Китае, тысячи заболевших заполонили маленькие больницы деревень и городов, эпидемия стремительно распространяется на весь земной шар...». Это сообщение будто ледяной волной прокатилось по сердцам всех жителей Земли. Страх перед неизвестностью сковал сознание. Вирус, названный учеными COVID-19, быстро распространился по всему миру. Сначала это был Китай, потом Италия и Чехия, а уже 31 января в России, а если быть точнее, в Тюмени и Чите, зафиксировали первые случаи заболевания. Каждый день для простых мирных людей превращался в Судный: тысячи смертей, десятки тысяч инфицированных фиксировались ежедневно практически в каждом уголке планеты. Планета оказалась под строгим карантином. Торговые центры, кафе, рестораны, вокзалы, аэропорты закрылись немедленно на неопределенное время. На улицах круглосуточно дежурили патрули полиции, следившие за соблюдением самоизоляции гражданами. Огромное число людей лишились работы и потеряли возможность обеспечить свои семьи. Обычные тканевые маски стали символом эпохи, превратившись в предметы первой необходимости: без них невозможно было попасть даже в ближайший продуктовый магазин, да что там , даже выйти на улицу. Я отчетливо помню, как наступил острый дефицит медицинских масок и антисептика. За считаные дни полки аптек опустели. Люди буквально охотились за масками, словно за хлебами в Блокадные дни. Эпидемия коронавируса стала настоящим апокалипсисом XXI века, и простые люди оказались беспомощны перед лицом невидимого врага.

Детство

Лето 2021 года. Я была обычной тринадцатилетней девочкой, не примечательной внешности. Зелёные глаза, светло-русые волосы, невысокий рост. Меня выделяла из толпы только старая немодная одежда, которую отдавали соседи. На обычную одежду не хватало денег

Меня воспитывала пожилая бабушка. отец ушёл ещё до моего рождения, а мама болела алкоголизмом. Мы жили втроём в небольшой двушке, подаренной государством в благодарность за трудовую деятельность бабушки в СССР. Она трудилась маляром-штукатуром и получила звание Героя Труда.

Ремонт в квартире давно не проводился. На стенах висели оборванные обои, деревянные полы прогнили от старости. Потолок окутал стойкий слой плесени, копившийся годами. Вся обстановка была старой и ветхой, большую часть мебели бабушка подобрала на свалке. Дом наполнял тяжёлый запах сырости и гнили, который моментально бил в нос.

Собственная жизнь шла своим чередом. Школа закрылась на карантин, поэтому большую часть времени я проводила дома или во дворе с друзьями. Заботилась о своей собачке Тимоше, которую купила на рынке за сто рублей, чтобы подарить ему дом и свою безграничную любовь. Помогала бабушке по хозяйству. Она говорила, что справится сама, но я видела, как ей сложно. Всё-таки возраст брал своё.

Я просто жила в своём мире и даже не догадывалась, какой поворот событий ждёт впереди.

Разгар пандемии коронавируса стал для меня решающим событием, отправной точкой, навсегда изменившей мою судьбу. Одноклассники и дворовые ребята меня откровенно недолюбливали. Говоря современным языком — буллили. Но за что? На этот вопрос я даже сейчас, спустя много лет, не могу дать ответ.

Я не могла пройти мимо бездомных животных, кормила их, хотя сама ела раз в день. Но разве за это унижают? Я всегда была готова помочь. Даже тогда, когда помощь нужна была мне. Но моё окружение восприняло доброту за слабость. Да, я действительно была слабой и не могла себя защитить. Поэтому винила себя за это.

Девочки со двора, которых я называла подругами, пачкали мою новую одежду мазутом, толкали в заросли крапивы и язвительно шутили, что это мой новый диван. Дворовые мальчишки насмехались над моим внешним видом, называли «жабой» из-за того, что зимой я носила утеплённые наушники в виде лягушек. Заставляли лазить по гаражам и деревьям, но я не могла залезть . Безумно боялась упасть. Из-за этого они надо мной смеялись.

Помню, однажды две девчонки решили развлечься и стали кидать в меня камни. Один из них угодил прямо в затылок. Испугавшись возможных последствий, они убежали, оставив меня истекающей кровью. Тогда я ощутила острую боль, но не из-за разбитой головы. Это была душевная рана от предательства тех, кого считала друзьями.

«За что они так со мной? Я же ничего им плохого не сделала», — подумала я.

Обмотала окровавленную голову своей любимой кофтой — она все еще пахла крапивой . Кровь быстро пропитала ткань, прилипла к виску. Каждый шаг отдавался тупой болью в затылке, а перед глазами всё плыло, как сквозь мутную воду. Идти было страшно, вдруг те девочки вернутся и добьют меня. Но я шла, несмотря на боль и страх.

Придя домой, я зашла к маме в комнату. Она уже пьяная спала. Трезвой я её видела редко. Забыв про разбитую голову, я стояла возле двери и просто смотрела на неё. Не рискнула будить. В мою душу пронзилась новая волна боли: невозможно наблюдать, как самый близкий человек себя губит, а ты не можешь помочь. Почему, когда мне нужна её помощь, она этого не видит?

В мыслях появились флешбеки. Раньше мама была очень красивой: добрая улыбка, блестящий взгляд. Мы играли с ней в магазин, она кормила меня с ложечки, укачивала под «Спокойной ночи, малыши», когда мне было четыре-пять лет. Я не понимала, куда всё это пропало. Где моя старая мама, которая ставила меня на первый план, а не бутылку? И самый главный вопрос: какой из всего этого будет исход?

Я её не узнаю. Взгляд потух, лицо покрылось морщинами, будто резко постарела. Через несколько минут вернулась бабушка из магазина. Увидела меня и тут же принялась расспрашивать, что случилось. Я не созналась, было слишком стыдно о таком рассказывать. Соврала, что проходила мимо стадиона и мальчик случайно пнул мне булыжник в голову и сбежал. Я увидела, как на глазах бабули появились слёзы. Ей действительно было меня жаль, и мне показалось, что ей стыдно за то, что она не смогла за мной уследить. Но я её ни в чём не виню. Я сама виновата, что называла друзьями тех, кого нужно обходить стороной, не оглядываясь.

Бабушка положила меня в своей комнате на матрас на полу. В больницу отвести не могла, врачи передали бы информацию в полицию, и меня забрали бы в детский дом. Чего я боялась больше всего. Бабушка тоже этого не могла допустить.

Так я и пролежала три дня на полу. Каждое утро я просыпалась от ноющей боли. Я боялась повернуть голову. От малейшего движения комната начинала вращаться, и к горлу подступала тошнота. Я лежала и смотрела в потолок с пятнами плесени. Считала секунды до того момента, когда можно будет закрыть глаза и не думать о боли. Бабушка приносила мне воду и хлеб, ставила рядом, но есть не хотелось только пить и спать. Мама ни разу не подошла ко мне, не спросила, что случилось. Она была в запое, ей было не до меня. Только позже я поняла: у меня было сотрясение.

Спустя три дня мне стало лучше, и я пошла гулять со своей подружкой Ирой. Это была единственная подруга, которая ценила нашу дружбу. Единственная, кто не обижал меня, но и защитить не могла, тоже была ребёнком. Мы посидели, пообщались на лавочке у моего дома, и мне стало чуточку легче. Всё-таки когда в жизни есть человек, который тебя понимает, хочется жить.

Мы выживали на бабушкину пенсию пятнадцать тысяч рублей. Денег катастрофически не хватало. И вот в один из дней бабуля дала мне двести рублей, чтобы я купила себе поесть. Холодильник был совершенно пустой. Я аккуратно положила деньги в карман куртки и занялась домашними делами.

Вечером, голодная и уставшая, решила пойти в магазин. Обнаружила, что денег в кармане нет. Их взяла моя мама и потратила на чекушку дешёвой водки. Когда она вернулась домой из магазина, я попыталась выяснить причину такого поступка, но внятного ответа не последовало. Мои эмоции вышли за границы. Я начала кричать на неё, вытирая слёзы руками. Такая ситуация происходила не впервые.

«Давай-ка отсюда уберись, пока я добрая!» - выкрикнула мать, бросив бутылку на стол. Бутылка стукнулась, отскочила, и по полу разлилась дешёвая водка. Я смотрела на эту лужу и почему-то вспомнила, как в детстве мы с ней мыли полы по субботам. Чистым полом пахло. А сейчас из нашей комнаты доносился запах перегара. И тогда я поняла: я не вернусь, пока она не выберет меня. Потому что я хотела её спасти. И от себя тоже. Я вытерла слёзы рукавом, той самой кофтой, которая всё ещё пахла металлическим запахом крови. Развернулась и вышла.

Свою маму я очень сильно любила. Она меня родила, а родителей не выбирают. Но так продолжать больше не могло.

Я побежала к своей второй подруге, Арине, которую знала почти пять лет. Мы не были так близки, как с Ирой, но изредка общались. Арина внимательно выслушала меня и постаралась поддержать. Но родители подруги, зная мою семейную историю и опасаясь непредсказуемости моей мамы, отказались оставить меня переночевать.

Мне стало страшно и одиноко. Сердце разрывалось от ощущения полной беспомощности и несправедливости. Я стояла на улице, смотрела на закрытую дверь и думала: «За что? Почему судьба издевается именно надо мной?»

И тут я решила для себя: «Значит, я сама. Я справлюсь. Мне не привыкать».

Я направилась в ближайший магазин возле дома, чтобы хотя бы попросить немного еды в долг. Хозяйка магазина, тётя Оксана, прекрасно знала мою семью. Мама часто покупала у неё выпивку. Выслушав мою историю, тётя Оксана предложила переночевать у неё дома. Я согласилась. Других вариантов не было.

Утром следующего дня она отвезла меня обратно к магазину и вызвала сотрудников органов опеки.

