Александръ Люлька

Диалоги Александра

Фома. Часть І

Петр: Скажи мне, Алексей, ведь ты присутствовал на диспутах нашего друга Александра с его оппонентами, со всеми теми, которые обвиняли его в персонализме, как будто это некая ересь?

Алексей: Да, я былъ там, а что же тебя интересует?

Петр: Не мог бы ты рассказать мне о техъ спорахъ? Вот и мне очень хочется узнать всё во всех подробностях. Ты же конечно хорошо запомнил всё, что там было, наверняка помнишь вопросы и аргументы обоих сторон?

Алексей: Разумеется! Помню, отлично. Образы и слова ещё хранятся в моей памяти, как будто это было только вчера, хотя сам знаешь, что прошло уже довольно времени и я опасаюсь, что если не сейчас, то рано или поздно забуду что-то, а мне бы не хотелось потерять даже нечто малое из услышанного.

Пётр: Ну так перескажи мне быстрей, если ты конечно имеешь сейчас хоть немного времени на это.

Алексей: Да, давай так и сделаем, раз уж так получилось, что мы оба свободны.

Итак, впервые это случилось, когда мы с Александром прогуливались по Нескучному саду, так сказать перипатетически обсуждая, разные догматические вопросы, которые, впрочем, мне уже и не памятны. И вот внезапно нас нагоняет известный тебе Фома и сходу бросается спорить. Хотя тогда ни он, ни другие из той компании, что образовалась на Кантемировском приходе, там, где как ты должно быть помнишь был заводилой ещё акционщик Энтео и кому они все чуть ли не поклонялись как кому-то великому, через коего якобы глаголет Сам Дух Святой! Слава Богу, к тому дню и сам Фома, и другие иже с ним в основном уже отвергли подобное безумие, но оно было у них не единственным, а кое-какие, включая тот же имперсонализм, поныне кружат и безумят их головы.

Александр должен был прервать нашу с ним беседу, но никто из нас не был против, ибо всем был интересен данный вопрос, так что и мы просили Александра отвечать, потребовав же от Фомы неукоснительно соблюдать приличия и не отвлекаться от избранной темы.

Петр: Это очень интересно! Пожалуйста, продолжай, а я постараюсь не только запоминать, но и записывать ключевые моменты.

Алексей: Ты можешь это делать, полагаю, всем от этого будет лишь одна польза.

Так вот, Фома постоянно требовал, чтобы Александр отвечал ему на его вопросы, главным из которых был такой: согласен ли он с определением ипостаси, данном отцами Седьмого Вселенского Собора, как это отражено в соборных деяниях. Александр ответил, что даже не зная точно, что там сказали отцы, он безусловно согласен с их словами и никогда ранее не собирался разногласить с ними, ни в будущем не собирается.

Тогда Фома явно торжествующе сказал: Значит ты отрицаешь-таки свой персонализм и готов покаяться, что исповедовал эту ересь!

Александр ответил: Это слишком сильное заключение сделал ты из моих последних слов, будь любезен пояснить мне связь между необходимостью моего отречения от чего-либо и — сказанным тремястами и пятьюдесятию отцами в Никее.

На это Фома продекламировал заученную цитату:

“Мы, питомцы кафолической церкви... Ипостасию мы называем какую либо разумную сущность с ея свойствами, – имя заимствовано от ὑφεστάναι – стать под что либо, взять на себя что либо... а естеством называем предмет, который существует сам но себе и не нуждается в другом для своего существования, – имя – от πεφυχέναι – произойти, появиться на свет”.

Эти слова ты и любой желающий легко найдёт в Шестом деянии Собора, томе третьем. Ты согласен с этим, Александр?

Александр: Как и ранее я сказал уже, признаю сказанное отцами верным и истинным. И эти слова тоже, если ты точно передаёшь их по книге и твой перевод верный.

Фома: Нет, скажи прямо, согласен ли ты, что ипостась есть именно “разумная сущность с ея свойствами”?

Александр: По правде тебе скажу, что и так не вижу оснований для возражения на эти слова, если бы даже не знал, что это ты цитируешь отцов, то пожалуй бы согласился и так.

Фома на это торжествующе воскликнул:

— Вот! Если так, то готов ли ты каяться?

— В чём же, дорогой мой?

— Ну как я сказал — в пагубной ереси персонализма конечно!

— Покаяться в своих грехах я всегда готов, во всяком случае, всегда стремлюсь к этому, — сказал Александр, — Но я по-прежнему не вижу связи между признанием тех слов и еретичностью персонализма, который я принимаю как должное и законное изложение догматического церковного учения. Не мог бы ты пояснить, любезнейший, это подробнее?

— Да вот ведь прямо сказано, что ипостась есть просто природа с некоторыми свойствами. При-ро-да, а не то, что вы там, персоналисты, еретически исповедуете в своих кругах, что нечто особенное.

— Конечно, друг мой, ипостась всегда есть ипостась какой-то природы. И также верно, что у неё есть некоторые свойства. Странно слышать от тебя, что этих свойств у ипостаси вдруг много как ты утверждаешь, но вернёмся сперва к твоему вопросу.

— Да, давай от него не отвлекаться, — перебил его Фома, — Неужели ты не видишь столь прямой и явной связи?

Александр: Вижу ли я что-то или нет, я прошу тебя эту связь также прямо и ясно показать, явить её не только мне, но и всем присутствующим.

Фома: Как же ты не понимаешь? Вы, персоналисты, утверждаете, что ипостась — это нечто особенное, не являющееся природой, а отцы Собора прямо говорят, что ипостась — это только природа со свойствами, особыми. То есть вы противоречите отцам, а значит, впали в ересь.

Александр: Понятно. Хотя ты и не отвечаешь на вопрос, который я задал, мне представляется, что я понял, в чём проблема.

Фома: В чём же? Ты разве и сейчас не принимаешь, сказанное отцами?

Александр: Принимаю с чистым сердцем всё сказанное отцами в Духе и истине.

Фома: Стало быть оставляешь свой персонализм?

Александр: Отнюдь нет.

Фома: Но как ты можешь?

Александр: Весьма просто. Отцы как известно не противоречат отцам, говоря в одном духе, в Духе Святом. Но ты-то разве в Духе? Почему же ты так уверен, что твоё понимание того, что говорится отцами также безупречно, как и их слова?

Фома: Но как же ещё иначе можно понять их слова? Они пишут недвусмысленно, что ипостась — это лишь природа со свойствами и всё. А не то, что вы утверждаете, будто ипостась — не природа и не часть природы.

Александр: Вот и вижу я, что проблема в том, что ты не можешь даже представить, что понимать сказанное отцами можно так и только так, как с чего-то пришло тебе в голову.

Фома: Тогда как же пришло в твою?

Александр: Если ты хочешь узнать что-то — хотя бы и только для того, чтобы меня обличить, тебе наверное следовало бы придти ко мне и научиться у меня всему. Ну а потом, хорошенько узнав всё с самых начал, ты мог бы законно даже нападать и требовать от меня покаяния. Сейчас же ты как говорят в народе: слышал звон, да не знаешь, где он. Но давай разберёмся в вопросе насколько возможно. Ответь мне на несколько вопросов, если ты готов.

