Человек доктора Павлова

Глава 1

Из автоциклаПаравоксальный феатръ

Называть мир абсурдным нелепо –

ведь мы ничуть не умнее Бога.

Эжен Ионеско

Непьеса в трёх актах.

Бездействующие лица:

Доктор Павлов – особь муж. р., около 55 с половиной лет от роду, имеющий учоную степень, и даже две; крупнотел, высок, кисти рук и лицо в загаре, в роговых очках с затенёнными стёклами, брит чисто и наголо во всех частях головы; одет в двубортный костюм добротных кройки и шитья, тёмно-синий, с отливом; поверх костюма – белый халат, не застёгнутый; обут в белые с «возрастными» потёртостями туфли, италианского сапожничества.

Больной – особь муж. р., младше доктора на 14 с половиной лет, не имеющий ни одной, кроме крайней, степени, загара, роговых очков; одет в больничный халат на голое тело, на ногах больничные тапочки с номерами «1» и «2».

Существо, «Ангел». Описание ниже.

Судовые часы, купленные по сходной цене в интернет-магазине.

I.

Клиника доктора Павлова. Больного с синдромом дежавю вводят в кабинет. Доктор, радостно, со стула за столом:

- Здравствуйте, вы меня когда-нибудь видели?

Больной, изумлённо: - Не-ет...

Доктор: - Я думаю, что когда вы постороннего неизвестного человека считаете за знакомого, то чувства странности тут меньше, чем когда вы смотрите на свою жену и видите, что это не она.

Больной: - Э, нет, доктор, тут у вас промашка! Видно, что человек вы хоть и учёный, а уже холостой.

Доктор: - Верно!

Больной: - То-то же! Я, когда на свою посмотрю, всё одной и той же мыслью терзаюсь: как, думаю, ты на такой женился? Куда смотрел! Так что тут никакой вообще странности. А если взять, что она по парикмахерским салонам, по шмоткам все деньги грохает, и всё время перекрашенное у неё лицо, так я давно уже обязан её не узнавать. Какая же странность?

Доктор, задумчиво: - У вас развивается бромизм...

Больной: - С чего вы взяли?

Доктор, смеясь: - Это секрет!

Больной: - У вас не может быть от меня секретов.

Доктор: - Отчего же?

Больной: - Я единственный больной, который согласился лечь в вашу клинику. Если я уйду, вам обрежут финансирование, по миру пойдёте!

Доктор: - Вот вы сказали: «уйду», а кто же вас, больного, недолеченного, выпустит? Больной, чуть не плача: - Говорите начистоту, что вы задумали!

Доктор: - Ровным счётом ничего. У вас дежавю. Науке это известно. Науке всё, дружок, известно. Например, что галлюсинации могут держаться за вас годами. Го-да-ми! Слышите? Мы вас наблюдаем. Вы меня, случаем, не узнаёте?

Больной: - Вы – моя смерть.

Доктор: - Ну, это, знаете, словесность. Больные, как и психиатры, любят заниматься словесностью – факт. Вот я, когда был в Америке, у меня кошелёк стянули. Так расстроился, не представляете! Вот уж словесность тогда была, на весь Сансет бульвар!

Больной: - Вы были в Америке? Расскажите, прошу вас!

Доктор, довольный: - Ну, это было давно, более того, а то и меньше. Но я вспоминаю. Я всё в точности, даже и теперь, помню, всё до мелочей: как ко мне, сзади, прикоснулись в толпе, как толкнули сбоку, как чья-то горячая рука проникла в карман моих джинсов...

Больной: - Вы были в джинсах, профессор?

Доктор, гордо: - Да, представьте, в джинсах. Там признак хорошего тона быть в джинсах. Это же Америка...

Больной, поёт: - Гу-удбай, Аме-ри-ка, о-о! Твои тёртые джинсы!!!

Доктор: - Не стоит, успокойтесь. Хотите брому, бромчику, бромилашечки, бромулечки, а? Тю-тю-тю... Смотреть сюда! В глаза смотреть!

