Детский дом у моих окон

1

Было это, кажется, в июле. А может, раньше. Или позже. Снега не было, в общем, стояла жара. Да такая жара, что открытые окна еле спасали. Маленький настольный вентилятор предпочитал разносить по комнате запах пластикового дешёвого Китая, а не спасительные струи прохладного воздуха. Приходилось стоять у распахнутого окна – это была единственная возможность выжить. Говорю в буквальном смысле.

На столе где-то сзади языческим идолом возвышалась початая бутылка кваса. Холодного – только-только из холодильника. Но до него было целых два метра раскалённой атмосферы, преодолеть которые было физически невозможно. Да и пить особо не хотелось. Эта жара высушивала как-то по-особенному. Не до жажды, но до тошноты. Только уличный воздух и спасал. Он был моим квасом в тот момент.

Полуслепые после многих лет общения с Интернетом глаза бегали по округе. Бродившие по улице люди негласно участвовали в общем конкурсе «Кто поприличнее оголится в городских условиях?» Такого разнообразия шорт, маек и невероятно коротких платьев ни на одном курортном рынке нельзя было увидеть. Смешно становилось от мысли, что парит-то так к дождю, не иначе. И все эти как бы одетые люди вот-вот попадут под страшный ливень. Хотя небо пока не было расположено к помилованию изжарившейся земли. Ни одного облака. Только слепящий блин солнца. И мы, брошенные по милости Бога под этот блин. Спасибо, блин, Господи.

В последний раз, когда я смотрел на часы, время было дообеденное. Самый солнцепёк. Весь город молил, чтобы поскорее настал вечер, и проклятое солнце скрылось в страхе за горизонтом, уступив место добродушной и прохладной Луне.

- За семьдесят лет Советы не додумались вырыть годный пруд, – то и дело приходилось выслушивать мнение горожан, изнывавших летом от жары. Частично они лукавили – пруд в городе наличествовал. Даже два. Но оба были непригодны для купания. Прокат катамаранов, кафе на небольшом причале, кормёжка уток – пожалуйста, в любое время. А вот купаться – не-не, нельзя. Хотя частенько особо отчаявшиеся этим правилом пренебрегали и бросались в воду. Как правило, эта выходка заканчивалась не штрафом, а вонзённым в пятку бутылочным осколком – свиней в городе было предостаточно. Но хайп у прудов всё равно ловили, не спасали даже угрожающие таблички «Плавание опасно для жизни». Практика показывала, что отсутствие в таком большом поселении пригодного для купания водоёма для жизни было куда опаснее.

Вот такой город моя семья выбрала для жизни. В округе – всё необходимое: торговый центр с кинотеатром, огромный спортивный комплекс, несколько супермаркетов. Транспортное сообщение – дай Бог каждому такое. Про пруды, что были буквально в паре кварталов, я уже сказал. Школа, основанная ещё до революции.

А ещё – два детских сада. На них-то и выходили мои окна.

Это был довольно незамысловатый комплекс советских зданий. Три корпуса, по два этажа на каждый. И небольшая территория, огороженная добротным забором. Там – всё, что нужно для ребятни. Качели, песочницы. Даже импровизированная сцена была, для мероприятий под открытым небом.

Но здания очень отличались внешне, это сразу бросалось в глаза. Один детский сад был ярко-красным, с множеством узоров и сказочных персонажей, скакавших по стенам между окон. Второй же, наоборот, был уныло-серым и одноцветным. Он-то и был ближе всего к моим окнам.

Зимой, когда деревья прощались с отслужившей своё листвой и открывали моему взору ещё полгорода, было хорошо видно оба сада. Я любил в свободное время смотреть за тем, как синхронно малышей выводили на прогулку и там, и там. Строго в определённое время, на два часа. По ним можно было часы сверять – Кремль, посторонись. Летом же новоявленная крона скрывала за собой красочный сад и оставляла доступным для наблюдения только один. Разумеется, серый. Так что часы приходилось сверять только по нему. Но я искренне верил, что у второго тоже всё с этим делом в летнее время было в порядке.

Так протекали годы. Школа сменилась университетом, и стоять у окна получалось всё реже. Правда, в летнее время, между подготовкой к сессией, я всё же уделял минутку и променивал пластиковый запах Китая на уличную воздушную свободу. А заодно наблюдал за детьми из серого детского сада.

Но однажды по стечению обстоятельств мне открылись некоторые факты. После них я по-другому стал смотреть на эти серые двухэтажные здания. А заодно стал понимать, почему они, собственно, были серыми. Ранее грешил на городской бюджет. Правда оказалась куда горше.