Примерно в девять часов утра позвонил мой инспектор по делам несовершеннолетних. Женщина с которой я была ранее знакома приказала остаться дома и дождаться её приезда. Вернувшись домой, я увидела, что мама уже успела похмелиться. Узнав о случившемся, она сказала, что желает, чтобы меня забрали в детский дом, так как я мешаю ей спокойно жить. Мама ушла из дома к своими собутыльникам. Оставшись дома с бабушкой, спустя пятнадцать минут я услышала стук в дверь: молодая сотрудница полиции и участковый ждали моего выхода. Они решили отправить меня в реабилитационный центр, расположенный в ста пятидесяти километрах от нашего города, поскольку ближайшие приёмники временно закрылись на карантин. Бабушка возражала, утверждая, что сможет сама позаботиться обо мне, но инспекция проигнорировала её возражения ввиду пожилого возраста

Так я оказалась в полицейской машине далеко от родного дома среди незнакомых людей. Тогда невозможно было представить, насколько резко изменится привычная жизнь... Ехали мы достаточно долго, может два-три часа, я точно не вспомню. Но те смешанные чувства страха и непонимания, что меня ждет впереди, я никогда не забуду. Всю дорогу я смотрела в окно, разглядывая проезжавшие мимо нас машины и прекрасные пейзажи лесов и полей. Инспектор звонко болтала с участковым, который как раз-таки нас и вез. Но я не обращала внимания на их разговоры, потому что была погружена глубоко в свои мысли… Это же совершенно чужой, незнакомый для меня город, как я там буду без бабушки? А какие там дети? Непрестанно думала я. У меня дрожали руки, и сердце билось с такой бешеной силой, будто вот-вот выскочит из груди.

Вера Сергеевна, заметив, как я нервничаю, попыталась успокоить:

- Не переживай, это всего лишь неделя, не больше. Скоро твоя мама протрезвеет и приедет забрать тебя.

- Я не хочу туда, мне и дома хорошо, честное слово. Я больше не буду убегать из дома, обещаю, только отвезите меня обратно, - ответила я, стараясь сдержать слезы.

- Ты же девочка взрослая и должна понимать, что мы не можем тебя вернуть домой. А вдруг тебе в какой-нибудь подворотне голову открутят? Кто тогда будет отвечать за тебя? - произнесла Вера Сергеевна.

Я не стала с ней спорить и тихо вздохнула, опустив голову.

«Ну ладно, раз на неделю, значит, потерплю».

Спустя некоторое время я заметила небольшую табличку: «Уссурийск».

- Мы уже почти приехали, — сказал дяденька в погонах, не отрываясь взглядом от дороги.

- Сколько еще ехать? — спросила я.

-Минут двадцать-тридцать, — ответил участковый.

Оставшееся время я рассматривала город в окно: ветхие пятиэтажные дома, маленькие автобусы выглядели так, словно они возили людей прямо из Советского Союза. Улицы были пустынны, людей почти не было. Шёл период самоизоляции. Город сильно отличался от моего родного. Городская дорога закончилась, и мы поехали по просёлочной дороге, будто попали в деревню. Спустя несколько минут показалось двухэтажное здание, огороженное забором.

- Приехали, выходите, -сказала Вера Сергеевна.

Изолятор

На входе нас встретила неприветливая женщина в медицинском халате. Она холодно приказала пройти в медицинский кабинет и выложить все личные вещи на стол, пока инспектор составлял протокол. Я послушалась. У меня отобрали телефон, документы и даже заставили снять нижнее бельё, сдав его в ячейку хранения. Взамен дали ветхое тряпьё, над которым неизвестно сколько народу проходило до меня. Ощущение было такое, словно меня похищали прямо из собственной жизни. Через десять минут я стояла перед дверью медицинского кабинета в чужих вещах, глядя пустым и растерянным взглядом. Страха и тревоги тех мгновений словами не передать. Звонки семье в данном заведение дозволялись лишь 2 раза в неделю после ужина, однако Вера Сергеевна пообещала что если что-то случится я смогу в любой момент попросить у персонала телефон и ей позвонить. Это обещание слегка меня успокоило . Инспектор вместе с участковым уехали обратно во Владивосток, оставив меня совершенно одну

Медсестра которая меня принимала пояснила что на какое-то время меня поселят в изолятор из-за пандемии, а как только будут готовы мои анализы, меня переведут в общую комнату к остальным детям.

Покорно войдя внутрь я оказалась в маленькая комнате с 1 окошком и 3 кроватями, на 1 из которых сидела девочка лет 15, а на соседней кровати дремал охранник с какой-то книжкой в руках.

Я устроилась на свободной кровати, не зная что мне делать дальше , ко мне тут же подсела девочка с таким же именем как и у меня. Она внимательно выслушала мою печальную историю о том как я оказалась здесь, искренне посочувствовала и предложила поговорить. Мы болтали без остановки наверное часа 2 или даже 3, моя новая знакомая по имени Вика мне рассказывала удивительные истории из своей жизни: сутками проводила время с друзьями, ездила на озеро со взрослыми парнями и выпивала алкоголь. Её рассказы казались мне чужими. Ведь я не разу не сталкивалась с подобным поведением. Более того я вообще никогда не имела опыта в общение с противоположным полом. Наступило время ужина. Нам принесли поднос а какой-то странной безвкусной кашей и кружку сладкого чая. У меня не было аппетита поэтому отдала свой ужин Вике. Далее наступили вечерние гигиенические процедуры и отход ко сну.

Несмотря на строгий режим мы с Викой продолжили шептаться в темноте. Наш тихий ночной разговор оборвал голос охранника, властно приказавшего немедленно прекратить разговоры.Долгое время я ворочалась на жесткой, неудобной кровати и не могла уснуть. Меня не покидало чувство неизвестности и безумная тоска по дому лишь только я начала погружаться в сон. Я услышала как на верхнем этаже начались панические крики и громкий топот, охранник мгновенно побежал на вверх выяснить причину беспокойства . Минут через 20 мой взгляд упал на окно в котором я увидела карету скорой помощи в которую экстренно занесли молодого парня. Паника стихла и я наконец-то уснула тревожным сном. Как выяснилось утром парню диагностировали ковид 19 протикавший крайне тяжело. В следствие данной ситуации на реабилитационный центр наложили карантин.

Адаптация в изоляторе происходила медленно и болезненно, постоянное наблюдение медсестер, отсутствие личного пространства, и постоянный контроль создавал напряжение. Каждый звук был значимым событием: шаги охраны, звонкий смех детей на улице. Все это казалось важным событием. Я смотрела на гуляющих на детской площадке детей с сильной завистью. Мне безумно хотелось к ним.. но к сожалению я могла наблюдать на улицу только через окно. Мне было психологически сложно привыкнуть к новому распорядку дня, ведь только недавно я гуляла с друзьями, сидела пол ночи в социальных сетях. А теперь я о них могу только мечтать и надеется на то что в скором времени поеду домой. Процесс адаптации оказался трудным и долгим, но именно он заложил основы будущей устойчивости и способности справляться с жизненными трудностями

Спустя несколько дней я увидела в окне полицейскую машину. Сотрудники вывели из неё парня молодого, симпатичного. Молодой человек направился в сторону нашего корпуса Уверенной, мужественной походкой. Будто заходит в этот ад не как жертва обстоятельств, а как герой, который нас спасет

Пока парень сидел в медпункте и заполнял бумажки. я краем глаза успела его рассмотреть: высокий, с большими выразительными глазами, в которых читалась вся боль, что в нём скопилась. Тёмные волосы, длинная, немного неопрятная борода он выглядел старше своих лет. И держался так, будто привык отвечать за себя. Уверенно, без лишних движений.

Он заметил, что я за ним наблюдаю. Наши взгляды встретились, и меня будто пронзило насквозь. Этот парень вызывал у меня какой-то странный интерес…

Когда его завели в изолятор, мы с Викой быстро выяснили: его зовут Антон, и он тоже из Владивостока. Я почувствовала от Антона что-то до боли знакомое. Сама не понимала почему. Появилось ощущение будто он появился здесь не случайно. Но доказательств у меня не было. Но зато я поняла что Теперь не только я растерянный путник из другого города. Теперь нас двое»

Антон попал сюда по чистой случайности. Родители уехали в командировку, оставив его одного дома, а бдительные соседи тут же вызвали полицию. И вот теперь он здесь, с нами, в этом карантинном аду. Городской красавчик выглядел растерянным, но старался не подавать виду держался спокойно, даже с лёгкой усмешкой, будто всё происходящее просто приключение

Сначала Антон вёл себя отстранённо. Не разговаривал с нами, просто сидел и смотрел в одну точку. А мы с Викой шепотом обсуждали нового загадочного соседа.

Уже к вечеру он пришёл в себя, и мы начали знакомиться по-настоящему. Правда, говорил в основном Антон с Викой. А я сидела рядом и внимательно слушала, боясь вставить слово. Моя стеснительность не позволяла ворваться в их увлекательный диалог.

Ночью я не могла заснуть. Антон не выходил из головы. Для меня он стал глотком свежего воздуха и надежды. Надежды на то, что в этом аду я не буду чувствовать себя одиноко. Что я буду под защитой этого невероятно красивого и мужественного парня. Такие ощущения я испытывала впервые, это не похоже на влюбленность с первого взгляда, это что-то другое… более глубокое и загадочное. Это была загадка которую я старалась разгадать

Он почти не обращал на меня внимания, но я сразу поняла: этот человек появился в моей жизни не просто так. Он подарок судьбы в по-настоящему тяжёлое время

Так прошло несколько, безумно скучно однообразных дней в которые мы просто спали, общались иногда поглядывая в окно, желая скорее почувствовать аромат летнего воздуха.

Вот мы вроде разные люди, с разными характерами и судьбами, но нас объединяло одно. На настоящему сильное желание оказаться на свободе, за забором. В кругу семьи и друзей

Так и тянулись наши дни в изоляторе — пока однажды утром не пришла медсестра. С порога объявила: анализы пришли, коронавируса ни у кого нет. Мы можем переводиться в общую комнату

Мы с ребятами обрадовались. Наконец-то мы сможем выходить на улицу, гулять с другими! Но лично у меня эта новость вызвала смешанные чувства. С одной стороны — больше пространства, больше свободы. С другой — тревога: какие там дети? Примут ли меня? Что меня ждёт за дверью изолятора? Радость и страх перемешались во мне, как две краски

Общая комната

Мы заселились. Нас усадили на диван и приказали ждать обеда. В комнате стоял хаос: две девочки носились по кроватям, кричали, матерились, прыгали так, что, казалось, рухнет потолок.

