Дефиле

Глава 1

В россыпи серебра седых прядей лежали видавшие виды портновские ножницы — единственное в этой комнате способное укусить. Таких больше не делают, они одинаково легко резали и тяжелую плотную кордуру и истончившиеся ломкие волосы. Остальную поверхность грубо сколоченного стола покрывала мешанина разнокалиберных обрезков ткани, пластика, обмылков, булавок и прочего отслужившего свое мусора.

Тишину нарушал лишь мерный железный перестук допотопной швейной машинки с ножным приводом, эхом разносящийся по пустому помещению. Рядом с ней, на неровном бетоне пола стреляными гильзами валялись цилиндрики пустых катушек из-под ниток. Но вот работа была закончена. Наступила тишина.

Женщина (если можно ее так назвать) позволила дать передышку суставам, которые грыз артрит. Откинувшись на спинку протестующе заскрипевшего стула, она засунула ладони под мышки, обняв себя, будто жалея. Испустила протяжный глухой стон, полный боли и облегчения одновременно. Потом вдруг тихонько рассмеялась хриплым старческим смехом — собственный голос настолько походил на скрип рассохшегося дерева, что это показалось ей забавным. Однако неумолимо текло время, не позволяя долгих передышек. И женщина, стараясь не обращать внимания на горящее огнем колено, поднялась со стула и принялась одеваться в наконец-то полностью законченный ею наряд. Спустя еще одно сражение с собственным телом, и это нелегкое дело было завершено. Остались последние приготовления.

В пыльном, сколько ни протирай, зеркале отразилось морщинистое лицо без грамма косметики — дневник прожитых лет, который она больше не собиралась прятать. Старческие руки, чуть подрагивая, пригладили у виска длинную черную прядь, единственную цветную нить в седине. Затем она уверенно, вдруг ненадолго обретшими былую ловкость пальцами, закрепила на веках треугольнички светоотражающей ленты в качестве стрелок. Двумя ловкими финальными штрихами лайнера провела черточки окантовок. Приблизилась к зеркалу вплотную, выискивая изъяны в линиях. Таковых не было, но на миг почудилось, будто позади возник силуэт. Его силуэт. Эта извечная поза со сложенными на груди руками, и такая знакомая, слегка ироничная, но одобрительная ухмылка. Сердце, пропустив удар, зашлось чаще. Женщина поспешила обернуться.

Резкое движение отозвалось в пояснице выстрелом боли, рикошетом ушедшей в колено. Наваждение рассеялось. В проступивших слезах расплывалась фигура безголового манекена, исчерченного разноцветными маркерами, словно карта боевых действий. Портновский метр пулеметной лентой висел поперек груди.

Помотав головой, в последний раз она окинула комнату прощальным взглядом. Оглядела обшарпанные стены некогда заброшенного дома, долгих два года служившего ей надежным убежищем. И домом и мастерской. Теперь вот снова будет заброшен, жалко. Она вдруг шагнула обратно, подошла к швейной машинке, зачем-то провела рукой по изрытому оспинами теплому чугунному боку. И решительно направилась на выход.

Улица встретила привычной промозглой сыростью и полутьмой. Зимы в последние года пошли аномально теплые — температура редко падала ниже 10-ти. А лето — наоборот. Каждое становилось длиннее, холоднее и дождливей предыдущего. И солнце все реже могло пробиться сквозь вечную низкую завесу темно-серых туч, тяжелым одеялом придавливающую к земле.

Тракторные подошвы сапог из прозрачного акрила встретили мокрый асфальт. Одна нога в черном чулке, другая — в белом гольфе. Шахматная доска, выжившая из ума. Дождь то накрапывал, то переставал, будто никак не мог решиться полить всерьез. Но прозрачный же дождевик сразу покрылся каплями, чуть размывая силуэт под ним. Как и было задумано.

Женщина зашагала по дороге. Робко, неуверенно, прислушиваясь к ежесекундно готовому предать телу и замирая у перекрестков, чтобы пропустить редких еще прохожих, у которых рано заканчивался рабочий день. Захотелось вернуться обратно, в теплоту и уют ставших родными стен, в знакомые запахи мокрой штукатурки и горячей ткани. А вдруг с костюмом что-то не так? Не мешало бы еще раз хорошенько все перепроверить и повторить запланированный выход завтра.

А есть ли у нее это завтра? Она даже остановилась, глупо закрутившись на месте — ни туда, ни сюда. Как сломанный компас. Холод и ужас сковали старые кости. Внезапная вспышка ярости, столь сильной, что застучало в висках, а лоб покрылся испариной, привела в чувство. Так и до инфаркта недалеко. И какого дьявола так трястись?! Отпереживалась свое. Хватит! Ради этого костюма и этого дефиле пришлось за копейки продать дом и почти все имущество. Перейти на полулегальное положение, став, по сути, бомжихой. Ради этого дня.

Она глубоко вдохнула полной грудью, будто перед нырком на глубину, и твердо, игнорируя протестующие колени и бунтующую спину, направилась к проспекту.

