Человек из Ничего
Глава 1
Начну описание всех событий с майского вечера, который до сих пор вспоминаю со сдавленной грудью. Мне сообщили о смерти отца по телефону. Звонили не из больницы и не из морга, что довольно удивительно, видимо, во многих документах я не был указан как близкий родственник, но это явно не ошибка, а прямая просьба моего отца. Даже сейчас, когда я все это пишу, нервный смех так рвется из меня. Звонили из рабочего кабинета, сухо выдали новость о потере, даже без соболезнований, и сразу перешли к разговору о завещании. Оказывается, папа многое переписал на меня. Видимо, он понимал, что оставалось ему не так долго, а единственным разумным человеком, которому он может доверить довольно прибыльный бизнес, являлся я. Не ожидал, что мне вообще хоть что-то достанется, ведь мы давно были чужими людьми. Я провел большую часть жизни рядом с ним. Именно рядом, а не вместе. Мы были просто сожителями, никак не привязанными друг к другу.
Но разве нельзя было отложить эти документальные дела на потом и дать мне хотя бы осознать случившееся горе?! Видимо, это еще одна из просьб отца: никаких разговоров и эмоций, а только четкие указания. Я бы дал много характеристик ему, но о мертвых либо хорошо, либо ничего.
Нужно было приехать и подписать бумаги, переоформить всё на себя. Как мне сказали, дело очень срочное и не терпит отлагательств. Убрав книгу на полку и выпив залпом стакан воды, я пошел к машине, подаренной мне отцом на очередной день рождения. Шел уверенно, но внутри совершенно не был спокоен. С каждым шагом мне все труднее было поверить в происходящее. Мыслей становилось так много, что аж голова кружилась и, кроме звона в ушах, я ничего не слышал. Иногда казалось, что я все это придумал, лишь бы сделать вид скорби. Но разве можно придумать себе такое состояние души и тела? Я любил отца, несмотря на все разногласия. Он просто не умел или не хотел проявлять эмоции. Даже когда мама ушла от нас, он не подал виду, что раздавлен или лишен части своей жизни. Просто был таким человеком – холодным и закрытым, как и многие люди его поколения. А мне не повезло оказаться с ним в одной лодке. Во время поездки хотелось, чтоб дорога не заканчивалась, и я вечно находился в этом душевном состоянии. Но через некоторое время все же остановился у нужного здания и вышел из автомобиля.
Поднявшись в отцовский кабинет, я встретился с юристом, с которым менее часа назад говорил по телефону. Он протянул мне стопку бумаг и попросил ознакомиться. Самым первым лежало завещание, мое имя в нем фигурировало довольно часто, а в конце была приписка, так сказать, послание для наследника: «Сделай все так, как я хотел, доведи мое дело до конца». Эта фраза меня очень смутила. Разве я знаю, чего он хотел? И почему я должен что-то делать ради него? Я не знаю даже, чего хочу я на самом деле, а тут речь о желаниях человека, из которого и слово не вытянешь. Как он вообще себе представлял это? Но ничего не поделать, в любом случае мне придется руководить кооперативом. Передавать это все кому-то другому я тоже не хотел – это моя участь, мое наследство и, возможно, билет в новую жизнь. Кроме всех обязанностей и должности ко мне также перешло довольно хорошее денежное состояние. Не знал я тогда еще, как распорядиться такими деньгами, но уже понимал, что лежать просто так они не должны.
После всей документальной мороки я вышел с чувством полного опустошения. Добрался до дома, зашел в квартиру и налил себе папиного коньяка, того, что он берег для гостей. Я выпил его тремя жгучими глотками, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. А не слишком ли много я пью? Или в моем положении это позволительно? (Этот вопрос возник не сразу, а лишь после того, как пустой стакан пару раз стукнул о столешницу). В любом случае, я тогда не хотел даже задумываться об этом. Мне было бы достаточно просто исчезнуть из этого мира. А знаете, что самое интересное: меня даже не пригласили на похороны! Да, представляете, они уже состоялись. Оказывается, мне сообщили всё в самый последний момент. Я не то что попрощаться не успел, я даже не мог бы это сделать! А потом этот человек хочет, чтоб я продолжал его дело?! Ощущение, что я вовсе ему не сын, а очередной подчинённый, которому нет никакого дела до своего начальника. Но это не так, я все еще его ребенок, послушный мальчишка, любящий своего строгого папу. Почему я должен думать о его желаниях, хотя он нисколько не подумал о моих?! От всех этих мыслей в горле стоял ком, который не давал даже дышать. Тело переставало подчиняться мозгу и дрожало от внутренней боли. Я больше не мог терпеть это состояние, оставаться в одиночестве, один на один с собой, мне было нельзя, поэтому принял решение прогуляться и освежить разум.
На улице моросил дождь, и в лужах довольно красиво и загадочно отражались фонари. Я забрел в небольшой сквер возле дома. Кроме меня там гуляла еще пара человек. Интересно, что их заставило в ночь выйти из своих квартир? Такая же буря чувств? Или они просто бежали от чего-то? Я наблюдал за их походкой и движениями, видел, что транслирует их тело. Уверен, что при разговоре с ними у меня сложилось бы совершенно другое представление о них, отличающееся от того, что выстроил сейчас. Ведь мы так часто хотим казаться и не принимаем самих себя. Но прохожим не принято разговаривать между собой, особенно ночью. На самом деле мы просто все понимаем без слов, ведь тело и мимика говорят намного больше о человеке, чем он сам. Но как бы ни пытался отвлечься на окружающие меня явления, мысли все равно заполняли голову. Я не мог поверить в то, что он просто все сбросил на меня и ушел. Ушел и ничего не сказал. Может, он думал, что так будет лучше. Но я не он и мне не лучше. Бросил так же, как это сделала мама. Почему они все просто оставили меня? Может, это карма? Но что за свои двадцать лет я натворил такого, что самые близкие люди поставили свои чувства выше моих?!
Пора отбросить все это и перестать мучить себя. Я попрощался с незнакомцами взглядом и пошел в сторону дома. Придя, сразу лег в холодную чистую постель и старался насильно заставить себя уснуть, лишь бы поток ужасных размышлений не поглотил меня, и я не слег на несколько дней с полным отсутствием желания жить. Удивлен, что все еще мог сдерживать слезы и крики, которые так и норовили вырваться. Но я был сильнее этого: меня научили жить, несмотря ни на что. Живи, пока не умер, – вот мой принцип. Я смогу продолжать все, как и было, и даже сделаю лучше. А сейчас главное уснуть.
Глава 2
Меня разбудил довольно громкий и упорный стук в дверь. Еле открыв глаза, я посмотрел на часы – было раннее утро. И кому я так нужен в это время? Любопытство и желание прекратить этот шум взяли верх надо мной. Полусонными шагами я дошел до входной двери через зал и открыл ее настежь. На пороге стоял знакомый мне до мелочей человек.
— Доброе утро! — сказал он, приобняв меня. — Прости, что разбудил. Ну, не мог найти себе место дома после всех новостей.
— И давно ты знаешь?
Он отвел глаза в сторону и немного попятился.
— Отец мне сразу рассказал, как все случилось, но просил тебе ничего не говорить. А ты же знаешь, я бы не смог держать что-то в тайне от тебя. Особенно такая ужасная новость… поэтому решил, что лучше буду избегать тебя, пока ты сам все не узнаешь.
Даже Лёва узнал раньше, чем я. Может, мне вовсе и не следовало знать. Так и жить с мыслью, что папа просто уехал?!
Меня резко хлопнули по плечу.
— Ну ты чего? Слишком много думаешь. Не перегружай себя. Пошли лучше вон посидим, — он указал головой в направлении кухни. Его глаза блестели то ли от солнца, которое так упорно било своим светом в оконное стекло, то ли от слез сожаления. Мы расположились за небольшим деревянным столом. Я налил чай и достал остатки купленного недавно пирога.
— Тебя правда всё это устраивает? — я не сдержался, и голос сорвался на крик. — Что твой отец приказал молчать? И ты послушался? Почему ты вообще молчал? Почему не пришёл сразу и не рассказал?! Ты кто мне после этого – друг? Разве друзья так поступают?
— Хватит орать! — Лёва сжал кулаки. — Я и сам знаю, что подчиняться отцу – моя слабость. Но я хотел как лучше. Заметил хоть, что я единственный, кто пришёл к тебе? Высказал соболезнования? Остальным, видимо, и дела нет.
— Вот именно! Никто не подумал обо мне, все решили за меня. Я что, бездушный конвейер для денег? Я живой человек! Мне больно!
Голос снова задрожал, в глазах застыли слёзы. Лёва был одним из немногих, перед кем я мог распахнуться, но он всегда сторонился этой моей мягкости.
— Понимаю, что больно, я потому и здесь. Но и ты не доводи себя до крайности. Если велели молчать – значит, так надо было. Неспроста всё это. Кончай истерику, пойми – отца не вернёшь. Не спросишь, не извинишься. Прими и живи дальше. Случилось – значит, случилось, — Лёва почти кричал. Я задел его вопросом о дружбе. А что мне оставалось? Хоть какие-то чувства он должен был проявить.
— Просто принять? Принять, что все от меня скрывали?
— Да, принять! Ты слишком на этом зацикливаешься.
— Ты вообще слышишь, что ты говоришь! Твой оптимизм уже переходит все границы.
— Зато я нормально живу, а не довожу себя до полуобморочного состояния обычными мыслями. Посмотри на себя! Мне даже противно: непонятно в чем, непонятно как. Ты когда ел в последний раз? Вино едой не считается, если что!
Меня раздражали его высказывания и выводы. Он даже не старался поддержать меня. Мы будто говорили на разных языках. Но ответить на его вопрос я не мог, хоть он и был риторическим, ответ на него я забыл. Где-то позавчера… или вчера, не суть, не так уж и давно. Я резко перевел взгляд на угол комнаты, куда так пристально смотрел собеседник. Полная мусорка, уставленная бутылками. Среди дорогих и импортных красовались в первом ряду «Столичная» и гранёные стопки из-под портвейна. Меня тут же бросило в жар. Он застал меня врасплох, увидел ужасную картину моего вчерашнего дня. Мне было стыдно за самого себя, я никогда не позволял себе такого образа жизни.
— Ладно, хватит нам ругаться, — он говорил это, жуя пирог и попивая чай. — Просто расскажи, что правда беспокоит, и я тебя выслушаю как друг.
— Спасибо, а то уж думал не дождусь. Меня бесит, что все знали. Почему я должен безоговорочно слушаться приказов папы? Я устал, больше не могу жить по чужой указке. Если отец хочет, чтоб я продолжил его дело, а он именно так и написал в завещании, то мне нужно выходить из подчинения, учиться жить самому. Вот только папа даже с того света все решил за меня, продумал каждую мелочь, всем раздал указания. А я не стану с этим соглашаться, никто больше не посмеет мне диктовать свои правила!
Лев одобрительно кивнул, намекая, что я могу продолжить.
— Больше всего меня волнует вопрос: что мне делать сейчас? До этого я думал, что мы будем с тобой вместе развивать какое-нибудь собственное дело. Столько книжек по экономике прочитал ради этого.
— А в чем проблема это все осуществить? У нас есть я, ты, кооператив и деньги. Все двери открыты, только вот ты почему-то сейчас сам их перед собой закрываешь. Бери да делай. Четкого плана в жизни не будет, инструкцию никто не даст. Пошли вот лучше прогуляемся до магазина, купим нормальной еды, а то от твоего пирога аж тошно, и, как я заметил, в холодильнике больше ничего нормального нет. Сходим, прогуляемся и воздухом хоть подышишь, а то уже забыл, как Москва выглядит. Потом будешь решать, куда и как пойдет дальнейшая жизнь. Для начала базовые потребности закрой, а затем думай о великом.
— Может, ты в чем-то и прав, лучше отдамся тебе в этом всем. Потому что, честно, сам уже я ничего не знаю, я запутался и не могу никому довериться, – я опустил руки и просто сдался ему. Это казалось наилучшим решением на тот момент.
— Вот и отдайся. Я, в принципе, не против побыть временно твоим отцом.
Повисло неловкое молчание. Я переварил все его слова и просто принял тот факт, что жалеть меня никто не станет. Он встал, чтоб налить еще чаю, тогда как я даже не притронулся к своему. Повернувшись, Лёва усмехнулся при виде моего потерянного выражения лица и продолжил.
— Прости, зря так пошутил.
— Давай собираться, оденусь сейчас, — я встал со стула и пошел в сторону спальни.
— Только давай нормально в этот раз, а то правда на отца и сына будем похожи, и не нужно меня обвинять – это ты не понимаешь всю прелесть рубашек и хорошего пальто.
— И запаха вонючих сигарет! Одеваешься как дед и других еще заставляешь.
— Сам ты дед!
Я переоделся и вышел в коридор. Лев стоял напротив зеркала, прибитого к стене, и разглядывал дотошно свое лицо, нервно поправлял блондинистые волосы и совершенно не замечал меня, стоящего на повороте коридора. Я облокотился на выпирающий угол и молча наблюдал за этим нарциссом. Он был настолько строг к себе, что это превращалось уже в какой-то анекдот. Вечно придирался, докапывался до мелочей, не мог принять себя, всегда стремился стать еще лучше и вместе с этим требовал от других столько же, сколько и от себя. Все должно быть идеально, даже люди вокруг. Не знаю, с чего именно это все началось, то ли его так воспитали, то ли сам довел себя до такого состояния. Внешне он был красив, одни глаза чего стояли: ярко-голубые, как ясное летнее небо, они цепляли любую девушку и притягивали как магнит. Но ему и этого было мало: все должно было быть еще лучше – как снаружи, так и изнутри. Таких проблем с самооценкой я еще не видел ни у кого.
Вдруг он все-таки обнаружил меня боковым зрением. Отдернулся, выпрямился, сделал два шага назад и вопросительно посмотрел, будто ждал хоть какой-то реакции. Но, как по мне, реагировать тут не на что. Я, не обронив ни слова, обулся и отворил входную дверь. Мы вышли на улицу, сохраняя молчание.
Во дворе было все спокойно: большая часть соседей еще спала, а другая уже вовсю трудилась на работе. Солнце нагревало землю и наши головы; птицы пели что-то для себя на верхушках деревьев; трава чуть прогибалась от утреннего ветра. Я не знал, куда пойти, ведь уходить далеко от дома в моем состоянии было небезопасно, так как была вероятность оказаться в машине скорой помощи, а гулять где-то около двора не имело никакого смысла, это бы никак не помогло решить мои душевные проблемы. Пока я раздумывал над этим, Лёва уже определился:
— Пошли куда глаза глядят.
