Четыре сезона души

Часть 1. Смерть

Старик упал как-то на бок, на правый, подставив коленку. Подвела его на этот раз левая

нога. Он давно уже убрал все ковры, чтобы не было причины для пальцев ног о них

цепляться, но вот колени иногда подгибались.

Полежав на боку, старик медленно восстанавливал дыхание, разгоняя остатки адреналина

в крови. Потом лёг на живот и вытянулся, разминая руки — ему на них сейчас придётся

упереться. Но старик не торопился, да и некуда было. Он согнул руки в локтях, подложил

их под голову и решил ещё немного полежать.

И вспомнил, как первый раз упала его жена. Они оба тогда удивились — так неожиданно

это было. Она уверяла его, что зацепилась за порог, но лежала в прихожей довольно далеко

от него. Он смотрел на неё растерянно и не мог понять, как она, такая всегда резвая, первая во всём и быстрая,

никогда не терявшая равновесия, вдруг упала. Тут же подошёл

и, потянув её к себе, помог встать, но при этом ощутил, как тяжело ему это даётся.

Оказалось, в его всегда сильных и крепких руках уже не было сил, чтобы поднять её.

Они тогда сели рядом на диван, смущаясь и задумавшись, каждый по-своему, но об одном

и том же — о старости.

На этот раз старик уже знал и как падать, и как вставать. Он медленно подтянул под себя

колени, опёрся на руки и так потихоньку подполз к стене. Это его стало забавлять, и он

усмехнулся. Точно так же полз к стене его годовалый правнук, но, конечно, у него это

получалось ловчее. Но точно так же, как и он, старик поставил одну руку на стену, встал

на одно колено, упёрся уже двумя руками и рывком поднялся.

Посмотрев на себя в зеркало прихожей, он увидел: сухощавый, седые всклокоченные

волосы и брови, серые белёсые глаза, тонкие губы в синеватых прожилках, нос как нос. Он

потрогал свои небритые щёки — паутина морщин и желтоватая кожа.

Старик редко смотрел на себя так внимательно, но сегодня, после падения, он

вглядывался, ища признаки близкого упадка, пытаясь понять, сколько ещё сможет водить

за нос дочь, сына, врачей и, самое главное, себя, убеждая, что время ещё есть и он вполне

может самостоятельно о себе заботиться.

Но падение его встряхнуло и огорчило. Он медленно и осторожно, придерживаясь одной

рукой за стену, поплёлся на кухню. Поставил чайник на плиту и посмотрел в окно. А там

— весна.

Такая же весна, как и двадцать лет назад, когда жена попала в больницу. Тогда он пришёл к

ней и увидел совсем незнакомого ему человека: женщина бледная, с неубранными

волосами, рассыпанными по подушке. В рот и нос тянулись трубки, глаза закрыты. Трубки

с иглами тянулись и к запястьям, и к ключице, а остальное было скрыто больничным

серым покрывалом.

Внимательно вглядываясь и прикоснувшись к прохладной руке жены, он всё никак не мог

поверить, что это она.

Неделю она пролежала под всеми этими трубками, а потом её освободили от них. Она

открыла глаза, посмотрела вокруг и, вздохнув как-то хрипло, ушла навсегда.

За ту неделю у кровати жены старик дал себе слово никогда не попадать в эти сети трубок, уколов, катетеров. Он

не даст себя заключить в плен этих больниц, он будет бороться. И

вот уже двадцать лет прошло, а опять весна.

Чайник закипел. Старик налил кипяток в чашку, прополоскал в нём пакетик, подождав, когда вода станет тёмно-

коричневой, потом, отжав его ложечкой, выкинул.

Как всё удобно стало: нет чаинок, не нужен заварочный чайник. Но эта коричневая вода на

вкус не похожа на тот ароматный чай, который иногда всплывает в его памяти.

Его стали посещать запахи еды и напитков. Он даже старался что-то приготовить, например молочный суп с

макаронами. Всё как в детстве: сварил макароны, вскипятил

молоко, смешал эти два продукта в тарелке, добавив пол-ложечки сахара и срез

сливочного масла. На языке уже был вкус сладкого молока, а попробовав, он отложил

ложку и не мог понять, отчего так. Или молоко не то, или сахар не сладкий, а может, макароны как бумага.