2

Произошло это тем же летом, чуть ближе к концу августа. Сессия уже была сдана, и начались поистине скучные деньки. Забавная вещь: будучи занятым, ты готов хвататься за каждую минутку свободного времени; когда же его у тебя уйма, то не знаешь, как им распорядиться. Разумеется, чтение полезных книжек, просмотр не менее полезных фильмов, но… Всё это рано или поздно утомляет. И вот ты лежишь на кое-как заправленной кровати, потягиваешь некий газированный напиток и бороздишь глазами и пальцем просторы Интернета. Процесс довольно долгий, – и, согласитесь, затягивающий, – поэтому подсветка сведена к минимуму. Всё же глаза жалко – и так очки лежат неподалёку, готовы в любой момент навсегда вцепиться в переносицу. Не хотелось доводить до этого.

Все соцсети молчали – те, кто побогаче и поблатнее, рванули за кордон и сейчас тоннами публиковали изображения… себя. Форумы утихли. От нечего делать я стал открывать-закрывать все приложения подряд. В одной игре быстро убили, вторую же я, взбесившись, удалил.

И вот дошла очередь до карт. Иногда и их смотрю, когда совсем смотреть больше нечего. Если бы я знал, какое открытие меня там ждёт… Полез бы тогда в приложение? Даже не знаю.

Но что сделано, то сделано. Я полез. И первым делом геопозиция – отключённая множество раз, но всё равно нагло работавшая – поставила метку в центр улицы, на которой проживало моё семейство. Правда, ЦРУшные спутники немного прогадали и не попали по моему дому. Пришлось выполнять эту работу за них. Палец заскользил по нагретому экрану, пытаясь вывести метку на нужное место, как вдруг…

Что-то на секунду привлекло моё внимание, потом исчезнув за пределами планшета. Но мозг информацию уловил и начал жаждать продолжения.

– Что это?.. – пробормотал я.

Район моего дома… Не то. Чуть ниже…

Детские сады. Тут-то я и перестал терзать пальцем план местности.

Тот, что подальше и покрасивее, проверку на обыденность прошёл. Типичный детский сад. Но вот унылая каменная серость была отмечена в приложении совсем другим статусом.

«Детский дом №86».

С минуту я молчал, тупо глядя в эту короткую фразу. Поначалу даже было непонятно, что же не так. Дети и там, и здесь. Но анализ в черепе всё шёл, и постепенно до меня стало доходить.

– Комплекс зданий точно такой же, – тихо вырвалось из уст. – Двор такой же, качели… Но это – не детский сад… А детский дом…

Это означало, что сюда за своими детьми не приходили родители. Что они не покидали пределов огороженной территории.

А также что на мир тамошние дети смотрели совсем иначе.

Положив планшет на кровать, – должно быть, уставшая техника как-то на своём электронном поблагодарила своего мучителя за долгожданный перерыв, – я подошёл к окну и посмотрел на бывший детский сад. Теперь мне казалось, что из просто серого здания стали тёмно-серыми.

«Пятьдесят оттенков, мать их…»

Как раз в это время во дворе гуляли детдомовцы. Я прильнул к окну, потом и вовсе распахнул его. В комнату начал затекать нагретый на летнем солнце воздух, но моё тело не ощущало этого тепла. Вместо этого все процессы в организме словно обеспечивали лишь неотрывность взгляда от этих небольших серых домиков в два этажа, из которых выходили всё новые малыши и более старшие дети.

Я смотрел на них, а мозг всё крутил шестерёнки разума. Тот же раз за разом выдавал мысль за мыслью. Одна другой печальнее и… страннее, что ли.

– Дети… – шептал не я, но овладевший губами мозг. – Такие же, как в том саду… Но всё же… другие. Они не выйдут за пределы забора – если только их не заберут. А забирают ли их? Как часто? А может быть, вообще не забирают?..

И тут в голове появилась мысль, от которой по спине побежали мурашки. Я ведь ни разу не видел, чтобы на территорию детского дома заходили взрослые! Да, вечером кто-то из старших покидал территорию – но это наверняка были сотрудники заведения, но не родители. К тому же, уходили они сами, без детей. И приходили по утрам наверняка также «налегке».

«Почему я этого не заметил раньше? Почему не обратил внимание? Во втором саду ведь картина другая, бьюсь об заклад! И не сравнил даже…»

В тот момент я пожалел, что гордая крона посаженных ещё при Ленине деревьев скрывала от меня второй сад. Уж очень хотелось сравнить эти два заведения. Сравнить – и ощутить разницу, которая просматривалась бы на все сто.