Он сделал свою простую и беззаботную улыбку. Я сам согласился во всем довериться ему, поэтому выбора у меня не было. Выйдя со двора, мы обошли сквер, в котором я был ночью, но тех прохожих там уже не было. Были совсем новые, в основном с собаками, счастливые люди, вовсе не похожие на вчерашних. Как забавна эта переменчивость: атмосфера меняется, а вот суть нет; и спустя время все повторится. У нас часто так происходит в жизни, одна и та же вещь или одно и то же место в разное время, в разные периоды служат для разного. Каждую ночь спим на одной и той же подушке, но в один из вечеров она будет собирать наши горькие слезы вместо сладких снов.
Спустя пару минут я оказался в улочке, которую совсем не знал или просто не замечал из-за невнимательности. Она выходила к набережной и была окутана зеленью, на мгновение я даже забыл, что нахожусь совсем не на юге страны. Навстречу нам шел молодой человек под руку со стройной и красивой дамой. Парень, заметив нас, радостно крикнул:
— Антипин! Ну ничего себе, все так же прекрасно выглядишь, — он пожал руку Льву и похлопал его по плечу. Затем перевел взгляд на меня и ждал представления.
— Аа, это мой хороший друг Антон Сергеев, думаю, в свете последних событий ты о нем слышал, – начал Лёва. Затем, посмотрев на меня, как бы переключившись, продолжил: – Это Степа Стержнев, у нас отцы сейчас вместе над новой идеей работают. Ну вот знакомьтесь. Ой, совсем забыл представить изящную Лидочку, стоишь так тихо, боже, твои светские манеры так и завораживают!
— Очень приятно познакомиться. Лида – моя невеста, — Степан пожал мне руку и улыбнулся, но тут же изменился в лице. — Я знаю печальную новость о Вашем отце, приношу свои соболезнования.
— И я, — тихо промолвила девушка.
У меня не было сил хоть что-то отвечать, поэтому я просто одобрительно кивал.
— Ну, ладно, нам пора. Рад был познакомиться, надеюсь, еще встретимся, — сказал в спешке новый приятель.
— Обязательно, или вы вздумали нас не пригласить на свою свадьбу?! — отшучивался Антипин.
Степан громко рассмеялся и ушел с Лидой, держа ее за руку. Между ними было что-то большее, чем влюбленность: они смотрели на друг друга так, как смотрят маленькие дети на своих родителей в приступы любвеобильности, нежно и с легкой улыбкой. Со мной такого никогда не происходило, а может, оно всё и к лучшему.
Мы продолжили свой путь в никуда – ноги завели нас на оживленную улицу. Пройдя несколько шагов, я осознал, что попал на большой рынок. Толпы людей стремились к лавкам, чтобы успеть забрать все самое лучшее. Торговцы умело продавали, приукрашивая горькую правду вкуса продуктов. Крики продавцов, лязг денег и запах фруктов, свежих овощей и дыма создавали уникальную атмосферу, которую можно было встретить только здесь. В ней каждый не только находил то, что ему нужно, но и открывал что-то совершенно новое для себя.
Мы подошли к одному из прилавков, Лев взял в руку довольно мясистый помидор, посмотрел на него, прищурив один глаз, и покрутил кистью руки. Затем перевел взгляд на меня, одновременно протягивая помидор, и начал:
— Ты чего молчишь как рыба? Даже при Стержневе ничего не сказал. Мог хоть улыбнуться, — говорил он недовольно, даже с презрением. Бросил помидор обратно в корзину и двинулся дальше вдоль рынка. Я плелся за Антипиным, почти не отрывая ног от земли.
— Мне не хочется как-то. Нет сил и желания выдавливать из себя хоть что-то, и знаешь, печаль не вылечить одной улыбкой.
— А ты попробуй. Может, от улыбки наконец высохнет твоя полоска от слезы. Главное не останавливаться на том, что так больно помнится. Ты посмотри вокруг – жизнь продолжается, она бурлит, а это ты, как дурак, стоишь на месте!
Я молча стоял и думал о том, как хочу вернуться домой в кровать и не выходить больше из четырех стен. Закрыться от мира и исчезнуть. Антипин не разделил бы моих желаний, поэтому обсуждать это не было смысла. Но молчание его тоже не устраивало: я так и видел, как его взгляд наполняется ненавистью. Он повернулся направо в проход, взял меня за руку и потащил в неизвестном направлении. В ответ на мое возмущение он лишь ускорил шаг. Лев расталкивал всех и попутно просил прощения. Я не всегда успевал перебирать ногами, поэтому просто тащился по асфальту. Наконец мы остановились у небольшой лавочки с сырами и винами. И ради этого со мной так обращались?! Или он думает, что меня сейчас волнует один алкоголь. Да и сыр этот вонючий, хотя Антипину не привыкать, от него всегда несет ванильными духами и ужасными сигаретами, которые так и режут нос. Где он только их берет? И как женщины на это ведутся?
— Здравствуйте! Чем могу помочь? — неожиданно спросил продавец, поднявшийся из-под прилавка.
— Добрый день, я ищу хорошее вино, которое сможет излечить больную душу. Посоветуете что-нибудь? — ответил Антипин наигранно и вальяжно.
— Для лечения я бы порекомендовал вам наше лучшее красное вино. Оно имеет богатый вкус с оттенками фиалки и миндаля, — отвечал продавец.
— Звучит замечательно! Сколько стоит бутылка?
— 2 рубля 40 копеек.
— Отлично, я беру одну. Спасибо за помощь!
— Пожалуйста, обращайтесь! Надеюсь, что никакой доктор не понадобится с нашим вином, — продавец фальшиво улыбнулся и скрылся за прилавком.
Лев развернулся с широкой улыбкой и горящими глазами, взял меня под руку и снова куда-то повел. Мое состояние не изменилось, я был все так же разбит, только голова сильнее болела от солнечного света. Поэтому шел я вяло и почти виснул на друге. Это быстро надоело ему, и он резко остановил меня и поставил на ноги. Выражение лица у него было неодобрительное, даже осуждающее. Испугавшись столь пристального взгляда, я прошептал:
— Прости.
Антипин никак не отреагировал и двинулся дальше, только уже без меня. Ему надоело мое состояние и отсутствие каких-либо желаний, ведь как бы он ни старался, во мне ничего не менялось. Понимал я тогда, что все делалось только ради меня, но спасти так легко не получится мою душу. Того, кого он знал раньше, нужно было сначала откопать из-под горы разочарований, сломанных надежд, скорби, соплей и слез.
Я быстро двинулся, дабы успеть за ним, главным было не потерять его на каком-нибудь повороте, ведь в одиночку добраться до дома еще труднее. Всю дорогу я практически бежал, останавливался, чтоб откашляться, и снова бежал, хотя он шел своим привычным чуть ускоренным шагом. Встретились мы на крыльце моего подъезда. Лев улыбнулся и непринужденно спросил:
— Полегчало?
— Нет! Только половину легких выхаркал по дороге, — ужасная сухость в горле не давала даже нормально говорить.
— Уже хоть что-то. Может, еще до верхнего этажа сбегаешь и обратно – остальная половина выйдет.
Я лишь гневно посмотрел на него, так и хотелось ударить. Его позитив переходил все границы, он специально задевал меня, показывая мою беспомощность и бесхребетность. Возможно, мне и не следовало мириться с таким отношением к себе, и было бы правильнее вовсе прекратить эту дружбу. Но в глубине души я понимал: за этими колкостями скрывалась самая настоящая поддержка, просто выраженная крайне неумело. Лёва был моим единственным другом еще со средней школы. История начала именно нашей дружбы, конечно, очень интересная. Даже я бы сказал, потянула бы на отдельный рассказ, но все же не для того я пишу эту книгу. Поэтому упустим эту значительную часть моей жизни. Знать вы должны лишь то, что моя жизнь в подростковом возрасте вращалась вокруг него: я общался только с Лёвой, а если ему нужно было уехать, я проводил дни, сидя на качелях возле его дома, в терпеливом и одиноком ожидании, когда же вернется мой единственный друг.
Мы поднялись на третий этаж, хотя правильнее сказать: я дополз до третьего этажа. Зайдя в квартиру, я без сил добрался до кухни и лег на диван. Сразу стало так хорошо и вставать больше не хотелось. Антипин прошел за мной, поставил бутылку на стол и принялся искать штопор, перерывая весь мой кухонный ящик. Я быстро начал засыпать, как вдруг меня разбудил громкий звук выдернутой пробки.
— Спасибо, что хоть не в меня отлетела, — поблагодарил я от испуга.
— Антоша, всегда пожалуйста. Это ведь не шампанское, чтоб выстреливать. Где у тебя бокалы? Или ты привык с горла хлебать?! — продолжал шутить надо мной Лёва, при этом улыбаясь так широко, что губы начинали трескаться.
— Справа во втором ящике, — я сел на диван и старался прийти в себя.
— Ну вот теперь можно и подумать о нашем будущем.
Вино темно-гранатного цвета разливалось по бокалам, чуть плескаясь. Я поднялся и пересел за стол. В глазах слегка темнело, голова кружилась. Сделав пару глотков, я почувствовал расслабление во всем теле. Напиток имел насыщенный и выразительный вкус, от которого я словно оказался в большом саду, где растут спелая черная смородина и сочная вишня.
— Это твоя последняя бутылка вина в этом месяце. А то ты уже перевыполнил норму, – скомандовал приятель. Не сказал бы, что не согласен с ним, но слышать это было неприятно. Затем последовал вопрос о моих желаниях, но я смог только пожать плечами в ответ, ведь так и не разобрался, чего хочу на самом деле. Лев начал рассматривать бутылку каберне. Неожиданно его глаза загорелись, а лицо расплылось в улыбке.
— Поехали в Молдавскую Республику!
— Что? Ты в своем уме?! Что там делать? — я совершенно не понимал, что творится в голове этого человека.
— Ну как же, посмотрим нашу обширную страну, найдем приключений, попробуем новую кухню и разбавим нашу скучную жизнь. Точнее твою.
— И куда мы поедем?
— Здесь же все написано! Вулканештский район. Поедем в Вулканешты! Всю организацию я беру на себя – билеты достану. Тебе нужно всего лишь собрать узелок.
— Мы правда поедем в неизвестном направлении только потому, что там находится винодельня, про которую мы прочитали на бутылке? — звучало это ужасно глупо и несуразно.
— Да! Или у тебя есть идеи получше? — Антипин прищурился и ждал моего поражения.
Я даже не стал отвечать ему, а то и так он скоро бы лопнул от радости – весь день властвует надо мной. Сон начал захватывать мое тело, хотя вечер только начинался. Лев решил меня оставить в одиночестве, оставил недопитую бутылку на столе и обещал завтра вернуться с полным планом нашей поездки. А я только успел перебраться со стула на диван, как сразу уснул.
Глава 3
Начало светать, солнечные лучи наполнили комнату, осветив старую клетчатую скатерть на кухонном столе, вчерашнюю неубранную посуду, небольшой холодильник в углу, потертый зеленый диван с расписной накидкой и неподвижное тело юноши. Светило прямо в глаза, поэтому продолжать спать было невозможно. Стало так жарко, что казалось, будто на этой кухне я скоро стану главным блюдом. Вставать было очень тяжело, голова гудела, а тело еле двигалось. Похмелье это или эмоциональная усталость? Я нашел в себе силы: поднялся с протяжным вздохом и, хромая, подошел к столешнице. На ней стоял поднос с сахарницей, заварником, банкой кофе и графином, наполненным водой. Достав кружку, я ухватился за банку кофе, которая с невероятной легкостью поднялась вместе с моей рукой. Она оказалась полностью опустошенной. И что же теперь? Чай пить мне никак не хотелось, пусть тогда завтрака совсем не будет. Я бросил взгляд на стол, поднял вчерашнюю бутылку, поднес липкое горлышко к носу и глубоко вдохнул. Запах взбодрил меня, ударив ароматом по слизистым, вместе с этим появилась надоедливая мысль, что так больше не может продолжаться – нужно приводить себя в порядок и браться за ум.
По дороге в ванную комнату я обратил внимание на часы – полседьмого утра. Никогда не вставал так рано, будь то в школьные или студенческие годы, всегда ставил здоровый сон важнее знаний, хотя отец такую позицию не одобрял, но всё бывает в первый раз, может, это даже к лучшему. Мне хотелось вернуть квартиру в её прежний чистый вид, хотя бы заправить кровать, бельё на которой было скомкано последние три дня, и выбросить мусор. Иначе было нельзя, обстановка вокруг влияла на мое внутреннее состояние, да и банальный стыд за свои слабости мучил меня – я бы не смог придумывать отговорки перед товарищем.
Около часа прошло с начала уборки, за это время мне удалось избавиться от раздражающих неряшеств и грязи. Теперь моя душа спокойна. Остальную часть одинокого утра я молча смотрел в зеркало, висевшее в коридоре, хвалил мысленно себя за проделанный труд и думал о том, чего хочу сейчас по-настоящему. Никогда не стоял перед таким философским вопросом, обычно за меня его решал кто-то другой. Но теперь ответить на него мог только я. Влажные волосы вились, чуть спадая на лоб, темные глаза опустошенно смотрели в отражение, длинные ресницы медленно взмахивали. Я редко смотрел на себя и никогда не понимал, что могут другие делать часами перед зеркалом, ведь там и так всё понятно. Не могу сказать, что был красив – маленький нос, широкие брови и родинки на лице не давали так выразиться, но все же любил себя несмотря на недостатки. Так давно я не был наедине с собой, вечно бежал от мыслей, не хотел слушать внутренний голос, и вот, наконец, он догнал меня. Теперь я могу разобраться в себе, узнать свои истинные желания, побыть в одиночестве. Я дёрнулся от резкого звука открывшейся двери. Антипин зашел даже без стука, застав меня сидящим на полу.
— Доброе утро! Чего сидишь без дела? Ты уже все вещи собрал? — неожиданно спросил он, пока снимал ботинки.
Я раскрыл широко глаза и лишь удивлялся происходящему. Моя медитация была прервана, мысли нарушены, а его вопросы загнали в тупик.
— Куда собрал? Ты прям сейчас хочешь поехать? Я думал, мы это как-то позже спланируем, все, билеты купим. Ты мог хотя бы предупредить, — я встал с пола, продолжая смотреть на Льва широко раскрытыми глазами.
— Я вчера тебя предупредил, — с полным спокойствием сказал Антипин. — Тебе просто нужно было собрать вещи, и, кстати, мы не поедем, а полетим. Билеты до Кишинева уже куплены, самолет через 3 часа. Поэтому быстро бери трусы в руки, такси уже ждет на улице.
У меня пропал дар речи оттого, что всё решалось за меня еще быстрее, чем раньше, буквально ставили перед фактом.
— Не нужно командовать мной! Не захочу и вообще не поеду никуда! Я же сказал, что теперь решаю всё сам, не нужно мне ставить условия. Подумать не мог, что ты уже сегодня примчишься меня забирать, я даже шкаф с вещами не открывал. Перестань так со мной обращаться. Подожди полчаса, я соберу всё самое необходимое, — я говорил серьезным голосом, но не повышал его, не было у меня на это сил.