Я повернулась к Вике и шепнула: «Сейчас как ударю их». Я сразу почувствовала что-то не ладное и решила таким образом показать что мне не страшно. Но это было зря.. девочки услышали. И начали провоцировать ещё громче:

- Мы хотим, чтобы она нас ударила! Давай, ударь!

Во мне всё кипело. Хотелось показать себя, вскочить и врезать им, чтобы знали, как задираться. Но тут вмешалась бабушка-воспитательница невысокая, тихая, с добрыми глазами. Она мягко, но твёрдо сказала так, что по моему телу пробежали Мурашки:

- Не обращай внимания на провокации. Отойди.

Я послушалась. Отошла, села на диван, сжав кулаки. А девочки переглянулись и, кажется, приняли моё спокойствие за слабость. Но внутри я знала: это не слабость. Это выбор

Я знала, что они не отстанут. Такие, как они, не прощают, когда их провокация не удаётся. Они будут ждать, когда я сорвусь, когда сделаю то, чего они хотят. И я сама не знала, сколько смогу продержаться

Следующие дни я старалась не попадаться им на глаза. Но они сами находили меня — то «случайно» толкнут в коридоре, то громко рассмеются, когда я прохожу мимо.

Мне и так было безумно сложно. Я находилась в чужом городе, без друзей, без бабушки. Я даже скучала по маме той, что принесла в мою жизнь столько боли и страданий. Я не знала, что будет завтра. Не знала, сколько всего мне придётся пережить, прежде чем я обрету ту обычную, спокойную жизнь, о которой так мечтала.

Пока мои сверстники мечтали о последней модели айфона, я мечтала просто жить в тишине.

Девочкам донести свои чувства я не могла. Да они бы даже их не поняли. А ещё громче рассмеялись бы мне в лицо.

Я понимала: они оказались здесь не от «хорошей» жизни. У них тоже есть свои проблемы. А их поведение — просто способ защититься от боли. И защитить себя. Это был закон каменных джунглей: либо ты, либо тебя. К сожалению, я была на второй стороне. Я очень хотела себя защитить и избавиться от косых вглядов и оскорблений. Я

сжимала кулаки, но молчала. Каждый раз, когда внутри всё закипало, я вспоминала бабушку-воспитательницу и её слова: «Не ведись. Это провокация». И отступала

Иногда я ловила на себе взгляд Антона. Он видел, что происходит, но не вмешивался. Может, ждал, когда я сама проявлю себя. А может, просто не считал это своей заботой. В любом случае, одно его присутствие давало мне силы молчать.

По вечерам я общалась с Викой. Я надеялась на её поддержку. Наше общение давало мне капельку спокойствия, минуту расслабления.

Ира и Маруся всегда ходили вместе. Они были как гиены: вместе сила, по отдельности никто.

Вот и я хотела держаться рядом с Викой. Чтобы обезопасить себя. Хоть на время. Воспитатели видели, что между мной и девочками был конфликт. Но закрывали на это глаза.

Когда девочки проявляли ко мне открытую агрессию — по мелочам: не так держу ложку, не заплетаю волосы за обеденным столом, — только тогда они могли сделать замечание Ире и Марусе.

Но замечание на них не действовали. Они продолжали меня гнобить.

Прошла неделя. Меня не забрали.

Значит, инспектор меня обманула. А может, и не собиралась забирать. Просто сказала то, что я хотела услышать, чтобы я перестала плакать и ждать у окна.

Теперь я точно не знала, сколько ещё продлится этот ад. День? Месяц? Год? Время потеряло смысл. Оно тянулось очень долго.

А потом карантин усилили.

Нам запретили выходить на улицу. Запретили детскую площадку, где можно было хоть на минуту почувствовать себя свободной. Запретили ходить в столовую — теперь еду приносили в комнату, Полностью запретили посещение родителей, которые ко мне даже и не собирались приезжать

Теперь мы 24/7 находились в четырёх стенах. где каждый день был похож на предыдущий. Где единственным окном в мир оставалось мутное стекло, за которым ничего не менялось.

Это была настоящая

Тюрьма для детей, которые ничего плохого не сделали.

Наступила пятница. Время звонков.

Я сразу же подбежала к заведующей, чтобы позвонить маме. Услышать её голос. Узнать, простила ли она меня за то, что в тот злополучный день я сбежала из дома.

Я набрала номер по памяти. Пошли гудки…

Очень долгие. Очень мучительные. Каждый из них отдавался где-то в груди, как удар.

Потом автоответчик. Мама не взяла трубку.

Я позвонила ещё. И ещё. Снова и снова набирала эти цифры, которые знала наизусть с детства. Но всё было бесполезно. Ответа так и не последовало.

По моим щекам покатились горькие слёзы. Я не знала, что думать. Может, она занята? Может, просто не хочет говорить? А может… действительно не собирается меня забирать.

Каждую неделю я просила у заведующей телефон. Каждую неделю набирала мамин номер. И каждую неделю в трубке были только гудки. Длинные, пустые, бесконечные.

Я считала их. Раз — она ещё спит. Два — может, на кухне. Десять — она не хочет меня слышать. Я переставала считать. Я просто слушала тишину.

Месяц тишины. Месяц без ответов. Месяц, в котором я была одна.

Я не знала, жива ли она. Не знала, помнит ли обо мне. Не знала, когда это закончится.

Я просто ждала. Каждый день. Каждый гудок.

Ни одной новости обо мне не было. Я застряла там, видимо, надолго…

Каждую ночь, когда все засыпали, я тихо плакала в подушку. Чтобы никто не услышал. Здесь нельзя показывать слабость. Ни в коем случае.

Я скучала по дому. Безумно. Каждый день, каждую ночь. Скучала по Ире, по Тимоше. Скучала по обычной человеческой жизни

Странно, но я поняла: лучше быть там. В центре предательства друзей. В квартире, где почти каждый день происходили драки и пьянки. Но на своей кровати. На свободе.

Там я могла убежать и скрыться.

Здесь - нет. Здесь я не могу даже выйти на улицу.

Помню, однажды мы смотрели фильм про войну. Я сидела рядом с Антоном. Он полностью ушёл в свои мысли, в свои переживания. Ни с кем из детей не разговаривал. Мог перекинуться парой фраз, но не более.

Мне безумно хотелось получить от него поддержку. Мужское плечо, которого у меня никогда в жизни не было.

Но я понимала: он точно так же, как и я, ждёт дня, когда скажут: «Ужас закончен. Сейчас поедем домой». Ему было явно не до меня.

Поэтому я просто сидела с ним рядом. Весь фильм.

И как бы невзначай старалась до него дотронуться. Положить голову рядом. Коснуться плечом.

Может, Антон и замечал мои намёки. Но не обращал внимания. Ну это и так понятно, его голова была забита мыслями о свободе, о родителях, а что могла дать ему я? Я была просто серым шумом который находился в таких же обстоятельствах как и он

Скорее всего в Антоне я увидела своего отца. Когда мне было безумно больно я закрывала глаза и представляла что мой папа где-то рядом. Что вот вот он придет и защищать меня от всех. Что обнимет и скажет что любит. Представляла как он потрепит меня по волосам, а я дотронусь до его чуть колючей щеки. Мне эти мысли давали силы жить

Драка

После окончания фильма мы с Викой и Антоном пошли в спальню мальчиков чтобы Ира и Маруся были отдельно от нас. Нам с Викой удалось вывести Антона на диалог и чуточку отвлечься. Мы сидели, общались о жизни, будто снова попали в изолятор. Даже у меня появилась откуда-то смелость, и я смогла влиться в их разговор.

Мы обсуждали Владивосток, строили планы, что будем делать, когда выпустят на свободу. Антон рассказывал, что работает поваром в шаурмичной. Я пошутила, что обязательно зайду к нему за шаурмой.

Впервые за долгое время я смогла искренне, по-настоящему улыбнуться. Наконец-то я перестала чувствовать себя одиноко. Мы болтали обо всём, о чём только можно. Но, к сожалению, и в этот день я не смогла уснуть без слёз…

К нам в комнату зашла Маруся. По закону подлости именно в тот момент, когда я сказала: «Как же я их ненавижу». Я говорила про полицию. Но Маруся приняла мои слова на свой счёт.

Через несколько минут я зашла в комнату девочек и села на свою кровать. Маруся и Ира тут же стали спрашивать меня, про что я говорила. Я решила поставить точку в нашем конфликте и впервые защитить себя. Я уверенно повернулась к ним и сказала:

- Вас это волновать не должно.

После этой фразы девочки будто озверели. Стали орать на меня и кинули в меня коробку из-под карт.

На крик Иры прибежали воспитатель, Вика и Антон. Внутри меня всё кипело от страха, но я старалась держаться уверенно, как только могла. Я кинула в Иру эту коробку обратно. Ира вскочила с места, будто её пятую точку обожгли кипятком, и кинулась прямиком на меня.

А Я не успела даже испугаться. Просто спряталась за воспитателя. И в этот момент я поняла, что она видит: я слабая. Я не умею драться. Я не смогу дать отпор

Она схватила меня за волосы и стала бить. По голове. По лицу. Всё, что я чувствовала, — это боль и стыд. Стыд за то, что я не могу защитить себя. Что я спряталась, как маленькая.

Нас быстро растащили Антон и воспитатель. Вика просто стояла в стороне.

Я быстро убежала в комнату к мальчикам, стараясь сдерживать слёзы. Но они уже катились по моим красным щекам. Будто назло.

Воспитатель приняла решение, что с этого момента я буду спать в комнате парней — чтобы постараться избежать подобных конфликтов.

Мне было больно. Мне было стыдно. Но где-то внутри, совсем глубоко, я почувствовала облегчение. Я буду ближе к Антону. Может, теперь я не буду одна.

Утром я зашла в комнату и увидела Вику. Мою близкую подругу. Она сидела на кровати вместе с Ирой. Они о чём-то своём хихикали.

Мне стало больно. Так больно, что перехватило дыхание.

