Дамоклов меч

Глава 1

11 апреля

Никогда не понимал людей, добровольно расставшихся с жизнью.

Я считал, что только трус вместо решения проблемы выбирает навечно сбежать в царство Морфея. Наверное, всему виной моя гордыня. Людям свойственно думать в первую очередь о себе, а не пытаться понять других. Весь наш мир заражён кризисом эмпатии. С самого создания понятия "государство" нами правят некомпетентные нарциссы и убийцы. Так было, так есть и так будет. Я хочу верить в людей, правда, но всё что я чувствую, – это бесконечная пустота, от осознания того, что год за годом человечество наступает на одни и те же грабли.

Я невероятно одинок.

Ну вот, я и сам грешу – пишу только я, я, я…

Не туда меня несёт, хотя какая уже разница – это ведь мои записи.

Думаю, стоит начать сначала.

11 апреля

— Саша, не забудь купить фруктов!

Такие слова сказала мне этим утром моя мать. Я молча кивнул и вышел из квартиры.

Не могу сказать, что мы жили бедно, хотя очень хочется. Мы жили в однокомнатной квартире, почти все деньги уходили на ипотеку за эту самую квартиру. Отец, строитель, работал допоздна, а когда приходил домой – сразу шёл спать. Несмотря на это, денег всё равно не хватало, поэтому после школы мне приходилось работать курьером, доставляя почту. Большая часть зарплаты, разумеется, уходила в семейный бюджет. Из плюсов: я научился очень быстро бегать.

О каких-то предметах роскоши не было и речи, поэтому до 8 класса я ходил с кнопочным телефоном, пока не накопил на нормальный. Может показаться, что мне жилось плохо, но это не так. Когда я родился, мама старалась обеспечить мне счастливое детство и ей это удалось.

В памяти иногда проскальзывают воспоминания о том, как она читала мне сказки Пушкина и Чуковского, а в солнечную погоду мы гуляли в парке. В столь юном возрасте, размышления о достатке едва ли у кого-то возникали. Несмотря на непростую жизнь, она никогда не унывала и всегда улыбалась.

Многое бы отдал, чтобы ещё раз увидеть её.

Шли годы, я рос, пошёл в школу, даже завёл друга…

Странно звучит.

....С "дружным" коллективом класса поладить мне не удалось. Слышали когда-нибудь, что под влиянием толпы дети бывают очень жестокими?

Это правда.

Я был худым и слабым, поэтому во мне сразу увидели лёгкую мишень для травли. Меня обзывали, мои тетради рвали, мой рюкзак выбрасывали в мусорное ведро. Для них всё это было игрой, а мне, возвращаясь домой, было стыдно смотреть в глаза матери и говорить, что мою новенькую рубашку залили акварельной краской. Жаловаться учителям было бесполезно – от этого травили ещё сильнее.

Больше всего на свете я любил читать. Истории, рассказываемые в книгах, возбуждали моё воображение. В школьной библиотеке я был завсегдатаем. В такие моменты тревога, ставшая моим постоянным спутником, уходила и я мог почувствовать спокойствие.

Именно там я и познакомился со своим лучшим другом – Димой Зайцевым. Мы оба обожали истории и могли часами напролёт болтать о прочитанных произведениях. Он был моим ровесником, но учился в другой параллели, поэтому в конце пятого класса я по собственному желанию перевёлся к нему. В новом классе меня встретили без особого энтузиазма, однако относились лучше, чем в прежнем. С Димой мы теперь сидели за одной партой.

Его смех был таким заразительным.

Ну вот, похоже я снова отвлёкся.

В тот день первым значился урок литературы – мой любимый. Я заскочил за яблоками, как велела мать, а затем отправился на учёбу. Мне уже пятнадцать лет, я здорово вырос, и мой скелет наконец стал покрываться мышцами. Прежний трусливый мальчишка исчез, а на его место пришел спокойный и высокомерный юноша. Появился в школе я одним из первых, постучал и вошёл в кабинет. Екатерина Николаевна, моя учительница, уже сидела за столом. Она улыбнулась мне, я поздоровался и сел за парту. Она у нас была очень красивой. Вскоре начали подтягиваться и все остальные. Учительница начала рассказывать что-то про стихи Лермонтова – я прочёл их неделю назад, поэтому, подперев рукой щеку, скучал. Иногда кто то поднимал руки и что то говорил, я не слушал. Дима показал мне карикатуру на одну из одноклассниц. Я еле сдержал смех.