— У нас нет полчаса, ты не слышал, что такси уже внизу, — Лев прошел по коридору в мою комнату. Я двинулся за ним, стараясь обогнать, но он специально переваливался с одной стенки на другую, не давая мне пройти. Войдя в спальню, он открыл шкаф и начал выбрасывать оттуда вещи. На кровать полетели рубашки, штаны, пиджак и даже майки. Я возмущался, но толку это не приносило. Антипин достал небольшую сумку из нижнего ящика, затолкал все вещи, скомкав их в клубок, закрыл ее, приложив немалые усилия, и вручил мне.
— Остальное купишь там, главное паспорт не забудь. Пошли быстрей. А то все деньги таксисту отдадим.
Я быстро уложил все документы, обулся и спустился вниз вместе с другом к ожидающей машине. Сев в автомобиль, Лев громко скомандовал:
— Аэропорт Внуково.
— Хорошо, — ответил водитель. Это был мужчина лет сорока с темными, засаленными, уложенными на бок волосами, острыми ушами и густыми черными усами. С моего места можно было разглядеть зеркало заднего вида, в котором отражалась четверть лица водителя, его морщины были глубокими, и это придавало ему серьезности и добавляло возраста. Вся поездка прошла в полной тишине, что довольно необычно не только для разговорчивых таксистов, но и для моего товарища. Нас подвезли к аэропорту. Площадь перед главным входом была заставлена множеством машин, вдалеке, через дорогу, виднелась часть самолета-памятника Ту-104. Я даже однажды бывал около него с отцом, помнится, и есть фото, на котором мы стоим рядом с ним. Папа в один момент начал увлекаться самолетами, даже пара моделек дома осталась, но, к моему огорчению, это было лишь ради очередного расширения круга партнеров, а не ради совместного времяпрепровождения. Не буду отвлекаться, продолжим, а то и так много ною в своих рассказах.
Плакаты с лозунгами, популяризировавшими достижения социалистического общества, шатались от ветра, что еще больше придавало им величия, все здание было застеклено, а на верхней части фасада большими буквами было написано «АЭРОПОРТ ВНУКОВО». Мы не спеша зашли внутрь, в большой, просторный зал, люди вокруг торопились, говорили о предстоящих путешествиях, встрече с родными. Некоторые боялись перелета из-за возможных аварий или неполадок, другие нервничали из-за забытых или потерянных документов, а кто-то вовсе был спокоен, однако в основном это были люди, летевшие совершенно одни, да еще и мужчины, ведь женщина всегда переживает за что-то вокруг, даже если повлиять на это она никак не способна. В общем, атмосфера волнения и ожидания витала в воздухе. Мы выделялись среди всех остальных: один был абсолютно спокоен и уверен в каждом своем шаге, а другой растерян и напуган. Но все же нас никто не заметил, мы остановились посередине этажа, Антипин поднял голову и взглянул на табло вылета, нашёл глазами нужную секцию и забрал мой паспорт, отправив меня в зал ожидания. Я поднялся на второй этаж, проходя через толпы людей, сел на небольшой диванчик, который был сделан по кругу, а во внутренней его части стояла небольшая модель самолета на подставке, на потолке тоже была подвешена похожая модель, но только большего размера. Я долго ее разглядывал, утопая в мыслях. Вспоминались лётчики и знакомые отца. У него было много друзей, прошедших войну, как и сам отец. Некоторые из них даже приходили к нам в гости и рассказывали о своих военных подвигах и приключениях, об ужасах нацизма и о славе советского народа. А начал я обо всем этом вспоминать еще потому, что слева от меня сидел уже поседевший мужчина с орденами на пиджаке, а сбоку от него лежал красивый букет цветов, такой нежный и аккуратный. Он заметил мой взгляд, наконец-то ему встретился достойный слушатель.
— Вы такой молодой, а уже грустный, но это можно – радости в вашей жизни будет еще много, это у меня уже лимит истрачен. Хотя вот радости свои всё-таки у меня есть, вот когда я был в Ленинграде, мы там выступали с «Вдохновением», ну, вы, наверное, знаете, так вот на большой сцене, когда меня еще представляли, а у меня псевдоним Сергий, мне его дали еще в Нижнем Новгороде. Сказали: «Будешь Сергий». Я говорю: «А почему именно такое?». А они мне говорят: «Чтоб имя свое не забывал». А по паспорту-то я Сергей! А вас как зовут?
— Антон, — мне было одновременно очень интересно и страшно. Неясно было, чем закончится и к чему приведет этот разговор. Но старые люди часто начинают говорить без причины, а я не мог игнорировать их, мое воспитание и уважение никак не позволяли. Мужчина, услышав мое имя, очень эмоционально, жестикулируя, продолжил.
— Значит, А, ну это многое о вас говорит, я так сразу и подумал, увидев вас. Сейчас расскажу очень интересную вещь, вы не пугайтесь. У меня просто связь с космосом. Так вот А – это 1, значит Солнце. А Солнце – это центр нашей Солнечной системы. Именно поэтому вы источник энергии, силы, вдохновения. Вами как бы напитываются люди вокруг. Также вы энергичны, быстры, стремительны. У Солнца склонность ко всему творческому. Ну так это конечно, если энергии столько куда еще ее так хорошо можно выплеснуть. У меня вот, например, С – 19, но это Нептун. Потому что считаем по планетам и попадаем на Нептун. Так что мы с вами похожи в творческой энергии. У меня она лишь более спокойная. А вы летите куда-то?
— Да, в Кишинев.
— Ух ты, я там был как-то по военным делам, рассказал бы, конечно, что там было, но военная тайна, хоть и старая, но тайна. А я тайны хранить умею, мне даже награду за это как-то давали. Хороший город и республика хорошая. А так, о чем это я? Вы – Солнце, но это ведь только начало, а имя ваше заканчивается на?
— Н – 15, — я сосчитал заранее, пока сидел и слушал его.
— 15? 1, 2, 3… Я доверяю вам, просто хочу и себя проверить. И вправду 15. А это Марс – бог самой войны. Но вы войн не разжигайте – нашей стране еще долго предстоит восстанавливаться и отмываться от пролитой крови. И в себе войну не смейте начинать! Хотя все равно начнете, по глазам вижу, красные они у вас, как и сам Марс. Вообще это мужская планета, поэтому вы мужественны, смелы, упрямы, склонны к рискованным и героическим поступкам. Что такое? Совсем не про вас речь? Значит, вы не раскрыли в себе эту часть, она таится где-то внутри вас, а ваше воспитание не дает ей выйти наружу. Выпустите ее, ведь я уверен, что вы бы хотели быть собой, а не тем, кем вас хотят видеть остальные. Иногда нам нужно принять себя, вместо того, чтоб строить клетки внутри. Вы проявляете безрассудность и неосторожность. Мне так говорила всегда жена! Меня однажды она послала дочь ночью искать, ну не возвращалась долго. А я же знаю, что она где не нужно ходить не будет, но раз жена требует, то нужно пойти. Ну я сразу пошел в те места, где она обычно бывает, встретил друзей, а мы что-то немного выпили, и я предложил всю ночь гулять, а потом наутро домой возвращаюсь. Про дочь уж совсем забыл, а жена уже и меня искать начала. — Он рассказывал это все со звонким смехом. А я уже задумывался о том, как долго ходит Лев и как отсюда сбежать, хотя описание моей личности было интересным. У меня были попытки сделать вид, что я тороплюсь, но я слишком стеснительный актер, поэтому они были не замечены или проигнорированы. Ну ладно, я тут говорю и говорю. А чего это я говорю, я могу и спеть.
Таяние снега, запах весны.
Будто полвека уже позади.
Пение птиц, промокшие ноги.
Множество лиц идут по дороге.
Пел он очень красиво, голос был совсем как оперный. Меня немного напугала такая резкая смена событий, и часть людей рядом тоже была взбудоражена.
— А зачем вам букет? — решил я поинтересоваться.
— Даме сердца, она давно ждет меня, скоро уж встретимся, вот и решил ей цветов купить, женщину нужно радовать всегда, даже когда она уже на том свете. Любила она эти цветы, во дворе растила, а сейчас без нее там все затухло, я-то в этом совсем ничего не понимаю. А так хоть дома поставлю цветочки, – я очень смутился от его ответа, неужели после ухода человека можно так легко говорить о нем и продолжать что-то делать для него, это ведь так болезненно. Я бы не мог так просто говорить об отце тогда и до сих пор не могу, небольшая зависть возникла во мне, зависть к его спокойствию и принятию.
В поле моего зрения возник Антипин. Он шел с билетами в руках, направляясь прямо ко мне. Я резко встал, в спешке попрощался с мужчиной, поблагодарил за беседу и пристроился к товарищу. Его настроение можно было почувствовать за несколько метров, видимо все прошло не так гладко, как он задумывал. Может задали лишний вопрос, который он не обдумал заранее, а может, просто посмотрели на него не так. Лев пренебрежительно взглянул на меня и спросил:
— О чем ты говорил с этим дедом? Я надеюсь, ты не рассказывал ему, куда мы собираемся, – вопрос был полон недоверия и брезгливости.
— Рассказал, а что такого? — неуверенно ответил я. Мне совершенно было не понять, почему нужно скрывать свои планы. Он лишь закатил глаза и опрокинул что-то вроде «понятно» или «ясно».
Мы резко свернули в кафетерий без каких-либо предупреждений и оставшееся до вылета время прошло абсолютно без разговоров. Зато наконец-то можно было нормально позавтракать, а то меня уже начинало подташнивать. Я заказал себе кофе, которого так хотелось с самого утра, и немного перекусить. Рассиживаться было нельзя, самолет совсем скоро вылетал, поэтому дожевывать пришлось в пути, и именно тогда случилось то, что я не могу забыть до сих пор. Когда мы проходили через металлодетектор и переставляли сумку для досмотра, один довольно полный мужчина в сером костюме-тройке, на жилетке которого пуговицы так и норовили отлететь, с блестящей залысиной посередине головы, кричал на проверяющего с неимоверной силой, что аж слюни отлетали в разные стороны. Как потом оказалось, у него в чемодане нашли контрабанду. Толстяк, объясняясь перед работником аэропорта, очень сильно потел, капли скатывались с затылка по шее на спину, лицо все покраснело, так же постоянно он вытирался белым платочком из пиджака в попытках скрыть свое волнение, но как бы ни старался доказать свою невиновность, звучало это до глупости лживо. Будто он совсем не знал, что везет: то ли чемоданы перепутали, то ли его специально подставили. Весь зал слушал крики, пока не пришла охрана и не увела его под обе руки, а он вырывался, дергал ногами как маленький ребенок и пытался укусить одного из сотрудников. Тогда его забрали, даже страшно думать, куда, но самое главное, что через пару минут о нем забыли буквально все, кроме меня. Я помню до сих пор, а все потому, что не был он похож на человека, способного на столь крупное преступление, да еще и так легко оказался пойманным. Вся эта ситуация казалась загадкой, хитроумным планом, будто это было лишь театральное представление, чтобы отвлечь как работников, так и пассажиров от чего-то более масштабного. Мне очень жаль, что я это понял слишком поздно и отвлекся вместе со всеми, ведь если бы я думал на секунду быстрее, то смог бы увидеть происшествие целиком, подсмотреть за кулисы. Те, кто за этим стоит, специально выбрали такого героя и приказали разыграть яркую сцену посреди тысячи людей, чтоб обернулись все – даже я. А что за этим всем скрывалось мне не узнать никогда, но иногда по ночам я думаю об этом и предполагаю самые разные и ужасные версии.
Вернемся к нашей поездке, а то эти размышления могут затянуться очень надолго, хорошо, что они посещают меня только ночью, перед сном, и я успеваю заснуть, прежде чем мысли поглотят меня. В самолете мое место оказалось с краю у окна, но это было очень удачно, ведь именно оно меня спасло от скуки и отчаяния в полете, все время я смотрел в него практически не отрываясь. Сначала разглядывал город издалека, он выглядел как множество красочных пятен, которые постоянно меняли свое местоположение, прям как в голове мысли, бегущие по разным отделам мозга. Дальше пошли леса и реки, синие линии на зеленом фоне, но вскоре мы поднялись так высоко, что ничего из этого уже не было видно, теперь виднелись только облака, напоминавшие разорванную вату. Иногда я наблюдал за крылом самолета, что рассекало синее небо, но отвлекаться все же приходилось: то стюардесса что-нибудь спросит, то самолет войдет в зону, где постоянно ужасно трясет. Антипин сидел рядом со мной посередине и с полным отсутствием эмоций смотрел в одну точку, а точнее в спинку переднего сиденья. Мне так хотелось узнать, что его беспокоило, но он никогда бы не показал, не то чтобы рассказал. Все проблемы я узнавал постфактум, когда они были уже забыты и решены. Он не умел делиться эмоциями, показывать свои переживания, но все равно иногда мне удавалось их заметить. Если на лице не было ровным счетом ничего, значит, все хуже обычного, надеюсь это не из-за какой-то ерунды в аэропорту, а то мало ли маленькая мушка в его голове вырастала в слона. Когда я засмотрелся на него достаточно долго, он повернулся и так легко и просто улыбнулся мне, будто счастье прошло через него и вырвалось в этой улыбке.
Путешествие в невесомости пролетело в прямом смысле, время было совсем неощутимо. Теперь мы оказались в незнакомой республике совсем одни: никто не знал нас, никого не знали мы. Некая свобода от людей и их мнений. Делай что хочешь и как хочешь, ведь ты видишь всех в первый и последний раз. Так с нами и случилось, но об этом чуточку позже, надеюсь, у вас хватит терпения.
Протолкнувшись через толпы людей, пройдя через множество поворотов, мы дождались багажа на ленте выдачи, а лента, кстати, меня тогда очень позабавила. Все люди наблюдали, как по черному изогнутому маршруту проезжает множество вещей, и каждый следил за своими вещами, не отрываясь, даже если у них был чемодан, они все равно смотрели за сумками, будто не были уверены, во что именно собирали вещи, а я, не заморачиваясь, лишь искал свою маленькую помятую сумочку, в которой вещи помяты еще хуже. Вместо сумок я наблюдал за людьми. Почему-то в такие моменты жизнь становится такой медленной и сладкой, когда стоишь и смотришь на других, осмысляя любое действие, будто ты выше всех и знаешь о них все. Но не все видят мир так, как вижу его я. Может, для этого и пишу эту книгу, чтоб показать жизнь сквозь мои зрачки, хотя вы все равно ничего не поймете. И не потому что вы глупы, а, возможно, ещё и молоды, а потому что любую мысль пропустите через себя, через свое познание, и она в конечном итоге получится совсем другой, уже не той, какой создавал ее я. А мне иногда хочется побывать в теле другого человека и посмотреть его глазами, может, там совсем все по-другому. Все мы разные, особенно я с Лёвой, он даже в тот момент, не давая мне стоять и размышлять о таких важных вещах, отдернул меня за плечо в сторону выхода. Видимо, мы опять опаздывали куда-то, весь Антипин в этом: ни секунды времени не оставил, все должно быть ровно встык, я даже не уверен, спал ли он этой ночью или планировал эту поездку и договаривался о билетах, не удивлюсь, если такого рейса вообще не существовало и он лично его организовал.
