Чудо бури

Глава 1

Длинный коридор с зеркальными стенами, тихие звуки ситара и тепло руки, крепко держащей, не выпускающей. Ведущей за собой. Сон касается своих же отражений, не отдергивает ладони, словно они способны указать ему верную дорогу — но не должен ли он знать ее сам? Нимо помнит, кто владеет этим домом, помнит их лица и слова, произнесенные в их последнюю встречу. Ей было запрещено возвращаться, но она посмела нарушить приказ, и сейчас именно ее нескладная фигура в платье из серебряного глазета бежит справа и слева по излишне украшенному пути. Ртутные зеркала, обрамленные багрянцем, запечатлевают, как будто ловят в себя и ее, и Сона, но ее спутник наотрез отказывается оборачиваться. Он боится погони, знает она. Он не может допустить, чтобы в зеркалах отразились его глаза.

Напоминает тюрьму. Не фигурально выражаясь, а по-настоящему. Там она тоже сидела в прозрачной клетке, одна, в этой удушающей синеве, каждую минуту натыкаясь взглядом на таких же осужденных, как она сама. Кому-то доставляло удовольствие ходить босыми ногами у нее над головой — спасибо ежедневной дезинфекции, что ей не приходилось видеть грязи — а над кем-то приходилось передвигаться ей самой. Никакого уединения. Ложное одиночество.

Тысячи женщин в оранжевых комбинезонах, и ни у одной не может быть секретов от остальных.

Их выпускали на час в зал голубых стен. Там был белый пол — уже радовало, там можно было говорить — тоже неплохо, но, что самое главное, там не приходилось постоянно натыкаться на свое отражение. Им приходилось есть и засыпать вместе с ним, выполнять работу и вырабатывать энергию под наблюдением своих же глаз. Постоянное психологическое насилие, совершенно легальное и ничем не ограниченное.

Можно было отводить взгляд.

Можно было издеваться над другими.

Можно было смириться и ждать благословенного поезда на свободу.

А можно было дать отпор, разбить обидчице зубы о лестницу, выбить ее телом стекло и упасть в бесконечную синюю бездну.

Шестьдесят четвертый этаж, спуск, шестьдесят третий. Сон говорил, что там оранжерея, что там можно будет передохнуть, что там в такое время никого не бывает. Не обманул. Там было очень душно, жарко, и Нимо чувствовала, как пот крупными каплями стекает с ее лба, шеи и груди, забираясь под корсаж и смачивая волосы. Сон не включает свет — все же боится, боится, что найдут — и им приходится довольствоваться скудным свечением маленьких фонариков по краям дорожки. Надо было выбрать платье попроще: шелковый шлейф с серебряным шитьем оглушающе шуршит, даже несмотря на монотонные фортепианные переливы. Что за глупость — оснастить каждый этаж музыкой! Она же отвлекает, раздражает, сбивает с мысли. Нимо ступает каблуками по листьям папоротника и сбитых Соном орхидеям, но ее совершенно не заботит, сколько уникальных цветов она могла растоптать. Здесь все слишком изысканно, слишком не для нее, привыкшей к пыли, углю и, что странно, стерильности, что хочется как можно скорее покинуть это место.

Дорожка выводит их к мостику, такому маленькому и узкому, словно игрушечному, всего сантиметрах в десяти поднимающегося над землей. Его перила теряются в розовом шиповнике, и Нимо понимает, что у нее сейчас закружится голова, если запах станет хоть сколько-нибудь сильнее. Фортепиано звенит в ушах, злит, мешается, и, как назло, она цепляется подолом за один из кустов. Она дергает и дергает эти бесконечные складки, шитые золоченой нитью, топает парчовыми туфельками, но все без толку — только руки еще сильнее вспотели в узких рукавах.

— Прошу, сядь, — тихо говорит Сон, опускаясь на одно колено. — Успокойся и сядь, иначе ничего не получится. В крайнем случае просто вырвем.

— Не надо, — как-то совсем жалко вышло. Когда она в последний раз разговаривала? Кашлянув и сглотнув, Нимо объясняется: — Я его напрокат взяла.

Она плюхается на колени, подбирает ткань, чтобы помочь ему, и до глупого случайно его ладонь накрывает ее пальцы. Здесь нечему смущаться: не он ли столько времени держал ее за руку? — но решимость в его горящих огнем зеленых глазах, готовность бросить все, лишь бы спасти ее, напоминают о старых днях, когда в этом доме было всего двенадцать этажей.