Фома: Конечно готов.

Александр: Итак, ты утверждаешь, что ипостась есть природа и больше ничего, лишь природа эта имеет некие особые свойства.

Фома: Так утверждаю не я. Так говорят богоносные отцы!

Александр: Странно, что ты не подумал, что я могу знать отцов не хуже тебя. Впрочем, мы сейчас уже обсуждаем не то, что говорят они, а то, как ты понимаешь сказанное ими. Или ты не видишь разницы? Неужто всё то, что пришло тебе в голову при чтении отцов, то непременно и является смыслом сказанных ими слов?

Фома: Нет, я такого не говорил. Но в данном тексте ведь всё сказано очень просто.

Александр: Наверное не настолько просто, как тебе показалось, если здесь, в том месте, где мы в этот момент присутствуем, находится по крайней мере два человека, очевидно понимающие их слова по-разному. Но я возвращаюсь к вопросам, пожалуйста, давай доведём до конца это недолгое дело и может быть тебе тоже будет понятно понятное мне? Ты убеждён, что неукоснительно следуешь отцам, когда утверждаешь, что ипостась есть природа и больше ничего, лишь природа эта имеет некие особые свойства?

Фома: Да, я утверждаю это.

Александр: Тогда скажи, какого рода эти свойства? Природные они или какие-то другие?

Фома: Они ипостасные. Так учат отцы.

Александр: Эта твоя мысль не вполне прояснена. Ипостасные — эти свойства природные или нет? К чему они относятся?

Фома: Ипостасные свойства относятся к ипостасям, конечно! Зачем задаёшь эти глупые вопросы? Ипостасные свойства – такие, которые отличают ипостаси. Но поскольку ипостась по слову отцов есть природа, то ипостасные свойства к природе и относятся. В конечном счёте.

Александр: Благодарю тебя, что ты просвещаешь мою темноту, несмотря на мою глупость, да и как иначе же мне осознать её, если ты мне не поможешь? Получается по-твоему, что ипостасные свойства называются так специально, лишь для того, чтобы подчеркнуть их способность различать ипостаси, но по сути они также относятся к природе как и все прочие свойства, которые просто природные?

Фома: Да, точно также относятся и являются, ибо откуда взяться и к чему ещё относиться всяким свойствам, если существует только природа, та сущность, которая является базисом и для всех ипостасей единым основанием, без которой никаких ипостасей вовсе и быть не может?

Александр: Вижу, ты соглашаешься, что ипостасные свойства суть всего лишь природные, к природе относящиеся?

Фома: Да, в правильном понимании, о котором я вполне сейчас сказал. Существует лишь природа, к чему же свойствам ещё относиться?

Александр: Понятно, ты превосходно мне разъяснил. Стало быть, возвращаясь с догматическому знанию, мы говорим, что Бог Отец, имеющий божественную природу, со всеми природными её свойствами, имеет и особое ипостасное свойство, относящееся по-твоему конечно же к Его природе?

Фома: Точно так.

Александр: И, значит, можем сказать, что Ипостась Бога Отца является ни чем иным как Его Божественной природой со всей совокупностью природных свойств, в которые так или иначе входит и данное особое свойство, просто для удобства понимания называемое ипостасным?

Фома: Значит можем.

Александр: Тогда и Ипостась Сына также есть божественная природа — такая же, что и у Отца, — но среди всех свойств обладающая своим особым ипостасным свойством: рождаться от Него?

Фома: Безусловно.

Александр: Мы можем также сказать о Духе, но давай остановимся на рассмотрении природы и свойств Отца и Сына.

Фома: Давай.

Александр: И ты должно быть согласишься, что этого ипостасного свойства, которое есть у Отца, нету у Сына, а свойства Сына нет у Отца?

Фома: Соглашусь. Они-то и отличают Их обоих друг от друга.

Александр: Прекрасно. Получается так, что в ипостаси Отца божественная природа имеет это свойство, которого не имеет Сын, а Сам Отец оказался у нас не имеет свойства, которое есть у природы Сына?

Фома тут впервые замешкался, но кивком головы кажется согласился.

Александр же продолжал:

— Стало быть в природе Сына не имеется свойственного природе Отца, однако в ней появляется что-то, чего лишён Отец? Стало быть природа Сына отлична от природы Отца — раз имеет нечто, что не свойственно Отцу по Его природе и лишена того, что свойственно. И сколь бы незначительным не было это отличие в Их природах, это может свидетельствовать о том, что Отец не делится с Сыном каким-то Своим природным свойством, но сообщает Ему нечто не свойственное божественной природе. И Сын умалён относительно Отца не только по недостатку, но также и по избытку. Ведь если природа Отца совершенна, — а мы это отлично знаем, — то всякое прибавление к ней какого-либо свойства или чего-то ещё не может сделать её более совершенной, а стало быть делает менее совершенной, то есть такое прибавление мнимое, на деле это убавление совершенств. И Сын оказывается у тебя умалён по природе относительно Отца, что уже не делает Его, Сына, вполне Богом. Но ведь и Отец оказывается умалён относительно Сына, ведь в “Отцовской” природе отсутствует целое “Сыновнее” — природное, замечу! — свойство. Что же выходит у нас с тобой? Либо выходит (да не будет!), что кто-то из них Бог, а другой — бог неполноценный, бог лишённый чего-то, — пусть самой малости; либо, что Сын и Отец суть разные боги с разным набором свойств своих божественных природ. Возможно у тебя в голове есть какой-то иной вариант, который ускользает от моего сознания, посему умоляю тебя со мной им поделиться, ибо мне видится дело так, что по обычной и всем доступной логике ты пришёл к разделению в Троице, к разрушению божественной природы, к отрицанию совершенной божественности Сына, а значит и Духа, и же превращению единой Троицы в трёх особых богов.

Александр закончил речь, видя, что Фома находится в жалком положении, глубоко задумавшись и находясь как бы в ступоре. Тогда Александр сделал нам знак рукой, чтобы мы следовали за ним и оставили Фому наедине с его мыслями, далёкие в душе от того, чтобы наслаждаться тем, что он мог бы воспринять как свой позорный проигрыш. И мы все с Александром отошли, продолжив наше собеседование. Фома же остался сидеть на месте и более нам тогда не встречался.

Фома. Часть ІІ

Тут Пётр спросил: И вы пошли дальше, забыв только что состоявшийся разговор?

Алексей ответил: Конечно же нет, напротив, мы горячо и подробно обсудили его. Каждый хотел внести замечание, у многих были разные мысли, соображения и вопросы. Так что я потрачу слишком много времени на пересказ, если при том хорошо вспомню, кто из нас что конкретно говорил. Но ты ведь спрашивал меня о другом.

Пётр: Да, но хотя бы также хотел услышать о какими-либо важных моментах, коими ты мог бы со мной сейчас поделиться.