Это я была с ней в изоляторе. Это я поддерживала её, когда ей было грустно. А она вот так просто отвернулась от меня и перебежала на сторону моего врага…

Я сжала кулаки, но не подошла. Вместо этого в голове начал складываться план. Отчаянный, глупый, но он давал мне хоть чуточку надежды.

Я увидела Марусю. Она сидела отдельно и с завистью смотрела на этих двоих. Я подсела к ней.

— А почему Ира с Викой общается? — спросила я.

— Не знаю, — голос Маруси звучал обиженно и зло. — Видимо, нашла себе новую подругу.

— Да не обращай внимания, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Ира как крыса: перебегает от одной подруги к другой.

Я надеялась, что этим смогу подружиться с Марусей. Защитить себя от неё же самой. Ведь не зря говорят: держи друга близко, а врага ещё ближе.

Я даже не могла догадываться, чем обернётся для меня эта фраза…

Следующий день как мне казалось был совершенно обычным, воспитатели занимаются своими делами, Антон с охранником играют в шахматы

Вика позвала меня в комнату. Сказала, что хочет нас с Ирой помирить. Я поверила. Мне так хотелось верить, что всё закончилось, что я снова не одна.

Я зашла. Села на кровать. И сразу поняла: это ловушка.

Ира и Маруся стояли по бокам, как стены, которые смыкались. Вика молчала. Просто стояла и смотрела

Ты чего к нам пришла? — спросила Ира. Голос спокойный, даже ласковый. Это было страшнее крика.

— Ты же хотела поговорить, — сказала я.

Ира усмехнулась.

— А, ну да. Поговорить.

Она села напротив, сложила руки на груди. Начала перечислять. Что я не так держу ложку. Что хожу с распущенными волосами. Что матерюсь. Что смотрю не так. Что вообще не имею права здесь находиться.

Я слушала и понимала: она не хочет мириться. Она хочет, чтобы я сорвалась. Чтобы ударила первой. Чтобы они могли бить меня, не боясь наказания.

— Выйдем в туалет, — вдруг сказала Ира. — Решим по-нормальному. Один на один.

Я покачала головой.

— Я не хочу драться.

— Тогда зачем пришла? — усмехнулась Маруся.

Я попыталась встать, но Ира схватила меня за руку. Дёрнула назад, и я снова упала на кровать.

— Сиди, — сказала она. — Мы ещё не закончили.

Я хотела закричать. Но не успела.

— Знаешь, — вдруг сказала Маруся. — Она тебя крысой назвала.

Ира повернулась ко мне. Глаза стали пустыми, как у куклы.

— Что?

— Она назвала тебя крысой, — повторила Маруся.

— Неправда, — сказала я. — Я не называла.

Ира не слушала. Она уже не видела ничего, кроме меня.

Она набросилась сверху. Её вес прижал меня к кровати, руки оказались зажаты между нашими телами. Я попыталась вырваться, но она сидела на мне, сжимая рёбра, не давая дышать. Тогда я постаралась издать хоть какой-то звук чтобы хоть кто-то прибежал и остановил это. Но все было бесполезно. Меня никто не слышал.

Одной рукой она намотала мои волосы на кулак, другой стала бить. По голове, по лицу, по плечам — куда доставала.

Я хотела ударить в ответ. Но мои руки были прижаты. Я не могла даже пошевелиться. Только мотала ногами, отчаянно, но бесполезно.

— Давай! — кричала Маруся. — Ударь её!

Я дёрнулась и случайно задела её ногой. Она отлетела к стене, но тут же вернулась, сжала кулаки.

— Ах ты тварь! — заорала она.

Я смотрела на Иру. Она не останавливалась. А я не могла её ударить. Даже если бы руки были свободны, я бы не смогла. Потому что знала: если я ударю, она убьёт меня. Просто сделает так больно, что я перестану существовать.

Я замерла. Перестала дышать. Перестала дёргаться. Просто лежала и терпела. Ждала, когда это закончится. Или когда я умру.

Маруся подошла, чтобы ударить, но Ира оттолкнула её.

-не лезь. Я сама, сказала Ира в порыве ярости.

Она уронила меня на пол. Я надеялась что это конец, но следом ко мне подошла Маруся и ударила кулаком в нос.

Вика всё это время стояла у двери. Молчала. Не заступилась. Не убежала за помощью. Просто смотрела.

В этот момент в дверях появился охранник. Он рванул к нам, растащил их.

Я встала, шатаясь. Вся в крови. Выбежала в общий зал.

Там сидел Антон. Я крикнула: «Антон!», но не знала, что сказать. Он посмотрел на меня. Встал. Сделал шаг. Но я уже убежала в туалет — отмывать кровь, которая бешенным напором лилась из моего носа. смывать этот день, смывать себя.

В тот момент я понимала что именно здесь настанет мой конец. У меня не было защиты, не было свободы. Не было семьи и друзей. Была только безумная боль и чувство опустошения. Я готова была опустить руки, перестать верить в лучшее и мечтать. Я просто тело что тупо болит. Бездушная, беспомощная оболочка. Кукла для издевательств. Это и есть мой конец, я не смогу из него выбраться.

Девочки пытались зайти ко мне в туалет и добить меня, я уже не боялась, я просто тихо ждала своего конца. Но воспитать не дала им это сделать. Она усадила их на диван. А меня отправила в медпункт

Медпункт

Медпункт находился на первом этаже, в изоляторе.

Меня завели внутрь.

Там сидела молоденькая медсестра.

Она посмотрела на меня с сочувствием.

Но по её взгляду я поняла: в этом учреждении драки — не редкость.

Марина Витальевна.

Так звали медсестру.

Она начала расспрашивать меня о случившемся.

Я не могла рассказать.

Язык не поворачивался.

Мне было невыносимо стыдно признаться, что я не могу за себя постоять.

Что я вынуждена терпеть побои.

Медсестра посмотрела на меня.

И по одному моему взгляду всё поняла.

Перестала лезть с вопросами.

Она дала мне холодный компресс.

Сказала посидеть десять минут, а потом возвращаться обратно.

И тут я поняла: мне ни в коем случае нельзя обратно.

Я хочу жить.

Значит, я должна любым путём покинуть это заведение.

Прямо сейчас.

Во что бы мне это ни стало.

Я вспомнила слова инспектора.

Что могу в любой момент ей позвонить.

— Дайте мне телефон, — потребовала я. — Я наберу её и расскажу о случившемся.

Медсестра сказала: «Не положено».

Я стала отчаянно кричать.

Умолять её.

Потому что я не могла просто вернуться туда — на безжалостное растерзание.

Марина Витальевна стояла на своём.

Тогда я попросила оставить меня в изоляторе одну.

Хотя бы так.

Отказ.

Я не понимаю.

Почему люди такие бессердечные?

Почему какие-то глупые правила, составленные давным-давно, важнее человеческой жизни и здоровья?

За что я должна это всё терпеть?

Что я сделала не так?

Почему из миллиарда детей судьба решила издеваться именно надо мной?

Я больше не смогу это всё терпеть.

И даже сбежать не могу.

Выходы из здания закрыты.

Территория огорожена забором.

А город — совершенно чужой.

Почему полиция вообще решила, что мне будет лучше в аду, где меня бьют и унижают, чем дома, где я смогу в любой момент сбежать и скрыться от проблем?

Почему чужие люди имеют право решать за меня, где мне будет лучше?

Но в трудный момент рядом нет даже их?

Через двадцать минут меня отвели обратно к ребятам.

Всё было как в очень плотном тумане.

Я старалась не обращать на них внимания.

Но даже сквозь туман я заметила дикий, безжалостный взгляд девочек.

Они хотели окончательно закончить со мной.

Чтобы я не мешала им жить.

Мужская спальня

Все происходящее потом я помню смутно. Пелена перед глазами. Звон в ушах. Запах застывшей крови в носу. Будто я потеряла сознание… или просто провалилась в себя.

Воспитатель сразу отвела меня в спальню парней. Там спал Антон, один из братьев Маруси-Сурен. Тихий четырнадцатилетний парень, полная противоположность своей сестры. Сурен не учился в школе, не умел ни читать, ни писать. Мне было жаль его. Но в тот момент я жалела только себя.

Я зашла в комнату и рухнула на кровать, которую мне выделили. Простыня подо мной сразу стала липкой. Но я не пошевелилась. Мне было плевать на всё. На всех. На себя. Я хотела заснуть и больше никогда не проснуться.

Антон сидел на соседней кровати. Он встал, подошёл и тихо спросил:

— Ты как?

Я слышала его голос. Понимала слова. Но даже не повернула головы. Я не была в силах с ним разговаривать. Не то что «отстань» — язык не шевелился. Я просто смотрела в стену и ждала, когда он уйдёт.

И тут я увидела Вику на соседней кровати. Мою бывшую подругу. Ту, что предала меня.

Она сказала, что пока я была в медпункте, поссорилась с девочками. Чуть не подралась. Из-за меня. Что девочки нарушили какие-то понятия… какие — я не поняла. Да и не хотела. Я вообще в этом не разбиралась.

А потом Вика добавила:

— Ты в курсе, что ты мою кровать кровью испачкала?

Серьёзно? Её только это волнует? Как она смеет? Подумала я про себя

— Ну уж прости, — процедила я сквозь зубы.

В моём голосе звучал холодный сарказм. Потому что мне было плевать. На неё. На кровать. На всех. На себя.

Я закрыла глаза и отключилась. Не обращая внимания на то, что происходит вокруг.

И провалилась в темноту, где не было ни Вики, ни кровати, ни крови. Только тишина наконец-то

Проснулась я уже утром от криков Иры, Маруси и дежурного охранника. Они опять что-то устроили. Опять скандал.

Господи, как же это надоело. Когда будет хоть минута тишины?

Каждый визг девчонок бил по вискам, будто молотком. Я медленно встала с кровати и пошла в туалет — привести себя в порядок.

Волосы растрёпанные. Лицо опухшее. Ноги не держали.

Я попыталась расчесаться, но было безумно больно. Вся голова в шишках. И ни одна сволочь не подошла ко мне узнать, как я. Даже Вика. Но может, это и к лучшему. Не хочу, чтобы меня кто-то трогал. Никогда.