Тогда с ней было трое — Ама, дочка отчима, и Наш с Каа, два мальчика, которых они решили приютить. Они со сводной сестрой нашли их в тот день, когда мать с отчимом вынудили отселиться — мы оставим детей, потому что им не определили личности, они — никто, они будут работать на нас, вы же послужите государству — и, увидев, что на их шеях нет QR-кодов, попросили разрешения оставить их. Четверо никто принесут ведь больше пользы, чем двое, верно? Все они, мелкие, залезали в огромные трубы и бесконечные леса, поддерживающие на месте Небесный Город, и чинили, налаживали, копались и задыхались. Им не платили — они же никто, они не имеют права получать и тратить деньги, их заставляли работать сверх нормы — они же никто, их рабочий день не регламентирован, ладно хоть давали, где спать и что есть — на том спасибо.

Их своеобразная семья была неразлучна. Пока троим не предложили получить заветные коды взамен на дачу показаний против четвертой.

Могла ли она их судить? Не поступила ли она также, надеясь наконец-то получить свою жизнь и личность, стать полноправным членом общества? Нимо вспомнила уголь, вспомнила стекло и выбитые зубы в луже крови на ступеньках. Нет, она так бы и осталась нижайшей из низов. Это ее судьба.

Вот Сон — другое дело. Тактичный, вежливый, заботливый. Тот, чье лицо не скривилось от отвращения, не увидев черный квадрат на ее шее. Падение с высоты третьего этажа означало перелом позвоночника и пулю в лоб — никто либо работает, либо умирает — но Сон протянул руки и поймал ее, хотя и упал сам. Он был какой-то странный с самого начала: она измазала ему рубашку машинным маслом, а он накинул ей свою куртку на плечи, твердя что-то про холодные ночи, она была вся черная от копоти и грязи, перемешанной с потом, а он достал платок и вытер ей лицо и руки. Он говорил что-то такое теплое, такое хорошее, а потом внезапно смутился и принялся нести околесицу, когда слезы потекли по ее щекам.

Нимо думала, что Сон — какой-то чудак, когда он схватил ее ладонь и потащил к лифту, ведущему в Небесный Город. Он смеялся, показывал ей места, чьи названия она была не в силах запомнить, досыта накормил ее белковым кремом и улыбался, хотя она чавкала, как большая голодная собака. Он водил ее по улицам, освещенным неоновыми огнями, а она почему-то обратила внимание только на черные блестки, толстым слоем скрывшие под собой мостовую.

Сон отчаянно хотел развеселить ее, но вышло так, что ненарочно подарил ей личность.

Она помнила свой восторг, когда он открыл перед ней двери двенадцатиэтажной высотки, этого великолепного здания, какое никогда не построили в Земном Городе. Она помнила, как часто забилось сердце, как она потеряла дар речи, как ослепла на долгий миг от ярких ламп — и как боялась переступить порог, ведь этот дом не был предназначен для таких, как она.

Тогда под звуки арфы он повел ее к лифту, желая показать что-то под названием «бассейн». Сейчас они идут к тому же лифту, чтобы покинуть этот дом.

В стальной коробке с тремя долгими рядами кнопок холодно, чертовски холодно, аж зубы сводит. Сон, нажав какую-то комбинацию на панели, обнимает ее за плечи, прижимает к себе, гладит по голове, почти касается губами ее уха, тихо ободряя ее в чем-то, а Нимо не может перестать мантрой повторять имена троих, отказавшихся от нее. Ама, Наш, Каа. Ама, Наш, Каа. Ама — две буквы «а», похожие на двойки, прямо как номер поезда, забравшего ее в тюрьму. Наш — как звук колес по рельсам, тихий такой, шуршащий. Каа — как сирена, означающая прибытие. Ама, Наш, Каа. Она, а вовсе не они, виновата в том, что не прекратила общение с Соном после той ночи.

Она прерывисто вздохнула и подавила всю горечь, все кошмарные воспоминания об угольной шахте, о боли в спине, не дававшей разогнуться, и стертых в кровь мозолях на пальцах. Только еще пару раз вдохнув полной грудью холодный воздух, Нимо осмелилась открыть глаза и взглянуть на него.

Никакого презрения. Ни злости или страха. Немного боли, возможно (он тоже не любит холод, да, он никогда ему не нравился), но больше ничего.

— Знаю, — мягко говорит он. — Знаю. Я больше не отступлюсь. Я больше не позволю решать что-то за моей спиной.

— Я чувствую себя так… — грязно. Жалко. Неправильно. Ничего она напрокат не брала — кто бы ей что дал, без кода и с меткой о судимости? Она украла первое оказавшееся ей впору платье и туфли, чтобы быть похожей на важную персону, спрятала за богатым колье голую шею, и ее без приглашения пустили в стоэтажный небоскреб. Все это ради Сона, ради еще одной встречи с ним. У нее не осталось никого, кроме него. Ей нужен был только он. — Сон, я…

— Все будет хорошо, — пробормотал Сон. Его дыхание огнем прошлось по ее замерзшей коже, такое теплое и мягкое; его усы и короткая борода щекотали ей шею. — Я здесь. Мы вместе, — он погладил ее по волосам, успокаивая и убаюкивая. — Доверься мне, Нимо. Доверься. Все будет хорошо, — такие нежные прикосновения. Она и не знала, что можно так скучать по ощущению чужих рук на своем теле. — Я с тобой. Я рядом.