Скорее всего, это его язык уже не чувствует радости пищи, понял он, когда внук пришёл и

после тренировки навернул две тарелки молока с макаронами, удивившись, как же он

никогда до этого не пробовал такой вкуснятины.

Сейчас же старик почистил крутое яйцо и стал медленно есть его вместе с серым хлебом, намазанным маслом,

запивая горячим чаем.

Скоро позвонит сын. Он всегда звонит ему утром по дороге на работу, и давно их

разговоры сводятся к одним и тем же вопросам: как он спал, что ел, не забыл ли принять

лекарства, пойдёт ли гулять?

Эта рутина — разговор ни о чём — давала сыну уверенность, что он проявляет заботу, и

старик ему не мешал так думать. Он был благодарен за этот пустой разговор, хотя после

него становилось досадно. Он знал, что может и должен сказать сыну что-то ещё, но ему

не хватало смелости оторвать его от такой равнодушной заботы.

Старик посмотрел на телефон, лежащий рядом на столе, и тот, как всегда, зазвонил.

— Доброе утро, отец. Как спалось?

— Да всё как всегда.

— Ты таблетки не забыл выпить?

— Вот сейчас с чаем и выпил.

— Выйдешь сегодня на улицу? Прогноз погоды отличный.

— Да, сегодня обязательно выйду.

— Ну ладно, позвоню вечером. До свидания.

И старик опять, не сказав того, что хотел, слушал гудки.

«Может, вечером», — подумал он, хотя знал: и вечером будет то же самое.

Сполоснув чашку и смахнув крошки со стола, старик двинулся в спальню — осторожно и

медленно. Он не хотел упасть ещё раз, тем более сегодня. Он готовился к этому дню и

планировал его давно. Падение не входило в его планы, но одно ещё куда ни шло, а второе

могло полностью их нарушить.

Открыв дверцы шкафа, он провёл рукой по одежде. Уже давно он отказывался что-то себе

покупать, но сын и дочь всё равно не оставляли ему старые, привычные вещи. И как он ни

ворчал, ни хмурил брови, они уносили его старые рубашки и штаны и приносили новые.

Он не мог им объяснить, что эти старые вещи — ещё и его память. Память о тех днях, когда они с женой вместе их

покупали. Как она приводила его в магазин, и этот день был

посвящён только ему. Она носила ему вещи в примерочную, не стесняясь других мужчин, заглядывала за занавеску,

одобряла или, наоборот, отвергала ту или иную вещь. И когда он, намерившись и определившись с покупками,

предлагал и ей что-нибудь купить, она

отказывалась. И он знал: она любит прийти сама, для себя. А сегодня — его день.

Но вещи ветшали, набирались запаха тлена и заменялись новыми, ничего для него не

значащими.

Он выбрал костюм, который подарил ему сын, и рубашку.

Переодевшись так же медленно и тщательно, старик пошёл в ванную, чтобы принять

решение о бритье.

Он потрогал подбородок и щёки. Бриться надо было, но какие бы безопасные бритвы ни

приносил внук, старик всегда умудрялся порезаться. Рука в обычной ситуации не дрожала, но стоило прикоснуться

к коже лица, как пальцы вздрагивали, и мелкий порез сразу

начинал кровоточить. Остановить эту капельку крови было очень тяжело.

Сын подарил ему и электробритву, но он уже не мог попасть вилкой в розетку — всё по

той же причине, из-за дрожания пальцев.

И старик решил, что бритьё можно отложить до субботы, когда приедет внук и побреет

его.

Он улыбнулся, вспоминая, как первый раз у них это получилось. Внук собирался на

свидание и заскочил к нему на минутку умыться. Он тренировался недалеко и после

тренировок всегда заходил. Старик был рад этому: он узнавал в нём или вспоминал себя

молодым.

Говорили они очень мало, но внук всегда угадывал потребности старика. И в тот раз, умывшись, он спросил, можно

ли ему побриться. Старик, конечно, выложил все свои

станки и приборы и стал у дверей наблюдать, как быстро и умело парень проводит

лезвием по коже, как твёрдо держит руку.