Как только мы вышли из аэропорта, я начал изучать окрестности, первое, что бросилось в глаза, – количество зелени. Ее было явно больше, чем в Москве, и она была намного ярче столичной. Воздух был такой прохладный и свежий, казалось, что кожа покрывалась росой от него. Мне сразу там понравилось, будто это то, что я искал всю свою жизнь, или я так говорю под влиянием уже случившихся событий, но вы-то не знаете о них, поэтому судить не буду.
Не вижу смысла мучить вас и в подробностях описывать, как мы добрались до самих Вулканешт. Это довольно нудная затея. Расскажу кратко: мы отправились на Южный вокзал, где сели на самый обычный автобус, так и доехали до села. Но вот выйдя из очередного такси, что довезло нас до ночлега, я был очарован живописной местностью: вдали виднелись зеленые холмы, а вокруг них поля, усыпанные цветами. Воздух был наполнен сладким ароматом, что доносился с виноградников и из садов. Я сразу почувствовал тишину и уют, которых так не хватало в городской суете. Душа моя норовила выпрыгнуть из усталого тела, оглядеть округу с высоты птичьего полета, увидеть все в мельчайших деталях, спуститься, чтоб насладиться запахом и вкусом спелых плодов, а затем вновь подняться в небо и пристроиться к стае птиц. Как раз в этот момент по небу проплывали аисты, мне удалось встретиться с ними в самый первый день.
Глава 4
Жить нам предстояло в небольшом кирпичном домике с выцветшей красной крышей. Выглядел он вполне себе прилично. Я прошел по тропинке от ворот, которые, на удивление, были совсем небольшими, примерно мне по пояс, как сейчас помню, и остановился на крыльце, чтоб вновь оглянуться на столь обворожительную местность, казалось, будто она зовет меня куда-то или хочет поделиться невиданной тайной, столь древней и загадочной. Но нужно было вернуться в реальность и перестать думать о глупостях; глаза мои с большим трудом опустились, и я заметил, что перила лестницы окрашены в ярко-голубой цвет, как и оконные рамы, балкон и заборчик. Довольно интересное решение, привлекающее много внимания. «Снова задумался о чем-то нелепом» – ругал я мысленно себя в попытках избавиться не только от негативных эмоций, но и от любых других. Сейчас осознаю, что нелепым тут было только принятие такого решения, но это молодость, тогда и впрямь кажется, что лучше ничего, чем плохо. Через сени прошел в дом, оставил сумку рядом с диваном в гостиной и двинулся в сторону кухни. Мне хотелось все сразу осмотреть, увидеть, где я буду жить следующие несколько дней, а может и недель, ведь мне все еще никто ничего не рассказал. Найти что-то необычное у меня не получилось, все оказалось довольно скучно, в доме практически вся мебель была деревянной: стол, стулья, кровать, лестницы (список можно было бы продолжать и дальше, но думаю у вас нет к этому интереса, единственное, что весь второй этаж был отделан деревом, по моим соображениям это была сосна).
Наверху я оказался быстрее товарища, это дало возможность выбрать комнату для сна, только вот отличий между ними я не нашел: даже покрывало не различалось, но все-таки, приглядевшись к окнам спален, я заметил явную несхожесть – из одной можно было наблюдать жемчужный рассвет, а из другой пленительный закат. Я выбрал вторую, ведь мне не хотелось просыпаться от солнечных лучей, бьющих даже сквозь одеяло, уж лучше вечером наслаждаться тихим бордовым небом. Антипин был совершенно не против такого распределения, хотя о моих размышлениях я ему и не сказал. Главное теперь было за завтраком, если он будет умолять поменяться комнатами, сделать уверенное лицо и отказать. Хотя может ему по душе такое распределение света?
Обустроившись в комнате, я принялся искать утюг, ведь вещи на мне давно пора было отправить в стирку, а вот на привезенные было страшно взглянуть, Лев помял их без всякого сожаления. К моему счастью, утюг и даже гладильная доска нашлись, неожиданно для домишки в селе, но, видимо, тут все специально готовили для гостей, а возможно даже, что мой товарищ подсуетился.
Когда я закончил все приготовления, в комнате было уже совсем темно и прохладно. Благодаря форточке, свежий воздух гулял повсюду. Закрывая ее, я заметил, как маленькие капли дождя медленно, оставляя за собой путь разводов, стекали по стеклу; время словно приостановилось, и мир погрузился в спокойствие, позволяя расслабиться и насладиться этой атмосферой. Однако совершенно неожиданно и резко меня охватило ужасное чувство тревоги, от которого с болью сжалась грудь. Это была не физическая боль – она была внутри и резала хуже любого ножа; сердце застучало с невероятной силой, слезы сами потекли из глаз, мне не хотелось плакать, но они бежали по щекам без всякого подчинения. В такие моменты говорят, что человеку настолько больно, что он может этим нанести организму вред, а слезы – отвлекающий маневр, некий спасательный круг от нашего мозга. Неужели меня так часто приходится спасать? Дыхание участилось. Я снова дал себе слабину, эмоции завладели мной. Как бы я ни сжимал их, они вырывались наружу с новой силой. Неимоверное желание владеть ими, уметь держать в себе и показывать только тогда, когда мне это будет угодно, бушевало в голове.
Чтобы сбежать из этого состояния, я спустился вниз в поисках друга. Это хорошо меня отвлекло. Лев пил чай, наблюдая за величием природного покоя. Неужели он умеет мечтать? Может просто делает вид. Размышления переключили меня, но я все еще продолжал делать глубокие вдохи и выдохи, чтоб не давать горлу сжаться слишком сильно.
Я подошёл к товарищу со спины и молча встал сбоку, облокотившись на подоконник. Он медленно повернулся, но привычной мне доброй улыбки я в тот вечер не увидел, вместо нее было лишь задумчивое лицо, словно разочарованное в чем-то. Антипин с необыкновенной теплотой и заботой шепотом спросил:
— Тебе стало хоть немного лучше?
— Да, — практически не размыкая губ, ответил я, хотя сам не понимал, правда ли это. Неужели он правда настолько сильно обеспокоен мной?
— Значит я хоть что-то делаю правильно, — продолжил с протяжным вздохом Лев. Это был еще один знак: он даже хотел, чтоб я заметил его состояние.
— Ты же знаешь, — не смог я больше смотреть на его переживания, он столько сделал для меня, нужно же помочь ему в ответ. — Знаешь, что всегда можешь рассказать мне все. Я, в свою очередь, никогда не брошу тебя и пройду любые трудности вместе с тобой.
— Знаю, но не хочу. Мне не нужна поддержка, да и проблемы у меня нету, так глупость. Иди лучше спать, завтра будет интересный день, я обо всем договорился, — перебил он, делая затяжную паузу перед каждой запятой.
— А может, это вовсе не глупости! — вырвалось из моих уст, и вместе с тем рука моя схватилась за рукав его кофты.
Антипин даже отвечать мне ничего не стал, а лишь взял за плечи и развернул в сторону лестницы. Сам же поставил кружку в раковину и, увидев, что я все еще продолжаю стоять, взял меня за руку и насильно повёл наверх. Я даже не сопротивлялся, доверился ему во всем. Лев завел меня в комнату и закрыл дверь снаружи, мельком пожелав доброй ночи. В моих планах еще были ванные процедуры, но, видимо, их перенесли на завтра. Было ощущение, что меня выгнали как ребенка, которому не стоит лезть во взрослые дела или рано знать какие-то аспекты тяжелой жизни. Я продолжал глубоко дышать. Мне ничего не оставалось, кроме как лечь в кровать, но клубок мыслей в голове никак не давал уснуть. Так и пролежал до утра, смотря в потолок и только изредка закрывая глаза. То ли чувства ликования от нового места меня так взбудоражили, то ли скрытые переживания Льва, к которым он меня совсем не подпускал, то ли собственное сумасшествие, но сна я совсем не помню, если он и был, то короткий и довольно редкий. Однако чувства сонливости я тоже не испытывал, какой-то поверхностный сон получился.
Глава 5
С утра Антипин вновь был в самом хорошем настроении, вечно улыбался и разговаривал загадками. Никогда не понимал, как он способен на такое: контролировать себя во всем; думаю даже болезни у него по расписанию. Я же был будто опустошен, эмоции сбежали, не оставив ни следа. Это то, чего я так долго ждал – абсолютная тишина в голове. Только я даже не мог порадоваться этому, ведь радости тоже не было. Она ушла вместе с остальными эмоциями. Как будто осталась лишь небольшая тревожность, мысль о том, что я никто и никому в этом мире не нужен.
Лев старался передать мне свой энтузиазм к жизни через постоянные и довольно неуместные шутки, которые на самом деле все были лишь издевками. Также он подходил ко мне между утренними делами и тряс за плечи или взъерошивал волосы на моей голове. Меня это совсем не вернуло в прежнее состояние, хотя, может, это все потому, что у Антипина эмоции были наигранными, а передаются лишь настоящие и искренние? А вот еще вопрос: что такое прежнее состояние? И можно ли вообще в него вернуться? Я бы ответил сейчас на эти вопросы так: прежним я считал состояние до смерти папы, когда я спокойно жил и даже не задумывался о себе, а вернуться в него никак нельзя. Все потому, что жареная рыба не может снова стать сырой; так и я уже не буду тем человеком, если тогда я вообще был кем-то.
Наша утренняя идиллия непонимания друг друга была прервана грубым стуком, за которым сразу же последовало открытие двери.
— Доброе утро! Как вам спалось на новом месте? — бесцеремонно войдя, спросил мужчина. Я видел его впервые, а вот мой товарищ явно нет.
— Женихи не снились, — Антипин немного рассмеялся, вызвав улыбку у меня. Удивительно, что я все еще давал хоть какую-то реакцию на его глупые каламбуры. Далее последовало долгожданное мной представление гостя:
— Это наш экскурсовод, Василе, он покажет нам это прекрасное место в самом сердце Молдавии и проведет на лучшие виноградники, но помни, тебе пить нельзя! Как же хорошо, что я не ты. А чего мы еще стоим, нужно быстро приводить себя в порядок, не могу же я в таком виде выйти из дому, — после этих слов Лев убежал наверх. Хотя вид его был довольно обычным, даже волосы лежали как нужно, думаю последняя фраза была скорее брошена мне. Как же хорошо, что я больше не чувствую вины, ни своей, ни навязанной мне другими.
Казалось, будто я посетил представление в театре, но оно было настолько плохо, что аж билеты хотелось вернуть. Василе сразу же произвел впечатление простого во всей своей сути человека. Если вы когда-нибудь задумывались о том, как выглядят молдаване, то Василе был одним из ярчайших примеров такой внешности: невысокий, с круглым, словно блин, лицом, большими глазами и тонким носом, видимо, чтобы можно было везде залезть и всё посмотреть; но всё же казался подозрительным, хотя судить по первому впечатлению – худшая мысль из возможных, люди раскрываются в поступках, в трудных ситуациях и кризисах, а в мирное время все мы – не мы, а лишь те, кем хотели бы быть.
Наконец-то собравшись, мы отправились осматривать округу. Около двадцати минут мы шли между множеством домиков, не разговаривая меж собой, только Василе рассказывал историю основания и развития Вулканешт. Иногда я замечал красивейшие виды: ярко-зеленые поля вдоль дороги, изредка покрытые цветами, деревья такого же оттенка, а небо настолько голубое, что даже невозможно было в это поверить. В столице всё как будто намного серее и тусклее, хотя, может, отсутствие большого количества людей так влияет на природу. Вся эта картина казалась нарисованной, будто я стоял в доме культуры на выставке.
Однако, может, это вижу я один? Василе и Лев не обращали столь много внимания на маленькие пейзажи, видневшиеся среди домишек. Хотя нашему экскурсоводу явно тут уже всё до боли знакомо, с каждой тропинкой связана своя история, и эту картину он видел тысячи раз и смог бы нарисовать ее даже закрытыми глазами. Но иногда я замечал тихое восхищение в его глазах. Тут всё как в любви: пылкая влюбленность угасает и остается лишь душевное спокойствие, наслаждение друг другом. Так и Василе наслаждался природой Вулканешт, а она наслаждалась им, и не нужно было вздохов, охов и вечных остановок по пути, всё было и без того. А вот с Антипиным сложнее. Он отыгрывал легкое восхищение, чтоб не показаться таким же дураком, как я.
В один момент мы свернули направо по улице и, пройдя немного вдоль дороги, вышли к воде – это была река Кагул. Умиротворённость. Вот что я чувствовал тогда. Самое прекрасное чувство, его бы я оставил и жил лишь в нем, но думаю, что больше не смогу испытывать его, оно осталось там – далеко за холмами в Молдавии и никогда не вернется ко мне, как и я не смогу вернуться к нему.
Все жители, которых мы встречали по дороге, здоровались с Василе, они обязательно были заняты каким-нибудь делом, не было никого, кто прохлаждался бы; каждый трудился либо на себя, либо для народа. Прекрасное было время, каждый думал не о мимолетных желаниях, а о чем-то высшем, о судьбе завтрашнего дня. Лев старался заговорить со всеми, особенно с молодыми девушками, а девчонки смущались и краснели от метких комплиментов моего товарища. Как же ему нравилась волна внимания, что окатила его. Когда мы добрались до здания средней школы, уже половина городка знала о приезжем красавце – Лёве Антипине.
Путешествие по местности тогда закончилось посещением местного историко-краеведческого музея, основными экспонатами которого были уникальные предметы, фотографии, документы, обнаруженные следопытами района. Хотя, может, в планах у Василе было что-то большее, и прогулка должна была затянуться до самого вечера, но мой очередной приступ оборвал всё задуманное. Зайдя в музей, мы разошлись по разным сторонам, каждый увлеченно рассматривал экспонаты, которые, казалось, дышали историей. У многих из вас эти артефакты вызвали бы чувство гордости за прошлое, глубокое уважение к тем, кто оставил свой след в истории, и, самое главное, искреннюю благодарность за их подвиги и труды (если, конечно, вы способны на такое). Я остановился у стенда с фотографиями, и время будто замерло вокруг. Мои глаза не отрывались от пожелтевших снимков, каждый из которых словно рассказывал свою историю — о радостях и горестях, о победах и потерях, о жизни, которая когда-то кипела здесь, а теперь осталась лишь в этих кадрах. Я стоял, вглядываясь в них, пытаясь уловить каждую деталь, каждую эмоцию, словно через эти изображения мог прикоснуться вновь к отцу. Вот он смотрит на меня и, немного улыбаясь, чем-то недоволен. Слёзы накатывали на глаза. Отдал бы что угодно – и отдал бы даже сейчас, лишь бы вновь увидеть его строгий взгляд, вновь поспорить с ним. Я нисколько не ценил эти прекрасные моменты, он старался для меня, может и неправильно старался, но хотел сделать из меня человека, а я глупый мальчишка даже не замечал этого, был эгоистичным и грубым.