Та и впрямь была слишком толстой для занятия балетом.

Да, приятные воспоминания. В этом и вся суть: двое эгоцентричных подростков, как гиены, смеются над ни в чём не повинной девушкой, считают её уродиной.

Жалкие животные. Словами не передать моё отвращение к самому себе, пропущенное сквозь призму времени.

Интересно, каково ей? Жива ли она вообще?

Так и сидели мы, слушая вполуха. Дима уже принялся рисовать новые каракули, а я тихо хихикал рядом. Прошла секунда, затем другая, третья, но… не знаю даже как объяснить.

Что-то вдруг поменялось, это смутное ощущение растеклось по воздуху во все стороны, и я готов поклясться, что все остальные тоже это чувствовали. Я оглядел класс, и буквально на каждом лице узнал то же непонимание, что отражалось и на моём собственном лице. Екатерина Николаевна, ведущая оживлённый монолог, резко осеклась, будто у неё ком в горле встал. Она посмотрела на нас и , кажется, сама удивилась своей заминке.

— Как странно. Дети, вы ничего не чувствуете?

Мы все, каждый, буквально каждый, заметили это, но не могли облечь свои ощущения в слова. Никто ей не ответил.

— Наверное воздуха не хватает. Саш, открой окно.

Я как раз сидел рядом с окном и, только услышав разрешение, распахнул его настиж. Стало свежее и холоднее, но невидимая вязкость никуда не делась. Дима глядел на меня, а я узнавал в нём себя. Его рука с карандашом застыла над листом бумаги. Я по привычке посмотрел на настенные часы.

Они показывали 11 часов 11 минут.

"Совпадение" — подумал я.

Пока я думал, учительница, как ни в чём не бывало, начала собирать у всех тетради для проверки домашнего задания. Очередь дошла до нашей парты.

Я протянул впереди сидящему однокласснику свою тетрадь, а Дима, как обычно, ничего и не писал и делал вид, что прозрачный. Хоть мы и были похожи, но подход к учёбе у нас был совершенно разным: я всегда выполнял домашние задания, это помогало отвлечься от дурных мыслей. А Дима, наоборот, был тем ещё лентяем, пропускающим все сроки, но в итоге, каким-то непостижимым образом, как и я, оставался отличником.

— Дима, где твоя тетрадь? — Спросила Екатерина Николаевна. Притвориться воздухом не получилось.

— Екатерина Николаевна, извините, я её дома забыл. — без тени смущения солгал Дима.

"Вот оно что..."

"Может быть все дело было в том что он солгал…"

Я никогда не страдал проблемами с памятью, но, тем не менее, то, что произошло дальше, помню обрывками.

Стоило Диме закрыть рот, как из его груди полился свет, а тело вспыхнуло ослепительным пламенем. Он завопил так громко, что я чуть не лишился рассудка. В следующую секунду орали все. Кричал и я. Помню, как, поглощённый ревущей человеческой массой, нёсся по лестнице к выходу. Какой-то мальчишка изловчился нажать кнопку пожарной тревоги, и на всю школу прогремела сирена.

В следующий момент мы оказались на улице. Около ворот собрались практически все люди. Рядом со своими подопечными стояли десятки учителей. Кто-то плакал, кто-то кричал. Екатерина Николаевна, с трудом стоя на ногах, собирала всех вместе.

Я молча наблюдал, как метр за метром здание школы заволакивает ярко-оранжевым пламенем. Шлейф дыма закручивался в небо до самых облаков. В воздухе витал запах жжёного мяса.

Меня вырвало.

Вскоре приехали пожарные, а вместе с ними — наряд полиции. И у тех, и у других лица были крайне встревоженными. Пожарные принялись выполнять свою работу, а к нам подошли двое полицейских в форме.

— Младший сержант Брюллов, — представился один из них, бородатый, тучный тип.

Он несколько минут о чём-то беседовал с Екатериной Николаевной, я не разобрал слов. Она плакала, и тот поддерживал её за плечи. В конце концов сержант от неё отстал и вернулся к напарнику. Они прошли в паре метров от меня.