Алексей: Обязательно поделюсь, если ты хочешь. И да, первое, что я должен сказать, чтобы не забыть случайно. Когда мы нашли цитату из Соборных деяний, которую привёл Фома, то обнаружили, что между переводом и оригинальным текстом есть одно странное расхождение. В том греческом тексте Деяний, который был нам доступен, отсутствовало слово о разумности. Зачем-то его туда вставил переводчик, о намерениях которого мы можем лишь гадать. Сам посуди. Вот как выглядит эта фраза:

ὑπόστασιν γάρ λέγομεν οὐσίαν τινὰ μετὰ ἰδιωμάων καὶ παρὰ τὸ ὑϕεστάναι (18)

Возможно по нашему слабому знанию древнегреческого, сколько бы мы не искали тут или поблизости слово “разумный” или сходное с ним, найти не могли. Хотя это было на руку Александру, он избегал этим пользоваться.

Далее мы обсуждали вещи разные, включая и всем хорошо известные.

Петр: Какие же?

Алексей: Ты знаешь. Например, что Великие Каппадокийцы объединили понятия попарно, практически уравняв друг с другом и отождествив с одной стороны ипостась ὑπόστασις и лицо πρόσωπον, а с другой — сущность οὐσία и природу φύσις. И если последняя пара обозначает общее, род и вид, то первая говорит о частном, об индивиде. Тебе это несомненно ведомо лучше меня, ведь ты проходил курс в его Школе, да и каждый знает о том хотя бы из занятий катехизических. Но Александр конечно не был бы собой, если бы не пускался в пространные экскурсы в другие темы, некоторые из которых кажутся вовсе не связанными с этими понятиями. Однако и насущного не упускал. Так он подчёркивал, что святой Амфилохий Иконийский, которого можно назвать “неизвестным” Каппадокийцем, хотя он входит в их число и был учеником самого божественного Василия и кажется родственник Григорию, именуемому Богословом. И разъясняя учение своего учителя, святитель Амфилохий показал, что ипостась также можно и должно понимать как образ бытия — τρόπος τῆς ὑπάρξεως. Этим он показал, что необходимо избегать противопоставления между частным и общим, когда мы говорим о сущности/природе и ипостаси/лице, поскольку между ними нет противостояния, каковое можно ошибочно вывести из особенностей нашего языка и мышления, в любом различии склоняясь предположить противоборство. Посему и ипостась будет правильным не противополагать природе и не съёживать понятие до частного лишь случая, но — разуметь оную как образ существования, как бы способ бытийствования природы, вообще говоря и не могущей существовать вне какой-либо ипостаси. Помню, что спросил Александра как это понимать, а он ответил словами святителя, что «Слово “Бог” обозначает бытие Отца, а слово “Отец” — Того, Кому принадлежит это бытие», что относится также к Сыну и Духу Святому. Бог означает общее бытие Лиц Троицы, принадлежит же оно одинаково каждой Божественной Ипостаси. «У кого бытие одно и то же, у того одна Сущность — τὸ εἶναι ταυτόν, τούτων ἡ οὐσία μία» — процитировал он слова Иконийского учителя и позже дал нам списать все цитаты — тогда ещё не были так развиты поисквые системы.

Ему же, Александру и его однокурсникам, по его рассказу вообще приходилось читать почти исключительно бумажные книги, что отнимало множество времени, зато давало изрядные преимущества. Да, каждую фразу нужно было искать что называется вручную, буквально переворачивая страницу за страницей и так проходя иногда весь том, потому невольно запоминалось и местонахождение этих слов, и в голове иногда сохранялся их образ и местоположение на странице. Но что более всего замечательно, всякую цитату учащийся видел и прочитывал всегда в контексте, на пути же к ней встречал другие высказываний святых, которые мог после не просто припомнить, но и обобщить с иными их суждениями и выводами, кроме прочего также и выверить собственные мысли. Каждая книга была целым путешествием в мир отцов, освещаемый солнцем Святого Духа, одна дорога — одна книга, — вела к другой и далее — к десятку и больше. И подобно тому как всякое путешествие будет для одного путника удивительным и познавательным, так для другого лишь утомительным и скучным, а всё — только по устроению души каждого.

Он много рассказывал такого, призывая прямо или подспудно подводя нас к мысли о том, чтобы следовать наилучшим образцам, для чего конечно надо было про них хотя бы знать.

Что же до прочего, то естественно, что мы обговорили подробно и состоявшийся недавний диалог, но я не буду всё пересказывать просто потому что в дальнейшем моём рассказе всплывёт многое из обсуждавшегося тогда.

Фома. Часть ІІІ: Об ипостаси и естестве

Алексей сказал: В другой день — в другой, но не в следующий, — мы также гуляли по Нескучному саду и, приблизившись к тому месту, о котором я говорил выше, мы увидели Фому, сидящего на скамейке. Сидел он так, как будто и не покидал её с первой беседы с ним. Но нет, конечно он просто вернулся и сел, ожидая, когда мы вновь будем там. И когда он увидел приближающегося Александра, то вскочил и кратко поприветствовав нас, обрушил на него свою новую речь.

Фома: В прежний раз тебе удалось меня сбить своими коварными словесными хитросплетениями, но и только. Ведь ты ничего не опроверг, лишь лукаво, я думаю, посмеялся надо мной, приняв вид, что соглашаешься со святоотеческой истиной, тогда как в уме своём её отрицаешь.

Александр: Помилуй, дорогой друг, зачем же ты обвиняешь меня в лукавстве и лицемерии, присоединяя к ложному — или, хорошо, изволь, недоказанному, — обвинению в ереси ещё и клевету, основанную только на чтении в сердцах. Не знаешь ли ты разве, что как раз такое “чтение” и есть самый настоящий софизм? Не лучше ли тебе будет просто объясниться, то есть объяснить мне и всем нам простыми словами твою мысль, то, как ты понимаешь ту цитату? Видит Бог, так много лучше на мой взгляд, потому что если ты просто будешь убедительным, я с удовольствием признаю свою неправоту, уж коли ты так уверен, что она имеет место.

Фома: Что ж, изволь тогда выслушать меня снова. Вернёмся къ речам святых отцов, которые светочь для нас в обычной тьме помрачения, но в прошлый раз от обсуждения их ты хитро увёл наш разговор в сторону. Сейчас уже я не позволю тебе этого снова проделать со мной — обещай же держаться строго этой темы не увиливая от святоотеческих словес!

Александр: Хорошо ты сказал про святых и про их божественные слова, коими воистину просвещается каждый желающий познать истину. Однако напрасно ты обвиняешь меня в намеренной попытке уйти от их рассмотрения. Напротив, я сам предлагаю всегда оставаться с ними и поверять собственные мысли их суждениями, не уклоняясь от того ни на йоту. Ведь мы не можем иметь опору в собственной святости, потому воспользуемся же святостью отцов, всегда готовых придти на помощь нам грешным. Ты хочешь строго держаться обсуждения известного соборного текста? Будь любезен, я только за, но и ты тогда сам соблюдай своё же правило.

Фома: Вот и замечательно. Что же напомнить тебе слова святых?

Александр: Да, не откажи нам в сей любезности.

Фома тогда опять продекламировал:

И добавил: Не хочешь ли ты, Александр, здесь и сейчас просто признать, что святые как говорят, ипостасью называют сущность и ни что иное? Ты слышал снова сладостные глаголы и не лучше ли тебе сразу признать, что ипостась есть всего лишь сущность и немедля покаяться в персонализме, чтобы нам быть единомысленными в дальнейшем?