Наступило время завтрака. Я не хотела находиться с ними за одним столом. Но воспитатель приказала сесть.

Опять эти правила.

Передо мной стояла тарелка с кашей. Я даже не притронулась. Аппетита не было. Ира прожигала меня взглядом. Маруся улыбалась — она была счастлива, что я страдаю. А все остальные молча ели и не обращали на нас внимания.

Рядом со мной сидел охранник. Только из-за него девочки вели себя смирно. Но я знала: они обязательно найдут способ сделать со мной то же самое.

— Ну что, крыса, заявление писать будешь? — спросила с холодной улыбкой Ира.

— Буду, — коротко ответила я. — Такие, как вы, заслуживают наказания.

— Ну пиши, пиши, — усмехнулась Маруся. — Кто тебе поверит? В спальне камер нет. Доказательств — тоже.

— А я сниму побои.

Я встала и вышла из-за стола.

Мне безумно хотелось справедливости. Они обязаны быть наказаны. Надеюсь, их увезут в тюрьму или детский дом. И я наконец выдохну.

Я медленно обвела взглядом присутствующих . Антон сидел рядом с охранником и что-то тихо говорил. Он ни разу не посмотрел в мою сторону. Не потому, что ему было всё равно. Просто у него свои проблемы, и он не хотел влезать в мои. Он отвлекался как мог.

А остальные дети… они просто опустили головы в тарелки. Ира и Маруся держали всех в страхе. Даже те, кому меня было жаль, не смели поднять глаз. Они боялись. Все боялись. Поэтому молчали. Поэтому смотрели в сторону. Поэтому делали вид, что ничего не происходит.

Я не винила их. В этой системе каждый выживал как умел. Даже Антон. Даже охранник, который сидел рядом и делал вид, что охраняет меня. Он просто работал. У него была зарплата, а не совесть

Ко мне подошла Ирина Игоревна. Та самая, что защитила меня при первой драке. Спрятала за своей спиной. Единственный на тот момент взрослый, который по-человечески проявлял ко мне сочувствие. И я это чувствовала.

Она отвела меня в комнату и закрыла за собой дверь. Мы сели на кровать. Она объяснила: я могу написать заявление, но девочкам ничего, кроме учёта в ПДН, не грозит. Они не достигли шестнадцати — возраста, когда человек уже несёт уголовную ответственность.

А вот из-за моего заявления уволят охранника, который был вчера на смене.

Она искренне попросила меня этого не делать. И пообещала, что в её смены сделает всё, чтобы меня защитить.

Я уже не могла верить словам. Меня не раз обманывали. Но глубоко в душе мне очень хотелось верить. Верить, что хоть кто-то меня защитит.

Ирина Игоревна обняла меня. Очень нежно, очень бережно — будто родную дочь.

И мне стало на секунду чуточку легче…

Через пятнадцать минут в комнату зашла медсестра. Та самая грубая женщина, что принимала меня сюда. И сказала, что отвезёт меня в травмпункт.

Травмпункт

Медсестра холодно приказала одеваться. Мне не отдали мою одежду, не дали телефон. Я поехала в травмпункт в той старой одежде, что мне выдали. Мне показалось это несправедливым.

Мы вышли за забор. Сквозь боль и разочарование я почувствовала свежий воздух — свободы. Хоть и временный Это был единственный маленький плюс того страшного вечера.

Мы ехали с медсестрой молча. А я думала о том, что не могу даже маме позвонить. Рассказать. Выплакаться. Попросить забрать… она так и не брала трубку.Я обречена. Теперь буду до восемнадцати тут сидеть. Если, конечно, раньше не убьют.Я хотела заплакать, но тут же взяла себя в руки. Слёзы сейчас лишние.

Мы ехали минут пятнадцать. И всё это время я наслаждалась отсутствием этих двух стерв рядом. Смотрела в окно. Вспоминала смех своей подружки Иры, ласковые руки бабушки, лай Тимоши.Но я уже не мечтала о выходе из этого ада. Я приняла, что останусь в нём навсегда.

Через какое-то время мы приехали в травмпункт. На меня надели маску — будто намордник. Карантин. Все дела.В моей голове созрел глупый план: а что, если просто взять и сбежать? Но куда? У меня нет ни денег, ни телефона. И меня сразу поймает полиция. Я не рискнула.

Меня завели в кабинет, где сидела пожилая женщина — врач. В её глазах не было ни капли жалости. Только холодный, колючий взгляд, от которого мне стало не по себе. Она осмотрела меня. Мои синяки. Голову, которая была во множестве шишек. А потом с силой надавила на нос.Я заорала от боли.

— Что ты орёшь? — вскрикнула медсестра, которая привезла меня. — Как драться — так ты первая. Сиди смирно и молчи.

Она сейчас на полном серьёзе это говорит? Я жертва. Я! Почему она, не разобравшись, обвиняет меня в том, что я подралась?

Врач спросила, шла ли у меня кровь из носа. Я сказала: «Да, шла».

— Да что ты врёшь? — прорычала медсестра.

Да какое право она имеет на меня орать и обвинять во лжи? Вчера даже не её смена была. Её не было там. Она ничего не видела. Почему люди, которые работают с детьми, попавшими в трудную жизненную ситуацию, такие жестокие?

— Я не вру, — прямо ответила я. — Можете по камерам посмотреть, как я из комнаты бежала и кровью истекала, если не верите.

Медсестра заткнулась. Мне сделали рентген. Констатировали: телесные повреждения средней тяжести.Врач спросила, буду ли я писать заявление. Я уже хотела согласиться, но тут вспомнила слова Ирины Игоревны.

И я оказалась на распутье. С одной стороны справедливая мера наказания для них. А этого я хотела в ту секунду больше всего на свете. С другой Анатолий Сергеевич. Дежурный, который был со мной в изоляторе и как-то старался подбодрить. Человек, который ни разу не повысил на меня голос. Я не знала, что делать. По какому пути идти. Но мне пришлось принять решение.

Я выбрала не писать заявление. Потому что дежурный по режиму не виноват в том, что не уследил за ними. Я не хочу портить ему карьеру. У него семья, дети, которых нужно кормить.А Иру и Марусю судьба накажет. Я в это верю.

Всё возвращается бумерангом. Пусть через год, или 5. Но я уверенна от получат свое.

Возвращение в Ад

Мы сели обратно в машину и поехали в центр. У меня всё так же болел нос будто заново ударили. Я не хотела туда возвращаться. Никаким образом. Но моё слово ничего не значило.

— И зачем ты сказала, что у тебя кровь шла? — холодно спросила женщина в халате.

— Потому что это правда, — ответила я, стараясь держаться уверенно.

— Ты понимаешь, что из-за твоих слов у всех могут быть проблемы? Нас всех оштрафуют.

Я опустила взгляд в пол и промолчала. Мне было плевать на их проблемы. Если им всем плевать на меня — почему я должна молчать? Мы приехали обратно. Карантин чуть ослабили, и нам разрешили десять минут погулять по территории. Я подошла к воспитателю и села рядом. Мне рассказали: приезжала инспектор ПДН. Но не мой. Иры. Она ей ничего не сделала — только пригрозила пальцем и уехала. Вот так вот работает наша полиция…

— Ну что, тварь, написала заявление? — с насмешкой спросила Ира. В её глазах читалось высокомерие и неприязнь.

— Не написала, — ответила я. — Анатолий Сергеевич не заслуживает терять работу из-за вас. Ира расхохоталась мне в лицо. Она радовалась тому, что в который раз остаётся безнаказанной.Я молча качалась на качелях и ждала приказа идти внутрь. Впереди была табличка: «Социально-реабилитационный центр для беспризорных и безнадзорных несовершеннолетних». Я смотрела на неё и думала о том, что когда-нибудь наступит время — и я буду просто вспоминать её.

Качели помогали. Немножко. Привести мысли в порядок, отвлечься.Я посмотрела на ребят. Антон мило общался с воспитателем. Вика сидела одна в стороне. Ира и Маруся как обычно орали и лазили по деревьям — пытались привлечь внимание остальных. Все остальные дети занимались своими делами.

После нас загнали на обед. Я шла в самом конце. Ко мне подошли девочки — пока никто не видел. Толкнули и прошептали:

— Тебе конец.

Я ничего не ответила. Пошла вперёд, поближе к воспитательнице.

После обеда наступил «тихий час». Нас отправили по спальням. В нашей спальне — мальчиков — сидел охранник. Высокий, накачанный мужчина средних лет с татуировкой «ВДВ» на кисти. Самим своим видом он внушал мне чувство безопасности. Хотя я понимала, что ему плевать на меня, так же как и всем остальным. Он просто сидел на диване, смотрел телевизор и не обращал внимания на то, что происходило вокруг.

В «тихий час» никто не спал. Все лежали и смотрели в потолок.

Ко мне подошёл Антон.

— Хочешь поговорить? — спросил он.

Я не была готова к разговорам. Но понимала: если останусь одна — сойду с ума. Я рассказала ему, что произошло.

— Мне Ира с Марусей тоже не нравятся, — сказал Антон. Не переживай. Я найду время, чтобы их наказать. Но будь с ними осторожнее.

Я кивнула. Антон лёг обратно на свою кровать и заснул.Это что такое получается? Он меня защищает? Или просто из вежливости сказал? А может… может, я ему нравлюсь? Да ну, бред. Такая серая мышь, как я, не может вообще кому-то нравиться. Придумала ещё. Но в любом случае — приятно.

— Спасибо, — прошептала я.

Ответа не последовало. Антон уже спал.

Ну всё-таки, какой же он классный. Вот выросту — и у меня будет такой же мужественный парень. Который всегда, всегда будет меня защищать. Я улыбнулась. Впервые за долгое время — растворилась в улыбке.

Вика лежала недалеко и подслушивала наш разговор. Ира с Марусей не приняли её в свою шайку — наоборот, начали точить зуб на неё. В итоге Вика оказалась изгоем. Но её никто не бил и не оскорблял. Она просто осталась одна

Вечером того же дня произошёл очередной скандал.

