Чувственные этюды

Глава 1

Глава 1

Небольшой дом на окраине деревушки заливало июльское солнце. Слабый ветерок развевал синие шторы. В небольшом столбе света танцевали пылинки. Пахло скошенной травой, где-то в тени деревьев щебетали птицы. С кухни доносились запахи бекона и яичницы.

Впервые со дня смерти папы мама не пошла на работу, а осталась дома. Сварила мне какао — хотя обычно оно было только по праздникам. По радио играли популярные послевоенные песни, и мы потанцевали под «Near You»[1], дурачась перед зеркалом с расческой в руках, словно это микрофоны.

После завтрака мама надела на меня новое жёлтое платьице. На груди и подоле были вышиты птички. Мой палец скользнул по одной из них: нитка была чуть жёстче ткани, а глазик, крошечная чёрная бусина, переливался на свету. От восторга я закружилась — и юбка поднялась колоколом.

— Ах, мисс Дженни, вы самая удивительная балерина, которую видел мир! — сказала я низким голосом. — Благодарю вас, сэр, — тут же последовал ответ, но уже звонким голосом.

Мама засмеялась, утирая слёзы. А я, сделав реверанс, закружилась снова. Мои губы расплылись в улыбке. Я представила, как противная Элизабет с соседней улицы лопнет от злости, ведь больше не сможет дразнить меня нищенкой.

На этом сюрпризы не кончились. Когда мы пошли в единственный магазин на нашей улице, мама купила горсть любимых конфет.

— Мама, разве мой день рождения не в декабре? – удивленно спросила я, теребя край платья.

Она ответила шепотом, словно это большой секрет:

— Ты права, я перепутала. Но ты можешь съесть их сейчас.

Немного подумав, я спрятала конфеты в карман и взяла маму за руку.

— Ничего страшного. Если ты снова забудешь, я тебе напомню. — Губы сами растянулись в улыбке. — А конфеты съем позже.

Её лицо слегка изменилось. Она ласково погладила по голове, чуть дольше, чем обычно.

— Спасибо, милая.

Вместо того чтобы вернуться домой, мы направились в сторону соседнего города. В сандалии набился песок, а чёрная труба нашего дома спряталась за верхушками деревьев. Устав, я начала капризничать и просить взять меня на руки. Но мама сказала, что я уже слишком большая для этого.

— Потерпи, Дженни. Уже скоро придем.

Моя голова крутилась во все стороны, желая найти хоть что-то интересное, но вокруг были лишь заброшенные дома и трава по пояс. В очередной раз споткнувшись, я спросила:

— А «скоро» — это когда? Когда поля кончатся?

— Нет.

— Может, когда мы дойдем до того дома с кривым забором?

Я подняла руку с вытянутым пальцем, чтобы мама наверняка поняла, о чём речь. Но она даже не повернула головы.

— Нет, милая.

— Видимо, когда мои сандалии порвутся.

Последнее предложение я пробубнила себе под нос, пнув мелкий камушек, но мама, кажется, услышала. Она не ответила, но сжала мою ладонь чуть крепче. Мне стало больно, но я ничего не сказала.

Когда солнце было ровно над головой, а незнакомые люди и высокие дома стали попадаться чаще, мы пришли к большому зданию из тёмно-красного кирпича. С одной стороны оно обросло мхом, а с другой виднелись крыши теплиц и небольшая часовня. Всё это было обнесено высоким металлическим забором. Во дворе стояли ржавые качели, но на них никто не катался. Видимо, потому что они были старые.

Мы остановились у входа. Рядом была табличка. На ней был нарисован малыш в корзине. Я уже собиралась спросить, что это значит, но мама опустилась передо мной на колени. Вопрос тут же вылетел у меня из головы. Юбочка, которую она носила каждый день, испачкалась в дорожной пыли, но она не обратила на это внимание.

Её красивое лицо было мокрое от слёз. Но она почему-то его не вытирала.

— Почему ты плачешь?

— Потому, что мне очень жаль, что приходится разлучаться с тобой. Я не думала, что до этого дойдет. Дженни, родная. Тебе надо чуть-чуть побыть в этом месте. Это приют, тут есть другие дети и хорошие взрослые, так что не бойся.

Мне не хотелось оставаться в этом доме, а слово «приют» вообще услышала впервые, но я кивнула, ведь мама меня попросила.