Александр ему ответил: Быть единомысленными прекрасно и желательно всегда, если только мысли соответствуют истине и вполне понятны обоим сторонам. Однако прежде прочего укажу тебе на одну мелочь. Что ты предлагаешь? Соединиться на основе истины, изложенной святыми отцами, не так ли?

Фома: Точно так, предлагаю именно это и ничто другое.

Александр: Ты ранее обвинил меня в том, что я ухожу от темы и от того, в чём мы согласились. Но не кажется ли тебе, что ты сам совершаешь подобное, скорее всего того не осознавая?

Фома: Я? Нет, никогда. Поясни, что ты имеешь в виду.

Александр: вот что — сперва ты предлагаешь основываться на святых отцах, но потом просишь и требуешь, чтобы я соласился с тобой. А ты, на мой взгляд, не входишь в число канонизированных угодников Божиих.

Фома: О чём ты говоришь? Не понимаю…

Александр: Призывая согласиться со святыми, ты подменяешь это предложение другим — своим требованием следовать твоему собственному пониманию. Всё ещё не уразумел? Согласись, что мысль святых отцов, с которой я априори согласен, это одно, а твоё понимание — это другое. И спор идёт не между мною и святыми отцами, которые кажется не давали тебе полномочия выступать от их имени, — спор у нас между моим пониманием святоотеческих слов и твоим их разумением. Впрочем, если у тебя есть грамота святых или какое-либо особое посвящение, или хоть что-то доказывающее твой особый статус в этом смысле, то прошу тебя предъяви мне это, ибо я отнюдь не желаю противоречить святым и богоносным отцам. Если же ты не в состоянии предъявить такие особые полномочия, то мы с тобой по крайней мере на равных в этом споре и если ты не совершишь здесь и сейчас какое-нибудь чудо, не исцелишь кого-то тяжко болящего или не воскресишь мёртвого хотя бы голубя, изволь говорить впредь от себя — как это делаю я.

Фома: Я говорю по отцам.

Александр: Очень рад этому и солидарен. Я сам стараюсь говорить всегда по отцам, понимая, что говорю именно “по”, а не от них. Вот и ты поступай также, прошу тебя. Просто помни, что это не я против святых отцов, а ты — против меня. И то лишь в нашем споре, который должен продолжаться в духе христианского отношения друг к другу.

Фома: Ну что же, я то и имел в виду всегда.

Александр: Прекрасно, значит, я просто тебя не понял и твою горячность принимал за самоуверенность. Так давай продолжим, то есть вернёмся к тексту, который ты так изумительно помнишь и цитируешь.

Фома: Давай же.

Александр: Отлично. Поскольку моя память ныне уже не так хороша как твоя в твои-то юные годы, я сделал выписки из Деяний и сверил перевод, сколько мог, с греческим оригиналом. А сегодняшний тезис к обсуждению по-моему таков: ты говоришь, что ипостась есть природа — с некоторыми свойствами, — потому что именно так сказано в исходной цитате? Подтверди мне, правильно ли я тебя понял?

Фома: Да, ты понял совершенно правильно. И тебе належит…

Александр: Да-да, помню, что мне надлежит по этому поводу отвергнуть персонализм и покаяться, спасибо тебе за постоянное помятование о спасении моей души. Со своей стороны тогда напомню, что сказал ранее и сейчас подтверждаю своё полнейшее согласие со сказанным там, в Соборных Деяниях и в частности — с теми словами, кои намереваюсь рассмотреть подробнейшим образом.

Александр извлёк свои записи и сказал:

— Сейчас я прочитаю то в тексте, что представляется главным и где у нас с тобой возникло преткновение, указывая в переводе и греческие слова.

И он прочёл:

„Ипостасию (hypostasin) мы называем какую либо разумную сущность (ousian) с ея свойствами… от ὑφεστάναι, а естеством (fusin) называем предмет, который существует сам по себе и не нуждается в другом для своего существования, – от πεφυκέναι”.

— Скажи теперь, — обратился он к Фоме, — Может быть что-то в этом тексте всё-таки кажется тебе хоть немного странным и не вполне понятным?

Фома отвечал: Нет, зачем же? Всё совершенно ясно и понятно.

Александр: То есть, ты считаешь, что здесь нет ничего для тебя необычного… Замечательно. Тогда напомню контекст. Данные слова из Шестого Деяния касаются неправоты евтихиан, смешивавших естества во Христе, и направлены собственно к их осуждению. Вот что говорится и как:

„Низвращение истины евтихианами, которые утверждают, что одно естество (fusin) в иностасном (hypostasiv) соединении Христа, и потому учат о слиянии (естеств), для них не имеет никакого смысла, если только они не утверждают, что ипостась (hypostasiv) и естество (fusin) есть одно и тоже”.

Заметь, что эти слова прямо предваряют обсуждаемые нами. Повторю вопрос: и сейчас ты не видишь ничего особенного?

Фома: Не вижу, по-моему, ничего особенного здесь нет.

Александр продолжал: Ты сказал. И ты в своём праве. Я же отмечу, что во-первых, говорится, что евтихиане смешивают ипостась (hypostasiv) и естество (fusin), говорят, будто это одно и тоже. Заметь, прошу тебя, что ипостась отцы называют везде hypostasis, что не удивительно, а говоря о естестве, о природе употребляют fusis и делают так везде. В твоей любимой цитате точно также говорят об ипостаси, показывая происхождения слова от ὑφεστάναι, что означает „стать под что либо, взять на себя что либо”, после также разъясняют про fusis, происходящее по их словам от πεφυχέναι, что значит „произойти, появиться на свет”, хотя эти дополнения не отцов, а от переводчика. Таким образом они чётко закрепляют термины: за ипостасью и за природой или естеством, употребляя лишь hypostasis и fusis, подчёркивая, что „мы, питомцы кафолической церкви, признаем то и другое особым”. Ты всё ещё, вижу, не понимаешь, куда я клоню?

Фома: Нет, абсолютно не понимаю.

Александр: Закрепив употребление слов для обсуждаемых понятий, отцы тем ограничиваются этим словоупотреблением. Вот и в Деянии Первом они говорят, что:

„преуспевая в нечестии, этот Север изощрял свой язык в богохульствах и своим учением разделял единую Троицу и неразделимое божество. Он говорил и утверждал, что ипостась есть естество и естество – ипостась; не признавал никакого различия между этими терминами”.

И прямо спрошу тебя: не подумаешь ли ты хотя бы сейчас, что когда отцы приступают к определению ипостаси — „ипостасию (hypostasin) мы называем какую либо разумную сущность (ousian) с ея свойствами”, — они отнюдь не имеют в виду здесь под словом „сущность” (ousia) именно то, что тебе мнится?

Фома: Как так?

Александр: Святые отцы ведь очень точны, особенно когда это касается Божественных догматов. Раз уж они решили называть божественную и иную природу fusis и следуют этому кажется неукоснительно, зачем вдруг решают путать читателей, вставляя слово ousia внутрь определения ипостаси?

Фома: По-прежнему твоя мысль не ясна мне.

Александр: Если бы они хотели сказать, что ипостась есть природа с особенностями, они бы наверное так и сказали: „ипостасию (hypostasin) мы называем какое либо разумное естество (fusin) с его свойствами”, не правда ли? Да и подумай хорошенько вот над чем.