Я сидела с маленьким мальчиком за столом и учила его читать. Владимир Сергеевич — охранник-десантник — мирно сидел с Антоном и смотрел телевизор. Ира и Маруся начали ему мешать: тянули за руки, щипали, кричали в уши. Чуть на голову не залезли.

Владимир Сергеевич терпел. Долго. Но у всего есть границы.

Он рявкнул на девочек. А они завелись ещё больше. Стали качать права: взрослые не имеют права повышать голос. А они имеют право нарушать режим и избивать тех, кто слабее?

Тогда охранник встал и толкнул их. Не сильно, но довольно грубо.

И в этот момент начался ужас. Они полезли на него в драку. Две школьницы решили, что смогут побороть мужчину, который служил в армии. Это смешно.

Тогда не сдержался Антон. Схватил их за шиворот и стал таскать по всей комнате. Хватал за руки, кидал на пол. Крик девочек превратился в плач. Но это был не просто плач — крик отчаяния. Они не могли сдаться. В этой системе слабые не выживают. Но и бороться они уже не могли. Они кричали матом, захлёбываясь слезами, и впервые я видела их не всесильными, а просто двумя испуганными девчонками, которым наступили на горло.

Скажу честно: мне было приятно смотреть на эту картину. Наконец-то они в какой-то мере оказались на моем месте

Но внутри меня всё сжималось.

Я чувствовала, как моя психика не выдерживает. Хотелось убежать. Закрыться в спальне, забиться в угол, заткнуть уши. Но я не могла. Потому что рядом сидели малыши. Им было страшно. Они смотрели на эту драку широко раскрытыми глазами, и кто-то уже начинал плакать.

Воспитатель куда-то отошла. Нас оставили одних.

Я знала, что за нами наблюдают камеры. Они висели по углам, равнодушно мигая красными лампочками. Но начальству было всё равно. Никто не пришёл. Никто не остановил этот кошмар. Им было плевать.

А я смотрела и понимала: эти двое успокоятся, и тогда они придут за мной. Отыграются за то, что я не вступилась, не помогла, не поддержала? Или просто потому, что я слабая и беззащитная, а им нужно на ком-то сорвать злость.

Но сегодня Антон сдержал своё слово. Он нашёл момент — и отыгрался за меня.

Я не вмешивалась. Отвела детей в спальню, закрыла дверь и стала читать им сказки. Голос дрожал, но я старалась говорить ровно. За стеной продолжался балаган. Крики, удары, мат. А я читала про Колобка, который укатился от бабушки и дедушки.

И мне хотелось укатиться вместе с ним.

Наступила ночь. Все спали. Я долго не могла заснуть.

В комнате было темно и тихо. Только редкий храп Владимира Сергеевича да скрип кроватей нарушали тишину. Я лежала на спине и смотрела в потолок. В одной руке я сжимала край одеяла, в другой — край подушки. Мне казалось, что если я закрою глаза, девочки тут же придут и задушат меня подушкой. Тихонько. Пока никто не видит.

Сердце колотилось так сильно, что я боялась: вдруг кто-то услышит?

Тревога нарастала с каждой минутой. Я знала: они ждут подходящего момента, чтобы напасть. Может, сегодня. Может, завтра. Но они сделают это.

Я ворочалась несколько часов, и всё-таки сон наступил.

А потом — резкий звук. Я проснулась в пять утра от громкого храпа Владимира Сергеевича. Он разрывал тишину, как бензопила. Храп металлический, тяжёлый. Казалось, стены дрожат.

Вместе со мной проснулся пятилетний Вова. Он сидел на своей кровати, сжавшись в комок, и смотрел на меня чистыми, испуганными детскими глазами. В них не было сна — только усталость и мольба.

Я поняла: надо что-то сделать. Чтобы этот храп прекратился. Чтобы мы с Вовой уснули.

Подойти к дежурному я не решилась. Вдруг он спросонья ударит, спутав меня с нападающим? В этом месте нельзя было доверять никому. Даже тому, кто должен охранять.

Тогда у меня созрел план — глупый, отчаянный и единственно возможный.

Я нащупала на полу чьи-то тапочки. Тапки Антона. Тапки Вики. Тапки малышей. Я стала кидать их в Владимира Сергеевича.

Тапки летели один за другим. Один попал в плечо, другой в бок, третий упал на живот. Дежурный даже не шелохнулся. Он спал мёртвым сном. Тапки просто лежали на нём, как на полке.

Я отчаялась. Сердце ушло в пятки.

Но взгляд упал на плед. Он лежал на соседней пустой кровати. Я схватила его, сжала в руках, прицелилась — и кинула.

Плед накрыл дежурного с головой И это сработало.

Я услышала, как он завозился, начал скидывать с себя одеяло. Я рванула к своей кровати, легла, натянула одеяло до самого носа и показала Вове жест: «Молчи».

Вова прижал ладошку ко рту и замер. Глаза — огромные, но он понял.

Дежурный встал. С его живота и плеч посыпалась гора тапочек. Он огляделся, чертыхнулся, пару раз грязно выругался — и снова лёг спать. В этот раз уже не храпел.

Я выдохнула. Вова выдохнул. Мы молча переглянулись и улыбнулись в темноте.

Утром Ира и Маруся устроили бойкот. Они объявили, что целый день будут лежать на кровати и никуда не пойдут. Их план провалился почти сразу.

Антон, которому надоело их представление, раскрутил гайки на железной кровати. Кровать с громким скрежетом развалилась на части, а дежурный, чтобы привести девочек в чувство, вылил на них чайник с прохладной водой.

За завтраком Владимир Сергеевич обвёл всех тяжёлым взглядом и спросил:

— Кто кидал в меня тапки?

Я сидела тихо, смотрела в тарелку и молчала. Я боялась. Если бы он узнал, что это я, мне бы не поздоровалось.

— Это вы, — он показал на Иру и Марусю. — Больше некому.

Ира с Марусей заорали, что они ни при чём, что они спали, что он не в своём уме. Но дежурный уже не слушал. Он отругал их и велел прекратить балаган.

А мы с Вовой переглянулись и тихо захихикали.

Я смогла отомстить девочкам. И никто ничего не узнал.

Это была маленькая победа. Но она стоила многого.

Дети

Самое страшное в этом аду было не побои. Не тоска по дому, который давно перестал меня ждать.Не тишина в трубке, когда я звонила маме.

Самое страшное что вместе с нами здесь были дети. Малыши. Совсем ещё маленькие.Они думали, что это просто детский садик. Плохой, страшный, но садик.Они не понимали, почему к ним не приходит мама. Почему её нет.Они не знали слов «социально-реабилитационный».Они знали только, что страшно. Что больно. Что взрослые не защищают.А я смотрела на них и не могла отвести взгляд.Потому что в четыре года они видели то, чего не должен видеть никто и никогда. Насте было четыре года. Маленькая, светленькая, с огромными глазами, которые боялись темноты. Она вздрагивала от каждого громкого звука. А в центре звуки были всегда крики, мат, хлопанье дверей. Она затыкала уши ладошками и смотрела на меня, будто просила: «Сделай что-нибудь. Пусть это прекратится».Мише шесть. Он уже пытался быть мужчиной. Закрывал сестру собой, когда мимо проходили Ира с Марусей. Говорил: «Не бойся, я рядом». Но я видела, как дрожат его губы. Он был ребёнком. Таким же испуганным, как и она.Они попали сюда не потому, что баловались. Не потому, что сбежали из дома.Воспитатели рассказали мне. Шёпотом. С окаменевшими лицами.В одну из ночей дети готовились ко сну. Чистили зубы, надевали пижамы. Обычный вечер. Но уснуть они не смогли.Женщина, которая их родила… у меня язык не поворачивается назвать её матерью. Она пила. Вместе с мужем. Сильно. До беспамятства.Началась ссора. Словесная перепалка переросла в крик. Настя испугалась. Она выскользнула из комнаты и побежала на кухню туда, где кричали взрослые.

Она увидела, как её мать всадила нож в грудь отца.

Насте было четыре года.

Отец выжил. Вызвал скорую. Полицию. Приехала опека. Детей изъяли.

И теперь они жили здесь. С нами. В этом аду, который они принимали за детский сад.

Миша не плакал. Он стал молчаливым. Настя плакала по ночам. Тихо, в подушку, чтобы никто не услышал. Я слышала. Я подходила к ней, садилась на край кровати, гладила по голове и шептала: «Тише, маленькая. Я здесь. Я с тобой».

Я не знала, как их спасти. Я сама тонула.

Но я знала: если не я, то кто?В период изоляции на территорию центра никого не пускали. Родители, бабушки, друзья — никто не мог пройти за забор. Но запреты обходили, как могли.

У Насти и Миши была мать. Та самая, которая всадила нож в отца. Её не пускали, но она приезжала. Каждую неделю. Стояла за забором и передавала пакеты воспитателям. Сладости, фрукты, печенье — то, что нельзя купить в центре.Воспитатели потом отдавали детям на полдник.

Я смотрела, как Настя и Миша получают свои гостинцы. Как они радуются шоколадке, которую не нужно делить на всех. И думала о себе.

Ко мне никто не приезжал.

Мама так и продолжала молчать. Я звонила, слышала гудки, а потом — . «Абонент недоступен». Она не приезжала. Не передавала сладости. Даже не спрашивала, нужны ли они.

Я не говорила об этом детям. Но они видели.

Настя подходила ко мне, брала за руку и протягивала шоколадку. «Тётя Вика, ты тоже кушай. Ты же грустная. Угощайся».

Миша молча отламывал половину своего печенья и клал рядом.

Антону тоже перепадало. Они делились со всеми, кого считали своими. Я смотрела на них и не понимала, как они — такие маленькие, такие сломанные — умудряются заботиться о нас, взрослых.

Мне было стыдно. Стыдно брать у них сладости. Они сироты при живых родителях, а я — нет. У меня есть бабушка. Есть мать. Она просто не хочет меня знать.

Но я брала. Потому что очень хотела. Потому что даже дома я редко могла позволить себе шоколадку. А здесь — кусочек рая в этом аду.

Я брала и шептала: «Спасибо». А они улыбались и говорили: «На здоровье».