— А ты где будешь? — мои пальцы вцепились в край её юбки.

— Мне нужно уехать ненадолго. Детям туда нельзя. Но я вернусь за тобой, — поспешила добавить она. — А ты пока подождёшь здесь. Хорошо?

— Ладно.

Она крепко обняла меня. Я даже почувствовала, как быстро бьётся её сердце. Мой нос уловил смесь запахов: стирального порошка и её обычных сладких духов.

— Мама любит тебя, — сказала она, поцеловав в макушку. — Не забывай этого.

Я снова кивнула — потому что она пообещала вернуться. И потому что в кармане всё еще была горсть конфет.

Мама встала. Взяла меня за руку и подвела к двери. Там нас уже ждала женщина в длинном сером платье и до смешного маленьких очках на кончике носа. Из приоткрытой двери доносились детские голоса.

— Милая, поздоровайся с миссис Уильямс. Она управляет приютом и будет приглядывать за тобой.

— Здравствуйте, — сказала я, всё ещё не отпуская маминой руки.

— Миссис Уильямс, как я уже говорила, ей всего шесть. Прошу вас… Позаботьтесь о ней.

Женщина внимательно посмотрела на меня и взяла за руку. Моё лицо сморщилось. Не люблю, когда меня трогают чужие. Мама поцеловала меня ещё раз, а потом развернулась и быстро пошла в сторону ворот.

Мой взгляд неотрывно следовал за ней — за тем, как она уходит. Как её тоненькая фигура мелькает сквозь деревья и прутья забора, а стук каблучков становится все тише, сменяясь гулом улицы. Она не обернулась, не помахала на прощание ещё раз. В этот момент я поняла, что что-то не так, и попыталась вырваться, чтобы догнать её и спросить, что же значили этот утренний какао, такое красивое платье и это странное прощание.

— МАМА! — крикнула я, пытаясь освободить руку, которая стала липкой и холодной.

Женщина лишь крепче сжала мою ладонь.

— Хорошие девочки не кричат, Дженни. Мама придёт. Потерпи.

Я не поверила, но замолчала. Ведь я была хорошей девочкой.

Мама не вернулась к вечеру и даже на следующий день. Ожидание на ступеньках у входа стало привычкой. Едва рассветало, я уже неслась на крыльцо, боясь пропустить знакомый силуэт. Малейший скрип калитки заставлял моё сердце пропускать удар.

Душные летние дни неумолимо становились короче, а вечера прохладнее. Конфеты в кармане, которые я так берегла, кончились. И я начала бояться, что новых уже не будет.

Незнакомые дети разных возрастов пытались со мной играть. Девочки показывали своих тряпичных кукол, а мальчики иногда пинали в мою сторону грязный мяч. Но мне не было до них дела. Они тоже потеряли ко мне интерес.

Иногда мне казалось, что родители — моя выдумка. Что их никогда и не было. И мой мир всегда состоял из красного кирпича, запаха хлорки и чужих людей, лица которых я не запоминала.

Как-то моё платье с птичками пытались забрать для стирки воспитатели, но я начала кусаться так, словно от этого зависела моя жизнь. Не знаю, что на меня нашло. Обычно я была послушной. Меня постирали вместе с ним. А затем оставили высыхать на несколько часов во дворе под солнцем. Глаза долго щипало, но платье осталось на мне. И это важнее.

По ночам, когда шум приюта стихал, мне становилось особенно грустно, потому я много плакала, зарывшись лицом в подушку. Только потеряв силы, я, наконец, засыпала.

Когда листья за окном окончательно пожелтели, мне стало ясно — мама уже не придет.

[1] «Near You» — популярная песня 1940-х годов, написанная Фрэнсисом Крейгом и Кермитом Гоэллом. Впервые стала хитом в исполнении оркестра Фрэнсиса Крейга в 1947 году.

Глава 2

Очередной сон с прощанием оборвался громким звоном колокола. Я накрыла голову подушкой, лишь бы его не слышать. Ненавижу правила, ненавижу утро. Мамины поцелуи всегда делали пробуждение приятным. А этот звон вызывал только раздражение, даже спустя год.

Где-то в дальнем конце спальни противно скрипнули петли прикроватной тумбочки. Помещение, где располагалось около двадцати кроватей, тут же заполнил топот ног. Девочки постарше выбежали первыми, чтобы занять места в общей ванне. Опять буду в числе последних. Теперь о теплой воде можно только мечтать. Подушка полетела на пол, растеряв несколько белых перьев. Злость немного утихла.