Не покидай меня. Никто из них не сказал этого, но слова чувствовались в воздухе. Нимо почувствовала, как Сон крепче обнял ее, словно желая поделиться с ней своим теплом и силой. Сжав пальцами его рубашку, она осознала, что он тоже дрожит. Не от холода, который накрывал ее голые плечи. Не от страха. От чего-то еще.

— Сон… — начала она, но двери лифта распахнулись, выпуская их на подземную парковку. На рельсах стояло что-то, похожее на большую стальную таблетку, гладкую, без окон и без дверей. Отсутствие стекла немного обрадовало Нимо, но то, что спутник чуть ли не запихнул ее внутрь этого странного устройства, а сам что-то долго набирал на панели управления, испугало куда сильнее.

Она была так же испугана, увидев его в тюрьме, в комнате для переговоров. Он указал ей на трубку у перегородки, и она покорно взяла ее, слушая бессвязный поток про то, что все это — ошибка, что он просил об ее освобождении, что он никогда не желал, чтобы она оказалась в таком ужасном месте и из-за него. Она была бы рада поверить, что ему не все равно на нее и ее судьбу, но все те годы в шахте и в тюрьме сломали ее. Покалечили. Если раньше она была никем, то теперь стала ему и преступницей. Нимо хотела бы возненавидеть его, чистого, умытого, говорящего про какую-то бурю эмоций, но не могла. Он сделал для нее больше, чем кто-либо в этом мире. Поэтому она мягко отвергла его безумные предложения и попрощалась.

Он крикнул, что любит ее, но она уже повесила трубку.

Ей надо было лучше вести себя раньше, когда ее вызвали важные люди из этой тогда еще двенадцатиэтажки. Они говорили ей, что надо перестать юлить и пудрить пареньку мозги, говорили, что у него уже есть невеста, и что ей от него нужны только деньги и пропуск в Небесный Город. Что она — никто. Что тварь из отбросов общества ему не пара. Что ей надо знать свое место.

Надо было соглашаться. Но он своей заботой подарил ей личность, желающую жить и бороться за себя, бунтоваться и иметь свое мнение. И она его высказала.

Надо было соглашаться, покорно кивать головой и отвечать только: «Да, вы правы». А она дерзнула ляпнуть, что знает все это и без их помощи.

Ее ведь избили тогда, что едва стоять могла. А Сону она сказала, что упала. Ее часто били, пока могла давать отпор. Часто наговаривали, а Сон, дурак, не верил ни единому слову и продолжал, не скрываясь, встречаться с ней. Он часто повторял, что она ему нравится и с ней интересно проводить вместе время, но Нимо никак не могла понять, что существо с личностью может найти для себя в никто.

Когда стальная таблетка раскрылась, снаружи была уже ночь. Луны не было, а от света звезд было мало что видно; ни одного фонаря на милю вокруг. Все очень напоминало оранжерею — душновато, жарковато и почему-то пахнет травой. С неба моросил слабый дождик, и Сон приподнял стены капсулы, чтобы не намокнуть. Нимо с интересом прислушалась: почему-то не было слышно ни машин, ни лифтов, идущих от Небесного Города к Земному, как и сирен или гудков поездов. Разве так бывает? Подул ветер, и она поежилась. Все тут слишком странно!

Сон подсел ближе, обнимая ее и перетягивая на свое сиденье. Она не стала сопротивляться, разве что замешкалась из-за платья — нет, точно надо было выбрать другое! — а он тем временем показал куда-то за стены капсулы.

— Я обещал тебе когда-то показать начало бури, — тихо сказал он. — Смотри внимательно: дальше мы можем ее уже не встретить.

Нимо подняла на него взгляд.

— А что будет дальше? — спросила она, снимая с шеи надоевшее колье.

— Лебединые острова, я полагаю.

Она рассмеялась — тихо-тихо, прикрывая рот ладонью. Нет, только он мог такое выдумать! Чудес не бывает и этих иноземных далей — тоже. Он сам говорил, что это всего лишь легенда, сказка, которая может быть неправдой.

— Я раньше не верил, что девушки с неба падают, — словно прочитав ее мысли, продолжает Сон. — Но, как оказалось, ошибался. Я верю, что Лебединые острова существуют и хочу их найти, — он повернул к ней голову. — Вместе с тобой, — он целует ее мозолистые пальцы так нежно и скромно, словно она — королева всего мира. — Но это будет после. А пока просто обними меня и почувствуй чудо бури.