Больной, затравленно: - Только-н не-н сопоставляйте-нен меня-нен с собаками-нен! Доктор: - Вы говорите по-фински? Вы не любите собак? Вы боитесь собак? Больших, огромных, злых, кровожадных, свирепых финских собак!

Больной, дрожа: - Б-боюсь, б-боюсь, доктор, не пугайте меня, ради всего святого, вспомните Гиппократа!

Доктор: - Это что ещё за зверь? Конь! Мой красный собако-конь! С такими больными, как вы, голубчик, непременно надо обманы проделывать. Хотите брому? Вам теперь полагается брому с содовой.

Больной: - А можно просто воды?

Доктор: - Если это есть у животных, почему тому же не быть у человека?

Больной: - Вы пугаете меня, доктор!

Доктор: - Бросьте, у вас дежавю. Вы меня когда-нибудь видели?

Больной: - Н-не-ет...

Доктор, достаёт бумажку из кармана: - Тут мне про вас написали, помощники, помощнички, мать их! Во-от... (Читает.) «Застенчив, склонен к сомнениям, болезненно самолюбив, обидчив, наклонен к навязчивости, но не делает каких-нибудь абстрактных теорий, как психастеник, обходится в быту разными фантазиями. Тэ-экс! Он сам вам скажет, что любит размышлять, но на самом деле это его мечтания, фантазирование. Очень интересным моментом, проходящим в течение его жизни, являются игры своеобразные...» Гм! Инверсия, точно – инверсия! То есть, перверсия, разумеется! Кто писал? Помощник М.? М.?... Кто таков? Не помню. Ладно, продолжим пока... «Играл сначала в священника, потом в чиновника с бумагами, потом в педагога, теперь – в больного»... Гм! «Он неполноценен в половом отношении»... Как узнали? Как удалось узнать, я вас спрашиваю!

Больной: - Меня?

Доктор: - У вас были эротические чувства по отношению к моему помощнику?

Больной, твёрдо: - «По отношению» – ни-ког-да!

Доктор: - Уверены?

Больной: - Так точно, ваше высокопревосходительство!

Доктор: - Вольно, орлы...

(Больной оглядывается, он удивлён множественным числом, применённым «по отношению» к нему.)

Доктор: - Вам снилась половая близость с матерью?

Больной, не переставая оглядываться, точно кого-то ища: - С чьей?

Доктор, визгливо: - Ну не с моей же!

Больной: - И не с моей.

Доктор: - А с чьей тогда?

Больной, таинственно: - С чьей-то, но пока неизвестно.

Доктор: - Что вы имеете в виду?!

Больной, улыбаясь, смущённо: - «Он неполноценен в половом отношении». Но чьей она станет матерью, известно только Богу. Он всех простит. И все в раю.

Доктор, сначала задумчиво, потом радостно кричит: - Кто это?.. А-а! Профессор Оззипов! Профессор Оззипов писал, что свойством характера психастеника является нерешительность, но если он что-то решает, то проявляет большую настойчивость. Точно! Вы психастеник? Отвечать!

Больной, утверждающе, торжествуя: - Талант, это всё-таки сила!

Доктор: - Ай!

Больной: - И слабый может выдвинуться в жизни, если он талантлив, доктор!

Доктор: - А?

Больной: - Вы находите во мне гипоманиакальность? Как я вам?

Доктор: - Не пугайте меня!

Больной: - Сколько лет я ждал этого, искал, надеялся, и вот... Где ты, фея признания?

Доктор: - У вас иллюзии, галлюсинации, вы не спали!

Больной: - Да, я не спал. Мы – не спали.

Доктор, трясясь: - Что всё это значит? Вы мистифицируете меня!

Больной: - Это был дружный, это был крепкий, это был здоровый сон. Это был сон из снов, как Песня Песней... Это...

Доктор, обрывая: - Ай!

Больной: - ... страсть. Страсть к маркам, к почтовым маркам, к коллекционированию почтовых марок. Там! Там! И он бежит, он забывает о своих обязанностях по отношению к службе, к детям, к...

Доктор, неуверенно: - Вы... играете?