Всё вокруг начало расплываться – то ли от нахлынувших слёз, то ли от гнетущей критики самого себя, которая переполнила мою голову и начала давить на жизненно важные части мозга. Дышать стало невыносимо тяжело, словно на грудь положили груду булыжников, с каждым вдохом они давили всё сильнее. Как же я хотел, чтобы люди вокруг заметили меня, чтобы они увидели, как мне плохо, как я задыхаюсь под тяжестью своих мыслей. Но они слепы, мы никогда не сможем увидеть человека изнутри. Порой я даже мечтал, чтобы из носа хлынула кровь, дабы обратить на себя внимание. А можно было просто разбить витрину экспонатов, да так, чтобы осколки впились в руку! Все бы тогда увидели, как моя душа кричит через раны и жаждет понимания. Я не просто существую, а живу, страдаю, борюсь — и всё это внутри, где никто не может меня увидеть.
Дальше я плохо всё помню: Василе вывел меня, поддерживая под руку, на свежий воздух, я рухнул в траву среди деревьев и начал глубоко и очень часто дышать. Сам бы я так никогда не смог: это было что-то наподобие операции по спасению меня собственным телом. Когда напряжение начало проходить и дыхание вернулось в норму, на пару секунд онемели ноги и прилив крови ударил в голову. Я лежал еще минут десять, смотря на облака, лишь бы не возвращаться в эту несправедливую реальность. Василе всё это время сидел на скамейке около входа. Интересно, что он даже не испугался за меня. Это безразличие или понимание ситуации? Вскоре Антипин вышел из музея под руку с какой-то девушкой, студенткой, работающей здесь в свободное от учебы время, и что-то нашёптывал ей на ухо. Судя по ее реакции, говорил он что-то совсем нескромного характера. Мне пришлось подскочить и сделать вид, будто всё в порядке, уж очень я не хотел дурацких расспросов товарища, а еще хуже, если он что-то вновь придумает.
Я сел рядом с Василе, он медленно повернул на меня голову и довольно тихо, видимо, чтоб не напугать, спросил:
— Ты пришел в порядок?
— Да, всё хорошо. Я в порядке, просто место так повлияло, напомнило об отце, — ответил я, хотя обещал себе, что не буду открывать все свои проблемы первому встречному, но желание поделиться, пожаловаться и поныть снова победило.
— Тогда пора уже домой. Обедать давно пора.
— Мне бы еще подышать воздухом и прогуляться, — сказал я.
— Лев! Ты еще гулять хочешь? А то вон другу твоему хочется, — крикнул Василе.
Антипин на тот момент уже стоял не с одной девушкой, а с двумя, откуда взялась вторая, ума не приложу.
— Гулять?! Нет, разве ты не видишь, что я занят. У вас тут такие прекрасные дамы, что глаз не отвести. Если хочет гулять, то пусть идет один, ему же надо, — вальяжно и не отрывая глаз от девушек ответил мой товарищ.
— Хорошо, можешь прогуляться к озеру, там красиво и спокойно, именно то, что тебе сейчас нужно, но одного я туда тебя пустить не могу, потеряешься еще не дай бог или опять будешь задыхаться. Отправлю тебя с Аурикой. Она тут недалеко работает, отцу помогает, — предложил Василе.
Мы прошли с ним дальше вдоль улицы, дома здесь стояли плотно друг к другу, их стены, местами потрескавшиеся от времени, были окрашены в теплые, выцветшие от солнца тона. Остановились на углу около большого дома с отличным от всех высоким зеленым забором. Мой новый знакомый даже без стука прошел через калитку во двор, я же остался стоять на дороге, чувствуя себя немного неуместно, словно навязавшись. Воздух был наполнен ароматом цветущих акаций, их сладкий запах смешивался с пылью, поднимающейся из-под ног, я стоял, задумавшись непонятно о чем, вроде мысли мелькали в голове, но уловить их было невозможно. Вдруг в этой умиротворяющей тишине раздались шаги: через пару минут Василе вернулся с девушкой, это была та самая Аурика, та самая для меня до сих пор и всегда ей будет.
Глава 6
Надеюсь, вы не надумали себе всяких любовных историй, ведь важно помнить, что чувств на тот момент у меня не было, а любовь хоть и самое великое, но все же чувство. Я был полностью пуст. Хотя именно тогда начал заново оживать. К обеду пришли тучи, заполнившие голубое небо и сделавшие его абсолютно серым. Через них были видны тёмно-фиолетовые просветы; слышен был гром, пугавший местных птиц, и изредка сверкала небольшая молния. Дождь обошёл нас стороной, пролил где-то неподалёку от села, оживив местный урожай. Бушующий ветер гнал грозу прочь, словно пытаясь расчистить наш путь. Деревья гнулись под его силой, и их листья разлетелись, выстраивая коридор в воздухе. И знаете, именно тогда я понял, что моя жизнь не закончена. Кончик верёвки – это начало вселенной. Тучное небо – это не вестник плохих событий, наоборот, это природный всплеск открывшихся эмоций. Перед бурей затишье, но вот после бури свежесть и лазурное небо. Вам может казаться, что я слишком суеверен и вкладываю большой смысл в малейшие события, но как же будет скучна и однообразна моя жизнь, если я не буду верить во что-то высшее, подсказывающее мне верный путь.
Мы обошли озеро по узкой тропе, пробитой в густой траве, которой я так и не мог налюбоваться. Деревья вокруг словно сверкали от белоснежных цветов на ветках. Само озеро было небольшим, другой берег просматривался так отчётливо, что можно было разглядеть тростниковые заросли.
Аурика то и дело вырывалась вперёд и смеялась, когда я пытался её догнать. Рыбаки у коряг переглядывались и покачивали головами – видимо, принимали меня за приезжего дурачка. Но я даже не вслушивался в их насмешки, а лишь наблюдал за её развевавшимися на ветру волосами, кудри доходили до самой поясницы. Сразу стало понятно, что характер явно сильнее моего (такую шевелюру нужно не просто причёсывать, её нужно терпеть), но показать мне его она не смела, а лишь пристально смотрела в мои глаза, словно попадая через них в самое сердце, поражая большой зелёной, как малахит, радужкой. Я же, боясь смотреть в ответ, уводил в сторону взгляд. Она ловила мою руку и тянула за собой, пока мы не обошли озеро и не направились назад.
А ведь была у нас одна остановка: мы сели у берега на маленьком песчаном полуострове, даже ничего не постелив под себя, но меня тогда совсем это не волновало, ведь сами спокойствие и наслаждение проникли в моё сердце прямо через глаза, так и хотелось бы всю жизнь быть погружённым в это состояние и не волноваться ни о каких мелочах, а о больших и страшных вещах и вовсе забыть. Слава богу, что наша жизнь сложена по иным законам, по которым события характеризуются белыми, чёрными и даже серыми полосами. Ведь вы даже не увидели бы этих рукописей, живи мы по-другому, написаны они совсем не из светлых чувств. Однако вернёмся, мы наблюдали за клином птиц, возвращавшимся среди туч после ненастья. Даже они, перетерпев грозу, возвращаются домой. Озеро же было словно зеркало – отражало всё происходящее на небесах. Аурика положила голову мне на плечо. Тело моё напряглось, я перестал дышать, лишь бы не потревожить её, но, слегка задумываясь, расслабился и почувствовал разливающееся от плеча тепло. Всё вокруг было настолько красивым и завораживающим, что даже, казалось, этот момент был придуман заранее, и придумал его точно не я. Почувствовав себя рядом с родным человеком и окончательно перестав держать себя в ограничениях, я провёл своей щекой по её волосам и сжал маленькую руку. Совершенно незаметно она вздрогнула, но прижалась сильнее. Осознав впоследствии, какую вольность я себе позволил, я изменялся в лице, охваченный внезапным волнением. Поднявшись на ноги, я протянул ей руку – Аурика, всё так же смотрящая сквозь меня, повела меня за руку вновь.
Мне так и не было понятно, кто зацепил меня больше: природа или Аурика. А может, это одна и та же девушка? Она проводила меня до нашего домика, хоть обычно мужчина провожает даму. Но в нашем случае это был проигрышный вариант: я бы заблудился быстрее, чем она вернулась домой. В конце она взяла меня за обе руки и, продолжая играть в гляделки, молчала. Мне показалось, что глаза её слегка намокли и оттого засверкали ещё больше. Резко опустив их в пол, так же резко отпустила руки и ушла. А я провожал её взглядом до самого конца улицы. Аурика даже не обернулась, чтоб вновь встретиться с моим печальным взглядом. Интересно, хотела ли хоть раз?
Вы, наверное, задумались: почему я не описал ни одного разговора? Ответ довольно прост: я их не помню. Говорили ли мы хоть что-то в тот день? Знает ли она моё имя? Все звуки в моих воспоминаниях лишь белый шум на фоне тишины.
Наконец, я почувствовал себя настоящим человеком, хотя пока и только младенцем. Пластинка, которая вечно играла в моей голове, наконец сменилась чем-то спокойным. Ноты остались всё те же – сменился лишь композитор. Именно на этой мысли я открыл наконец калитку. Мне так хотелось продолжить вечер в раздумьях, но думаю вы уже догадались, кто оборвал все мои планы. Лев сидел на диване со своей фирменной улыбкой.
Вот она у него, потому что с теми двумя девушками всё удалось или от нетерпения влезть в мою личную жизнь? А, нет, я догадался, всё и сразу!
— Ну! — перебил он тишину, даже не понимаю, почему она не возмутилась. — Чего молчишь? Что за девчонка? Хорошая хоть? А то я только сбоку смог рассмотреть. Ну по фигуре ничего, но я лично люблю постройнее, — Антипин игрался мимикой, как только мог, она буквально описывала каждую его фразу, так что даже глухонемой понял бы, о чём мы говорим.
Я сел к нему на диван и хотел спокойно ответить, но голова слегка кружилась, а в мыслях также царила полная пустота.
— Это Аурика, знакомая Василе.
Антипин перебил.
— Это я и так знаю, давай сразу к самому интересному.
— Она... — я потерял всякую нить и смотрел в сторону в поисках своего разума.
— Ты говорить разучился? Да ладно, неужели запала в душу?
Я задумался и ответил самое первое, что пришло в голову:
— Нет, она там поселилась! — после чего заулыбался так, словно меня напоили шампанским.
— Ну ты даёшь, но зато теперь я вижу, что тебе в разы лучше. А что вы делали столько времени?
— Не помню.
— Тяжёлый случай, может сразу врача вызовем, чтоб не ждать, пока хуже станет? Тебе явно пора спать.
— Стой! Нет. Лёва, ты же знаешь об этом всё на свете, ты же поможешь мне?
— Мой дорогой друг, я разбираюсь в женщинах, но совершенно ничего не смыслю в любви. Так что нам придётся учиться вместе.
— Хорошо, а как мне успокоить себя?
— Никак, запомни эту ночь навсегда, больше ты никогда такого не испытаешь, таков закон первой любви.
Он был совершенно прав, это была самая необыкновенная ночь в моей жизни, словно салют разрывался в груди. И все прошлые ночи, о которых я думал, как о самых беспокойных, казались мне младенческим сном. Но кое-что Лев забыл упомянуть: это была не только первая, но и последняя любовь.
Честно, я хотел показать вам, что влюбился не сразу, как увидел её: это было растянутое осознание, прошедшее определённые этапы, но пока писал, понял и принял, что лгу самому себе. Или просто люблю её сейчас и оттого не помню чувств той жизни, где я ещё не знал её. Именно она навела меня на ещё одну мысль. Я должен быть сильнее, чтоб уберечь её. Стать сильнее характером, перестать распускать сопли и видеть в жизни только темные тона, психовать и истерить внутри себя. В наше время себе позволять такое вообще нельзя. Можно иметь хорошее физическое сложение, большой капитал, но это ничего не стоит, если нет человека, которого ты готов закрыть своей спиной и которому ты купишь целый мир. Как забавно, я захотел перестать казаться дураком, когда по-настоящему им стал.
Глава 7
Антипин не мог так просто оставить всё, ему обязательно нужно было залезть в мою личную жизнь и как можно глубже. Он поставил перед собой четкую задачу: выяснить всё о внезапно появившейся Аурике.
Я проснулся от сильного голода, желудок явно был недоволен моим образом жизни, как и остальные органы, больше всех возмущалась поджелудочная. Сбитый сон, алкоголь, стресс, отсутствие стабильного питания: все это привело к тому, что я совершенно перестал слушать свой организм и даже иногда сознательно издевался над ним. Теперь пришел его черед – время холодной мести. Ощущалось так, будто меня пинали изнутри, совсем не жалея. Может, я это и заслужил, но точно не сейчас: меня резко вернуло в реальность, спустило со вчерашних облаков. Еле-еле поднявшись с кровати, я посмотрел на часы и осознал, что время уже перевалило за полдень. Неужели меня с самого утра не потащили куда-то? Ну хоть что-то хорошее.
Я спустился вниз, Лев накрывал на стол, видимо кто-то принёс еды к обеду, но от одного её запаха меня ужасно тошнило. Я выпил стакан воды медленными глотками. Товарищ на меня смотрел с нескрытой издевкой, настолько нескрытой, что он даже сказал вслух:
— У тебя что, сушняк от любви?
Я посмотрел на него своим бледным измученным лицом. Думаю, он понял, что мне не до шуток в тот же миг.
Нужно было постараться поесть. Ел маленькими кусочками, тщательно пережёвывая. Не доев даже половины, я понял, что больше не могу: следующая ложка могла бы свести все мои усилия на нет, и пришлось бы начинать сначала. После всех стараний я сидел молча, смотря в стену, с мыслями о том, когда же это все закончится: эта ужасная боль в груди, эйфория в голове и тревожный перезвон внутренностей. Антипин наблюдал за мной, как за обезьяной в зоопарке, которая живёт свою обычную жизнь. Он старался подобрать момент, чтоб меня сильно не напугать, но я сам повернул голову в его сторону.
— Кстати говоря, — Лев не стал терять ни минуты и сразу погрузил меня в свои планы. — Сегодня у нас запланирована интереснейшая экскурсия на ту самую винодельню, ради которой мы сюда приехали, только смешно подумать: если бы не та бутылка, ты бы так же сидел и смотрел в стенку, только у себя дома совсем один. А здесь я от тебя никуда не денусь, конечно, если ты убегать по девкам не будешь.
