Человек в выходной

Глава 1

Этим утром тринадцатого мая тысяча девятисотого года Евлампий Всеволодович Базанов, простой чиновник пятого ранга, проснулся в своей маленькой трёхкомнатной квартире в неблагополучном районе славного русского города Н в своей одноместной кровати с серыми простынями и пёстрым, красно-жёлтым одеялом, подобным костюму шута. Проснулся он одетым, в простой, но аккуратной майке, которую обязательно гладил перед сном, и таких же белых и выглаженных льняных шортах, достававших до колен его длинных, стройных и спортивных ног, Базанов в студенчестве был превосходным бегуном. Евлампий сел в постели с идеально прямой осанкой, подходящей больше французскому аристократу, чем мелкому чиновнику пятого ранга из маленькой, но важной в этом городе государственной конторы, однако, привычка была железная, навязанная пожизненно строгой матерью-немкой. Отца своего молодой мужчина, а Евлампию только вчера исполнилось тридцать лет, совсем не помнил, потому что он умер от страшной диареи, которую мать всегда деликатно называла “болезнью стресса” и говорила, что у отца, Всеволода Никодимовича Базанова, она возникла вследствие его тяжёлой работы в той же конторе чиновником четвёртого ранга. Мать его, Эрика Вайс, всегда говорила, что Евлампий похож на отца, с чем он соглашался, всё-таки Базанов был высоким, тёмноволосым и атлетично сложенным привлекательным мужчиной со строгими красивыми чертами и выразительными серыми глазами с длинными ресницами, которые трепетали как крылья экзотической бабочки, когда он моргал.

Наконец, Евлампий встал во весь свой рост и, привстав на носочки, потянулся и воздел руки с длинными музыкальными пальцами к потолку, а потом раскрыл глаза и посмотрел на свою скромную спальню с улыбкой славно поспавшего ребёнка. Он лёгким шагом подошёл к окну, величаво широким движением дирижёра раздвинул длинные, тяжёлые и плотные занавески тёмно-синего цвета Медичи, который казался Базанову успокаивающим, как в детстве, когда мать носила длинные юбки из той же плотной ткани и такого же оттенка. Свет утреннего солнца, уже уверенно шагающего к полуденному, ворвался в спальню, заставив белую майку Евлампия вспыхнуть на свету как само солнце если на него смотреть прямо. Молодой мужчина любил солнце, любил это утро выходного дня и любил весь мир любовью человека наконец-то выспавшегося впрок и умеющего ценить каждый момент в сладостном царстве Морфея, а ещё ему нравилось тепло солнечных лучей на его коже, подобное материнскому поцелую.

— Доброе утро, милый моему сердцу город Н! — Воскликнул Евлампий, его звонкий и сочный баритон волной тепла и нежности прокатился по спальне, отозвавшись эхом в пока что не проснувшемся коридоре. — Было бы славно испить чёрного турецкого кофея!

С этими словами, Евлампий летящей походкой покинул свою спальню, чувствуя под ногами приятную, бодрящую прохладу чёрного дубового паркета, купленного и положенного по инициативе его матери, безупречный вкус которой ему посчастливилось унаследовать вместе с любовью к хорошему кофе и красивой посуде. Он миновал тёмный узкий коридор и вышел на маленькую кухоньку, из окна которой открывался вид на реку Набоковку, пересекавшую город Н причудливо изогнутой змеёй и сейчас ярко серебрившуюся в свете солнца как цепочка на чёрном бархате. Евлампий достал жестяную баночку с цветами, которая была и музыкальной шкатулкой, и открыл, прикрыв глаза и полной грудью вдохнув тёплый, экзотический и изысканный запах кофе, от которого у него заслезились глаза, как это обычно и бывало от избытка удовольствия. Слёзы искреннего счастья и удовольствия были единственной и главной причиной, по которой Евлампий не общался с девушками, потому что он боялся, что его слёзы спугнут их или, что ещё хуже, заставят их смеяться над ним и сплетничать как о человеке, который несостоятелен как мужчина. Так что Евлампий в свои тридцать лет оставался невинным, целомудренным девственником, неопороченным никаким соблазном, который мог предложить этот большой жестокий мир вокруг него.