Когда подошла моя очередь, я прошла вдоль крашеных зеленых стен, к освободившейся раковине. Ржавые разводы от подтекающего крана и сколы по краям были привычным видом.

Ладоней коснулась ледяная струя, по телу тут же побежали мурашки. Моё отражение в зеркале скривилось. Умываться ему явно не хотелось.

— Шевелись, Хейз, ты не одна тут, — торопил меня кто-то из очереди.

Эхо звонкого голоса прозвучал где-то под потолком, смешиваясь с гулом труб.

Закрыв глаза, я быстро протёрла каждый из них пальцем. Кое-как почистила зубы. Вытирая на ходу капли с лица, я неслась в следующую очередь. Заметить её было нетрудно. С десяток маленьких девочек, еще в ночных сорочках, выстроились цепочкой в углу коридора второго этажа. Переминаясь с ноги на ногу и ожидая, когда воспитательница сделает причёску. Небольшое помещение, выделенное под кладовку, где всегда пахло средством от моли, дети прозвали пыточной. Там власть миссис Бейкер, нашей няни, была безгранична. Делала она всё быстро, жёстко и только косы, поэтому её никто не любил. Впрочем, смельчаков выразить недовольство не нашлось.

— Ай!

Высокая табуретка зашаталась подо мной, когда я схватилась за голову, проверить, на месте ли ещё волосы.

— Не ёрзай, Хейз, — сказала она и звонко шлепнула меня по руке.

— Больно, — жалоба была уже о руке.

— Терпение — одна из добродетелей, — сказала она важно. — К тому же… — она кивнула в сторону стены, где висел свод правил приюта «Гринвуд», — подопечные должны иметь у-хо-жен-ный… — она запнулась, нахмурилась, одолевая трудное слово, и закончила с гордостью: — …и опрятный вид.

— С чем я тебе и помогаю. Так что будь благодарна.

Толстые пальцы грубо потянули косу пару раз, чтобы убедиться, что закрепить туже не получится.

— Да, но там не сказано, что вид должен быть несчастный, — еле слышно пробубнила я, чувствуя, как стянута кожа на висках. К вечеру будет совсем невыносимо. Как всегда.

Миссис Бейкер либо не расслышала, либо сделала вид. Следующая «благодарная» девочка уже села на табурет и зажмурила глаза, прежде чем дверь за мной закрылась.

Вернувшись в общую спальню, я стала одеваться в форму, которую выдали осенью

1948-го с началом занятий. Платье из грубой ткани серого цвета и фартук. Кожа от неё всегда краснела и чесалась.

Хлопнув дверцей от шкафа, я поторопилась в столовую. На лестнице была толкучка, и я не заметила, что одна из ступенек оказалась сколотой. Нога поехала вперёд, и я громко шлёпнулась на попу. Едва сдерживаясь, чтобы не заплакать, я с шипением потерла ушибленное место. Пальцы нащупали порванный шов. Кто-то из мальчишек глумливо засмеялся, остальные подхватили.

Тело замерло, в ушах забили барабаны. Накажут? Стыд сменился страхом.

Я быстро оглянулась по сторонам. Внизу пролёта, вытянувшись в струнку, стояла мисс Паркер. По утрам она проверяла внешний вид и чистоту рук. Её голова резко повернулась на шум. Смех стих так же внезапно, как и начался. А её взгляд уже скользил по мне — от сбитых чулок до ладони, замершей у бедра.

— Спускайтесь, мисс Хейз. Я жду.

Приказной тон не оставил выбора, кроме как подчиниться.

— Вы должны запомнить, — мои вытянутые ладони обожгло, — что беречь вещи, выданные учреждением, ваша обязанность. Последовало еще два удара линейкой.

— Благодарность и аккуратность – главные союзники в становлении достойной личности. И решите вопрос с вашей формой. К началу занятий она должна быть в порядке.

Дождавшись моего кивка, она обратилась к следующему бедолаге.

— Мистер Купер, не думайте, что спрятав ваши грязные руки в карманы, вы останетесь незамеченным.

А я сразу же выбежала во двор, прижимая к груди горящие ладони. Осенний пронизывающий ветер тут же взметнул подол юбки и растрепал чёлку.