— А она горячая штучка, — выдал второй полицейский и улыбнулся, словно юродивый. Сержант посмотрел на него с укором.

У меня аж кулаки сжались от ярости.

Вот урод!

Наказание не заставило себя долго ждать. Как по щелчку пальца, его тело покрыл белоснежный огонь. Сержант вскрикнул и отпрыгнул в сторону. Снова тот же крик.

Пошляк орал и катался по земле в глупой попытке потушить огонь.

Бесполезно – пламя разгоралось только ярче. Толпа завопила и разбежалась кто куда.

Подоспели пожарные, в панике обдав нерадивого полицейского толстой струёй из шланга.

Не помогло, огонь не гас. Люди кричали, носились, выкрикивали приказы. Я стоял на месте, не в силах отвести взгляд.

Вскоре полицейский совсем затих и перестал шевелиться. Никто больше не пытался его тушить, понимая, что уже поздно.

Он тлел около минуты, пока на земле не остался один лишь пепел. Сержант и пожарные стояли с полными немого ужаса глазами. Школа продолжала гореть.

Подул легкий ветерок и сдул прах.

Я остолбенел.

"Ничего."

"Ничего не осталось."

"ЧТО ПРОИСХОДИТ?!"

Не знаю, что со мной тогда произошло, но я больше не мог этого вынести. Ноги сами несли меня, и я бежал без оглядки. Этого не может быть, тут творится какая-то чертовщина!

Домой, нужно домой!

Сердце вдруг сжалось от ужаса.

А вдруг мама тоже умерла?

Я нёсся по улице изо всех сил, перелетая через кусты и ограждения. Лёгкие словно тоже покрылись пламенем. По пути я видел множество горящих домов, людей и машин. Никому бы не пожелал оказаться здесь.

Я словно очутился в центре огненной бури.

На моих глазах шестилетний ребёнок на руках у матери вспыхнул как свеча. Они оба, слой за слоем, сгорели в пламени. По улицам, вопя, носились люди в страхе быть следующими.

Вдруг по ушам ударил оглушительный гул. Он исходил будто бы отовсюду, это была городская сирена общего оповещения.

Спустя несколько минут монотонного воя на смену сирене пришёл громкий, искажённый, человеческий голос.

— ВНИМАНИЕ ВСЕМ! ГОВОРИТ КОМИССИЯ ПО ЧРЕЗВЫЧАЙНЫМ СИТУАЦИЯМ ГОРОДА САНКТ - ПЕТЕРБУРГ! ЭТО НЕ УЧЕНИЯ, ПОВТОРЯЮ, ЭТО НЕ УЧЕНИЯ! ПРЯМО СЕЙЧАС ПО ВСЕМУ МИРУ ЛЮДИ НЕИЗВЕСТНЫМ ОБРАЗОМ САМОВОСПЛАМЕНЯЮТСЯ! ПРИЧИНЫ ВЫЯСНЯЮТ! НЕ ВСТУПАЙТЕ В КОНТАКТ С ДРУГИМИ ЛЮДЬМИ, НАЙДИТЕ УКРЫТИЕ И ОЖИДАЙТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ! ПОВТОРЯЮ, ЭТО НЕ УЧЕНИЯ!

Голос затих, и снова завыла сирена. Мне словно выбили почву из-под ног. Я не мог поверить своим ушам, не мог поверить в реальность происходящего.

"Так значит, это по всему миру?"

Мир продолжал рушиться.

Едва мои ноги коснулись ковра квартиры, как я рухнул без сил на пол, жадно глотая ртом воздух. Дома никого не оказалось, и я, наконец очнувшись, вспомнил о том, что , вообще то, у меня всё это время был телефон. Дрожащими пальцами я набрал сначала матери, потом отцу.

Ни одна, ни другой трубку не взяли.

Неизвестный до этого момента животный ужас поглотил меня. Задыхаясь и глотая слёзы, я дополз до кухни, где был единственный телевизор, и нажал на первый попавшийся канал.

Белый шум.

Я пролистнул.

Снова белый шум.

Спустя около десяти безумных попыток я наконец нашёл работающую волну. Облегчения мне это, правда, не принесло.

На экране мужчина, с трудом сдерживая волнение, в студии зачитывал новости.