– Они не поедут на море… – генератор идей всё не прекращал свою работу. – Не поедят мороженого… Чёрт возьми, сколько из них скажут слово «мама»? Сколько прижмутся к ней? Единицы. А их там – не меньше пятидесяти…

Тряхнув головой, я наконец полностью овладел разумом. А он был крайне рациональным. Порой даже циничным.

– Боже, детский дом, и дальше что? – спросил я сам себя. – Что-то поменялось в твоей жизни от этого? Да, другой сорт сопляков; да, ведут себя по-другому. Тебе-то что с того? Как это повлияет на твою жизнь?

Ответов я не находил. А глаза тем временем всё смотрели на двор. Словно сканировали каждого детдомовца? Что они хотели понять? Каких целей пытались достичь?

– Да ну, ерунда какая-то, – продолжал отрезвляться я. – Чтобы из-за этого время тратить… Пусть там детский дом. Рад за него. Очень рад. Пусть стоит. Мне не жалко.

За всем этим потоком мыслей я и не заметил, что солнце вдруг куда-то пропало. Словно отошло чаю попить. В отсутствие хозяина неба на него набежали паразиты в виде облаков. Одно другого страшнее: большое, серое, с перспективой превратиться в чёрно-грозовое.

Тень упала на изнывающий от жары городок. Затекла в каждую подворотню и будто бы достигла последних уголков Земли.

Предвкушая начало сильного дождя, кто-то из сотрудников детского дома дал отмашку, и толком не нагулявшихся сирот стали заводить обратно в здания. Я своими слепыми глазами, конечно же, не мог разглядеть их лица, – но я был готов дать голову на отсечение, что радости на них было немного. Прогулка наверняка была для них единственным способом отвлечься от вечного мотива одиночества, что так внезапно постиг неподготовленную к этому детскую душу, и вдруг её лишают. Те злые дядьки-тётьки. И непогода, будь она неладна.

Рука потянулась к створке окна – надо было обезопасить себя от грядущего ливня. Но в последнюю секунду я вдруг заметил, что один из ребятишек остановился и замер посреди двора.

Остановился – и стал смотреть куда-то… на север.

Клянусь, он смотрел в сторону моего окна. А может быть, прямо в моё окно!

Несмотря на прежние доводы, которые я придумал для самоуспокоения, сердце бешено заколотилось к груди. Окно так и не закрылось, и внутрь комнаты стал проникать самый настоящий сквозняк, от которого так и веяло угрозой сильного дождя. Почти шторма. Где-то сзади хлопнула дверь, отчего я в очередной раз вздрогнул. Но глаза от мальчика не оторвались. Равно как и его – от моего окна.

Я чувствовал себя словно под прицелом снайперской винтовки. Да что там – этот детский взгляд был куда хуже винтовки. Хуже тем, что сражал наповал без выстрела, уже по факту наведения на моё окно.

Какая-то неведомая сила – не иначе; сам бы я в тот момент не смог это сделать – подняла правую руку и потрясла ею в воздухе. Я замер в предвкушении, что будет. Для меня самым лучшим вариантом было бы, если бы мальчик – а это точно был ребёнок мужского пола – на самом деле смотрел в другую сторону и не увидел моего невольного приветствия.

Но вот маленькая детская ручка отрывается от худого тельца, закованного в серую, как здание, куртку, и также устремляется наверх. Через секунду ребёнок уверенно стал махать. Мне в ответ!

В этот момент из здания выбежала женщина. Зло схватив мальчика за ту самую руку, она силком потащила его внутрь.

Где-то вдалеке грянул гром. Земля окончательно утопла в темноте.

И только одно оставалось неизменным. Это моя поза у окна. Разве что рука всё же опустилась вниз, безвольно повиснув в пустоте.

Хлынул дождь, капли застучали по крыше. Застигнутые врасплох горожане забегали по улице кто куда.

А я всё стоял у раскрытого окна и силился понять, что это было. Сон? Или нечто иное?

Неужели… реальность?