Ноги сами несли меня в сторону теплиц. За ними располагалось небольшое озеро. Сухие стебли травы царапали кожу, пока я спускалась вниз. Но боль от линейки и обида — всё, о чем я могла думать, пока слёзы текли по щекам.

Подойдя к самому краю воды, я присела на корточки и опустила в неё руки. Холод кусался, но я терпела, пока красные полосы на ладонях становились белыми. Вместе с онемением проходила и боль.

Слова вырвались сами собой.

— Я не виновата, что ступеньки плохие! Целых три раза за один шов?! Несправедливо!

Рыдания усилились, мне вдруг захотелось, чтобы меня пожалели. Обняв саму себя, я принялась раскачиваться на месте, как маятник.

— Дженни не виновата. Дженни всегда была хорошей девочкой. Мисс Паркер злая… — всхлипнула я. — Мама, скажи ей…

Высоко в небе раздался пронзительный птичий крик. Одинокий журавль принялся кружить над водоёмом.

Когда слёзы, наконец, высохли, я поняла, что просидела, наблюдая за ней, очень долго. На завтрак уже не успею. Живот жалобно заурчал.

Резкий порыв ветра всколыхнул камыш у берега, пустив водную рябь. Запахло тиной. Осенний холод пробрался под одежду. Шмыгнув носом, я поёжилась. Надо возвращаться, первый урок вот-вот начнется.

На попе, наверно, будет синяк. А с швом была проблема. Сама я ещё не умела — пришлось идти к миссис Бейкер. Получив очередной нагоняй, я пообещала себе, что буду беречь все вещи, что нам давали. И главное — научусь шить.

Глава 3

В ноябре того же года выпало так много снега, что об этом писали в местных газетах. Метели не прекращались, а сугробы только росли. Окна приюта покрылись морозными узорами. Если надолго приложить палец — он примерзал. О том, что происходит на улице, мы узнавали только от воспитателей. Нас не выпускали.

В особо морозный день всех сирот собрали в общем зале, где миссис Уильямс, кутаясь в тёплую шаль, объявила, что приюту не хватает угля. И что дороги завалило снегом, и когда привезут новую партию, никто не знал. Одинаково скучные дни мы проводили в общем зале, чему неожиданно рад оказался мистер Смит, наш учитель по литературе.

Открыв Библию, он ходил между рядами, заложив руки за спину, и читал так громко, будто хотел, чтобы его услышали на той стороне улицы. Когда миссис Уильямс одобрительно кивала на его толкование очередной притчи, он выпячивал грудь и улыбался так, словно ему подарили мешок конфет. Я никогда не видела столько радости на его лице на обычных уроках, где он бубнил одно и то же.

Уже поздно вечером, с гудящей головой мы расходились по холодным спальням. В кровать залезали прямо в одежде. И могу поклясться, что каждый раз слышала вздохи облегчения.

С наступлением ночи было особенно слышно, как дребезжали стекла в старых окнах. Иногда я ворочалась до самого утра, не решаясь заснуть. Привычное тонкое одеяло с катышками совсем не грело.

Видно, совсем замерзнув, моя соседка Мэри, малышка лет пяти, обратилась ко мне шепотом.

— Дженни, ты спишь?

— Нет.

— Можно…можно, мне лечь к тебе? Очень холодно, — прошептала она.

Я её понимала, потому открыла край одеяла. Она тут же забралась под него. Худенькое тельце мелко трясло. Моя рука принялась поглаживать её плечо, как это делала мама, когда укладывала меня спать. — Давай представим, что нам дали тёплое одеяло. Что у нас будет таких пять, когда вырастем. — И собака! Большая! — подхватила она. — Почему собака? — растерялась я. — У неё шерсть, с ней теплее. Назову Джесси. Я ненадолго задумалась, глядя на её сияющее личико. — Тогда я хочу тёплое пальто и платье. Много платьев. Жёлтое, красное, зелёное, синее... И чтоб ни одного серого! Мэри замерла, забыв о холоде. — Нечестно! Я тоже хочу платье! — Повторюшка. А как же Джесси? Она нахмурилась, решая сложную задачку. — Я хочу и собаку, и платья. И чтобы у собаки тоже были платья. — Хмм... Большая собака? В розовом платье, как у принцессы?