Готовил кофе Евлампий в медной турке с длинной сосновой ручкой, узким горлышком и египетским узором, покойный отец его матери привёз её с собой, когда приехал в Россию будучи разорившимся дельцом, который рассчитывал начать здесь всё с начала. Как всегда делала его мать, он насыпал три ложки кофе мельхиоровой десертной ложечкой со всё ещё загадочным для него вензелем, с горкой, в турку и залил холодной водой; не сразу, подождал, когда она станет обжигающе холодной, а только потом залил, мать говорила, что кофе так получается ароматнее. Залив кофе, Базанов поставил его на плиту и полез в ящик кухонного стола искать спички, однако оказавшийся подозрительно лёгким шершавый картонный коробок оказался пуст.

— Ах, какова досада! — Воскликнул Евлампий, нетипично небрежным для себя движением оттолкнув пальцами несчастный коробок, который тут же откатился в угол ящика и там сиротливо застыл. — Ладно, тогда, пожалуй, я слегка откушаю завтрак и пойду куплю спичек. А заодно пообедаю в ресторане “Лола”, с него открывается чудный вид на нашу родную Набоковку! — Он вздохнул, прикрыв глаза и блаженно улыбнувшись, отчего на его щеках появились две чудесные ямочки. — А ещё там подаётся чудесная дорада в белом вине с перцем на кружках красного апельсина, совсем как мама готовила!

Он со стремительностью генерала вышел из кухни и прошёл по коридору обратно в спальню, хлопая дверьми словно спешащий на битву полководец во всей своей славе и красе. Евлампий величественно быстро вошёл в спальню, живо захлопнул за собой резную дверь из тёмного дуба и прошёл к старому, но украшенному тонкими и изысканными узорами берёзовому шкафу, внутри которого стройным рядком солдат на параде висели безупречно выглаженные синие костюмы, а с верхней полки выглядывали разные шляпы, к которым Базанов имел сильную слабость.

Он выбрал простой шерстяной костюм оттенка церулеума, белую сорочку с накрахмаленным воротничком и шёлковый галстук под цвет костюма, после чего начал неспешно одеваться, всё-таки спешка погубила бы такую простую изысканность. Одевшись, Евлампий достал из резной берёзовой тумбочки, такой же изысканной как его шкаф, баночку с помадкой для волос, от которой пахло взрывной смесью цитрусовых нот. Он тщательно уложил свои короткие густые тёмные волосы густым слоем помадки, поправил воротник, галстук и посмотрел на себя в зеркало; всё-таки матушка была права, каждый день называя его красивым. Завершающим штрихом стал безупречно чистый котелок под цвет костюму и галстуку, его Базанов не стал лишний раз украшать какими-нибудь аксессуарами, которые у него, разумеется, водились на все случаи жизни, всё-таки котелок был хорош сам по себе. Евлампий обулся, ещё раз посмотрел на себя в зеркало, слегка зарделся от удовольствия при виде своего отражения и быстрым шагом вышел из квартиры на неприглядную лестничную площадку, где на него тут же напал чих. Там ужасно пахло чужой мочой, на которую у мужчины была аллергия, обычно проявляющая себя сильным чихом и обильным слёзоизвержением. Потому Евлампий почти бегом, как простой мальчишка-газетчик, кинулся по лестнице на улицу, где вдохнул свежий воздух с тем удовольствием, с каким обычно мужчины вдыхают парфюм своих жён или любовниц.