3

Листок календаря с заголовком «Сентябрь» погрёб под собой таблицы летних чисел. И хотя погода поначалу сопротивлялась приходу осени и щедро сдабривала город солнечным теплом, ощущение грядущих холодов не оставляло горожан. Всё больше людей начинали носить с собой зонты и в целом утепляться. Прекратились нарушения водного режима на прудах – желающих искупаться уже не было. Да и вообще казалось, что народ на улице хочет показываться как можно реже. Человеческий инстинкт не обращал внимания на летнюю температуру за окном и больше ориентировался на календарь. А тот, в свою очередь, подсказывал, что вот-вот начнётся период затяжных холодных дождей, и лучше лишний раз на улице не появляться. Целее будете, мол.

Но одно оставалось неизменным. Детдомовцев продолжали исправно выводить на прогулку в одно и то же время.

А я в этот момент стоял у окна и всё ждал, когда же мне помашет рукой тот самый мальчик в унылой серой куртке.

Поганым было то, что учёба в университете была во вторую смену, и в тот момент, когда сирот отправляли на прогулку, я уже был вынужден отправляться в путь. Чай, не ближний свет – почти три часа дороги. Но всё равно я стоял как вкопанный у окна и всё ждал, когда же мы обменяемся приветствиями с маленьким детдомовцем. Только после этого совесть разрешала мне начинать путь. Как правило, всё это заканчивалось небольшими опозданиями на лекции. Но пока удавалось оправдаться невероятными пробками и медлительностью системы общественного транспорта. Тем более, иногда это было правдой.

Наш визуальный контакт с мальчиком длился около месяца. И за всё это время я почему-то ни разу не спросил себя – а для чего мне это, собственно, нужно? Почему я трачу своё время на то, чтобы не ехать на учёбу, а на то, чтобы помахать рукой совершенно незнакомому меня человеку.

Естественно, мы сами порой не можем объяснить свои регулярно повторяемые ритуалы. Почему некоторые люди стучат по дереву перед тем, как покинуть квартиру? Почему присаживаются «на дорожку»? Кто-то ложкой стучит по чашке, размешав в своём кофе или чае сахар – ведь не для того же, чтобы отправить остатки напитка обратно в ёмкость? Там и напитка-то в этой ложке – кот наплакал, стали бы мы создавать столько шума ради какой-то ничтожной капли? Нет, тут что-то другое. А что – непонятно. Просто принято так у людей, и всё.

Вот и у меня было принято каждый день приветствовать этого маленького человечка. Такой себе ритуал, без совершения которого совершенно невозможно было заняться другими делами.

Иногда по дороге я всё же предавался размышлениям на этот счёт. И тогда получалось довольно складно придумать отговорку.

– У него же нет никого, – рассуждал я. – Друзей там наверняка у него мало. Есть ли они вообще? Принято ли вообще дружить в детских домах?.. А тут – кто-то в окне машет ему каждый день. Сколько радости для него!..

Но на этом мой дотошный разум не прекращал анализ. Мысль шла дальше, приходя порой к пугающим выводам.

– А что, если он ждёт, что я когда-нибудь заберу его оттуда к себе? – от этой мысли меня часто бросало в дрожь – даже если внутри автобуса было довольно тепло. Потому что дрожь эта шла изнутри. – А я всё машу и машу ему. У него терпение заканчивается… Надежда заканчивается…

После этого меня распирал такой гнус, что в течение всего дня ничто не могло успокоить моё поколебленное спокойствие и невозмутимость.

Но как я мог забрать его? Во-первых, опекунство – это большая ответственность, которую не каждый потянет. А во-вторых, ничего не знавшие о моём «общении» с детдомовцем родители могли воспротивиться такой благородной – по сути, но не по финансам – идее. Да и наверняка бы воспротивились. Поэтому эту проблему я переживал исключительно внутри себя.

Интернет подсказывал, что можно забирать ребёнка на выходные, однако предупреждал: они могут очень быстро привыкнуть к этому и даже начать считать мою квартиру своим домом. А если что-то вдруг случится, и я больше не смогу этим заниматься? Калечить и без того уничтоженную детскую психику я не мог себе позволить.

Только и оставалось, что каждый день поддерживать мальчика приветствием из окна. Это единственное, что в тот момент я мог для него сделать. Может быть, если он мне всегда отвечал взаимностью, ему этого было вполне достаточно? Если так, думал я, то очень хорошо. Тогда моя совесть может спать спокойно.