Соборные отцы непрестанно подчёркивают разницу между ипостасью и природой, то и дело осуждают попытки еретиков смешать эти понятия, уравнять их, сказать, что они суть одно и тоже — и ты правда полагаешь, что всё это сказано ими для того только, чтобы потом в определении ипостаси сделать именно это — объявить ипостась тем же самым, что и природа/сущность, лишь с отличием в каких-то свойствах?

Тут Фома открылъ было рот, но вдруг впервые кажется осознавший если не суть проблемы, то её непростоту и неоднозначность, по-просту говоря „завис” на этой мысли, так и не произнеся ни слова.

Александр же заключил так: Ведь это есть форменное безумие и не следование отцам, но уподобление, если не сказать, уравнение их с еретиками, что ты и единомысленные с тобой делают, фактически отождествляя ипостась с природой, лицо с сущностью и так далее. И по-важему это я должен покаяться в том, что не готов принять такой разворот? Нет, друг мой, отнюдь я не хочу и не буду следовать такой вольной или невольной хуле на отцов и глаголющему чрез них Духа Святого.

Так закончил речь Александр. Фома же молчал.

Фома. Часть ІѴ. Анекдот

Иногда некоторые спорщики так напирали на Александра, что он даже мог выйти из себя, становясь к ним безжалостным.

Например, некий совопросник мира сего, притом из гуманитариев, стал что-то говорить ему про Божественную сущность, а также про ипостасные свойства, якобы являющиеся акциденциями, и так навязчиво напирал, что Александр не выдержал и сказал:

– Есть три вопроса, в которых мне хотелось бы разобраться, не можешь ли ты мне помочь с этим?

– Конечно, -- отвечал тот малый, – Это для меня легко! Спрашивай же.

– Прежде чем мы будем говорить о Боге, скажи мне о воде. Изьясни для меня сущность воды: какие у неё свойства? Конечно, если тебя не затруднит.

Тот стал быстро перечислять влажность, текучесть и так далее.

Когда окончил, Александр спросил:

– Теперь расскажи, милейший мой, сколько возможно и также доходчиво мне про сущность льда.

В ответ прозвучало о твёрдости, холоде, но чувствовалось, что до него стало доходить, к чему идёт дело.

Наконец Александр сказал:

– Не буду спрашивать про сущность пара, которая также очевидна. И поскольку со школы известно, что всё перечисленное относится к одной и той же Н2О, будь любезен пояснить: что там субстанция, а что акциденция, какие свойства существенные, а какие нет, что к чему прилагается и какая из акциденций отделима, а какая неотьемлема.

Бедный не смог сказать ничего внятного, и Александр подвёл итог:

- Что же ты? В обычной воде не разбираешься, а на Бога лезешь?

И пошёл своей дорогой.

Максим. Часть І. Женщины на тонущем корабле

Максим: Вспомнил я сейчас один интересный вопрос, всего один, который определяет, к какой цивилизации вы принадлежите и что есть ваш реальный фундамент. Хотите ли попробовать?

Все: Конечно, поведай нам скорее, что за вопрос!

Максим: Итак. Тонут ваши мать, жена и дочь. Спасти можете только одну. Кого первую вытащите?

Ситуация чисто гипотетическая. Отвечать быстро и честно. Есть вариант “никого”, то есть себя в первую очередь.

Для дам вопрос симметричный, тонут ваши люди другого пола, но трех поколений. Ну как?

Тимофей: Пожалуйста. Я выбираю дочь.

Максим: Ты европеец.

Николай: Интересно, а я вот выбрал бы жену.

Максим: А ты из Африки или из Латинской Америки.

Николай: Ого, ничего себе! Интересно почему…

Григорий: Я тоже дочь. Продолжение рода очень важно.

Максим: Да, ты тоже европеец.

Зиновий: И я бы выбрал дочь. Теперь рассказывай нам, что к чему.

Максим: Всё просто. Три близких человека. Три поколения. Прошлое. Настоящее. Будущее.

Выбор определяется генетическим цивилизационным фундаментом. Тем, что для тебя критически важно.

Человек азиатской культуры (Китай, мусульманский мир) живет вне времени, для него в приоритете прошлое, великая мудрость веков. Он выбирает родителя, прошлое, наследие предков.

Для европейца (наша христианская цивилизация), у нас в приоритете будущее. И время — линейно и непрерывно. Мы защищаем наших детей, и порой за них гибнем. Но мы продолжаемся в детях и живем будущим.

А для других культур нет ни прошлого, ни будущего. Это хотя бы древние, но при том вечно молодые сообщества, неподверженные изменениям. У них есть только сегодня, текущий момент. Представители этих культур выбирают жену, как осязаемое и приятное настоящее.

Подходит Александр.

Григрий: Александр, не ответишь ли нам на вопрос?

Александр: Какой именно?

Максим: Мы обсуждали цивилизационный выбор и разные культуры, а я предложил один короткий тест, не хочешь ли и ты его пройти?

Александр: Почему нет? Говори.

Максим: На одном корабле плывут твои мать, жена и дочь. Вдруг корабль начинает тонут и спасти можешь только одну. Кого выберешь для спасения?

Александр: Понятно. Я отвечу в общем. По моему мнению эти три женщины должны спасать мужчину.

Зиновий: Что ты такое говоришь?

Григорий: Почему?

Максим: Вижу, что ты просто не хочешь отвечать честно.

Александр: Уверяю тебя, что дал тебе самый честный ответ.

Николай: Я готов поверить, потому что люди как правило стараются выглядеть лучше, чем они есть и ответа “буду сам спасаться, а не спасать кого-то из родных”, такого ответа не услышишь, хотя бы человек так и думал на самом деле. Но твой ответ во всяком случае странный и даже эпатирующий.

Зиновий: Да, ты не только отказываешься спасать мать или жену, или дочь, но и ожидаешь, что они начнут спасать тебя, что как минимум необычно, если не сказать странно.

Григорий: И выглядит не слишком благородно.

Максим: Поясни нам, что ты имел в виду. Тест требовал быстрого ответа без раздумий, как ты и поступил. Но цель вопроса была раскрыть принадлежность тебя к тому или иному цивилизационному типу, значит, ожидалось, что ты скажешь о том, что ты будешь делать, а не твои женщины.

Александр: Можете считать, что я схитрил, хотя мой ответ совершенно бесхитростный, что как я надеюсь, вы поймёте из объяснения его логики.

Мне действительно не интересно говорить о себе, во всяком случае, значительно меньше, чем разобраться в вопросе в его общем смысле и контексте. А этот контекст и смысл этические. Как ты прекрасно подметил, друг Николай, люди хотят выглядеть лучше, чем они есть, но это означает, что они приспосабливаются к той этической системе, которая доминирует у тех, кто мог бы слышать ответ, для тех, чьё мнение для этого человека самое важное, кого он считает своими — или, как говорят, кто является его “референтной группой”.

Однако для меня, как я уже сказал, важно и эти этические системы сравнить и подвергнуть рассмотрению, чтобы возможно выбрать из них лучшую — или лучше сказать, выбрать и взять из них наилучшее.