Внук пару раз взглянул на него через зеркало и сказал:

— Дед, давай я тебя тоже побрею.

И, не дождавшись ответа, принёс табурет, усадил старика и быстро, в несколько твёрдых

взмахов, срезал седую жёсткую щетину с его щёк.

После этого случая внук внимательно его оглядывал и сам решал, когда ему нужно

становиться брадобреем.

Но сегодня он не придёт, и старик махнул рукой на себя в зеркале, больше не смотрел и

пошёл собирать сумку.

Это изобретение — сумка с колёсами — было ему долго противно. Принесла её дочь.

Коричневая клетчатая ткань, с красной каймой, два больших колеса и ручка. Когда дочь

водрузила её на табуретку и стала расхваливать это чудо, он отвернулся к окну и долго

хмурился.

Дочь не обращала внимания на его настроение и всегда продолжала говорить и настаивать

на своём, убеждённая, что он упрямится и капризничает, а вот она точно знает, что ему

нужно и как правильно.

Дочь ушла, а старик унёс сумку на балкон и задвинул в угол, за стеллажи. Там она и

простояла почти год. Но, разбирая коробки, он на неё наткнулся и решил с её помощью

перенести кое-что на мусор. Сложив в неё старые газеты, банки и хлам, он с удивлением

обнаружил, как удобно и легко везти всё это, и при этом можно остановиться, опереться на

ручку сумки и отдохнуть, не вызывая никаких подозрений у окружающих.

С тех пор старик даже полюбил свою сумку с колёсиками и, просто гуляя, брал её с собой.

Но сегодня ему надо всё правильно собрать и сложить, так как ему предстоит важное

путешествие.

Он достал из холодильника пару пластиковых коробок. В одной были четыре котлеты, в

другой — нарезанная копчёная рыба. И то и другое ему принесла невестка. Он знал, что

она хорошо готовит, и приберёг угощение. На балконе у него стояла банка с кабачковой

икрой, тоже от неё.

Старик удивлялся, как сын женился на этой женщине. Были они такими разными. Он

всегда на виду, начальник, а она — простушка и молчунья. Закрутки, закваски, пироги, застолья. Тогда старик

думал, что сыну просто с ней повезло.

Сложив всё в сумку, старик достал свой старый, но бережно хранимый туристический нож

с открывалкой, штопором и даже вилкой. И в конце нашёл в шкафу бутылку коньяка. В ней

ещё было больше половины. Этот коньяк принёс зять. Это был их секрет. Зятю пить было

нельзя — дочь следила за этим очень строго после его первого инфаркта. Но старик его

понимал, и они вместе, по очереди стоя на стрёме, быстро проглатывали по рюмке.

Старику нравилось быть причастным к таким приключениям, и он сочувствовал зятю, хотя и понимал дочь.

Уже стоя в прихожей, старик положил под язык таблетку. Он не сильно в неё верил, но, когда она медленно

растворялась под языком, ему казалось, что так будет лучше и надёжнее.

Длинная ложка помогла сунуть ноги в растоптанные туфли. Кепка и плащ.

Он нащупал в кармане телефон, ключи и вышел, толкнув дверь, которая тут же защёлкнулась.

Старик оглянулся на неё и прислушался. Он знал, что ему надо быть осторожным и не

забыть проверить дверь, но на этот раз уверенно подошёл к лифту и нажал кнопку.

Где-то послышался шум мотора, и через пару минут дверь лифта открылась.

Старик вошёл, потянул за собой сумку и, нажав кнопку, поехал вниз.

Выйдя из подъезда, он глубоко вдохнул весенний воздух. Свежая зелень еле прикрывала

небо от солнца и пропускала тёплые долгожданные лучи. Старик улыбнулся и пошёл в

сторону перекрёстка. Ему предстояло перейти дорогу и зайти в магазин.

Прямо у входа был стеллаж со свежими цветами. Он остановился в нерешительности, оглядывая их изобилие: розы,

герберы, гвоздики, тюльпаны. Но где же запах?