Мы обе прыснули со смеху. Ненадолго стало теплее и мы, наконец, смогли заснуть.

В какой-то момент я даже стала ждать окончания дня. Потому что ночь была только для разговоров с Мэри и тепла, которое стало привычным.

Зима закончилась, а с ней — и наши ночи под одним одеялом. Неожиданно моя кровать показалась мне слишком большой, и я еще долго ложилась с краю, чтобы лучше видеть, как дрожат реснички Мэри, когда она засыпала.

А всего через несколько месяцев, когда яблоня зацвела, я стояла около окна в холле, и смотрела, как мою Мэри забирают. Немолодая женщина в светлом пальто улыбалась ей, держа за руку. А высокий, прихрамывающий мужчина нёс её вещи.

Мэри была так взволнована, что даже забыла помахать мне на прощание. Я процедила сквозь зубы:

— Надеюсь, твоя собака будет такой толстой, что не влезет ни в одно платье!

Хлопнула входная дверь. Миссис Уильямс, проводившая счастливую семью, остановилась, заметив меня.

— Не переживай так, Дженни, и тебя удочерят.

Я помотала головой.

— У меня есть мама. Фальшивая мне не нужна.

Смешные очки глупо съехали с носа, но женщина не сразу вернула их на место.

Быстро развернувшись на пятках, я пошла в сторону спален. Этой ночью я спала, обнимая подушку Мэри. Утром она почему-то была мокрой.

Глава 4

В этот весенний день за хозпостройками пахло сырой землёй и костром. Где-то на задворках сторож жёг листву и мусор. С тех пор, как мне исполнилось восемь, я приходила сюда, когда хотела поплакать или спрятаться от воспитателей. Утром мисс Бейкер отругала меня за то, что я плохо вымыла пол в спальне. Она сказала, что я белоручка и что из меня ничего путного не выйдет. Не знаю, что такое «белоручка», но было обидно. Слёзы текли ручьём. Сидя на перевёрнутом сыром ящике, я смотрела на свои маленькие руки. У меня не получалось хорошо выжать тряпку. Она была очень большой и жёсткой, потому пол всегда был слишком мокрым. Когда я вырасту, то ни за что не буду мыть полы! Поток мыслей закончился очередным всхлипом.

Наверно, ревела я очень громко, потому что из-за угла показалась светлая мальчишечья голова и часть туловища.

Тело замерло. Слеза, которую я не успела стереть, скатилась на фартук. Получилось пятно.

— Ты чего тут? – худощавое тело возникло следом.

Мальчик был старше. На год или два. Голубые глаза выражали любопытство. А вид был такой, словно он только что подрался. Грязные штаны, помятая рубашка и всклокоченные волосы на затылке. При этом он выглядел довольным собой, наверно, победил.

— Наказали? – он вытянул шею, чтобы посмотреть на мои ладони.

Я быстро спрятала их за спину, из вредности, всё ещё молча разглядывая его.

Не дождавшись объяснений, он подошёл ближе. Оглянулся. Потом отодвинул дощечку за моей спиной и вытащил… конфету.

— На.

Мой удивленный взгляд скользнул со сладости, потом на него и обратно.

— Бери, пока не передумал, малявка.

Я такие не любила, но живот урчал. Осторожно развернула фантик и сунула в рот.

Конфета была слегка мятой и тёплой от его ладони, но сладкой до ломоты в зубах.

— Можно подумать, ты великан, – фыркнула я, играя с конфетой языком.

— А то! Гляди, какой высокий! – в голосе сквозила явная гордость, грудь чуть подалась вперёд.

— Тебя как зовут, плакса? — спросил мальчишка с улыбкой.

— Дженни Хейз, и я не плакса!

— Хейз? — он щелкнул пальцами, словно пришла идея. — Значит, это тебя так громко ругали сегодня утром? Слышно было даже в наших спальнях.

Мальчик присвистнул, а улыбка стала ещё шире. Он явно меня дразнил.

Мои щёки тут же вспыхнули. Врезать ему что ли?

Заливистый смех мальчишки спугнул воробья на заборе. Затем он потрепал меня по голове. Я почему-то почувствовала себя щенком.

— У тебя всё на лице написано. Считай, это был комплимент, малявка. Редко кто может так довести мисс Бейкер — сказал он и подмигнул.

— Мне надо идти. А ты доедай конфету, чтобы никто не узнал наш секрет, и прекращай плакать. Красивым девочкам это не идёт.