Больной: - Когда я был студентом, ко мне пришла одна девочка и просила меня решить несколько арифметических задач, села рядом со мной. Я начал смотреть в задачник, цифры и буквы мелькали перед глазами, но я их не воспринимал, потому что в сознании было присутствие девочки, её близость, её такая волнующая близость... Она смотрела на меня...

Доктор, в бешенстве: - Кто?!

Больной, не обращая внимания: ...- Так хорошо смотрела, так обещающе... (меняя тон, зло) Я не мог решить эти задачи, и она так и ушла ни с чем.

Доктор, с облегчением: - Ф-фу! Слава Богу, что вы не Достоевский! То есть не Ставрогин.

Больной: - Когда я остался один, я всё сделал.

Доктор: - Что сделали?

Больной: - Задание, с которым приходила девочка. Которая ушла ни с чем, а это обидно.

Доктор: - Бром. Бром вас спасёт. Бром всех нас спасёт. И её – в первую голову. Где она?

Больной, печально: - Там...

Доктор: - «Там» это не ответ! В вашем положении – не ответ!

Больной: - Вам не всё написали – там.

Доктор: - Что-о?!

Больной, оглядывая свои голые ноги в тапочках с номерами: - У меня ещё половой фетишизм – голые ноги. Я люблю разглядывать голые ноги. О, закрой свои белые ноги! О, покрась эти ноги чорным! И ещё, ещё – потеря чувства реальности. Не находите?

Доктор, мрачно: - Вы боитесь острых предметов, я знаю. Я уколю вас, насквозь.

Больной, отпрыгивая в сторону: - Мама!

Доктор, ненавидяще: - Неврастеник. Буквальный неврастеник. Пустышка. Я замурую тебя здесь навечно, а её... её я...

Больной, кричит: - Ма-ма!!!

Доктор, смеётся: - Да-да, с ней я сделаю именно то, о чём ты подумал. И раз-з – сделаю! И два-з – сделаю! И три-з-з сделаю, и четыре-з-з-з сделаю!

Больной, робко: - И пять з-з-з-де-лаете?

Доктор, серьёзно: - Нет, пять не сделаю. Пять – никогда. Это мой принцип. (Встаёт в позу, с руками на груди, смотрит вдаль.)

Больной: - Гордый!

Доктор: - А то!

Больной: - Эгоист!

Доктор: - Что-о?

Больной: - При наших темпах такие работники никуда не годятся.

Доктор: - Что, что, что, что, что?!

Больной: - Испугался? Валовый продукт!

Доктор, испуганно озираясь: - Я обещаю удвоить!

Больной, развязно: - Видали мы таких удвояйцев, ха!

Доктор, сурово: - Сколько времени вы имеете право оставаться в больнице?

Больной, с вызовом: - Как будто ты не знаешь. Ровно три месяца.

Доктор: - Если три месяца просто пролежать тут, так одно это поможет.

Больной, насторожившись: - Что – «это»?

Доктор: - Адонис.

Больной: - Кто – Адонис?

Доктор: - Не кто, а что! Вы сердцем никогда не занимались?

Больной: - У меня не было времени заниматься собой.

Доктор: - Но вас выслушивали когда-нибудь?

Больной: - А что, непохоже? Я же, вот, говорю, вы слушаете...

Доктор: - Это другое. На одной собаке дело дошло до того, что как только она переступает порог комнаты, так переходит в гипнотическое состояние. Представьте себе, вид чашки, из которой её кормят, делается гипнотизирующим моментом. Дайте ей еду с ладони, будет есть; положите в чашку – входит в транс, засыпает, валится, храпит. Это почти невозможно разрушить.

Больной, неуверенно: - Но это... собака?..

Доктор: - И что с того, неужели вы самовлюблены до того, что откажете собаке в потребности самовыражения?

Больной: - Н-не откажу.

Доктор: - То-то и оно! Вы без меня – ничто, голубчик. Вам непременно понимающий человек требуется, иначе вы сами в ничто превращаетесь, меньше чем в собаку, в nihil. Больной: - В nihil?