— … пока что не дают научного объяснения происходящего. Вероятно, мы столкнулись с неким биологическим оружием на основе белого фосфора. Не выходите из дома и лишний раз не контактируйте с людьми. Передаю слово Отцу Сергею, что прямо сейчас находится в нашей студии!

"Чего?"

Изображение сменилось, и теперь на меня смотрел седой старик в чёрной рясе священнослужителя и белом куколе.

— Дорогие братья и сёстры, вам не стоит бояться! – начал тот, – Вы являетесь свидетелями второго пришествия! Бог услышал нас и явился, чтобы покарать всех грешников! Возрадуйтесь же и помолитесь ему, ибо молитвы наши будут исполнены! Уверуйте же, и тогда вы сможете избежать его гнева! Во славу….

Священник не успел договорить – его мантия вспыхнула белыми искрами, и тот заметался по залу. Трансляция прервалась, оставив после себя лишь белый шум и тяжесть ужаса на моих плечах.

В этот момент я наконец осознал, что всё происходит на самом деле, что это не глупый розыгрыш или галлюцинации. Нет, всё взаправду.

У меня внутри будто что-то оборвалось, и крик со слезами потоком потекли из меня, словно из прорвавшейся плотины.

Я ревел несколько часов. Лицо Димы и того полицейского в ужасной агонии отпечаталось у меня перед глазами калёным железом.

Когда слезы кончились, я свернулся на полу и стал беззвучно вопить. Полежав так некоторое время, я сам не заметил, как уснул.

Проснулся от звука ключа в замочной скважине. Вернулась мать.

Я бросился ей на шею, и мы снова начали плакать. Она рассказала, что видела всё то же, что и я, и тоже ощутила ту странную волну, прокатившуюся по воздуху ровно в 11:11 утра. Отец до сих пор не появлялся и не отвечает на звонки. Даже моя мама, что всегда сохраняла оптимистичный настрой в любой ситуации, теперь выглядела измученной и сломленной. Я посмотрел в окно – все дома вокруг были охвачены пламенем, людей на улицах почти не было. В нашем доме, старой хрущевке, не считая нас, жило всего несколько человек, и это его спасло.

Стресс отнял у нас последние силы, а потому мы не нашли ничего лучше, как завалиться спать.

12 апреля:

Проснулся я на утро следующего дня. За окном гремела сирена, крутя по кругу одно и то же сообщение. Отец так и не объявился, мать ещё спала. С постели я встал с огромным трудом. Мышцы словно задубели.

Должно быть, всему виной стресс.

По привычке я начал искать портфель – только спустя пару секунд сообразив, что оставил его в сгоревшем классе.

На душе было паршиво. Если бы за окном всё не полыхало оранжевым маревом, я бы утешал себя тем, что всё это мне просто приснилось. Умывшись и перекусив, я решил посмотреть новости на телефоне. В соцсетях пестрели заголовки о пожарах по всему миру. В центре Москвы, судя по фотографиям, разверзся филиал преисподней. Из новостных сводок я узнал, что здание правительства, Федерального собрания, а также Кремль – полностью сгорели. Где то на Дальнем Востоке взорвалась атомная электростанция, погубив миллионы человек. Мобильный интернет и связь ещё работали, хоть и с перебоями.

От таких известий хотелось кричать. Я не стал будить мать – пусть отдохнёт подольше, и, несмотря на запрет выходить на улицу, решил прогуляться.

Какая уже разница? Будущего у нас всё равно больше нет.

Все сгорело.

Я тихо постучал в дверь квартиры Екатерины Николаевны. Не знаю зачем пошёл туда, успел уже пожалеть о своём решении – вдруг она уже мертва? Да даже если и жива – смогу ли я вынести этот разговор?

Дверь мне открыла женщина в футболке и шортах, со слипающимися глазами, взъерошенными волосами и глазами, полными боли. Поначалу я её не узнал, но это была моя учительница. Без макияжа и в таком виде она будто стала другим человеком.

— Саша?…

Мне не описать словами её голос – столько горя в нём было.

Я кивнул.

— Здравствуйте… — промямлил я, — можно войти?

— Да, конечно... проходи.

В её квартире было неуютно – старые, облупленные обои нагоняли тоску. Лампочки светили тускло. Учительница прошла на кухню, сняла чайник со старой плиты и разлила кипяток в две кружки.

— Чай будешь? — спросила она.