Страхи с сомнениями исчезли без следа, сдутые очередным порывом холодного ветра. Притупилась даже боль, отодвинутая на второй план злостью на собственную трусость, превратившись в незаметный, едва раздражающий фон. В конце концов, если больно — значит жива. А физический дискомфорт имеет одно неоспоримое преимущество — он не оставляет места для лишних рефлексий и ненужных мыслей. Мозг, истощенный постоянной борьбой с болью и занятый выживанием, не ищет несправедливости, не пытается осмыслить сложное и выискивать дыры в логике.

Так и вышло. Боль выжгла страх, оставив только ледяную, ясную пустоту. И в этой пустоте мир виделся особенно четко. Вот оно — недалекое светлое будущее, которого ждали и боялись, и которое, в итоге, наступило. Где слово "недалекий" означает безопасность и покорность, а красивая и яркая одежда стала синонимом опасности, прямой заявкой на бунт. Красивое напоминает о сытой и свободной жизни, о которой нынче помнят разве что старики. Такие, как она, чудом дожившие до своих лет, во многом благодаря умению не выделяться. Ну и отменному здоровью.

Но сегодня все иначе. Все в ее сложном, угольно-белоснежном луке безмолвно кричит: от неожиданной асимметрии ломаных линий, до рефлективных геометричных вставок.

Наряд, собранный всего из двух цветов — пустоты и света — ярким цветным пятном выделяется на фоне серости города, казалось бы, собранного из тех же цветов. Сумерки — ее верный союзник — прятали лицо. Лишь самый пристальный взгляд мог разглядеть почтенный возраст женщины. Но она не давала никому такой возможности, летела теперь вперед, словно крылья распустились, а лишние годы остались в покинутой заброшке вместе со стандартным серо-черным, цвета неба, шмотьем. Дорога стремительно пробегала под пружинящей, молодой походкой, и ставшие послушными ноги крутили планету.

Ух, аж жарко стало, разогналась что-то. И запыхалась. Нужно чуть помедленнее, тело не обманешь. И расстегнуться, пускай люди видят костюм целиком, не прикрытый дождевиком, хоть и прозрачным. Тем более, капать почти перестало. Как раз вылетела на "бродвей", так раньше называли центральный проспект. Кафе, рестораны, бары, магазинчики со всякой всячиной, раньше это место кипело жизнью. Теперь большинство из них были либо заколочены, либо отданы под вездесущие алкомаркеты и ПВЗ. Да шаурмичные, источающие липкий, неприятный запах подгорелого масла. Женщина мимолетно порадовалась, что давно распрощалась с обонянием.

Людей прибавилось — самый час-пик. Одни спешили с работы до метро, другие плелись от него, возвращаясь домой. И редкий прохожий не задерживал взгляд на ней. Многие замедляли шаг или останавливались.

Чей-то взгляд уперся в ассиметричный чест-риг, сполз ниже, запнулся о набедренную тактическую платформу. Кто-то хмыкнул, кто-то поспешно отвернулся, ускорив шаг. Сутулый мужчина в махагониевом пальто дернул кадыком, раскрыл рот, намереваясь что-то крикнуть, но лишь проводил ее взглядом. Женщина с усталым лицом приложила руку ко рту, но смотрела восхищенно, скользила по треугольной баске и геометрии рукава. Телефон в чьей-то руке сверкнул вспышкой. Не на память снимает, в приложение для доносов.

И глаза, множество глаз. Расширенные от ужаса или восхищения, прищуренные недоверчиво или подозрительно. Сердитые, недоуменные, насмешливые. Были среди них и восхищенные, пусть и гораздо меньше. Во многом, ради них она шла вперед. Однако ни одного равнодушного.

Фонари горят через один, но рефлективы на стрелках и кантах одежды не упускают ни единого лучика, распыляя фотоны так, что кажется, будто фигура женщины светится сама по себе. А она и светилась. Светилась изнутри так, как еще никогда с тех самых пор, как осталась один на один с жизнью. Летящий силуэт вспыхивает падающей звездой в свете габаритов каждого проезжающего авто. Вот что называется — раздать стиля.

К концу проспекта тело стало сдавать — адреналин и эйфория понемногу отпускали, боль вонзилась в плоть с удвоенной силой, забирая свое. На одном воодушевлении да волевых долго не продержишься. Но далеко и не надо. Свернуть после этой высотки, пройти два квартала дворами, еще поворот, и вот показалась конечная точка пути. На остаток дороги ушли последние силы и время — рассчитала впритык. Успела!

Закатное солнце, пробивающееся сквозь тучи, раскрашивает белое. Оранжевые волосы треплет ветер, оранжевая ткань доминирует над черным, оранжевые рефлективы сияют в унисон с лучами, давшими им жизнь. Женщина стоит на краю моста, того самого, на котором вечность назад они вместе встречали рассвет и застегнули на перилах замочек в виде сердечка. Замочков тут давно уж нет. Жаль, ведь она уже не помнила имя, выбитое на нем рядом со своим. Да и свое-то скоро забудет. Старость стирает слова раньше, чем лица.

Впрочем, это совсем не важно. Главное — его образ, хранящийся в сердце, тепло, которое никогда не остывает. А имена — всего лишь наборы звуков, этикетки на одежде. Тени на воде. Отрешенными, слезящимися глазами, женщина наблюдает, как они растворяются в угасающем багрянце, но видит не их. Она счастливо улыбается беззубым ртом и делает шаг в пустоту.

Навстречу свету во тьме.