Я даже не менял выражения лица, у меня просто не было сил шевелиться, а особенно говорить.
— Уже сейчас за нами придут, поэтому пошли на улицу, смотри, какая чудная погода! — он встал и сразу же пошёл в сторону двери. Я просто поплелся за ним. Дегустировать у меня и мыслей не было, и не только потому, что товарищ запретил пить, но и потому, что хотел посмотреть на мир по-новому, трезвый взгляд мне, конечно, тогда не светил, ведь я был пьян от чувств, правда, похмелье от них хуже, чем от всякого алкоголя.
Было очень тепло, но не жарко, прекрасные предлетние деньки, когда ветер еще свежий и пахнет цветами. Он слегка холодил кожу, и это было хорошо. Я вышел на улицу лишь потому, что понимал свою безысходность и отсутствие выбора. Никто не подошёл в тот момент, так что мы стояли вдвоём со Львом и смотрели друг на друга совершенно разными взглядами. Мне стало тошно от его улыбки, и я начал разглядывать всё, что было вокруг меня. Гнездо. На самом верху телеграфного столба поселился аист, устроив там уютное гнёздышко для своих птенцов. Они только-только вылупились – крошечные, беззащитные, щурящиеся от яркого солнца. Ещё бы – ведь даже есть самостоятельно они не могут! Но вдруг моё восхищение нарушил резкий рёв мотора и грохот железа. Из-за поворота, поднимая клубы пыли, к нашему дому на старом ГАЗе подкатил Василе. За рулём сидел незнакомый мужчина, который крикнул: «Запрыгивайте!». Я даже опомниться не успел, лишь запах бензина взбодрил меня.
Антипин с полной уверенностью открыл скрипящую дверь кабины, но в ответ получил хлопок прямо перед носом и грубое «Куда!». Василе вытащил голову через окно и сказал:
— Садитесь в кузов!
Мой товарищ сделал возмущённое лицо, а потом, глубоко вдохнув, выпрямил его обратно. С полным спокойствием залез внутрь и подал мне руку. И вот мы сразу же тронулись. Запах, словно нашатырь, бил прямо в нос, так что аж во рту чувствовался горький вкус. Мы сидели среди мешков с удобрениями. Антипин всё ещё делал вид, что его ничего не раздражает, но я-то знаю, насколько он брезглив. Забавное зрелище. Но интереснее всё же было наблюдать за остающимися позади домами и виляющей дорогой, прокатанной множеством машин. Из-под колёс поднимался песок, создавая дымку в нижней части обзора. Я облокотился на один из мешков, полулёжа наслаждался припекающим солнцем. Мы проезжали рабочие территории, на которых пахали не только люди, но и машины и даже скот. Светлое усеянное пшеницей поле, будто уходящее далеко за горизонт. Небольшие стада овец проходили через дорогу так медленно и смотрели прямо водителю в глаза, пока тот их не спугивал гудком. Приятно оглянуться вокруг, среди множества зелёных тонов, только полевые цветы ставили свои яркие акценты в этой картине.
«Всё. С сегодняшнего дня – всё иначе. Я возьмусь за себя, чтобы стать тем, кем никогда не был. Хватит метаться и хоронить себя в жалости. Пора обрести собственный стержень и наконец-то говорить то, что думаю – без страха и оглядки. Буду верить – и в себя, и в Бога. Он поможет, если я сам не струшу. Пора научиться любить себя – по-настоящему, так, как меня никто не любил. Я один остался у себя, и с этим нужно смириться. Даже Лёва – он рядом, но не со мной.
Но я сильнее, чем кажусь самому себе. Конец этому вечному самоедству. Буду работать – не щадя себя, выверяя каждую мелочь, стремясь к идеалу. И дело не только во мне. Я подниму отцовское дело, но сделаю это по-своему, взгляну на всё свежим, трезвым взглядом.»
Я перевёл взгляд на Антипина, молча любовавшегося мелькавшими за окном полями. «А кто будет рядом – всегда поможет», — тихо сказал я, но уже с уверенностью в голосе.
Честно говоря, я всё ещё не выполнил все свои обещания, я лишь могу мечтать о таком, но я каждый день иду к этому, никто и не говорил, что это будет быстро. Нужно лишь запомнить это чувство полной груди воздуха и свободы и стремиться к нему каждый день. Оглянитесь на себя год назад: вы явно изменились, может, совсем чуть-чуть, но это маленький шаг навстречу большой личности. Если вы ещё молоды, то знайте, что практически все люди, которые уже ближе к середине своего века и чьими характерами вы так восхищаетесь, в молодости были глупее, трусливее и ленивее, чем вы. Можете не верить, но это так. Мы подъехали к пропускному пункту.
Шлагбаум, покосившийся, в ржавых подтеках, перекрыл дорогу. Над ним на столбе висела табличка с выцветшими буквами: «Вулканештский винзавод. Проход по пропускам». Из деревянной будки высунулось обветренное лицо с щетиной и глубокими морщинами у глаз. Охранник, судя по нарукавной повязке «Контроль», попросил у водителя документы. Тот высунул руку с пропуском через окно машины. Быстро взглянув и убедившись в подлинности, охранник уже хотел поднять шлагбаум, хотя всё это было лишь формальностью: он давно знал уже всех в лицо, но всё так же отдавал долг родине и выполнял свою работу в полной мере, несмотря ни на какие знакомства. И вот я уже приготовился опять к тряске, как наш водитель сказал:
— В кузове у меня два пацана – давай оформи их как грузчиков, а то норму не вытянем!
Охранник с недовольным выражением лица швырнул на подоконник толстую книгу с разлохмаченными страницами. Нарушения были ему совсем не по душе.
— ФИО свои говорите!
— Антипин Л. А.
— Сергеев А. А.
Дальше он записал время и цель нашего визита, фыркнул, но шлагбаум со скрипом всё же приподнялся. Охранник сразу же прикурил, затягиваясь так, что щёки втягивались. Я ещё долго чувствовал его взгляд спиной.
За воротами открылся двор: десятки таких же машин, стоящих в очереди на склад. Один из водителей в замасленной спецовке менял проколотое колесо. Доносились ругань и хриплое радио из открытых дверей цеха. Мы медленно развернулись и направились к самим виноградникам, находившимся в метрах пятистах от въезда. По пути проезжали рядом с разгрузочной ямой, представлявшей собой огромный бетонный резервуар, стенки которого были покрыты фиолетовыми пятнами засохшего виноградного сока. Яма пахла как прокисшее вино. В сезон там давили тонны винограда, а пока она простаивала без дела, как и забытые ржавые весы рядом с ней. Добравшись до виноградников, машина остановилась около склада. Нас встретили двое рабочих. Один из них был молодой парнишка, даже младше нас. Другой, пожилой, видимо, приставленный, чтоб следить за новичком, подошел к кузову грузовика и поздоровался с водителем:
— Vay, canım! Kolhozun beygiri gibi ne çalışêrsın?[1]
— Да ничего, dedä. Как у нас говорят: "At ölür, izi kalır – adam ölür, işi kalır"[2], — отвечал ему шофер. Вместе они начали разгружать мешки с удобрениями, кидая их рядом с машиной. Один из мешков, скользя за остальными, зацепился за что-то и порвался – белые гранулы рассыпались, запах аммиака разнёсся по всему двору склада.
— Всё, теперь в кабине до вечера вонять будет! — ругался водитель. — Санька, иди покажи ребятам всё вокруг, не мешайся под ногами.
Молодой парень махнул нам рукой и двинулся в сторону виноградных полей. Отойдя пару шагов от недовольного руководителя, он повернулся к нам лицом и начал идти спиной вперед со словами:
— Ну что, городские, хотите посмотреть, как ваше будущее вино рождается?
Антипину сразу понравился его тон: он был ему намного привычнее, чем ругань рабочих мужиков. Мы шли через бесконечные ровные линии шпалер с молодыми побегами, листья были еще совсем тонкие, нежные, ярко-зеленого оттенка. Земля между рядами была вся вскопана, но находились места, где сорняк всё же пробивался. Слышался только шёпот листьев, а где-то только вдалеке крик перепёлки.
— Это сорт «Ркацители», — Санька потрогал лозу. — Из него белое делаем. А вон те, с красными побегами – «Каберне». Осенью тут гроздья размером с ладонь, а сейчас… — он сорвал листок и размял его пальцами. — Верите, что из этой травы вино получится?
Женщины в платках сидели меж рядов и пропалывали сорняки вручную, болтали и громко смеялись, иногда поглядывая на нас. Трактор медленно полз вдалеке, поднимая пыль. Я внимательно слушал Саньку и с большим интересом наблюдал за выращиванием винограда. Может, когда-нибудь достигну того самого преклонного возраста и займусь своим маленьким садиком и винным погребом.
Дальнейший ход истории я узнал намного позже – через пару дней после случившегося, и, я вам скажу, не в самых лучших обстоятельствах. Лучше бы вообще не знал, хотя, может, жизнь моя от этого сложилась бы еще хуже, но для полноты истории вставлю этот рассказ сейчас. Антипин все-таки занялся выполнением своей задачи. Пока я увлеченно наблюдал за жизнью виноградного поля, Лев, к слову, довольный моим резким оживлением и чувствующий личную гордость за это, заболтал бедного Саньку и увел на пятнадцать шагов от меня. Для начала он разговаривал с ним о чем-то отдаленном: спрашивал про вино, про лучшие закуски к нему, после перешел на интересные истории из своей жизни. А Санька только удивлялся, хотя и сам немало чего видел.
— Да! И не такое бывало. Главное – всегда стараться дать выбор, то есть сделать так, чтоб оба варианта вели к тому, чего хочешь ты, — с ухмылкой на левую сторону рассказывал Антипин, как бы поучая молодого рабочего. — Кстати, местные девчонки тоже ничего, познакомился уже с некоторыми особами.
— Так это про тебя вчера Софья болтала. Всем подругам уши прожужжала, а они мне потом, — удивлялся Санька.
— Вот видишь! Я не попусту советы даю, мой успех уже и до тебя дошел. Кстати, о девчонках, знаешь одну такую Аурику? Уж больно интересна она мне.
— У-у-у, можешь сразу забыть про нее – ее отец директор этой винодельни, — Санька перешел на шепот. — Он ее держит в ежовых рукавицах, глаз не спускает с неё. Они переехали несколько лет назад сюда из Кишинева, кроме Аурики у него сын еще Димка, в школе учится. Так вот как переехали, так ни одного парня рядом с ней не видели, а может кто и пытался, так никто про таких ничего и не знает. А папка у нее очень строгий, он даже весь завод по линеечке выстраивает. Только вон Василе с ним дружбу имеет, потому что с домом помогал. Видел бы, какой они себе отгрохали – в два этажа из серого ракушечника, а мебель… Я видел, как заносили – казенная.
— Думаешь, правда не стоит соваться? Ни единого шанса нет? — с отчаянием спросил Антипин.
— Не стоит оно того. Даже если влюбишь ты ее в себя, отец спокойной жизни не даст: если не разорвет на части, так заставит тебя здесь трудиться, покамест не подохнешь.
— Да, моя душа не выдержит такой клетки. Спасибо за информацию! Пошли к Антоше, а то он заскучает без нас.
Они подошли ко мне, а ведь я даже не заметил их отсутствия, настолько поток мыслей и красота работы на свежем воздухе меня затянули. Санька предложил посмотреть бондарный цех. Пройти нужно было несколько сотен метров, но для меня тогда это было даже полезно. Лев все еще терпел любые неудобства ради меня, фальшиво улыбаясь, будучи уже почти в агонии. Добравшись, мы увидели приземистое длинное здание, уходящее в землю. Стены у него были потрескавшиеся в рыжих подтеках, а крыша местами поросла мхом. Было похоже больше на подвал, нежели на хранилище для вина. Я распахнул деревянные двери и попал в длинный коридор с низким потолком, освещенный редкими лампочками. Ряды дубовых бочек шли по обеим сторонам. На полу остались следы глины, которую подсыпали для влажности, и лужи воды. В дальнем ряду я заметил одного из рабочих, хотя в цеху было настолько тихо, что казалось, ни одного человека нет за несколько километров. Он перекачивал вино из цистерны в бочку. Санька обошел меня сбоку и, подойдя к правому ряду, начал простукивать бочки.
— Годится эта, — заявил наш проводник.
Я ожидал увидеть нечто торжественное: белоснежные стены, сверкающие медные котлы, рабочих в безупречных халатах, разливающих рубиновую жидкость в хрустальные бокалы для дегустации. Вместо этого – потрескавшиеся стены, заляпанные шланги, потные спецовки и этот едкий запах дрожжей, въедающийся в одежду. Но странное дело: именно эта грубая, почти первобытная простота вдруг показалась мне по-настоящему прекрасной. Неприукрашенная романтика виноделия, а его живая, дышащая правда – вот что заставило моё сердце биться чаще. Не идеальный процесс, созданный для виду, а тяжёлый труд, который и рождал тот самый вкус, ради которого люди готовы платить бешеные деньги. Вино, люди, любовь – всё настоящее рождается в трудах и несовершенстве. Мы так стремимся к картинке из журналов, что забываем – истинная глубина всегда прячется за неровностями, шероховатостями, следами времени.
Антипин во время всех моих размышлений тихонько, не привлекая к себе никакого внимания, прошёл к рабочему в цехе и аккуратно, двигая лишь головой и руками, убедил его выйти на улицу с ним. Лев всё так же незаметно вышел из цеха, а через пару секунд за ним выскользнул и рабочий.
— Тебе че надо-то? İş[3] и так выше крыши, а ты тут мозги пудришь! Потом переработку мне в табель запишешь, что ли?
— Я прошу прощения, ни в коем случае не хотел вас отрывать от дела, если бы не важный вопрос, напрямую влияющий на мою жизнь.
— Чего хотел?
— Что вы знаете об Аурике, дочке местного директора?
— А что знать-то? Дочь его, canım, скоро под венец идёт за агронома нашего. Говорят, не по сердцу, да отцу выгодно. Ну, да, ладно, родители не враги – раз решили, значит, к лучшему. А тебе чего беспокоиться? У них уже, считай, и нишан[4] был!
Антипин стоял с абсолютно бледным лицом: весь его прекрасный план налаживания моей жизни только что разбился о скалы реальности. Он молчал, смотря на рабочего с полным разочарованием.
— Отвянь, пошёл в цех! Ты мне смену срываешь!
В это время и я с Санькой вышли из цеха, увлечённо обсуждая работу всего завода. Лев натянул свою улыбку, и тогда я ещё не понимал, почему она выглядела настолько неестественно. Я не знал всего того, что теперь знаете вы, поэтому прошу читать дальше так, будто и вы не в курсе событий.