Старик не понимал, почему они не пахнут. Он знал, что цветы должны источать аромат, он

должен чувствовать его ещё на подходе. Но, увы, память говорила ему больше, чем

реальность. И всё же он осторожно наклонился и достал букет нарциссов. Жёлтые

крупные соцветия на длинных тонких стеблях были собраны и перевязаны белой лентой.

«То, что надо», — подумал старик и пошёл дальше.

Он достал с полки бутылку воды и половину нарезанного бородинского кирпичика. Эти

покупки кассир собрал в пакет, и старик, осторожно сложив всё в сумку, пристроил туда и цветы.

Выйдя из магазина, он дошёл до остановки и присел на скамейку. Решил отдохнуть.

Ему было хорошо. Он оглядывал людей на остановке. Все были рады солнцу и весне, лица

светлые, и старик замечал улыбки. Как часто он приходил сюда и видел разных людей — в

разную погоду, в разное время. И казалось, что всё меняется, но это только внешне. На

самом деле люди всё так же рады весне и солнцу.

Но вот подошёл и его автобус. Старик приготовился к нелёгкому подъёму сумки, но рядом

оказался мужчина, который подхватил и старика, и сумку и легко занёс их в салон автобуса.

Старик опять удивился. Может, он уже невесомый, раз этот молодой мужчина так легко

внёс его без всяких усилий?

Старик внимательно оглядел своего помощника и пробормотал:

— Спасибо, молодой человек.

Но его слова ушли в пустоту. Мужчина уже отвернулся и не обратил на старика внимания.

Он не обиделся. Такое с ним случалось уже не раз. Люди вообще походя делают многое и

совсем не обращают внимания на саму суть дела.

Вот женщина встала и кивком головы предложила ему сесть. И тоже, не ожидая

благодарности, отвернулась к окну. И это не скромность, а просто такова жизнь —

скользящая по поверхности, не задевая и не цепляя душу.

Старик сел, пристроил сумку у ног и стал смотреть в окно.

Как сильно поменялся город. Деревья и пустыри — одни застроены, другие вырублены.

Старик любил вспоминать старые улицы, но ему нравилось видеть и новые дома, и новые кварталы.

От монотонного покачивания и мелькания за окном старик прикрыл глаза и задремал. Но

ненадолго. Сквозь веки он видел, что за окном уже мелькают последние высотки и

начинается пригород. Скоро ему выходить.

На остановке он вышел один. Автобус зашипел закрывающимися дверьми и уехал.

Идти было недалеко. Старик знал эту дорогу очень хорошо. Ограда, скрытая кустами, привела его к калитке и

воротам.

Ворота были закрыты. В будние дни их не открывали, а вот калитка была открыта всегда.

Старик привычно прошёл за ограду кладбища.

Этим весенним днём даже это место, последнее пристанище, обитель горя, напоминало

обыкновенный парк с зазеленевшими деревьями и кустами, ухоженными клумбами.

Уже давно это место у старика не вызывало ни печали, ни горя. Годы стёрли эти эмоции, и

он проходил по аллее привычно и легко.

Идти было далеко, и у старика по пути были две остановки.

Первая — у могилы Карелина Степана Фёдоровича.

Годы жизни: 1923–1988.

Кто был этот человек, было неясно. Гранитный памятник больше не содержал никаких

намёков. Но старик уже много лет здоровался со Степаном Фёдоровичем как со старым

знакомым. Ограды у могилы не было, а вот вкопанная скамейка удобно располагалась прямо у аллеи.

Старик заметил, что могила не убрана: мелкие ветки и подтёки после зимы. Но он

надеялся, что всё-таки Степана Фёдоровича навещают, потому что в другое время вид этого места был получше.

Старик молча пожелал Степану Фёдоровичу удачи в его ожидании визита и пошёл дальше, немного огорчившись.

Вторая остановка была минут через пятнадцать, за углом следующей аллеи. Там тоже

скамейка располагалась прямо у дороги, но могила была совсем другая.