— Ах да, чуть не забыл. Меня зовут Джек. Джек Салливан, — сказал он, прежде чем снова скрыться за углом постройки.

— Не очень-то и интересно.

Мои последние слова остались без ответа.

Он ушёл. А я сидела с конфетой за щекой. Смотрела на доску, за которой были его сокровища. Мне вдруг захотелось иметь свои. Потому я аккуратно сложила фантик и спрятала в нагрудный кармашек фартука. Пятно от слёз на нем уже исчезло.

***

Через неделю я сидела ровно на том же месте, выполняя задание по рукоделию, и пыталась красиво пришить пуговицу. Джек сидел рядом, сопя мне на ухо, словно так и надо. — Мешаешь! — пробурчала я себе под нос, дёрнув плечом. Он даже не пошевелился. — Не мешаю, а… — он на секунду задумался, — контролирую процесс, — в голосе сквозила важность. От удивления мои пальцы слегка дрогнули, и иголка прошла слишком далеко. Стежок некрасиво выглядывал из-под края пуговицы. Я недовольно поморщилась, а потом обернулась, чтобы посмотреть на Джека. — Контролируешь?! — Да, потому что ты неумеха. Стежок должен быть чуть левее. Тонкий длинный палец ткнул в и так очевидную ошибку. — Может, покажешь, как правильно? — процедив сквозь зубы, я протянула ему нитку с иголкой. Джек отстранился, заложил руки за голову и откинулся на стену сарая. — Мальчиков этому не учат, а значит, это ваше девчачье дело. Мне стало жарко, сердце забилось быстрее. Раздался глухой звук удара по ящику, на котором сидел Джек. А в моей ноге появилась дрожь от пятки до колена. Противный мальчишка едва удержался, чтобы не упасть. Растерянность на лице быстро сменилась торжеством.

— Не выйдет, малявка. Я ловок и силен! Из груди вырвался вздох, прежде чем я начала всё заново. Пуговица снова была отпорота. — Ещё не всё? — Сейчас точно врежу. Раздался знакомый беззастенчивый смех. Он полез в тайник и выудил оттуда осколок стёклышка. — Гляди. Я недоумённо покосилась на него. — Это же обычный осколок от бутылки. Что в нём такого интересного? — Надо вот так, дуреха. Джек подставил осколок к глазу, поймал солнце и покрутил, как бинокль. — Выглядишь глупо, — сказала я, но протянула руку. Осколок был холодным и острым по краям. Я осторожно поднесла его к лицу, зажмурила один глаз — и замерла. Всё вокруг стало зелёным. Ярким. Едва проступившая трава, чахлые кусты, даже Джек — всё жило своим цветом, которого я раньше не замечала. — Ого, — выдохнула я. — Как так? Он усмехнулся. — Магия. Знал, что тебе понравится. Я не стала спорить. Настроение заметно улучшилось. Мой взгляд снова упал на криво сделанную работу. — Вот бы ещё научиться шить складно. А нам всего по одной пуговице выделяют. На чём практиковаться? Он задумался на мгновение, но промолчал. Через пару дней, открыв тайник, я обнаружила две пуговицы разных размеров. Они были явно от мужской одежды, но это было неважно. На клочке бумаги — из тех, что подкладывают в башмаки при починке, — была нарисована кривляющаяся рожица и подпись: «Плаксе». Я прижала подарок к груди. Там вдруг стало тепло. Это был первый раз, когда мне что-то подарили с тех пор как я оказалась в приюте. Даже обидная дразнилка в этот момент показалась приятной. На следующий день я оставила ему ответ — нарисовала рожицу с высунутым языком и подписала: «Спасибо». Совсем скоро тайник Джека превратился в наш почтовый ящик.

Глава 5

Полуденное субботнее солнце нещадно палило. Воздух дрожал над землёй, как над раскалённой плитой. И хотя я сидела в тени старого дерева — это не спасало. Светло-голубое платье — то, что нам было положено носить летом, — с чавкающим звуком отлепилось от меня на мгновение, когда я попыталась его поправить, но тут же снова превратилось во вторую кожу. Даже вдох давался с трудом, но сидеть в общей спальне было ещё невыносимей. Там жара сплеталась в тугой узел с бесконечной болтовнёй соседок. Кому охота слушать в десятый раз сплетни про молодую учительницу? Чем больше её обсуждали, тем больше подробностей её личной жизни всплывало. При этом никого не смущало, что количество долгов и бывших мужей постоянно росло. Даже наоборот, вызывало какой-то дикий восторг. Как бы сказал мистер Смит: «Праздный ум — мастерская для сплетен». Очевидно, что девочки просто завидуют красоте миссис Эндрюс.