[1] Эх, дорогой! Ну что ты впахиваешь, как колхозная кляча? (гаг.)
[2] Лошадь умирает, след остается – человек умирает, дело остается. (гаг.)
[3] работы (гаг.)
[4] Нишан — помолвка у многих тюркских народов, обязательный этап перед свадьбой.
Глава 8
Наша экскурсия подошла к концу. Мы вернулись туда, откуда всё началось: к старому шлагбауму и недовольному охраннику, который, кажется, за эти часы так и не сдвинулся с места. Двор, ещё недавно гудевший от грузовиков и криков, затихал, пропитываясь вечером. Даже аист на водонапорной башне свернул шею под крыло, устав от дневной суеты. Большинства водителей уже не было – только стоящие в ряд грузовики. Рядом с ними, сражаясь с ветром, стоял худощавый паренёк. Бумаги вырывались у него из рук, а он тыкал в них пальцем, бормоча что-то про «недостачу».
Запахи тоже изменились: теперь это была густая смесь пыли, остывшего металла и сладковатой винной испарины – будто сам воздух устал за день.
Повернувшись, парень уставился на нас.
— Чего тут шляетесь? Если к отцу – он сегодня злой, лучше не лезьте.
Казалось, он был недоволен нашим появлением, но чем незнакомцы могли ему не угодить? Конечно, дело было совсем не в нас, а в работе, которая не приносила ему никакого удовольствия. Уже в школьные годы отец принудил сына к помощи на заводе, ведь каждый должен трудиться во благо.
Антипин за время нашего возвращения успел подцепить двух рабочих барышень. С самого юношества удивляюсь его мастерству кокетства. Он увлечённо с ними болтал в стороне от меня, а Санька ушел заканчивать смену. Я же стоял, продолжая наблюдать за концом рабочего дня на заводе, как все доделывали последние штрихи и вечно поглядывали на часы с нетерпением. Неожиданно из-за грузовиков послышался тонкий насмешливый голос.
— Опять, Думитру, воображаешь из себя начальника?! — Аурика выглянула из-за машин с широкой улыбкой и сверкающими глазами. Увидев нас, она сменила улыбку на смущение. — Ох, и вы тут...
Молчание повисло в воздухе. Казалось, мы вдвоём боялись пошевелиться, но вокруг жизнь совсем не остановилась: Лев всё так же рассказывал выдуманные истории, его подружки звонко смеялись, а Думитру ругался с уставшим водителем. Тишина была лишь между нами. И всё-таки, несмотря на страх и волнение, я решил прервать эту игру в гляделки.
— Прекрасное производство! Нам провели экскурсию, даже удивлён, что удалось попасть в столь серьёзное место. Вдохновляет атмосфера труда. Сколько бы мне ни пытались это привить, я всё сопротивлялся и думал, что хочу быть образованным человеком, который лишь перебирает бумаги и совсем не видит ручной работы. Но я сегодня расширил своё сознание. Вновь захотелось жить! – сказал я, обдумывая каждое своё слово. Пока говорил одно предложение, в голове уже выстраивалось следующее, лишь волнение и сохнущее горло мешали этому. Аурика явно была в смятении от такого неожиданного монолога. Может, я и показался ей совершенным глупцом, который произнёс вслух полную чушь, но всё же она улыбнулась и вновь взяла меня за руку, как и в нашу первую встречу, и отвела в сторону на несколько шагов от брата и моего товарища.
— А всё ли вам показали? — с неким таинственным намёком спросила Аурика.
— Да, нам Санька, рабочий, там на поле всё показал и рассказал очень много, даже в цехе были. Занимательно так всё, честно скажу, глаза разбегались.
— А в сарае на краю виноградников вы не бывали?
— Нет, что-то я даже не видел его, ну, хотя мы до самого края и не доходили.
— Так пошли скорее!
Мы рванули с места так быстро, даже без сговора – её пальцы вцепились в мою руку, и я побежал следом, едва успевая переставлять ноги. Сначала по твёрдой земле двора, потом через межу вышли на бескрайнее поле с высокой травой, которая хлестала по бёдрам. Мы пригнулись почти одновременно и побежали уже не в полный рост, а согнувшись, гуськом. Колени начинали болеть, спина была скрючена, дыхание стало частым и горячим. Она бежала впереди, и я ловил каждое её движение, повторяя, как тень, уже не думая, только чувствуя этот бешеный ритм, этот обжигающий восторг погони за ничем. Влюблённость захлёстывала с головой, и мне было всё равно, куда мы мчимся, сквозь какие заросли, зачем и почему. Лишь бы бежать, лишь бы чувствовать её руку в своей. Нет места на земле, где мне было бы плохо с ней, и нет места, где мне было бы хорошо без нее.
Наконец-то мы разогнулись. Только я почувствовал разливающуюся по всему позвоночнику приятную боль, как меня вновь дёрнули за руку. На краю поля и правда стоял старый сарай. В нём иногда ночевали рабочие в сезон. Когда мы прибежали, он пустовал среди витающего запаха сушёного винограда и дыма. Отдёрнув покосившуюся деревянную дверь, мы вошли внутрь. Внутри всё было обустроено просто и уютно: имелся стол со стулом, небольшая печка и даже календарик, висящий на стене. Несмотря на вечернее время, воздух был довольно тёплым, не таким горячим, как в июльские вечера, конечно, но печку разжигать мы даже и не думали. Хотя, может, нас грело что-то совсем иное. Аурика присела на ручку кресла, стоявшего в углу, смотря на меня ожидающим взглядом. Осознание, что от меня чего-то ждут, пришло ко мне сразу же, но оставался вопрос – лишь чего? Не ошибусь ли я? Единственное, и самое правильное, что я понял в тот момент, главное – делать что угодно, не упускать своего шанса. Неважно, какое действие я совершу, оно не может быть хорошим или плохим; главное, чтобы оно было разумным.
Самым разумным я посчитал тогда положить свою руку на её запястье и, слегка как бы нависая над её небольшим телом, взглянуть в самую глубину этих прекрасных глаз. Она же всё продолжала ждать. Я опустился чуть ниже, повернув голову набок, наши губы соприкоснулись. Снова взглянув в глаза друг друга, мы молча, совсем без слов, но одновременно признались друг другу в самых пылких чувствах. Аурика положила руку мне на шею и поцеловала так горячо, искренне, так, как будто первый раз в своей жизни. Заглушив все дурацкие голоса в моей голове, я посвятил ей всего себя.
— Ах ты, draga[1] мой! — воскликнула ласково она, целуя в последний раз мои губы.
Аурика лежала на моей груди, смотря на звезды через окно и разговаривая со мной на самые простые, но западающие в душу темы. Много детских историй тогда от нее услышал. Сразу стало ясно, откуда у нее такой бойкий характер. Вот, например, одна из них.
То самое лето в Кишиневе запомнилось ей сладким запахом акаций и оглушительно громким звоном. С утра до вечера воздух дрожал от непрерывного стрекотания. Взрослые не обращали на это внимания, но для пятилетней Аурики это была самая настоящая музыка. Цикады своими крылышками создавали этот занимательный звук. Она не могла понять, как у них так это получается. Ей хотелось увидеть все своими глазами. Ее план был прост – найти певца, поймать и рассмотреть его со всех сторон. Вооружившись стеклянной банкой из-под маминых огурцов с дырочками, которые она сама проколола гвоздем в жестяной крышке, Аурика начала выслеживать цикад по звуку, задирая голову к кронам каштанов. Потребовалось полчаса, чтоб найти одного поближе – на стволе старой липы. Он был похож на кусок серой коры с большими прозрачными крыльями и огромными глазами. Затаив дыхание, Аурика взобралась на табуретку, приволоченную с кухни дома, и накрыла цикаду банкой. Добыча билась о стекло, издавая испуганный резкий треск. Аурика слезла с табурета, села на землю, поставив банку перед собой. Насекомое замолчало. Она не оставляла попыток узнать секрет звонкой мелодии. Аурика сунула палец в банку и ткнула им в цикаду. А дальше произошло то, чего она совсем не ожидала: певец брызнул на нее из своего хоботка прозрачной едкой жидкостью. От испуга она убежала, держась за палец, так и не разгадав секрет стрекотания в тот день. Аурика вернулась домой с добытым личным опытом: цикады не только поют. Упрямая и очень любознательная девочка.
Спустя время мы дошли до историй переходного возраста – как по мне, самого противного, когда ты, еще не зная мира, не ощутив еще ни капли настоящей жизни, пытаешься выставить себя правым во всем, идешь на любые риски и подлости, закатываешь истерики и многое другое. Хотя, как я узнал, так бывает далеко не у всех, находятся более спокойные и уравновешенные люди. Куда девается вся дурь из их головы, непонятно, может, переходит к другим, и оттого они становятся еще хуже обычных юношей. Аурика, как прекрасная девушка, любительница настоящей драмы и ценительница чувства собственной правоты, пережила этот период довольно насыщенно, однако пережила совсем неправильное слово. Проживает. Не так уж ей и много лет, не стоит забывать, что она младше меня на три года, а я уж точно еще юноша и буду им лет так до тридцати. У девушек все иначе, конечно, но судить не могу, девушкой быть мне не приходилось. Даже наш небольшой роман есть часть этого периода, часть бунта против мира. Для нее не было авторитетов, отца она скорее боялась и любила, нежели уважала. Как же мы в этом схожи! И как различны в характерах. Мне никогда не быть таким, как она, а ей бы никогда не хотелось быть такой, как я.
Мы могли лежать так, кажется, целую вечность, если бы не разрушивший всей магии ночи стук в окно. Аурика подскочила сразу же на дрожащие от страха ноги. В темноте я совсем не смог разглядеть, кто помешал нам. Он лишь шепнул что-то на ухо, после чего ей явно стало спокойнее. Она повернулась ко мне, опустившись на колени, обещала встретиться завтра, ведь ей уже совсем пора.
— Обязательно, буду ждать встречи с тобой больше, чем завтрашний день!
Быстро одевшись, она убежала в поле, сверкая перебирающимися ногами. Проводив ее взглядом, я поплелся домой уже через выход из поля к дороге. Идти было совсем недалеко, но охваченный мыслями и полной темнотой, я потерялся во времени.
Конечно, сейчас я знаю, куда она так стремительно бежала. Мой дорогой друг не оставлял попыток спасти мою жизнь, только он не знал, что ее совсем не нужно спасать, ведь я уже перестал быть ребенком. Лев стоял неподвижно, сливаясь с темнотой, и только огонек сигареты изредка вспыхивал, выхватывая из мрака его сжатые пальцы и жесткую линию губ. Он ждал. Аурика вынырнула из зарослей винограда испуганная, босиком, в простом платье, наспех накинутом на голое тело. Ее волосы были сбиты набок, на бледных щеках горели пятна румянца, и алые губы, слегка искусанные, выдавали её для моего друга. Она дышала прерывисто, и в тишине ночи этот звук был слышен так же ясно, как ее страх. Лев не двинулся с места. Он медленно выдохнул дым, и тот кольцом уплыл в темноту. Его взгляд, холодный и тяжелый, скользнул по ее грязным ногам, по небрежной одежде, по размазанной косметике. Вздохнув со всей горечью, он спросил:
— Осознаешь, зачем я тебя позвал? — его голос был тихим и низким. Ему было противно от того, что она бросила меня даже сейчас. – Или думаешь, это свидание?
Слезы прорвались наружу и побежали по щекам, смывая тушь и оставляя черные дорожки. Иногда вырывался слабый плач, который Аурика сдерживала, как только могла.
— Я не обманывала…Ana andı içerim![2]…я люблю его…я не виновата! — кричала она во весь голос, которому мешала режущая боль в горле.
— Мне все равно, от тебя ему только станет хуже. Я не хочу слушать этих актерских речей и хлюпаний.
— Я не хочу выходить замуж, я не люблю его!
Лев резко шагнул к ней, заставив отпрянуть. Он наклонился так, что его лицо оказалось в сантиметрах от нее.
— А что ты можешь изменить? — прошипел он. — Словами? Слезами? Ты – слабая. Ты – заложница. И твоя слабость сейчас ранит моего друга. Так что сделай единственное, на что у тебя хватает сил. Исчезни.
Она замолчала, беззвучно шевеля губами, словно обращаясь к небу. И в этой тишине прозвучало его последнее беспощадное слово.
— Тогда послушайся меня.
Он развернулся и скрылся в темноте. Ах, если бы я там был, я бы ни за что не оставил ее одну с разрушающимся миром внутри, построенным нами обоими. Не знаю, сколько дней или месяцев она мучилась от неправильного выбора, ведь больше я ее так и не видел.
[1] Дорогой (рум.)
[2] Клянусь матерью! (гаг.)
Глава 9
На следующее утро воздух был густым и сырым, наполненным ароматом мокрой земли; за окном всё ещё моросил назойливый, мелкий дождь. Мысленно я благодарил себя за своевременное возвращение. Ливень хлынул с какой-то злобной, сокрушительной силой почти сразу после того, как я захлопнул за собой дверь. Благо, я успел до его начала вернуться домой и остался сухим. А может, мне всё-таки стоило не торопиться так сильно? Задержаться на пару минут, свернуть с прямого пути… И тогда, возможно, я бы повстречал в непроглядной, разбушевавшейся ночи моего товарища, Льва, возвращавшегося с той самой роковой встречи, о которой я даже не догадывался.
Лев сидел за столом, уставившись в стеклянную поверхность, через которую, казалось, он не видел ровным счётом ничего. Перед ним стояла полная пепельница, а в пальцах догорала последняя сигарета. Он сидел в полном одиночестве, даже не переодевшись – на нём была всё та же мятая рубашка, что и вчера. Он не лёг в свою кровать, это было очевидно. В дверь постучали. Заспанный почтальон, потирая седоватые усы, выдал Антипину белый конверт и, бормоча под нос, указал на место, где нужно расписаться в получении. Мой товарищ, сам не разобравшись в происходящем, молча расписался и с недоумением закрыл дверь. Немного опомнившись, он развернул конверт, в котором лежала тонкая бумажка – телеграмма из дома, в которой кратко было написано: «ВОЗВРАЩАЙСЯ В МОСКВУ. МНЕ ЕСТЬ С КЕМ ТЕБЯ ПОЗНАКОМИТЬ».
Вы ничего, конечно, не поняли, а вот Лев всё понял слишком хорошо. Лицо его сменилось на ещё более задумчивое. Думать, правда, было совсем не о чем, если только о том, как добираться домой. Но это была вовсе не проблема. Антипинское умение договариваться сыграло ему на руку – я ещё даже не успел встать с кровати, а дорога домой на вечер нам была обеспечена. Даже страшно представить, с какой скоростью, лестью и подхалимством он всё это проделал.