И я думала: может, это и есть то, что называется «семья». Не та, что по крови. А та, что делится последним.

Воспитатели перекладывали ответственность на нас. Взрослые — на детей.

Малышей купали мы. Укладывали спать — мы. По очереди. Старшие — за младших. Такие правила. Никто не спрашивал, хотим ли мы. Просто сказали: «Вы старшие, вы и отвечаете».

Вика не хотела этим заниматься. Она отмалчивалась, отворачивалась, делала вид, что не слышит. Я не осуждала. Может, у неё просто не было сил. Может, она боялась привязаться. Не знаю.

Ира с Марусей, наоборот, лезли. Но не помогать — командовать. Они повышали на малышей голос, кричали за то, что те плачут или не слушаются. Маруся могла дёрнуть Настю за руку, если та не хотела мыться. Ира — накричать на Мишу, когда он просил почитать сказку.

А я смотрела на это и не понимала: как можно злиться на тех, кто уже сломлен?

Только мы с Антоном были рядом.

Я купала, кормила, читала сказки. Антон обнимал Настю, как родную дочь. Носил её на руках, укачивал перед сном, шептал что-то тихое. Он не говорил много. Он просто был.

Я видела, как Настя тает в его руках. Как Миша тянется к нему, когда страшно. Антон стал для них тем, кем не стали взрослые — защитой.

Я не знала, что у него на душе. Но видела, как он смотрит на детей. С такой тоской, будто он сам когда-то был на их месте.

Мы не говорили с ним об этом. Не нужно было слов. Мы просто делали то, что должны были делать взрослые. Потому что больше не кому

Вечером была моя очередь купать малышей.

Я всё сделала как обычно: намылила, ополоснула, вытерла. Надела на них чистое — пижамы, которые выдали в центре. Грязную одежду кинула в мешок для грязного белья. Всё по правилам.

Я уже выдохнула, думала — всё, сегодня обошлось.

Но тут ко мне подлетела Ира.

Она встала в полуметре от меня и заорала так, что Настя вздрогнула и спряталась за мою спину.

— Ты что, свинья? Ты одела их в то же самое! Глаза разуй!

Я растерялась. Посмотрела на детей — на них были чистые пижамы. Посмотрела на мешок — там лежала грязная одежда.

— Ир, я всё поменяла, — попыталась объяснить я. — Чистое на них, грязное в мешке.

Она не слушала. Она уже замахнулась. Я закрылась руками, готовясь к удару.

И в этот момент вступился воспитатель.

Он молча подошёл к мешку, вытащил грязную одежду и показал Ире.

— Видишь? — сказал он устало. — Всё в мешке. Пижамы чистые. Успокойся.

Ира замерла, опустила руку, но ничего не сказала. Не извинилась. Просто развернулась и ушла.

А я не выдержала.

Я выбежала в комнату, упала на кровать и заплакала. Тихо, сжавшись в комок, чтобы никто не слышал. Мне было не больно. Мне было обидно. За то, что я делаю всё правильно, а меня всё равно ненавидят. Что меня никто не защищает. Что этот воспитатель вмешался только сейчас, а мог бы заступиться раньше — когда Ира только начала орать, когда она уже замахивалась.

Я плакала и не могла остановиться.

А потом ко мне прибежали дети.

Настя забралась на колени, обхватила меня за шею и прижалась щекой к щеке. Миша сел рядом, положил голову на плечо и сказал:

— Не плачь, Вика. Мы с тобой.

Я обняла их — сразу двоих — и почувствовала, как слёзы текут уже не от обиды, а от чего-то другого. От того, что я не одна. Что даже здесь, в этом аду, есть те, кто меня понимает.

Мы сидели так несколько минут. Тишина, только детское дыхание и мои всхлипы. А потом я вытерла лицо, улыбнулась и сказала:

— Всё хорошо. Я просто устала.

Они не поверили. Но не спросили. Просто обняли крепче.

Когда мне было совсем невыносимо. Когда слова Иры и Маруси резали больнее ножа. Когда слёзы подступали к горлу, а я не могла заплакать при всех — я уходила.

К детям.

Я знала, что там меня не тронут. Не ударят. Не обзовут. Я садилась рядом с Настей, брала её за руку, смотрела, как она складывает кубики, как Миша рисует что-то на бумаге.

Им было всё равно, что я слабая. Что я плачу. Что я не идеальная. Им было важно, что я рядом.

Я слушала их детский лепет, их смех, их тихие вопросы — и внутри что-то оттаивало. Я переставала быть «жертвой» или «изгоем». Я просто становилась «тётей Викой», которую ждут, обнимают и не дают упасть.

Рядом с ними я чувствовала, что я кому-то нужна.

Не воспитателям, не системе, не девочкам, которые меня ненавидели. А вот этим маленьким, испуганным, сломанным людям, которые держались за меня, как за спасательный круг.

Они не знали, что на самом деле они спасали меня.

Я вдыхала запах детских волос, чувствовала тепло маленьких ладошек и думала: «Ради них я выдержу. Ради них я не сломаюсь. Потому что если я упаду, им будет не на кого опереться».

И я оставалась.

Каждый раз.

В один из вечеров Миша не мог уснуть.

Он боялся темноты. Всегда боялся. Но в этот раз страх захлестнул его с головой. Он сидел на кровати, сжавшись в комок, и плакал. Сначала тихо, потом громче. А потом зашёлся в истерике.

— Темно, — кричал он. — Мама! Мама, забери меня! Я боюсь!

Я уже встала, чтобы подойти к нему. Но Маруся опередила.

Она подлетела к Мише, схватила его за плечо и с размаху ударила по попе. Сильно, смачно, как будто он был не ребёнком, а вещью, которая мешает спать.

— Заткнись! — прошипела Маруся. — Никакой мамы нет. Ты здесь. Спи, давай!

Миша замер на секунду, а потом закричал ещё громче. От боли, от страха, от несправедливости.

И тут во мне что-то сломалось.

— НЕ СМЕЙ ЕГО ТРОГАТЬ! — закричала я. Сорвала голос. Слезы брызнули из глаз. Я оттолкнула Марусю — не знаю как, откуда взялись силы — схватила Мишу за руку и потащила в спальню.

— Иди за мной, — сказала я. — Не бойся. Я здесь.

Она не пошла за нами. Наверное, опешила от моей реакции. Впервые я не молчала, не терпела, не глотала обиду. Впервые я заорала в ответ.

Мы забежали в спальню. Я усадила Мишу на кровать, села рядом, обняла.

— Всё хорошо, — шептала я. — Темноты нет. Я здесь. Свет горит. Видишь? Свет горит, я рядом. Никто тебя не тронет.

Он всхлипывал, дрожал всем телом, но постепенно замолкал. Сжимал мою руку и не отпускал.

Я сидела с ним, пока он не уснул. Гладила по голове, смотрела на его мокрые от слёз щёки и думала: «Как они могут быть такими жестокими? Как можно ударить ребёнка, который боится темноты?».

Я не знала ответа. Но знала, что больше не позволю им поднять руку на малышей. Даже если придётся драться. Даже если меня будут бить сильнее.

Я не могла защитить себя. Но их — я защищу.

Однажды вечером Настя подошла к нам с Антоном. Мы сидели на кровати, я читала ей сказку, он сидел рядом, молчал, смотрел в окно. Вдруг она замолчала, уставилась в одну точку, а потом спросила:

— Моя мама моего папу вот так ударила.

Она показала кулаком на грудь. Сжала его сильно-сильно, побелела вся, и ударила себя в грудь. Без звука.

— Зачем она так сделала? — спросила Настя. — Папа же не плакал. Он упал. А потом приехали дяди и забрали меня. И Мишу. А мама не поехала. Почему она не поехала?

Мы с Антоном переглянулись.

Я не знала, что ответить. Антон не знал. Я видела, как он сжал кулаки, как дёрнулась щека. Он опустил глаза.

— Насть, — тихо сказала я. — Я не знаю. Я не знаю, зачем она так сделала. Наверное, ей было очень больно. Или страшно. Или… я не знаю.

— А она меня любит? — спросила Настя. — Если любит, почему она меня бросила?

Я прижала её к себе и заплакала. Тихо, чтобы она не слышала.

— Любит, — прошептала я. — Просто… иногда люди делают ужасные вещи, даже когда любят. Ты ни в чём не виновата. Ты хорошая. Ты самая лучшая.

Антон молчал. А потом встал и вышел. Я знала , что он не выдержал. Что эти слова, этот кулак, этот вопрос — всё это отозвалось в нём чем-то своим.

Настя уснула у меня на руках. А я сидела и смотрела в стену. И думала: «Как можно ответить ребёнку, почему мать всадила нож в отца? Как объяснить, что любовь и ненависть иногда живут рядом? И как простить себе то, что у тебя нет ответа?»

Я не знала. Не знаю до сих пор.

Иногда по ночам я сама не выдерживала. Садилась на кровать, обнимала колени и плакала. Тихо, чтобы никто не слышал.

Но Настя слышала.

Она подходила, трогала меня за руку и говорила: « Вика, не плачь. Я с тобой». И я брала её на руки и думала: кто из нас тут ребёнок?

А потом я вытирала слёзы, укладывала её спать и обещал себе: выживу. Ради неё. Ради Миши. Ради всех, кто не может защитить себя сам.

Я смотрела на малышей и не могла отвести глаз.

Воспитателям было на них плевать. Так же, как на всех нас. Некоторые, конечно, пытались отвлечь, поиграть, успокоить. Но их были единицы. Остальные — кричали. Ставили в угол за то, что они плачут. За то, что они боятся. За то, что они — дети.

Они плакали тихо, потому что громко уже нельзя. В углу было холодно и одиноко. Но они стояли и молчали. Потому что поняли: взрослые не помогут.

А я смотрела на них. На Настю с её огромными глазами, на Мишу, который сжимал кулаки, чтобы не заплакать. И моё сердце разрывалось. Не от жалости. От бессилия. От того, что я не могла их защитить. От того, что судьба подарила им этот ужас за какие-то четыре-шесть лет.

Они пришли сюда уже сломанными. А здесь их добивали.