На гранитной плите был выбит молящийся ангел. Он склонил голову и смотрел вниз, на

могилу, а под ним было выбито имя:

Фентина Галина Игоревна

1968–2000

У этой могилы старик как будто готовился и настраивался к будущей встрече с женой. Он, как всегда, тяжело

вздыхал и пытался придумать какую-нибудь простую причину смерти

такой молодой женщины, но не мог примириться ни с одной из них и, качая головой, думал, что таким молодым

умирать нельзя.

Могила Галины Игоревны всегда была ухожена. Вот и сейчас, по-видимому, её навестили

в выходные, потому что живые цветы в вазе выглядели ещё свежими.

Старик опять вздохнул и, оглядевшись уже другими глазами, больше не находил в этом

дне, на этом кладбище, ни улыбки, ни весны. Он оставлял их здесь, у могилы этой

незнакомой ему женщины, а дальше шёл с тоской, поднятой из глубины души, — с тоской по жене, по их жизни.

Могила жены была не у дороги. Ему приходилось пробираться уже между оградками и

могилами: одни заросшие, другие ухоженные. А вот и их оградка.

Он сам заказал её и установил. Тогда ему казалось правильным огородить это место, сделать его своим, более

уютным и уединённым. Но теперь ему бы хотелось, чтобы этой

ограды не было и, может быть, кто-то другой, как и он, смог бы остановиться, посидеть и

прочитать имя жены, а потом и его имя. Но оградка есть.

Он вошёл и присел на скамейку, прочитав:

Терентьева Надежда Григорьевна

1956–2020

— Здравствуй, Наденька, — шёпотом поздоровался старик.

Он позволял себе говорить вслух, но старался делать это в одиночестве. Не хотел давать

лишнего повода для беспокойства окружающим. Они и так всё чаще подступали к нему с

подозрительными вопросами. Но сейчас он мог поговорить напрямую с женой.

Он встал и сначала достал из сумки давно сложенную для этого тряпицу. Смочив её водой, бережно протёр гранит,

потом фотографию жены, вспоминая, как она однажды принесла с

работы большой конверт и достала две маленькие стандартные фотографии для альбома и одну большую.

Старик тогда удивился, потому что в то время люди ходили фотографироваться в

фотоателье, и это было целым событием, а об этом случае он ничего не знал.

Жена сказала, что на завод пригласили фотографа для съёмки на Доску почёта. Она всегда

была активисткой, и её пригласили.

На большой фотографии жена улыбалась весело и задорно — не только губами, но всем

лицом. Брови разлетелись, расправив два крыла, на левой щеке появилась ямочка, а между

чуть пухлыми губами виднелись жемчужины зубов.

И, показывая эту фотографию, жена тоже улыбалась — словно своему отражению в зеркале.

Тогда ещё не старик, он любовался женой, обнял её и поцеловал именно в левую щёку, в

ямочку. Жена на мгновение прильнула к нему и, отодвинувшись, сказала:

— Я эту заказала большую. Давай вставим в рамку. Смотри, как хорошо получилось

Он сразу согласился, и когда пришло время для памятника, вынул это фото из рамки и

отнёс мастеру.

И сейчас старик был рад этой фотографии. Он мог стереть из памяти то чужое лицо

мёртвой жены и видеть только это — улыбающееся и живое.

Закончив с памятником, старик сел на скамью и огляделся вокруг.

Когда-то мелкие кусты и тонкие деревца набрали густоту и выросли. В том году

расширили кладбище за счёт бывшего колхозного поля на краю города. Многих людей

скосила неизвестная болячка.

Как они ни береглись, но жена неожиданно затемпературила. И совсем не сильно.

Проглотив аспирин и запив его чаем с лимоном и мёдом, она легла в кровать с книжкой.

А вот ночью он проснулся от непонятного хрипа.

Включив ночник, он увидел закрытые глаза жены и её судорожно пытающийся набрать

воздух перекошенный рот.

Он не растерялся и не запаниковал, а быстро набрал номер скорой и внятно доложил о

происходящем. И когда убедился, что вызов принят, понял, что больше он сделать ничего

не может и не знает, что делать.

Он держал руку жены, гладил её и просил кого-то позволить ей дышать хоть чуть-чуть, не

дать умереть у него на руках.

Ночью ему ещё долго мерещились эти судорожные хрипы. Через неделю жену привезли сюда.