Эту историю я знаю так же, как и остальные – из рассказов Льва Антипина. Думаю, там есть немного прикрас, но всё же главную суть они передают. Когда я проснулся, у моего товарища была лишь одна задача – без лишних вопросов убедить меня уехать обратно в Москву.
Его обычно насмешливый и живой взгляд был пустым и отрешённым, устремлённым куда-то вглубь себя, в те уголки сознания, куда мне не было хода. Он не повернулся на мой шум, не отреагировал на скрип двери. Он просто сидел, а разговор, которого я одновременно и ждал, и боялся, уже витал в сыром кухонном воздухе, требуя всего лишь первого слова, чтобы обрушиться на нас обоих.
Я прошёл к окну, обойдя стол и стуча по нему подушечками пальцев, добавил в нагнетающую атмосферу барабанную дробь. А ведь тогда в моей голове не было ни одного предположения, из-за чего Лев находился в столь подавленном состоянии. Неужели закон сохранения? Если у меня всё начало налаживаться, значит, у кого-то обязательно должно испортиться. Может, это и правда так работает, но если знать ситуацию со всех сторон, как это делаете вы, то прекрасно понятно, что у нас обоих всё было совсем не сладко.
Антипин устремил взгляд на меня и сухо, без всяких прикрас сказал:
— Мы вечером возвращаемся в Москву, собирай вещи.
Я тут же нахмурил брови и вытаращил глаза, совершенно не понимая такого радикального решения. «То есть, как это возвращаемся? С какой стати?!» А затем во мне проснулось чувство самоуважения, ударив по извилинам в мозгу, и я, полный уверенности, ответил:
— Если хочешь, поезжай, я останусь ещё на пару дней.
— Да как же ты не поймёшь, дурак, что ты не нужен ей. Она почти замужем за человеком, который от тебя и мокрого места не оставит. А её отец, если про тебя прознает, так всем селом будем тебя на поезд провожать. С цветами и оркестром.
— Что за чушь ты городишь? — я вскочил. — Ты пьяный, что ли? Или бессонница в бред вогнала?
— Она тебя вокруг пальца обвела как мальчишку, — сквозь зубы процедил Антипин. — Говорю тебе: занята она. И далеко не тобой. А с тобой так… для остроты ощущений.
— Я не верю тебе! — выкрикнул я, хотя внутри уже начинали бушевать сомнения.
— А кому веришь? — он тоже поднялся, и мы стояли друг напротив друга, будто готовые к драке. — Незнакомке, с которой, дай бог, часов 12 говорил. А может, стоит поверить другу, которого ты знаешь всю свою жизнь!
— Во-первых, не всю, а во-вторых, ты можешь лгать!
— Да какая мне, на хрен, выгода?! Я бы только рад за тебя был, честное слово! Но я хочу тебя уберечь. Она правда не та, за кого себя выдаёт.
Его пыл внезапно угас. Он снова повалился на стул, его взгляд стал жалостливым, как будто наполненным слезами разочарования. Не в ней, а в самом себе.
— Зачем она тогда... — начал я, и голос мой сдал, выдавая всю мою растерянность.
— Говорю же, ради чувств, за которыми ничего не стоит, — тихо, почти устало, повторил Антипин.
— Так сложно в это поверить, но откуда это знаешь ты?
Антипин тяжело вздохнул.
— Это долгая история. Очень долгая. Я расскажу тебе её во всех подробностях, пока будем добираться домой. Клянусь. А сейчас просто поверь: я проверил её в пяти источниках. Всё чистая правда.
— Мы правда уезжаем? — наконец спросил я, уже почти не сопротивляясь.
— Да.
Моя жизнь остановилась. Неужели опять? Даже она меня бросила – девушка, с которой я провёл весь вчерашний вечер, полный смутных надежд и лёгкого, пьянящего флирта. А мне не больно. Не знаю, что это было за чувство, но точно не боль. Даже сейчас при написании этой главы я испытываю его, нечто трепещущее, кружащее голову и сжимающее всё тело. Мне не хотелось больше блуждать внутри себя, гнобить и ругать, думать, где же я виноват. Я хотел продолжать жить и становиться сильнее. Кого-то такая расстановка событий добила бы окончательно, и он повесился на собственном шнурке, но я пообещал себе расти и воспринял это как новое испытание. Тогда я ещё не понимал, насколько оно тяжёлое. Сколько бы я ни старался скрыть все подробности моих чувств, у меня это не получается вовсе. Ведь я даже не собирал вещи тогда – за меня всё сделал Лев. Мне было так страшно: а если кто-то вновь разрушит мой хрупкий и тонкий мир? Я так и стоял весь день перед окном, смотрел на стекающие капли и настраивал себя продолжать путь. Хотя уже видел её на этом пути, но она всё же свернула на тропинку через лес. Ну и пускай! Главное, чтоб смогла отличить волчью ягоду от костяники. Неужели я ревновал? Да какая может быть ревность? Я ее знал сутки от силы, да и не вещь она, чтоб в свою собственность забирать. Хотя я бы отдал за неё последние деньги, да какие деньги – всё, что нашлось бы, отдал.
Спасибо ей за перерождение. Она будто была послана встретить меня и спасти. Это не любовь, это что-то совсем иное. Слишком громко мы говорили о чувствах, так мало проведя друг с другом времени, но это лишь потому, что мы первый раз повстречали родную душу и отпускать её никак не хотели. Впоследствии я даже написал небольшое стихотворение, чтоб излить чувства, которые не переставали меня мучить, на бумагу:
Однажды вечером увидел я её –
Цветущую сирень в молочном платье,
И забрала она во мне всё, что звалось моё,
Украла душу, тронув бледное запястье.
Узнав поближе милое создание,
Я спóлна осознал трагедию любви –
За разумом и чувством полыхания
Скрывался бес гордыни и тоски.
Мне нужно было перестать быть таким наивным и открываться всем подряд. Достаточно забавно, что я пишу это в книге, которая посвящена мне. Ирония. Всё свелось в конце к тому, что я убедил самого себя, что всё это было не зря, что это часть великого плана на меня, который только начал свое осуществление.
Антипин подошёл сбоку, облокотившись на подоконник.
— Как ты? — поинтересовался он, абсолютно не ожидая ответа на свой вопрос. — Давай договоримся: никакой лжи. У нас это всё равно не выходит.
— Да, ведь с этого всё и началось, — я ответил со вздохом, ещё находясь в своих мыслях и еле слыша товарища.
— Утром полегчает, я обещаю. А пока давай просто побудем вместе. Скоро за нами заедет машина.
— Говорить не о чем. Я просто ошибся, вот и всё.
Мне не хотелось ничего. Я должен был сам успокоить себя внутри.
— Можем посидеть подольше – водитель за свои деньги подождёт. Или, наоборот, уедем прямо сейчас? — Лев же был готов выполнить любое моё желание, лишь бы успокоить собственное чувство вины.
— Дай мне ещё пару минут. Я хочу запомнить это место навсегда.
Мне было безразлично беспокойство друга.
— Мы можем молчать – главное, что ты не один. Я теперь всегда буду рядом.
— Спасибо.
— Ты сам решаешь, как лучше. Но пойми: мир-то не рухнул. Небо на месте, земля под ногами. Рухнуть можешь только ты, но я не дам. Я не оставлю тебя одного в этом состоянии, — Антипин не оставлял попыток утешить меня, добиться моего успокоения, но так быстро ничего невозможно склеить, особенно словами.
— Даже если я не один, в голове крутится мысль: жизнь одна, её не остановишь. Видимо, пришла моя пора взрослеть.
— Ты уже не ребёнок, хватит метаться. Можно злиться на себя до безумия, но это не изменит того, кто ты есть, — Лев старался заглянуть мне в глаза и оттого всё ближе наклонялся, но я упорно смотрел в стекло.
— Почему я никак не могу сделать выбор? Стоит мне почувствовать уверенность, как всё снова оказывается зыбким песком под ногами.
— Ну как же? Мы же договорились! Продолжим и расширим дело родителей, выведем его на новый уровень. Гаражи, дома, а там, глядишь, и до самолётов доберёмся! — он, говоря это, воодушевленно выпрямился и сделал небольшой шаг от подоконника.
Вечернюю темень, которая была усилена перекрытием всего неба тучами, нарушал стоящий за окном автомобиль. Его фары двумя теплыми лучами света рассекали пространство, заполненное каплями дождя, которые, отражая свет, становились заметны для нас, словно множество черточек, закрасивших сегодняшний день. Мне не хотелось заставлять кого-то ждать или страдать из-за меня: и так слишком много было мной наворочено. Я развернулся от окна, набрав в легкие воздух, посмотрел на товарища, ждущего моих указаний. Немного затянутым прикрытием глаз, я дал одобрение на выезд. Лев сразу же поспешил к уже приготовленным в прихожей сумкам. Выбежав на улицу, он как можно скорее стал загружать багажник машины. Я вышел следом, прикрывая голову рукой, чтоб не намочить лицо. Пускай мы в разных местах, но я уверен, что Аурика тогда тоже попала под этот дождь. Капли касались ее рук и стекали по кончикам пальцев. Никогда не думал, что могу завидовать чему-то неживому.
Всю обратную дорогу, глядя из окон самых разных транспортных средств, я уже думал не о том, как убита моя жизнь, а о том, как ее оживить. Всю боль, уныние, влюбленность и зависимость я оставил в Вулканештах – пускай они хранятся там, и я никогда не вернусь за ними.
Глава 10
Наконец-то я могу рассказать о тех событиях, которые зародили во мне идею написать эту замечательную книгу. Произошли они, конечно, относительно давно, лет так пять назад, но все равно новее, чем вся прошлая история.
Я и Лев купили два загородных домика под Москвой для отдыха от столичной суеты, проведения мероприятий и будущих семейных посиделок (сейчас же, приезжая туда, мы называем это сборами). В тот самый день мы устроили фуршет в одном из домов, в очень узком кругу. С нами была лишь Лариса – жена Антипина. Я понимаю, что в это совершенно тяжело поверить, что столь свободолюбивый и вольный молодой человек мог жениться, но чего не сделаешь ради чужого спокойствия и собственного состояния. Погрузившись в бурные обсуждения и хохот, наслаждаясь ресторанными угощениями и звоном бокалов, мы радовались тому дню. Для уточнения, только Лёва пил шампанское – я воздерживался по собственному обещанию, а Лариса в силу положения. Она не отпускала руку мужа ни на секунду, и у меня возникло странное ощущение, будто она боится, что его буквально уведут у нее из-под носа. Хотя сама очень любила командовать им и давить эмоционально. Но, глядя на них, я каждый раз не мог сдержать улыбки – она рвалась наружу из самой глубины души. Думаю, им суждено было однажды сойтись, хотя сразу так и не скажешь.
Тогда мне казалось, что я наконец-то обрел всё: дом, работу и вот эту семью, этих друзей. У меня было всё, о чем я так долго молил судьбу. Впервые за долгое время под ногами была твердая почва. Даже сейчас я никогда не забуду это хрупкое, абсолютное чувство счастья – чувство, которое было так грубо оборвано внезапным стуком в дверь. Мы совершенно никого не ждали. Лариса еще сильнее ухватилась за Антипина, который, смотря на меня, намекал, чтоб я уже открыл дверь. Медленно и настороженно распахнув вход во дворик, я встретился с этими зелеными, как изумруд, глазами, смотрящими в самую душу. Неужели она… Я нежно обнял, взглядом водя по сторонам, в поисках хоть кого-то. Но, видимо, мы выдержали слишком долгую паузу после стука, и тот, кто принёс его ко мне, успел скрыться. Твердыми шагами я вернулся в дом, уже держа на руках ребенка, маленького и беззащитного, каким я и был когда-то. Мои гости, испугавшись, сидели в полном недоумении и ожидали от меня хоть какого-то объяснения событий. Вместо этого я протянул Льву записку, которая лежала в пеленке малыша. В ней было написано совсем мало – словно душевное письмо, истерзанное цензурой нравов:
«Прости меня за все, если сможешь. Это твой сын. Я не могла его оставить у себя, не смогу выдержать такого позора.
Аурика.»
Не волнуйся, моя любовь, я не напишу о тебе больше ни строчки – это было последнее упоминание о тебе в моей жизни.
— Поздравляю, — тихо произнёс Антипин, почти не разжимая губ. Он все смотрел на ребенка с диким удивлением.
Наверное, вам безумно интересна моя реакция? Она и впрямь оказалась непредсказуемой: вместо тревоги и попыток разобраться, вместо отрицания и поиска выходов, я почувствовал странное душевное удовлетворение. Мне так давно хотелось проявить заботу о ком-то, и вот моё заветное желание исполнилось. Я далеко не из тех, кто пугается перемен, – теперь я встречаю их с полной уверенностью в себе, и это, пожалуй, стало лучшей переменой в жизни. Будто я предчувствовал, что в тот вечер случится нечто чрезвычайно прекрасное.
Конечно, сначала был страх, заставивший застыть в ужасном ступоре, леденящем всё тело. Держа ребёнка на руках, я боялся любого неверного движения и в тот миг представлял, насколько сильно придётся перестроить свою жизнь и чем пожертвовать. Старался не встречаться с ним взглядом, ведь слёзы и так наворачивались на глаза. Тогда ко мне подошла Лариса и предложила помочь, забрав ребёнка. И я продолжал стоять, но уже с лёгкой улыбкой, понимая: всё к лучшему.
Заключение
Новые испытания – это всегда новые открытия. Я – человек из ничего. У меня не было даже целей в жизни, не было мыслей о покорении вершин; обо мне никогда не слышали среди «золотой молодежи». А теперь о нашем деле четырех фамилий только и твердят.
Андрей – да, именно так я назвал сына в честь своего отца, – человек, возникший из небольшой истории, буквально из ничего! Огромное множество приключений меня ждало с этим неугомонным сорванцом. И я никак не мог предположить, что роль отца окажется настолько сложной. С каждым днем я все больше понимаю своего папу. Главное, что я не один и верные друзья всегда рядом, без них я, наверное, совсем бы не справился, особенно без их жен. Сергеев, Антипин, Стержнев и Демидов – мы никогда не оставим друг друга ни в рабочих делах, ни в трудное время. Вы всех их знаете, кроме Дмитрия Демидова – с ним мы сошлись незадолго до появления Андрея, после того как он потерял жену. Человек суровый, замкнутый, но, видно, отцы-одиночки должны держаться вместе. У него прекрасная дочь Настенька. У Льва и Степана сыновья.
И вот наш двор, тот самый, что помнил лишь разговоры о дефиците и партийных съездах, наполнился совсем другими звуками: детским смехом, плачем, криками и скрипом качелей. А голова вместо прежних забот была забита одним – как вывести наш кооператив в плюс, чтобы на эти деньги купить детям к Новому году те самые плюшевые игрушки, что в «Центральном Детском мире» на вес золота.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