Мой взгляд, блуждающий по двору, наткнулся на прачку, развешивающую бельё. Она что-то ворчала себе под нос, то и дело поглядывая наверх. Иногда до меня доносились обрывки фраз. Все они были жалобой на то, что простыни сохнут слишком быстро и становятся жёсткими. Впрочем, солнцу было всё равно. Развесив последнюю простыню, женщина подхватила пустую корзину и скрылась в недрах приюта.

От нечего делать я принялась ковырять сухую землю палкой. Небольшая ямка справа. Небольшая ямка слева. Воображение разыгралось, и они показались мне глазами. Над ними тут же появились короткие линии — реснички. Тонкая линия посередине стала носом. Во мне проснулся азарт, и я быстренько дорисовала остальные части тела, не забыв про платье в виде треугольника. Я слегка поморщила нос. Выходило криво. Особенно пучок на макушке, напоминающий улитку. Палка замерла в нерешительности, ведь я поняла, что нарисовала маму.

Если бы она и вправду оказалась сейчас здесь, то я бы, наверно, заплакала и кинулась к ней на руки. Она наверняка бы обняла меня и сказала, что ей очень жаль, что она так сильно задержалась.

Было бы славно.

Палка снова начала двигаться, на этот раз образ дополнили туфли и сумочка. На рисунок внезапно упали несколько капель. Я вытерла лицо — наверно, это был пот.

Мысли продолжили свой бег. Если мама меня действительно любила, то почему не вернулась за мной? Рисунок не ответил, а я поняла, что веду себя точь-в-точь как прачка, которая только что ворчала на солнце. А ведь совсем недавно меня это забавляло. Но, вместо того, чтобы замолчать, я продолжила задавать вопросы, которые не давали мне покоя. Словно это могло оживить каракули на земле.

— Тебя задержали дела? Или ты забыла адрес, где меня оставила?

В горле появился комок, который я никак не могла проглотить.

— Или ты просто не захотела ко мне возвращаться? Ведь я вечно капризничала и плакала, когда ты уходила на работу.

— А может, у тебя появилась новая дочь?

Рядом с «мамой» появилась маленькая девочка. Сердце забилось сильнее. Но, я упрямо продолжала.

— Она более послушная, милая и добрая. И не забывает заправлять кровать или складывать вещи в шкаф, в отличие от меня. А ты так этому обрадовалась, что забыла меня.

Ногти больно впились в ладонь. Я быстро замотала головой, откидывая эти ужасные мысли прочь. Нет! Такого не может быть! Мама всегда говорила, что любит меня. И, несмотря ни на что, заботилась обо мне. Она просто не могла так со мной поступить! Подскочив, я быстро стёрла ногой ту самую идеальную дочь. С другой стороны я нарисовала себя и соединила наши с мамой руки — палочки.

Вот теперь всё правильно.

Только я могу быть рядом с мамой. Она только моя.

А пока я буду становиться лучше. И когда она придёт… если всё же она придёт… чтобы забрать меня, она увидит, что я стала очень прилежной девочкой. Мой взгляд снова упал на рисунок. Нарисованная мама всё ещё молчала.

А вдруг она не поверит или я забуду рассказать, что теперь умею сама стирать или вытирать полы? Между мной и «мамой» появился знак вопроса. Мне почему-то вспомнился Джек и те записки, что мы оставляем друг другу. А что, если мне писать ей письма? Например, о том, чему нас учили на математике или ведению домашнего хозяйства, или как мы с Джеком нашли совершенно белую гальку в озере. Вдруг она и не знает, что такие бывают.

Кивнув своим мыслям, я обратилась к рисунку:

— Жди, очень скоро я напишу тебе.

Улыбка тронула мои губы. Ведь у меня появился план. Очень важное место в нём занимала бумага. Где же её раздобыть? Отряхнув платье, я медленно побрела в сторону входной двери. В душе теплилась надежда, что разговоры об учительнице прекратились.