Детское счастье

Глава 1

Его место в доме всегда было на солнечной стороне гостиной, её угол окружала белая вуаль, что протягивалась вдоль стены. Лепестки орхидеи отпали от бутона — мама всегда относилась к цветам с великой любовью, но никогда ответственно. Каждый вечер, на закате, с его окна в том самом солнечном углу мама включала виниловую пластинку со старым блюзовым проектом, подходила к нему, брала крохотные ладони и начинала кружить его в танце.

Её платье, обвитое рюшами, обвивало его миловидное лицо и попадало в рот, когда он смеялся под чудесные мелодии и старался что-то громко вскрикнуть.

Отец танцевал в другом конце комнаты, кружа сестру, что младше меня всего на год. Её место было там, на теневой стороне комнаты, я знал, что она не любит солнце.

Наши танцы повторялись при каждом алом закате.

Но когда закат покрывали тёмные сгустки грозовых туч — все прятались по комнатам, и мама с папой не любили друг друга, не любили нас, и мы не имели права любить их.

Он догадывался, почему лепестки постепенно опадали — когда солнечный свет заменяли грёзы, когда снежные комы покрывали всё пространство — мать, как и все родные, пряталась в комнате, наплевав на свои цветы. А в наших округах часто бродили дожди, снег выпадал ранней осенью, и грёзы посещали нас минимум раз в неделю.

Он никогда и думать не смел, почему в томные дни все разбегались и не издавали ни звука. Почему им было лучше в серых стенах комнаты с одной лишь тумбой и деревянной старой кроватью под тусклым светильником. По крайней мере, его комната имела такие составляющие, какой она была у сожителей, что он называл их родными, он не знал и не имел права знать.

Он бы ни при каких обстоятельствах не осмелился заикнуться или вовсе спросить об опавших лепестках, о серых комнатах и о странном переменчивом настрое.

— Мама, почему я должна прятаться в скучной комнате? Мне кажется, было бы чудесно покружиться босыми ногами под морось дождя, — однажды спросила семилетняя сестрёнка во время готовки ужина вместе с матерью.

Спустя несколько секунд, как мама улыбчиво гладила её и направляла её детские руки в верные действия, она взглянула на неё стеклянными и серыми глазами, её губы не сомкнулись, она вырвала клок волос у дочери, схватив её за голову, и повела в тёмный коридор, что находился с другой стороны гостиной.

Он слышал шлепки и вопли, он ощущал мольбы о пощаде от маленького и беззащитного ребёнка.

В нём затаилась вина за трусливость, он мог бы встать на защиту сестры, но просто сложился в клубок и рыдал безумными всхлипываниями, представляя, какие рубцы останутся на нежной детской спине девочки — сестры.

Он не слышал голоса матери, казалось, будто она бьёт его сестру без какого-либо жизненного отголоска, не чувствуя ни сочувствия, ни удовольствия, выполняя автоматически встроенные действия. В то время он и вправду видел в ней лишь встроенные функции пустого чертежа.

Через несколько минут всё утихло. Резко наступившая тишина омрачила его сознание. Не подумав ни о чём другом, кроме мерзких ран на теле сестры, он рванулся в уборную для справления тошноты. После опустился на колени, чувствуя себя крохотным и невинным созданием, которое необходимо было приласкать и прилелеять. Но в то же время чувство вины поедало его изнутри всё ближе к головному мозгу. Он не защитил человека, за которого, как думалось ему, готов был отдать жизнь.

Мама на носках подошла к нему со спины, но он почувствовал этот холодный вдох, она тихо проговаривала слова утешения и заботы о его здоровье. Он слышал её голос как нежное мычание, но всё больше осознавал, что что-то, страшнее гремучего орка, в облике лукавого цветения стоит прямо за моей спиной, что у этого облика самые ласковые уста, что не сменялись даже при насилии.

— Доминик, время танцевать, — она провела ладонью по его спине, и его и так расширенные от страха глаза застыли с узкими зрачками. Он начал судорожно дрожать и обнимать свои мокрые от пота плечи.

Ему пришлось отдать ей свою потную руку, и она медленно провела его в гостиную. Сестра с отцом уже ожидали нас в другом углу комнаты. В выражении лица сестры виднелся неокоянный ужас, что не мог он его представить даже при приснившихся кошмарах, где его представление о мире медленно разрывали. Но сестрёнка натянула улыбку, и он образумил, что ни на что другое мы не имеем права, кроме вечно довольного лица.

И тогда ему пришлось поддаться искушению матери, он сжал её руку так, будто тёплые чувства занимают всё пространство в его душе, но, на самом деле, это был страх, и мать это чувствовала. Он криво улыбнулся на одну сторону в ответ на её искусственно полюбившийся взгляд.