Пустое поле, уже далеко от дороги. Ему тогда показалось, что эти свежие могилы

бесконечны. А потом люди посадили цветы и деревья и спрятали это горе за зеленью

летом и за снегами зимой.

Старик собрал старые засохшие стебли из вазы у постамента, налил воды из бутылки и

расправил нарциссы. Полюбовался ими и, довольный, стал доставать еду.

Стола сначала не было, была только скамейка. Он не мог представить, что у могилы

захочет и сможет приходить с едой, есть и даже выпивать.

Но однажды он долго не мог уйти. Ему не хотелось уходить, здесь было так хорошо и

спокойно. Но вдруг засосало под ложечкой, его качнуло. Он тяжело опёрся на ограду.

Через несколько рядов женщина, которая тоже копошилась у себя, приподнялась и, пристально посмотрев,

неожиданно резво подошла к нему. Она усадила его обратно на

скамейку и налила чаю из термоса, доставая из пакета пряники.

— Берите, пожалуйста, не стесняйтесь. Вам, наверное, надо поесть. Вы тут с утра, я вас

видела. Я всегда приношу чай и что-нибудь перекусить. Никогда не знаешь, насколько

задержишься. Они же нас не отпускают, — и женщина кивнула в сторону могилы.

Старик выпил чаю и съел пару пряников. Они поговорили и выяснили, что женщина

приходит к брату. Он ещё видел её пару раз, они кивали друг другу, но больше не

заговаривали.

Но тот случай сподвиг старика вкопать небольшой столик — из ножки с уголками и

обыкновенного квадратного железа. Он покрасил его в серый цвет, и теперь мог разложить

на нём свой обед.

В маленькие рюмки он налил немного коньяка, а одну накрыл кусочком чёрного хлеба.

Выпил. Привычная горечь разлилась по нёбу и тёплым потоком упала в желудок.

Старик медленно стал есть. И хотя он знал, что всё вкусно, но не ощущал радости от еды.

Не было аппетита и не было желания.

Желания как-то совсем его покинули. Он не знал, чего бы ему хотелось. Всё, что он делал, шло от необходимости,

привычки, но желания, трепета, горения больше ничего не вызывало.

Даже эта рюмка коньяка была выпита просто так.

И тут неожиданно на кусочек хлеба, прикрывавший рюмку, прилетела птаха.

Синичка: чёрная головка, синее брюшко, две бусинки-глазка.

Она клюнула пару раз хлеб. Старик боялся вздохнуть, чтобы не спугнуть её, но та всё

равно упорхнула куда-то в деревья.

Вот была — и уже нет.

Невыразимое одиночество и тоска накрыли старика. Глаза заслезились и помутнели.

Острая боль впилась в грудь.

Старик застонал, медленно и часто задышал, стараясь превозмочь разрывающую грудь

боль. Минута прошла, и он смог сделать глубокий вдох.

Дрожащими пальцами он взял рюмку, а другой рукой — хлеб и, раскрошив его на могиле, полил эти крошки

коньяком.

Отложив всё, старик склонился над могилой, прижался лбом к портрету жены и медленно

повалился навзничь.

Часть 2. Рай

Свет проникал через сомкнутые веки. Малыш не понимал этого и морщился. Потом к его

щекам кто-то прикоснулся и закрыл его от света.

Ему стало любопытно, и он открыл глаза.

Мама.

Он ещё не знал этого слова, но он знал этот запах, это дыхание и это прикосновение.

Счастье переполнило малыша, и он улыбнулся, протянув ручки к этому существу. Не так

давно он был частью её, и он ещё помнил это.

Так очнулся старик, покинув своё тело на могиле жены. Он вдруг понял, что этот малыш

— это он, и в то же время старик хорошо помнил себя и свою смерть.

Бесплотным духом он наблюдал за этой библейской картиной счастья. Его мать, склонившаяся над ним, была

рядом, и он ощущал все эмоции малыша: его спокойствие и радость.

Старик то ли моргнул, то ли отвернулся, но картина поменялась

Вот уже малыш неуверенно поднялся на ножки, подтянувшись руками за край дивана. Он

оглянулся и увидел протянутые к нему руки мамы. Он уже знал это слово.