Я смотрела и не могла отвести глаз. И думала: если не я, то кто? Если не сейчас, то когда?

Я не знала ответа. Но знала, что не имею права сдаться. Ради них. Ради того, чтобы кто-то в этом аду остался человеком.

Приезд Арена

Утро началось с шума. Кто-то бегал по коридору. Кто-то кричал. Я лениво встала с кровати. Тело не слушалось. Внутри пустота. Я вышла в зал.Там уже собрались все. И я увидела его. Симпатичного. Семнадцатилетнего парня. Того самого, которого увезли в карете скорой в ту ночь. Когда я была в изоляторе. Он чудом выжил. Его звали Арен.Я села на диван к детям. И стала наблюдать. Ира и Маруся сразу же подбежали к нему. Бросились в объятия. Задавали тысячу вопросов. Про здоровье. Про больницу. Они действительно были по-настоящему счастливы.Ко мне подсела Ирина Игоревна. И сказала, что Арен брат Маруси. И предупредила, чтобы я к нему близко не подходила. Я кивнула. Мне было всё равно. У меня не было сил бороться. Защищать себя. Не было желания есть. Пить. Выживать. Я была эмоционально убита. Полностью раздавлена. Поэтому просто сидела и наблюдала.Но где-то в глубине души я радовалась. За Марусю. Потому что какой бы жестокой она ни была ко мне, она любила брата. Скучала. Переживала. И теперь он вернулся. Живой. Коронавирус страшная болезнь. Беспощадная. Она убивает тысячи. Но Арен справился. Выжил. И вернулся к своим. И я — девочка, которую ненавидели — сидела и радовалась за них. Потому что даже в самом тёмном месте есть место свету. Даже во мне.Арен улыбался девочкам. А после посмотрел на меня. Взгляд у парня был уверенным. Дерзким. Даже как будто хищным. Я сидела в углу дивана. Прижалась к Мише. И опустила взгляд. Мне хотелось раствориться. Исчезнуть. Я была не готова к новым знакомствам.Далее к нам в комнату зашла медсестра. Она принесла нам чистые вещи. Девочки сразу побежали выбирать себе более-менее симпатичную одежду. А я ждала, пока мне что-нибудь достанется.

— Давай мы с тобой футболками поменяемся? — спросила у меня Ира.

У Иры в руке была действительно симпатичная футболка. Которая мне нравилась. В то время как у меня была потертая зеленая футболка с котиком, которую никто не выбрал.

— Зачем? — с осторожностью спросила я. Не поднимая взгляд.

— Ну я так захотела. Я вижу, что тебе моя футболка нравится. Можешь её сегодня надеть. Так уж и быть. Я сегодня добрая, — сказала Ира с хитрой полуулыбкой.

Я чувствовала, что это очередная подстава от девочек. Но надеялась, что действительно они изменились. И решили сделать маленькое доброе дело. Поэтому я взяла футболку. Поблагодарила. И убрала в шкаф на свою полочку. После обеда мы пошли гулять. Я сидела с воспитательницей. Дети играли в песочнице. Антон и Арен сразу нашли общий язык. Ходили по территории и о чём-то оживлённо говорили. Маруся с Ирой, как обычно, доставали охранника. А я каталась на своей качельке и мечтала о том, что скоро поеду домой. Странно, что сегодня девочки меня не донимали. Наверное, приезд Арена на них положительно повлиял, — подумала я про себя. И опять ошиблась.

Уже вечером того же дня я быстренько искупала детей. И пошла в душ. Когда вернулась — увидела Иру. Озлобленную. Как голодный волк. Снова этот пустой взгляд. В комнате было душно. Пахло мылом и чем-то кислым. Я замерла на пороге.

— А вот эта тварь. Ты мою футболку украла? Признавайся, где она? — кричала Ира. Её голос дрожал от злости.

— Какую футболку? Ты мне сама её утром дала, — удивлённо спросила я.

— Да что ты с этой воровкой разговариваешь. Таких, как она, наказывать нужно, — следом подхватила Маруся.

Девочки стали разбрасывать мои вещи со шкафа на пол. Мои немногие вещи — всё, что у меня было — летели на грязный пол.

— А вот и футболка моя. Эта крыса у меня её украла! — вскрикнула Ира и направилась в мою сторону.

— Ира, я её не воровала, — прошептала я. Но девочки меня не слушали. Зажали меня у стены. Я чувствовала холод бетона спиной. И их злые лица перед собой. Я подготовилась к новой порции побоев. Как вдруг в комнату ворвался Арен.

— Отойдите от неё! — уверенно возгласил он. Голос его был твёрдым. Как камень.

В комнате повисла секундная тишина. Мне кажется, было слышно, как бешено стучит моё сердце. Я встала в ступор. Не могла пошевелиться.

В тот момент я почувствовала надежду. Что благодаря ему я наконец-то перестану быть жертвой буллинга. Но в то же время — недоверие. Я не знала, зачем он полез меня защищать. И что будет дальше. Может, это тоже ловушка. Может, он такой же, как они.

— Брат, ты чего эту крысу защищаешь? Ты её даже не знаешь? — удивлённо спросила Маруся.

Парень крепко взял девочек за запястья и потащил в общую комнату. Я пошла следом за ним. Ноги были ватные.

— Если кто-то её тронет — разбираться буду я, — спокойным голосом произнёс Арен. Без крика. Без злости. Просто факт.

Я была в полнейшем шоке. Брат пошёл против своей сестры, чтобы меня защитить? Почему? Он действительно меня совсем не знает. Что это такое сейчас было вообще? Снова куча вопросов и ни одного ответа…

Мне кажется, Арен посмотрел на меня потому, что увидел — я запуганная. Он понимал, что Маруся не в первый раз кого-то обижает. И я почувствовала лёгкое тепло и чувство справедливости. Впервые за долгое время.

Я села на диван. Ко мне тут же подбежали дети. Молча обняли. Настя прижалась ще grandкой к моей руке. Миша сжал мою ладонь. Они чувствовали, как меня трясёт. И всё понимали. Я обняла их в ответ и дрожащим голосом сказала, что всё хорошо. Мы не ругались, это просто игра. Они посмотрели на меня своими большими глазами. И я поняла — они не поверили. Но промолчали.

А в общей комнате начался новый скандал. Ира и Маруся стали орать на Арена, что он не прав. Снова прыгали по кроватям. Переворачивали всё вокруг. К конфликту подключился Антон. Он вместе со своим новым другом попытался успокоить девочек. Но те полезли в драку. Я отвела детей в спальню, чтобы они не видели данного кошмара. И стала читать сказки, чтобы хоть немного отвлечь.

Пока я читала сказки, я думала о том, что, возможно, это и есть начало моей белой полосы

Затишье

Последующие дни я помню смутно. Каждый день был похож на предыдущий. Девочки действительно перестали меня задевать, так как боялись расправы от Арена. Не знаю. Либо это было затишье перед бурей. Либо действительно пришёл конец моему личному аду. Но расслабляться было нельзя. Мне казалось, девочки ждали, пока я дам им повод меня публично унизить и снова избить.

Каждое утро я просыпалась без эмоций. Я не хотела ни плакать, ни смеяться. Не хотела думать о выходках Иры и Маруси. Я устала жить в страхе. Поэтому полностью приняла ситуацию. Каждый день одно и то же. Подъём. Завтрак. Десятиминутная прогулка. Сонный час. Свободное время. Ужин. Отбой.

Детям я сама придумывала сказки. Которые были лишь моим воображением о счастливой жизни. Это были сказки про смелую принцессу, которая смогла победить всех врагов. У которой была большая крепкая семья и верные друзья.

С Антоном мы почти не разговаривали. Так как между нами огромная жизненная дыра. Он живёт жизнь на полную катушку. В то время как я живу тихую и спокойную жизнь. Иногда, когда мы гуляли, я ловила взглядом Арена и Антона. Наблюдала за ними со стороны. Но присоединиться очень стеснялась.

С Ареном мы не общались. Только иногда пересекались взглядами. А один раз он прошёл мимо меня, когда я играла с детьми, и сказал: «Ничего не бойся». И прошёл. Я ничего не ответила. Лишь кивнула ему. Слова были лишние.

Когда звонила маме мне было всё так же больно. Так же одиноко. Но я смирилась. Моя боль стала тише. Но такой же душераздирающей.

Каждый вечер девочки устраивали скандалы, которые заканчивались слезами. Пытались привлечь к себе внимание. Но Антон с Ареном быстро ставили их на место. К скандалам я уже привыкла. Каждый раз, когда они начинались, я отводила детей в спальню и отвлекала их.

Мама всё так же не брала трубку. Я всё так же не знала, сколько времени я буду находиться в неволе. Но я смирилась. Стала меньше плакать по ночам. Почти перестала верить в хорошее. Просто существовала.

Арен ко мне так и не подходил. Я до сих пор не знаю, почему он решил за меня заступиться. Наверное, он просто справедливый, рассудительный мужчина, который видел, что я не могу за себя постоять. Но в любом случае я ему очень благодарна за это.

Жизнь в центре текла своим бесконечным чередом. Вика всё так же сидела в стороне. Совсем одна. Девочки её не донимали. Но и в свою компанию не приняли. Не помню как, но мы с ней помирились. Сначала перекидывались парой фраз. Потом диалог между нами стал длиннее. Никто ни перед кем не извинялся. Мы просто поняли, что по одиночке очень тяжело. Да и обиду на неё я не держала. Может, она действительно хотела меня с девчонками помирить.

Я всё так же ночевала в спальне парней. К девочкам меня переводить не собирались. Да и я не хотела. С парнями в комнате было безопаснее. Иногда Антон и Арен перед сном шутили, вспоминали дни на свободе. Я их внимательно слушала, хоть и молчала. У них действительно интересная жизнь. Уличные разборки. Машины. Девушки. Верные друзья, которые всегда помогут в беде. У меня такого в жизни не было. Но было интересно узнать, какого это — иметь приключения. Чувствовать свободу. Смеяться до боли в животе. Когда-нибудь и я это узнаю. Вот только нужно стать смелее. Более уверенной в себе. Но как это сделать? Остаётся загадкой…