Чудесный, великолепный и такой любимый город Н встретил Евлампия оглушающим грохотом повозок, какофонией людского гомона и гудками параходов на Набоковке — в общем, ужасным гамом, от которого у менее подготовленного человека случилась бы страшнейшая мигрень. Однако, для Базанова шум родного города Н был сладчайшей музыкой в его жизни, столь приятной его слуху, что он и думать забыл о пропахшей мочой лестнице. Теперь это было неважно также, как цвет его рубашечки в детстве, о которой даже мать не вспоминала, ведь если не вспоминала она, значит это было действительно неважно.

Впрочем, дорогой возлюбленный читатель, довольно рассуждений! Поспешим же с Евлампием Всеволодовичем в ресторан за дорадой на кружочках апельсина!

Дорога к “Лоле”, чудесному ресторану, располагавшемся в нежно-розовом здании с изысканной, ослепительно белой цветочной лепниной, шла по улице профессора Гумберта, в противоположную сторону от Набоковки, пересекая далее светлый и прекрасный в любое время года проспект Бабочек, далее направляясь по затенённому кипарисами проулку Тоски и наконец доходя прямо по переулку Лужина. Собственно, Евлампий прошёл именно так, как ходил всегда со своей бывшей невестой Фанни, хотя проще было пройти прямо по набережной Набоковки, наслаждаясь воистину картинными видами этой реки. Базанов, идя по этому пути, всегда вспоминал свои беспечные семнадцать лет, когда Фанни ещё не уехала во Францию, предпочтя ему там какого-то невзрачного лепидоптериста, который назвал в её честь каких-то французских эндемиков. Собственно говоря, с этих самых пор Евлампий терпеть не мог бабочек и энтомологов всех мастей.

В ресторане было безлюдно, так что Евлампий не мудрствуя лукаво выбрал маленький столик в углу у окна, выходящим прямо на Набоковку, сиявшую уже не серебром, а белым золотом в лучах полуденного солнца.

Евлампий заказал дораду у девушки в странных очках-сердечках, поразившись про себя, как слепые люди могут быть такими сильными, работая с людьми. Она была хорошенькой — с кукольными чертами лица, миниатюрной фигуркой и аккуратно заплетёнными рыжими волосами; Базанов даже подумал было с ней познакомиться, но его смущала её слепота.

“Девушка и так побита жизнью, подобно бездомному котёнку под дождём, а я ещё буду её мучить своей неопытностью.” — Подумал он, устыдившись мысли завязать с ней знакомство. Как бы сказала его мать в таком случае, увидев бедняжку, тяжёлые времена создают сильных котят.

Девушка молча принесла маслянисто блестевшую дораду, вальяжно расположившуюся на большой тарелке всем своим рыбным телом, и ушла, оставив Евлампия наедине с его кушаньем. Не буду далее утомлять читателя деталями позднего завтрака Базанова, кушал он, именно кушал, потому что ел по-женски деликатно, всегда аккуратно, с достоинством, даже несмотря на умилительно странную привычку есть апельсины под дорадой вместе с кожурой.

Откушав, Евлампий расплатился и оставил щедрые чаевые, всё-таки ему было жаль слепую девушку, да и работу свою она выполнила прекрасно для слепого человека. Теперь Базанов с чистой совестью мог отправиться в магазин за спичками, а после — вернуться домой заварить кофе, наконец-то выпить его, а после этого почитать в постели до вечера.

Спички Евлампий купил без происшествий, две коробочки с абсолютно одинаковым изображением пёстрых, даже несколько аляповых петушков, после чего спокойно направился домой. Однако, его грациозно спокойная ходьба была ненавязчиво сбита зовом природы, отчего Базанов был вынужден прибавить шаг.

Войдя в дом, он практически влетел по лестнице, стараясь не чихать, соколом впорхнул в свою квартиру без грации суетливо закрыв дверь на ключ, и едва срываясь на бег направился к уборной и запер за собой дверь.

В квартире воцарилась неполноценная тишина.

— Ах, какая досада! — Разнёсся голос Евлампия по квартире. — Бумажки-то никакой нет!