Спустя месяц я додумался надеть очки, – использовать их приходилось в основном только на лекциях, когда не было видно мелкий текст на презентациях, – чтобы получше рассмотреть моего негласного подопечного. Но детский дом всё равно располагался довольно далеко, и увидеть удалось немного. Это действительно был маленький черноволосый мальчик, внешне ничем не отличавшийся от своих товарищей по несчастью. Поэтому я так и не смог объяснить себе, почему именно он избрал меня на роль «смотрителя». И почему, собственно, меня? Неужели я один смотрел на них из окон? В моём доме двадцать этажей, и каждая квартира на этой стороне имеет оконный выход в сторону комплекса детских учреждений. Но сколько из живущих сбоку, сверху и снизу соседей подозревали, что одно из таких учреждений – не детский сад, как было принято считать? Сколько из них смотрели на прибежище для сирот каждый день в определённое время? А сколько… махали кому-нибудь из несчастных малышей?

Иной раз меня поражала мысль. А что, если мальчик машет не мне? Что, если один из моих соседей являлся родителем этого ребёнка – и тот махал именно ему? Но вскоре я убедился, что это не так. Мальчик никогда не начинал махать первым – только после того, как это сделаю я. Не мог же я каждый день повторяться вместе с гипотетическим родителем, что жил где-то рядом, в соседней квартире! Не мог, чёрт побери!

Значит, этот несчастная кроха выбрала именно меня. Оставалось только смириться с его выбором. Чего только не сделаешь, чтобы порадовать дитя. Особенно брошенное всеми дитя.

И так продолжалось несколько месяцев. Судьбоносные коррективы внёс один из ноябрьских дней.

Я точно помню, что это был четверг. Странно – не помню число, зато точно помню, что четверг. Как обычно, я стоял у закрытого окна – снаружи уже знатно морозило – и ждал, когда у детдомовцев закончится прогулка. Планировалось обменяться обыденными приветствиями с мальчиком и побежать к автобусу. Уже устоявшаяся схема.

Вот толпу ребятишек окликнул сотрудник учреждения, и они гурьбой повалили обратно. Но…

Ни один ребёнок почему-то не задержался во дворе. Моего мальчика не было!

Я впал в ступор. Малыш никогда не нарушал эту традицию – и мне не позволял. Что произошло сейчас? Почему он не остался во дворе на несколько секунд для выполнения нашего общего ритуала?

А может, его вообще в тот день не было среди гулявших? Потому что я был твёрдо убеждён: будь мальчик во дворе, он бы железно остался.

– Может, приболел? – вопрошал я сам себя, садясь в автобус. – Может же такое быть, верно? Холодрыга какая…

Тогда мне не пришло в голову, что что-то пошло не так. Мальчик приболел – и точка. Сейчас ему дадут пропить курс таблеток или каких-то там ещё лекарств, и всё вернётся на круги своя.

Но малыш не появился и на второй день. И на третий. И спустя неделю его тоже не было.

С каждым разом ситуация переставала нравиться мне всё больше и больше. За окном хоть и стояла поздняя осень, но детский дом ведь наверняка отдавал себе в этом отчёт, а потому мог в любой момент завершить прогулку – как тогда, летом. У детей элементарно не было времени подхватить заразу! Если только… Ночью, когда сквозняк, проникая в приоткрытые окна, гулял по комнатам со спящими сиротами…

Но почему тогда не было только этого мальчика? По любому, в таком случае простудилось бы несколько малышей. Тем не менее, толпа убавилась ровно на одного человека. Не могла же простуда так точечно сразить ребёнка. И конкретно – того, с кем я находился в контакте всё это время!

Наступил декабрь. Мальчик так и не появлялся. Я сам несколько раз пропустил время «встречи», вовремя выезжая на учёбу. Преподаватели аж удивились. Но на душе у меня всё равно было неспокойно. Хотелось узнать – что, чёрт возьми, произошло? Простуда явно не могла длиться так долго.

А может, мальчик сам решил разорвать наши отношения? Он мог, к примеру, отказаться от дневной прогулки, чтобы только не встречаться со мной глазами, и выходить во двор только вечером, когда я был на учёбе. Но почему? Что я сделал не так?

А что, если он действительно хотел, чтобы я пришёл за ним? А я всё не приходил, и в итоге малыш… отчаялся?

С первым вариантом моя совесть была готов смириться. Но вот со вторым – никогда.

Я твёрдо решил расставить все точки над «ё» и, наконец, выяснить, что послужил причиной прекращения наших с ребёнком «встреч». Кто был инициатором этого? Болезнь? Сотрудники детского дома? А может, сам малыш?

Вскоре мне представилась такая возможность.

4

Посреди недели я соврал родителям, что мне надо приехать в университет пораньше. Мол, один из преподавателей решил заранее провести консультацию перед экзаменом. Сам же вместо автобусной остановки отправился в сторону комплекса серых зданий, с которыми уже успел породниться.