Но могу ли я полюбопытствовать о том, как классифицируются ответы на заданный вопрос? Что значит, если спрошенный выберет мать? Или дочь, или жену?

Николай: Это просто: мать означает прошлое, потому архаичные цивилизации требуют спасения старших.

Александр: Да, разумеется. В Китае с их конфуцианской моралью предполагается, что сын будет спасать отца даже ценой своей жизни, ведь пара “отец-сын” там сооветствует паре “начальник-подчинённый”, где требования для этих социальных ролей очевидны. Так и в Ветхом Завете отец и предок всегда превосходит потомка и сына. Идея понятна. А для других вариантов?

Николай: Жена — это настоящее. Кто живёт только настоящим, тот выбирает жену, будучи как бы зациклен в моменте, вечно молодой, вечно опьянённый замершим мгновением. Соответственно, дочь выбирают представители европейской культуры с её линейным временем и устремлённостью в будущее.

Александр: Логично, можно было догадаться.

Максим: Но твоё предложение — прошлому, настоящему и будущему надлежит спасать тебя? Ты ценнее этих трёх?

Александр: Для начала прошу тебя вспомнить, что я сказал ранее. Мой ответ относился не ко мне, чего бы мне там для себя лично не хотелось, но был о должном. Иными словами, как должно повести себя в указанной ситуации всем, кто в ней оказался.

Максим: Хорошо, пусть так, но всё равно объяснись.

Александр: Это я и собираюсь сделать. Просто уточнял важные детали. И кстати, добавлю сейчас ещё одну.

В бытность мою на Кавказской кампании, приходилось слышать такую байку, в основном сходную с твоей.

У одной женщины муж, брат и сын были осуждены на смерть — уж что-то они там сделали, за что полагалось именно такая кара, — и ей предложили выбрать одного, которому была бы дарована жизнь. Кого она выбрала?

Григорий: Мужа? Речь идёт очевидно про архаическое общество?

Зиновий: Нет, скорее сына — он бы продолжил род и отомстил за отца.

Александр: Тогда и я ответил так, честно говоря, уже не помню, кого назвал, но — не дал правильного ответа. Правильный ответ: женщина выбрала брата.

Максим: Почему?

Александр: Мне доверительно объяснили так. Женщина рассуждала: я ещё молода и мужа ещё себе найду, а значит и сын у меня ещё будет. А вот брата мне дал Аллах.

Все: Да! Ясно! Интересно!

Александр: И в контексте нашего обсуждения замечу, что рассказывали мне это не женщины, а мужчины. При этом было понятно, что это именно этическая норма, так или иначе внушаемая женщинам — на примере одной героической их сестры, кстати, вполне вероятно, что банально вымышленной. Почему-то то общество, — всё-таки Кавказ и Закавказье регион подобный Вавилону в смысле обилия языков и обычаев, — то общество хотело бы, чтобы женщины их рассуждали именно так. Сей пример был по моему мнению именно навязываемым паттерном поведения и элементом воспитания. То есть тем цивилизационным характерным отличием, о котором говорил Максим. Хотя я затрудняюсь причислить его к одному из трёх его вариантов. Но не важно, просто такая история.

И кстати, отражающая, пожалуй архаичное сознания региона издревле, практически с античности. Вспомним историю “Арго” и похода за Золотым Руном. Чем закончилась история? Медея, — как раз женщина “кавказская” по происхождению, — убивает своих детей, чтобы отомстить мужу, изменившему ей — Ясону.

С нашей точки зрения — это чистый бред и нонсенс. Ведь это её дети не в меньшей степени, чем дети Ясона. Но тогдашнее сознание было иным. Женщина переходила в другой род и рожала детей не “для себя” — как многие дамочки ныне, — а для рода мужа. Стало быть, убийство Медеей детей совершенно логично как месть мужу и его роду. Она убивает членов его рода, его драгоценных продолжателей. Но вовсе не “своих”, не со-родичей.

Григорий: Это и правда интересное добваление, но мы ждём твоего ответа на главный вопрос, если ты помнишь.

Александр: Я отнюдь не забыл о том и как раз собираюсь подробнейшим образом вам рассказать.

Конец первой части

Максим. Часть ІІ. Этика, естество и цивилизации

Николай: Так что же ты скажешь?

Александр: То и скажу, что имел в виду, но ещё один аспект требует кажется рассмотрения. Ведь почему я не стал отвечать “от себя”? У всех нас есть уникальные жизненные обстоятельства и, задавая вопрос так, как он был поставлен, услышим ли мы действительно ответ, который хотимь? То есть про цивилизацию, а не про сугубо личные обстоятельства.

Спроси человека, кого он будет спасать: мать, жену или дочь, наверное сперва он подумает про своих собственных дочь, жену и матерь, про конкретных людей. Если мать его молода и ещё вполне детородного возраста, — а то ещё и беременна, — не будет ли этот ответ не столько “азиатским”, сколько персональным? А если у него нет жены или жена такая, что не приведи Господи? Если дочь неизлечимо больна и точно не способна дать потомство, а жена при этом не её мать, а новая и очевидно фертильная? А куда мы поставим “фактор любви” и будем ли его учитывать? Или мы всё-таки говорим про абстрактных женщин, которые предполагаются в рамках архетипов: мать — умудрённая жизнью старица, жена — зрелая матрона, дочь — юница: дитя или подросток. Это уже другой разговор.

Да и то, если кто-то смотрел фильм А. Куросавы “Легенда о Нараяме”, под каким названием он шёл в прокате в СССР, то может узнать нечто интересное про ту же самую азиатскую культуру. Напомню, что там сын несёт старуху-мать на гору, куда всех отживших своё — по представлениям японской древней традиции, — селяне относили на неминуемую голодную смерть.

Отсюда я уже могу перейти непосредственно к моему ответу.

Я рассматриваю ситуацию в целом и отстранённо, а не с позиции мужчины: отца, мужа и сына. А также изнутри, то есть когда мы не знаем, осуществится ли непременно желание спасти ту или иную личность, но просто говорим о попытке.

Три женщины и один мужчина в обстоятельствах смертельной опасности. Так, говоря чисто технически, кого кому легче спасать: одному одну или трём — одного? По-моему, второе. А раз так, что если три женщины поставят целью спасти своего возлюбленного мужа, отца и сына, они с большой вероятностью спасут его. А значит, увеличится и вероятность кому-то из них спастись, когда он протянет руку, будучи спасённым.

Если же у этих женщин спасение мужчины не будет главной задачей, будет ли правильным мужчине тратить время и силы на таких женщин? По справедливости?

Прямо скажу, что я не хочу рассматривать эту историю с “животной” позиции, но — лишь с человеческой.

Кто не знает, тому расскажу, а остальным напомню известный афоризм:

Если мужчина готов ради женщины на всё, значит он её любит. Если же женщина готова на всё ради мужчины, это значит, что она его родила.

Материнский инстинкт, — а это именно инстинкт, — неумолимо влечёт женщину спасать своё чадо, плод своей утробы, даже если это чадо является закоренелым преступником, маньяком-убийцем и садистом. Такова материнская любовь в плане чисто животном и не даром в “Лествице” преподобного Иоанна сказано, что материнская любовь не сосуществует с любовью к Богу и кто желает удержать обе, тот обманывает себя и Бога отвергает. Возможно я спутал контекст и речь идёт о любви к матери, — ибо воспроизвожу по памяти, — но тогда тем более это так.