— Да...пожалуйста.

Я присел на хлипкий стул. На столе покоилась ваза для цветов, только вместо них в ней был…

Прах.

Я смутился. Екатерина Николаевна это заметила.

— Знаешь, Саш, жизнь – штука такая: никогда не знаешь, чего ожидать, — начала она. — Вот вроде живёшь ты с человеком пятнадцать лет! И всё у вас с ним замечательно складывается, квартира есть, работа, детей хотите завести, а оно раз – и всё.

Учительница поставила на стол чашки и присела напротив меня. Мы отпили немного.

— Вот так просто: пошёл в ванную человек – и сгорел. Прямо в воде! Только вот... — она погладила вазу ладонью с какой-то непостижимой для меня нежностью. — это осталось.

По её щеке скатилась слеза.

Я просто сидел, не в силах вымолвить и пары слов. Все мои пламенные речи вмиг улетучились из головы.

— Я ведь поэтому в школу пошла — потому что детей всегда любила. Хотела, чтобы хоть из вас что-то толковое получилось, чтобы мир к лучшему поменяли.

Екатерина Николаевна всхлипнула, оглядев своё жилище, и я взял её за руку.

— Дети они ведь как семена, — продолжала она. — Если дашь земли хорошей, следить будешь и ухаживать, то вырастет прекрасный цветок, а если нет — сорняк обычный.

Я кивнул.

За окном бушевал ураган, разгоняя сажу.

— Спасибо вам… за всё, — только и выдавил я. Я не выдержал и разрыдался.

— Ну ты чего, глупенький, плачешь? Иди сюда...

Она обняла меня и погладила по голове, успокаивая.

— Знаю, тяжело. Но мы справимся, вот увидишь. Скоро всё закончится. Всё у нас будет хорошо…

Зачем только я пришёл туда. Мог ведь остаться дома.

Екатерина Николаевна мгновенно загорелась, как бумага. И вновь я услышал столь знакомый мне крик боли.

Я ожёг лицо и руки, мне пришлось оттолкнуть её и трусливо сбежать из квартиры.

Я убил её. Обрёк на мучительную смерть своими действиями. Сидел бы и дальше в своей конуре и не высовывался…

Я даже не смог заглушить боль слезами – я больше не мог реветь.

Это всё Я, Я, Я!!!

И снова я бегу домой, пока вокруг всё полыхает. Но в этот раз больше не плачу.

Мама умерла.

Когда я вернулся, мой дом уже стал частью пейзажа. Пламя на нём только - только схватилось, жадно вгрызаясь в кирпичи.

Мне больше некуда идти.

Я остался совсем один.

Может быть, я даже единственный живой человек на этой планете, кто знает. Людей я больше не видел, как и солнечного света. Всё небо заволокли чёрные тучи.

Я постоянно ощущаю на своей спине чей-то взгляд, а когда оборачиваюсь – рядом нет никого. Телефон разрядился.

Дышать становится тяжело.

Я увидел вдалеке скамейку. Решил прогуляться. Рядом с ней чей-то пепел, а прямо в нём – тетрадь и ручка. Начинаю думать, что прав был тот священник, и всё это – расплата за грехи. Похоже, Бог устал с нами возиться. Он просто перелистнул страницу тетради и начал всё заново. И теперь он насмехается надо мной.

Мы – ошибка. Неудавшийся эксперимент.

Люди только и делают, что цепляются за власть. И каждый думает лишь о себе. Мы – сорняки на поле этой планеты.

Я умру. Я уже мёртв.

Надо мною каждый миг висит Дамоклов меч, готовый в любой момент сорваться и утащить меня в пропасть.

Если не сгорю, то умру от жажды или какой - то взорвавшейся ядерной батареи.

Пройдут века, земля поглотит меня и нашу цивилизацию, а на её месте я родится новая, чистая, что не повторит наших ошибок. Никто о нас не вспомнит. Мы уже мертвы. Нас никогда не существовало.

Сижу на скамейке, пишу это уже который час. Огонь понемногу затихает. Вокруг меня лишь бесконечная выжженная земля. Оглядываюсь по сторонам. Екатерина Николаевна была права – всё закончилось за считанные часы.

И чего я только боялся?

Я улыбаюсь, поднимая голову к небу..

В груди стало так тепло.