У калитки на заборе висела табличка, возвещавшая начало территории восемьдесят шестого детского дома.

«Сколько людей проходит мимо каждый день, – промелькнуло у меня в голове. – Мимо! И никто не зайдёт к ребятам, не даст конфетку. Не обнимет… Не заберёт с собой… Равнодушие. Прикрытое «мне не до этого» и «у меня нет денег содержать ещё один рот»...»

В холле первого же здания я столкнулся с собиравшимися на прогулку детьми. Моего мальчика среди них не оказалось. Зато на меня уставились сразу двадцать пар детских глаз. И каждая пара смотрела со своими чувствами и эмоциями. Кто-то просто с любопытством изучал неожиданного незнакомца. А кто-то уже задавался вопросом – зачем он пришёл? Неужели… именно за мной?

– Здравствуйте, – поприветствовал я женщину, что стояла рядом и готовила группу к выходу во двор. – С кем я могу поговорить по поводу…

Вместо продолжения мои глаза вновь упали на толпу сирот. Женщина молча кивнула и показала на уходивший влево коридор.

– Крайняя дверь справа, – сказала она. – Надежда Ивановна.

После этого женщина осмотрела меня с ног до головы. В её глазах я прочитал скрытое удивление.

«Не понимаете, зачем такой молодой интересуется детьми?»

Поблагодарив её, я направился к указанной двери. За ней обнаружился не очень просторный кабинет, половину которого занимал широкий полукруглый стол из дешёвых материалов. Вдоль стены стояла пара шкафов, из которых торчали разрозненные папки с различными подписями на корешках.

Весь стол был также завален документацией. Разобраться в ней силилась Надежда Ивановна – преклонных лет женщина в тёмной одежде и с распущенными волосами. На её переносице красовались огромные очки ещё советского производства.

– Здравствуйте, Надежда Ивановна, – голос оборвался на середине. Только сейчас я вдруг понял, что совершенно не готов к разговору. Как ей объяснить, кто я и зачем пришёл? С чего вообще начать диалог? В тот момент мне казалось наилучшим завершением не начавшейся беседы краткий ответ вроде «я занята» или «у нас обед, приходите через сто лет».

Но Надежда Ивановна с готовностью отвлеклась от опостылевших бумаг и с жадностью вперила увеличенные линзами глаза в гостя. Она словно девяносто девять процентов всего рабочего времени возилась с документами, и общаться с людьми ей приходилось не так часто.

– Здравствуйте, здравствуйте, – невероятно молодым голосом ответила она, приглашая присесть. – Что вы хотели?

– Спасибо, ничего, можно я пойду? – так в тот момент мне хотелось ответить. Но я всё же собрал волю в кулак и, сев на стул возле стола, более-менее смело начал:

– Я хотел спросить у вас… по поводу одного мальчика…

– Хотите усыновить ребёнка? – что не спросила та женщина в холле, то спросила Надежда Ивановна. – Извините за вопрос, а… Вам уже есть восемнадцать?

– Третий курс вуза, – ответил я. – Думаю, что есть.

Рост у меня был действительно не двухметровый, но, тем не менее, все вопросы о возрасте я воспринимал как дискриминационные. Ответ про курс вуза был придуман давно и в принципе мог со стороны показаться довольно циничным и грубым, но я решил, что это вполне оправданная реакция на дискриминацию.

– Поняла, – нисколько не обидевшись, кивнула женщина. – Очень хорошо. Знаете, сейчас редко кто приходит сюда по такому вопросу. Нет, конечно, приходят, смотрят на кого-то. Но потом всё равно до конца дело не доводится. У вас как с этим?

- Не хочу вас расстраивать, но я пришёл не по вопросу усыновления, – произнёс я. – Хотя и хочу узнать про конкретного ребёнка.

Ответ поставил Надежду Ивановну в тупик, поэтому наводящих вопросов она не задавала, предпочтя молча послушать меня дальше.

– Я довольно долго… – недолгая заминка. – Наблюдал, что ли… Да, наблюдал за одним мальчиком. Он невысокий, в серой куртке ходил по улице. Чёрные волосы…

– У нас несколько таких есть, – в голове женщины неожиданно послышался металл – с чего бы вдруг? – Конкретнее, пожалуйста.

– Ну… – я снова замешкался. – Тёмные штаны, и…

После моего глубокого вздоха в ход пошла основная примета:

– После дневной прогулки он ненадолго задерживался во дворе, чтобы помахать в сторону одного из домов. Несколько месяцев он это делал, а сейчас вдруг пропал.