Всякая этика неживотна. Вопреки уверениям дарвинистов, мораль человека не рождается от обстоятельств жизни первобытных обезьян в орде — а это утвеждение лежит в основе теории Фройда, объясняющую всё человеческое, в том числе конечно и культуру, из мнимых отношений в прайдах первых людей, бывших полуобезьянами. Которых в сущности никогда не было.

Этика человечна и сверхчеловечна, во всяком случае и над-индивидуальна. Иначе зачем в этом же тесте подразумевается мотивация продолжения рода? Человек должен поступиться своими партикулярными желаниями ради некой высшей цели — пусть не Высшей с заглавной буквы, но более высокой, нежели он сам как индивидуум.

Подвиг Муция Сцеволы, Александра Матросова и всякое dulce est pro patria mori — отсюда, пафос патриотизма и национализма, а также и коммунизма со всем остальным. Что сейчас, что в древности людей обучают, воспитывают находить эту сладость в своей смерти за родину, народ, общину, семью и любую группу “своих”.

И названные цивилизации или культуры фактически есть различные ответы на этот вопрос, что надлежит считать сладостью: большей или меньшей. Иначе это просто не имело бы смысла, ведь тогда людьми управлял бы единообразный инстинкт, нерациональные позывы животного в человеке или — животного, лишь по привычке или недоразумению называемого человеком.

Все: Да, мы поняли, продолжай пожалуйста, подходи же ко главной мысли.

Александр: Благодарю, что напоминаете и направляете меня, если бы я и вправду забыл и увлёкся, это было бы необходимой поддержкой.

Итак, что сказать? И действующий в нашем богоспасаемом полисе закон, и Закон Божий, на который я опираюсь во всех своих мыслях и суждениях говорят нам о равенстве мужчин и женщин, не выделяя кого-то из них как более ценного ни по полу, ни по возрасту — в гражданском законе конечно есть некие сумбурные и непоследовательные установления, но по крайней мере декларируется всяческое равенство. Мы же говорим об этике, то есть пытаемся найти наилучшее. И, говоря отвлечённо, нам остаётся определить, кто же является наилучшим для человечества в плане его преимущественного спасения. Кого спасать? — это вопрос о том, кто лучший для того, чтобы его спасать, чьё спасение будет максимально благим и благотворным для дальнейшего существования семьи, общества, человечества? Кто является самым ценным?

Все: И кто по-твоему? Кто? Кто же это?

Конец второй части

Максим. Часть ІІІ. Высшая ценность человечества

Александр: Мужчина после сорока лет. Он является самым ценным представителем человечества, если смотреть сколько-нибудь объективно, именно он — главный человеческий актив.

Видя ваше недоумение, продолжаю.

Смотрите сами. В мужчину, достигшего сорокалетнего возраста вложено больше всего и в нём воплотилось самое большое участие всего общества. Он образован максимально для своей страты, он опытен в своей профессии, зрел в суждениях, наиболее вовлечён в активную и продуктивную жизнь общества. Он управляет, работает, воюет эффективнее всех остальных. У него достаточно сил и есть необходимые знания и умения для их применения. Его достижения максимальны для всех мужчин, а значит и для всех остальных. От взрослых мужчин ждут, — и справедливо! — адекватной отдачи. По известной мне современной статистике больше всего в мире денег зарабатывают мужчины. А кто больше всего тратит? Женщины.

Зиновий: Но они ведь рожают…

Александр: А они рожают? Как говорила моя покойная мама, они все прямо упали, рожая постоянно и непрерывно. Сколко рожает современная женщина? Одного-двух.

Не говоря про то, что убивают детей своих даже больше. Данные той же статистики говорят, что на каждую женщину приходится по один-два аборта не меньше. Поскольку конечно не каждая женщина детородного возраста делала те или иные аборты, значит, для остальных придётся по три или четыре или больше детоубийств. И число их велико. Возможно каждый мужчина, ложась спать с женой, оказывается буквально в одной постели с серийным убийцей, загубившим может быть и десяток человек. И, кстати, будет ли правильно мужу спасать такую жену? Ведь она убивает не только свою кровь, но и его кровь и плоть губит. Но оставим это сейчас.

Женщинам в оправдание всех их преимуществ, которые они имеют по законам, всегда упоминают это — деторождение. Но мы видим, что они отнюдь не выполняют свои обязанности, не делают то, чего никто кроме них сделать не может.

Да, это единственное, что мужчины делают хуже, чем женщины, то есть не могут сделать вообще, но во всём остальном они очевидным образом превосходят последних по результату. Не будем брать уникумов, которые тоже есть среди женщин в немалом числе, не будем, поскольку они не делают погоды. Все достижения человечества принадлежат в подавляющем количестве мужским рукам и головам. Не только физически мужчины сделаны “прочнее”, если брать военное дело и спорт. Женщины-шахматистки выведены в отдельную группу, где соревнуются на звания чемпионов, потому что отмени это и случится тоже самое, что в беге, плавании и борьбе.

При этом конечно у женщин есть свои преимущества: способность терпеть сильную и продолжительную боль, большая устойчивость к массивным кровопотерям, вообще терпеливость, аккуратность, способность заботится о детях и выхаживать больных и прочее подобное. Это нужно в обществе и никто не спорит, что нужно.

Николай: И к чему ты ведёшь?

Александр: Заметь, что я здесь говорю прагматически. Если мы хотим получить в каком-то деле прогресс, то кого мы должны поддерживать: успешных в этом деле или неуспешных?

Николай: Я думаю, что успешных. Даже минимальное разумное вложение в успешных деятелей даст больше, чем много большие вложения в отстающих.

Александр: Думаю ты прав. Та же демографическая проблема. Предположим в нашем полисе есть восемьдесят процентов семей одного этноса и двадцать — всех остальных. Если мы хотим увеличить население, разумным представляется создать лучшие условие для первых, нежели для вторых. Ведь тогда это большинство, даже сравнительно меньше повысив рождаемость, произведёт потомков куда больше, чем меньшинство, пусть бы и во много раз рожая больше на семью. Восемьдесят семей, родивших на одного ребёнка больше, родят восемьдесят детей, а чтобы двадцати семьям достичь такого же численного результата, они должны родить четырёх.

Но я отвлёкся.

С точки зрения рождаемости женщина ценна для общества до сорока лет. А после сорока она и не нужна ему совсем — в указанном смысле. Мужчине, желающему создать семью, женщины такого возраста нужны ли вообще? И кому, и зачем нужны? Разве что хитрым политикам, ищущим их голосов и заигрывающим с ними; либо не менее хитрым торговцам. Которые сперва продают девушкам средства для прерывания беременностей, а потом — средства для “возрождения” детородной способности. И в этих тратах проходит жизнь женщины, предоставленной самой себе, тратящей деньги, заработанные мужчиной на развлечения и танцы, посещения терм и выступления дурацких комиков, грязевые помазания и ненужные тряпки, набив которые в шкаф до отказа, она заявляет, что ей нечего надеть…

Григорий: Это ты верно подметил! Но продолжай.