Медленно он шагнул к ней, не отпуская край дивана. Но ему так захотелось быстрее

попасть в её объятия. Она так его звала и манила.

И вот он отпустил спасительный край и устремился к ней.

Несколько шагов — и его обнимают, качают. Её смех и его смех — они опять вместе.

И старик снова чувствует это счастье малыша. Его душа переполнена этим счастьем.

Череда картин и ощущений проникала через совсем молодое тело старика. Его окружали

молодые родители, они обнимались и смеялись. Отец подкидывал его высоко к потолку.

Он прыгал по лужам и ловил бабочек, щурился от луча солнца, проникающего сквозь

занавеску, или кидал мяч дворовой собаке.

Он бежал с друзьями по полю и первым забил гол. Он сам решил задачу и понял

объяснения учителя. Сам починил транзистор и увидел девочку, бегущую под летним дождём.

Старик совсем забыл, сколько счастья было в его жизни.

А вот и его сын тянет к нему ручки, и теперь он сам его подкидывает и учит крутить

педали велосипеда. Его поцелуй жене и рождение дочки, новый дом, друзья, встречающие его из армии.

Старик пытался остановить эти моменты, остаться в этом мире молодости, здоровья и

счастья. Он выуживал из памяти каждое мгновение, любовался им и бережно проживал его снова.

И всё же этот рай закончился.

Старик оглянулся и понял: как ни старайся, но счастье закончилось. Он его прожил. Он

побывал в своём раю.

Часть 3. Ад

Сильная боль сдавила маленькое тельце. Толчки продвигали его по узкому каналу. Он сам

хотел выйти из этой мокрой и липкой среды, но почему так больно?

И вот наконец свет. Холод. Воздух обжигает гортань и лёгкие. Громкий крик вырывается

из младенца и из открытого рта старика.

Плач. Крик. Колики. Боль.

Первое падение. Горечь от незнакомого вкуса. Где же мама? И опять плач.

Он тянется к отцу, но тот его отталкивает и кричит на мать. Она плачет, он плачет.

У него отбирают игрушку — опять рёв, крики.

Он сам отбирает игрушку, толкает, кусает, бьёт. Первое наказание. Слёзы в углу и обида.

Зависть к однокласснику: у него машинка и самолёт. Он отбирает самолёт и ломает.

Старик удивлён этим воспоминаниям. Оказывается, он хранил их и переживал.

Драка во дворе. Он с силой бьёт своего недавнего друга. Старик глубоко чувствует то горе

потери. Ещё много лет он вспоминал тот случай, уже будучи взрослым, и мучился, потому

что предал и был виноват.

Вот он отбирает у младшего деньги. Но старик знает, как потом жгли его эти деньги в

кармане, и он выбросил их в реку.

Армия.

Он притворился спящим, когда деды учили молодых. Потом сам нагибал слабых.

Но ад был не в этом.

Ад был тогда, когда его грызло нутро от сделанной подлости и несправедливости.

Крики и мат. Бессилие. Обида. Ярость. Предательство.

Старик сгибался от боли воспоминаний. Он не хотел их. Его мучило всё это ещё при

жизни, и тело сгорбилось. Из уголков глаз скатилась слеза.

Его ад был намного длиннее и бил сильнее.

И был он не в поступках, а в том, как он с этими поступками жил.

Часть 4. Жизнь

Старик сквозь вату услышал звонок и вибрацию в кармане.

Опершись о постамент, он поднялся и сел на скамью. Достал телефон и нажал кнопку.

— Отец, ты где? Звоню, а ты не отвечаешь.

— Сын, ты забыл, но сегодня годовщина смерти мамы. Я у неё, и нам надо поговорить. Ты хороший сын. И спасибо

тебе.

— Извини, отец, я действительно забыл. Ты жди меня, я сейчас приеду.

Трубка умолкла. Старик убрал её в карман.

На могиле две птахи клевали рассыпанные хлебные крошки.

Старик спокойно сидел и ждал.

Он не даст своим умножать ад.

Он им продлит рай.