Мы протанцевали около двенадцати минут, он часто посматривал на настенные часы, как вдруг он заприметил в окне морось дождя и мелкие сгустки снега, что с ним сливаются.

— Снег! — я выкрикнул это рефлекторно и знал, что точно этого не хотел, он тут же осознал, какую ошибку совершил.

Мать изменилась в лице, лицо её стало мертвее трупа, она закрыла его рот ладонью, сжала его худощавое плечо и повела в его запылённую комнату.

Плечо зудело от боли, но он не сопротивлялся, а мысленно поддался насильному поведению, ведь любые противодействия могли стоить ему сдёртой до крови кожи от ногтей матери. Это он заметил у сестры после жуткого избиения.

Мать выкинула его в комнату, и он прокатился коленками по деревянному полу, из-за чего загнал занозу. Я просидел около часа в абсолютной тишине, ни о чём не думая.

Ему казалось лишь то, что с каждым днём я всё больше желал остаться в этой серой комнате и всё больше понимал всю суть лицемерного отношения матери.

В последующие разы танцев он уже не трогал мать так нежно и считал, что она вовсе не является моей матерью.

Со временем танцы постепенно прекратились, и тогда мать перестала выстраивать тёплые взаимоотношения даже в хорошую погоду. Её цветы завяли и стояли так несколько лет, пока остатки лепестков не осыпались на пол. Гостиная навсегда осталась в солнечном свете.

Он не контактировал ни с кем из семьи и знал, что, если заговорит с сестрой, его ждёт страшная каторга, коей он будет давиться на протяжении недели. Сестрёнка не раз попадалась под это, когда на семейных праздниках что-либо говорила обо мне. На её спине не было живого места, всё покрыто шрамами.

В один из вечеров мать была приметно вольна и улыбчива, чего не замечал он на протяжении долгого времени. Она рассказывала различные выдуманные сказки, как в далёком детстве, и сестра сегодня имела право улыбнуться. Мать смотрела на неё с искусственным взглядом любви и нежности, но всё было лишь притворством.

При полуночи он слышал звонкий смех матери и голос отца. Они не были похожи на себя, ведь смеялись редко и по определённой веской причине. Его любопытство переходило рамки дозволенного, и он осмелился выйти из замшлой комнаты в свет коридора, дабы разузнать причину их радостей.

Его взгляд упал на дверь сестры, в расщелинах дверей не просачивался свет.

Свечи в комнате сестры всегда слегка просачивались в коридор, сама сестра пренебрегала темнотой и её неизвестностью.

Несмотря на ужас в образе родителей, он робко прикоснулся к двери и, с нервным вдохом, на носках вошёл в пустоту.

Абсолютно ничего не отражало блика, в его глазах было лишь чёрное пятно, я чувствовал потрясение в каждом шагу. Чуть не зацепившись за один из предметов, он решил не подвергать себя избиениям и, сидя на прохладном полу, ожидал, когда за стенами наступит тишина.

При абсолютной тьме глаза его закрылись, и он проникся сном.

Очнулся он под утро, когда глаза начали щуриться от восходящего солнца.

За стеной снова слышался смех. Кровать сестры пребывала в беспорядке. Выйдя из её комнаты, он выглянул из-за угла и там её так же не заметил.

Единственное, что пришло мне в мысли, — она сбежала, и он понимал: если её найдут, она будет лишь объектом, от её эмоций не останется и следа, а тело насытится шрамами.

На этот раз он не мог её оставить.

Он вновь ворвался в её комнату, уже спеша, и, не медля, отпёр ставни.

На сопротивление ветру он вылез в солнечный снежный вид, вокруг пробивались яркие лучи, и голые деревья покрывали всё снежное поле. Мы никогда не трогали снег и не слышали его сладкого для ушей хруста.

Он выпрыгнул на мягкие пелены и побежал, не осматриваясь назад и не боясь последствий. Я бежал по маленьким следам, сестра, как и я, бежала с голыми ногами по мокрому снегу.

Слёзы на моих глазах леденели, но было ли это отчаянием — на несколько секунд я почувствовал истинную свободу.

Следы привели меня к озеру, не замёрзшему холодному озеру. Вокруг пролистывались страницы пейзажа, вода поблёскивала от капель солнечного света.

В центре озера, на самой поверхности воды, лежала сестрёнка.

Мою смелость обогнал строгий ступор и на несколько минут меня постигло парализованное ощущение. Я смотрел, как сестра медленно уходит под воду, её глаза и уста не сомкнулись и не произнесли ни шёпота. Он лишь поглядывал на неё.

Его рука потянулась к воде и он медленно опускал её всё глубже, пока вода полностью не притянула его тело к своей силе. Я окунулся в воду и, увидев сестру на самом дне, как и она, закрыл глаза.