Конец третьей части

Максим. Часть ІѴ. О семье и роли мужчины

Александр: Если позволите, я бы сказал нечто о семье. Что это такое и какие в ней роли.

Григорий: Муж глава семьи.

Зиновий: Да, кажется так сказано в Библии.

Александр: Не совсем точная цитата. Но в общем-то да, однако мы рассуждаем ещё только с точки зрения этической прагматики, не переходя её границы.

Николай: Ходит фраза “семья — это семь я”.

Александр: Точно. И очень хорошо, что ты про это вспомнил. Потому что говорят об этом много, но кажется никто не задумывается: кто этот я, которых семеро? Кто этот один, вокруг которых собрались ему подобные.

Максим: Ты хочешь сказать, что это мужчина?

Александр: Именно это я и говорю. Семья — это мужчина, муж и все, кто с ним. И даже скажу больше. Мужчина и есть семья.

Нас приучили к мысли, что мужчина сам по себе — это одинокий человек, а семья — это когда жена и дети, что семья это только когда они, больше того, они и есть семья. Ведь как говорят теперь? Мужчина “ушёл из семьи”, то есть семья это они все, кто не муж, и есть он или нет его, для семьи не важно, она существует и без него.

Но разве это так? Чтобы понять что-то, у нас есть два достойных источника. Это древность и реальность. Последнее — не то, что вообще происходит, но когда мы видим, что нечто хорошо и получается правильно, значит, наверное оно соответствует чему-то главному и основному. Скажу это слово: основополагающему. В древности тоже далеко не всё является образцом, но кажется, что здравого там было куда больше.

Если рассмотрим значение латинского слова familia, то есть семья, как её понимали римляне, то увидим, что она как бы произрастала из главы семьи, pater familia, а там в неё входили не одни жена и дети, но и рабы, даже скот — всё домовладение. Отец семьи был стволом, из которого произрастали ветви. Сам он держался на корне своего рода — не обязательно аристократического или богатого. После его смерти это звание наследовал сын, следующий мужчина в семье. Напомню, что одна из фундаментальных основ так называемой европейской цивилизации, помимо христианской веры и греческой философии, было римское право. То есть в частности описанные нами отношение и их понимание.

Я мог бы много рассуждать, мы могли бы бесконечно множить разные примеры, но по крайней мере как моя идея эта мысль совершенно ясна.

Семья — это мужчина. Муж, отец семейства. Глава, без которой всё тело труп.

Максим: На свадьбах постоянно кто-то выступит с тостом в адрес молодожёнов или приветственным словом, говоря, дескать, конечно, муж — это голова, но жена — всегда шея и она вертит им, куда хочет.

Александр: Ты верно заметил. Это мечта феминизированных женщин — вертеть своим мужем по своему желанию. И это то, что нам внушают постоянно и целенаправленно, то есть с понятной целью.

Николай: Да, нетрудно об этой цели догадаться.

Александр: Без сомнения легко.

Заметим, что бывают женщины с мужским умом и характером, но это всё же исключения и ради единичных исключений нельзя разрушать стомиллионное правило.

Григорий: Его-то как раз и разрушают, если не сказать, уже разрушили.

Александр: Увы, ты очень прав в этом. Подняли такую пыль и муть, что в ней ничего не видно. А сами ловят рыбу в мутной воде, только рыба здесь — мы все.

Впрочем, мы обсуждаем не то, как нас обманывают и зачем, а просто пытаемся прорваться к основам и главным смыслам. Из бесчисленных видов лжи нельзя составить даже малейшей правды.

На чём мы остановились?

Николай: Ты говорил, что семья — это именно муж.

Александр: Да, мужчина. Как дерево — это ствол, на котором растут ветви и которые в отсутствии ствола могут образовать в лучшем случае куст, а чаще не более, чем хворост.

Григорий: Слава Богу, мы тут разговариваем в мужской компании и не вынуждены постоянно отвлекаться на возмущённые вопли оскорблённых феминисток.

Александр: Да, слава Богу за это! Значит, дальше хочу напомнить всем нам о понятии “кардированная дивизия”. Что это такое, знаете ли?

Зиновий: Конечно. Это дивизия без солдат, если просто сказать. Создаётся полноценная военная часть, со всеми атрибутами, но в ней на этом этапе состоят только офицеры. Затем в любой момент она может быть насыщена личным составом, солдатами, которых даже новобранцев, офицеры и унтер-офицеры быстро превратят в боевую единицу.

Максим: Кажется мы поняли твою мысль, Александр. Мужчина — сам себе семья, даже при отсутствии жены и детей; он как такая дивизия просто ждёт, когда к нему присоединятся остальные члены.

Григорий: Эти семь “я”, то есть семь “он”.

Александр: Точно так, друзья, я рад, что вы замечательно поняли мою идею и угадываете даже не с полуслова.

Именно так я и думаю. Мужчина не может уйти из семьи, он уносит её с собой, когда ветви объявляют ему войну. Разумеется, я не говорю о всех без исключения случаях, не отрицаю и мужской вины. Но мы должны определиться с определениями, иначе мы окажемся жертвами подмен и манипуляций.

Максим: Не могу сказать, что целиком и полностью с тобой согласен, но чувствую и вижу, что в твоих словах есть здравое зерно. В нашем отечестве многое было бы яснее и понятнее, если бы мы озаботились точностью определений и пониманием происходящего в свете хотя бы обычного человеческого разума. Ведь от этого зависит не то, что есть, а что надо делать и куда идти. Что поменять, а что оставить.

Александр: Совершенно с тобой согласен. Моя цель в том и состоит, чтобы понять хоть что-то и хотя бы прояснить что-нибудь для себя.

Николай: Интересно, что же следует из сказанного тобою в практической плоскости? Ты же не мог о том не думать.

Александр: Думал и много! Хочу же вернуться к нашей исходной теме — к тонущим женщинам. Конечно вы понимаете, почему я сказал то, что сказал тогда, в начале. Женщины должны поспешить на спасение своего мужчины вовсе не потому, что он слаб и не может сам спастись, — хотя и такое может быть, некогда могучий воин может стать инвалидом, и самый сильный мужчина может оказаться в ловушке, из которой будет не в состоянии выпутаться самостоятельно… Да всё может быть. Мой пафос был о том, что женщинам надлежит спасать самое для себя ценное: и лично, и в качестве единой семьи, а это без сомнения теперь — её глава и опора. Без оной всё рухнет и посыпется, даже если все три женщины будут спасены, но мужчину своего потеряют.

И также они конечно же должны знать, что хотя по условиям задачи мужчина не сможет спасти их всех, его выбор будет ради семьи, а каждая потеря, — даже если она произошла неминуемо и фатально, даже если он будет понимать, что ничего не смог бы сделать, — каждая потеря станет для него вечной травмой, постоянной болью и винить он будет в ней себя, хотя бы и вины его не было и быть не могло по определению.

Николай: Ты хорошо сказал! Но у меня возник вопрос: как это соотносится с христианской верой? Ведь ты православный христианин? Что скажешь на это?

Конец четвёртой части

Спасибо за чтение

Вернуться к книге