В глазах Надежды Ивановны я тут же увидел узнавание.

– Витя вам махал, верно?

– Значит, вы поняли, о ком речь? – я снова вздохнул – на этот раз с облегчением.

Итак, малыша звали Витей. Виктор… Неплохое имя. В переводе с английского – «победа».

– Надеюсь, вы понимаете, какую ответственность взяли на себя, откликнувшись на его инициативу? – спросила женщина. – Что бы было, если бы вы однажды не ответили ему на приветствие?

– Я первый начал, – я решил признаться. – В самом начале это вышло случайно. А потом… В общем, это я был инициатором.

– Тогда тем более, ответственность эта ещё выше, – кивнула Надежда Ивановна. – Что бы было, прекратите вы ваши игры на расстоянии? Понимаете, каким бы это ударом стало для Вити?

– Я же не прекращал, – было принято решение пойти в наступление. – Я ежедневно жертвовал своим временем и опаздывал на учёбу, чтобы только не расстроить мальчика. И в мыслях не было, чтобы вдруг у меня не получилось помахать ему. И в тот день, когда Витя исчез, я также стоял, будучи готовым сказать ему рукой «привет». Куда он пропал, кстати? Почти месяц его не вижу…

Берлин был взят – женщина сняла с носа единственный барьер между нами и потупила голову.

– Это моя вина, – вдруг сказала она. – В тот день, когда Витя махал вам в последний раз, начинался дождь. А вы знаете, какими жёсткими сейчас стали проверки подобных заведений? Решили взяться вдруг за детей. Не выделяют деньги на установку новых качелей-каруселей, не могут элементарно здания покрасить во что-то более весёлое. К тому же, я никак не могу добиться замены забора на участке границы с соседним детским садом на сплошной. Потому что… Знаете, как по вечерам мои детдомовцы смотрят на этот сад? Они видят, как за теми детьми приходят родители, уводят их за пределы забора. Для них же за забором совсем другой мир начинается… Те, кто помладше, подходили раньше ко мне или моим коллегам и спрашивали: а когда моя мама придёт? Каждый вопрос – как стрела в сердце… До сих пор как вспомню… Потом они подросли чуть, сами всё поняли. Больше не спрашивают… Вот и Витя тоже давно не спрашивал. Но ему это и не нужно было. Ведь он вступил в контакт с миром, что начинается за забором. Он «общался» с вами. И я, признаться, поначалу не одобряла это. Боялась, что он начнёт питать себя ложными надеждами. Оказалось, нет, ему было вполне достаточно обмениваться с вами приветствиями. И, знаете, Витя на фоне всех остальных выглядел куда веселее. Словно чувствовал уже, что не один в этом мире…

Подобные мысли, признаться, когда-то посещали и меня. Но теперь я слышал их от постороннего человека словно бы в первый раз. И по моему сердцу они также нещадно наносили удары.

– Так вот… – продолжала Надежда Ивановна. – В тот раз собирался дождь, а Витя всё махал вам. Я была в тот момент у входа, кричу ему: Витя, давай сюда, сейчас дождь пойдёт. Проверки же… Вдруг обнаружат, что мальчик простыл. Это же скандал! И закрыть детский дом могут. Я не хотела, чтобы это произошло. Поэтому я выбежала и, когда он уже шёл обратно, схватила его за шиворот и силком поволокла обратно.

Я почувствовал, как по телу побежал холодок. В тот раз, помнится, я отошёл от окна сразу же после того, как помахал мальчику в ответ. Если бы не отошёл… то увидел бы, как она нападает на Витю. А если бы и увидел, то что? Побежал бы спасать его?..

– …накричала на него ещё, – говорила женщина. – Вот он и обиделся… Плакал весь день. А потом… словно изменился. Попросил больше не выводить его днём на прогулку…

Одна из моих теорий подтвердилась.

– …и стал гораздо агрессивнее. Чаще стал драться с ребятами. Одной девочке поделку испортил – довёл её до слёз. Мы его ругали-ругали, да всё без толку. Почувствовали, что портится мальчик…

Сердце не находило места в моей груди. Что вы сделали с ним?!

– В общем, было принято решение перевести его в другое место, – закончила Наталья Ивановна. – Подальше отсюда. Витя не особо сопротивлялся…

– Куда? – спросил я. – Куда его перевели?

– В Москву, – ответила женщина. После этого она назвала номер нового детского дома. Я тут же уточнил адрес, после чего чуть не упал со стула. На этой же улице… находился мой университет!

5

Несмотря на сильное желание, я не помчался по указанному адресу в тот же день. Вместо этого было принято волевое решение подготовиться к встрече.

Что, если Витя не захочет меня видеть? Что, если он дуется на меня? Об этом я думал, собирая в дорогу провиант. Печенье, конфеты, сок – в общем, что-нибудь сладкое, чтобы хоть немного развеселить мальчика.

В конце концов, где здесь моя вина? Я от контакта не уходил, исправно инициировал приветствие, дни не пропускал. Если кто и виноват в сложившейся ситуации, так это заведующая детским домом. Из-за неё мир, который Витя еле воздвиг для себя, рухнул, что привело ребёнка к отчаянию и бессильной злобе. Мне оставалось лишь утешить его… или, если малыш не захочет возобновлять контакт, просто забыть о нём и жить дальше. Всё же он для меня – никто, если судить по крови. А по совести… Сколько тупиковых знакомств ждёт меня в будущем? И зацикливаться на каждом – нервов не хватит. А жизнь впереди длинная и тернистая. Нервы мне ещё пригодятся.

Когда всё было готово, я подобрал идеальное время для посещения детского дома. Как раз последнюю пару отменили, а заведение было открыто для визита.

И вот гружённый пакетом с всякими вкусностями студент ступает на территорию приюта для сирот. Внешне он выглядел куда приветливее – хотя и не так красочно, как детский сад, что располагался у моего дома.

И снова миллиарды детских глаз, устремлённых на меня. И снова удивлённые взгляды с немым вопросом: такой молодой – и уже за ребёнком?

Детишек мне было искренне жаль. А не задаваемые взрослыми вопросы я старался игнорировать. Всё-таки здесь у меня была одна-единственная цель, и именно она в тот момент меня интересовала.

В отличие от Надежды Ивановны, заведующая этим детским домом не стала задавать утоняющие вопросы вроде возраста или причины интереса именно к Вите. Невольно возникло подозрения – что, если ей рассказали о нашем «общении» с мальчиком? Впрочем, если так, то и хорошо. Не придётся обрисовывать предысторию. Впрочем, было видно, что у меня её никто и не хотел спрашивать. Заведующая лишь попросила показать ей содержимое пакета – вдруг пришли не с добрыми намерениями? – и после этого подсказала комнату, в которой проживал Витя.

Напоследок она произнесла фразу, которая помогла бы ищущим Бога укрепиться в своей вере, а мне – дала знак, что удача в тот день была на моей стороне.

– Ребята сейчас идут на прогулку, а Витя отказался от неё. Так что он там сейчас один.

– Спасибо, – кивнул я. Отсутствие лишних свидетелей – то, что мне сейчас было нужно.

Комната располагалась на втором этаже – на каждой ступеньке сердце по нескольку раз билось в грудную клетку. А подходя к прикрытой двери с искажающим внутреннее убранство помещения стеклом, я от волнения чуть было не выронил пакет. Постояв с минуту и набравшись храбрости, я толкнул ногой деревянную преграду и как можно увереннее шагнул внутрь.

Комната была разделена на две части. Первая была превращена в довольно просторную игровую зону и по совместительству играла роль столовой – вдоль окна был расставлен ряд маленьких столов, на которых уже стояли тарелки. Вторую же часть отвели под спальню – помещение было полностью заставлено кроватями с разноцветными одеялами и подушками.

На самой дальней кровати, отвернувшись к стене и свернувшись калачиком, лежал мальчик. Это был Витя.

– Примерно таким я тебя и представлял… – прошептал я. Ребёнок явно услышал, что кто-то вошёл, но даже не посмотрел в сторону двери.

Тихо, почти на цыпочках, я вошёл в спальню и приблизился к углу комнаты. Положил пакет на соседнюю кровать и сам присел на неё. Только тогда мальчик приподнялся и посмотрел на меня. Его распухшие красные глаза продемонстрировали мне глубину тоски, которую сейчас испытывал малыш, и от этого сердцу стало ещё тревожнее.

– Кто вы? – тихо спросил Витя. Но по его глазам я сразу понял – узнал.

– Брось, – на моём лице появилась улыбка. – Зрение у тебя наверняка получше моего будет.

Мальчик помолчал несколько секунд, после чего также чуть улыбнулся.

– Привет, – уже бодрее произнёс он. – Я знал, что ты придёшь.

В этот момент я твёрдо убедился в том, что это была не последняя наша встреча.