Доктор: - Именно – в здо-ро-во-го чело-ве-ка! А разве это не nihil? Для меня – nihil! Решительно – nihil! Потому я для вас – и чашка с едой, и еда, и вечность, и счастье, и минута, и небытие. Я чернильный поток всепоглощающей любви к человечеству. Я – Бог для вас. А вы – для меня. Вы меня как увидите, так уже и в раю. И я вам чуть не до глотания кишки рад. То-то рад, ай-да рад! Здравствуйте, вы меня когда-нибудь видели?..

II.

Мимолётная зарница, слишком слабая,

Чтобы распахнуть мрак бездны.

Густав Майринк, Зелёный лик

Та же комната-кабинет, вид наизнанку. То есть вещи и предметы из коридора внесены внутрь комнаты, а те, что составляли её обстановку ранее, вынесены вон и кое-как составлены и разбросаны в коридоре. Из этой бывшей обстановки свет падает к табличке на двери, золотом по чорному полю, узким прямоугольником, под стклом с четырьмя золочоными зажимами: «Доктор Павлов», на стол с тумбой, пару стульев, шкап с книгами и специальный шкап с медицинским инструментом и густо исписанными, прошнурованными тетрадями без обложек, ещё – лежак под белой простынёй. Настоящая обстановка кабинета наизнанку составляет линейку из трёх сколоченных один с другим в ряд стульев и стойку вешала; более – ничего, темнота. На крайних стульях линейки, спиной друг к другу, сидят Доктор и Больной.

Доктор: - Сколько часов вам надо было спать?

(Больной молчит, считает, шевеля губами и загибая пальцы.)

Доктор: - Повторяю: сколько часов вам надо было спать?!

Больной, кончив считать: - Восемь.

Доктор:- Отчего – восемь?

Больной: - Гово семотчь.

Доктор, покрутив пальцем у своего виска: - Это я знаю. Узнаю. Что вы видели во сне?

Больной: - Ноги, голые ноги. Их было две, всегда – две, и всегда голые.

Доктор, про себя, то есть «в сторону»: - Эге, монотонность его как-то гипнотизирует. (больному:) Значит, ваша роль более-менее пассивная?

Больной: - Пассивная-ая... ая... я...

Доктор: - Вот я вас и спрашиваю.

Больной: - Баю, бай йу. Вам купить?

Доктор, гневно: - Любовь не продаётся!

Больной: - Это там.

Доктор: - Что – «там»?

Больной: - Там – не продаётся. А у нас, то есть у вас, здесь – продаётся всё. Я, например, продаюсь.

Доктор, в ужасе: - Она вам заплатила! Сколько?!

Больной: - Больной, что ли!

Доктор: - От больного слышу!

Больной: - Бог учит любить друг друга.

Доктор: - Бога нет.

Больной: - Для того и учит.

Доктор: - Это – софистика.

Больной: - Мистика.

Доктор: - Я отказываюсь обсуждать несущественные темы.

Больной: - Я думаю, одно другому не противоречит.

Доктор: - Здесь нет «другого»!

Больной: - А я?

Доктор: - Вы – ничто, вы больной.

Больной: - Но я – люблю!

Доктор: - Это вам только кажется, поверьте.

Больной, убеждённо: - Верю.

Доктор: - Ну вот и хорошо, однообразие начало действовать. Выпейте-ка воды.

Больной, подымает с полу стакан, пьёт: - Вы сделали её солёной.

Доктор: - Я тут одного напоил, и больше его не видел.

Больной, невозмутимо: - Он умер?

Доктор, испуганно: - Что вы! Выздоровел!

Больной: - Откуда это известно?

Доктор: - Из опыта: человек не пришёл к доктору, значит – выздоровел.

Больной: - Софистика.

Доктор: - Мистика!

Больной: - Расскажите, какое у вас впечатление от неё?

Доктор, задумчиво: - Я... я теряю от неё работоспособность.

Больной: - Мне, увы, терять нечего.

Доктор: - А я?

Больной: - Что – вы?

Доктор: - Вам не жалко будет потерять меня?

Больной, брезгливо: - Я противник половых извращений.

Доктор, морщась: - Я не о том...

Больной, протягивая доктору стакан: - Вот, выпейте, – солёная.

Доктор, пьёт глотками, сквозь рыдания:- Я так привязался к вам...

Больной: - Что толку? Я от вас ничего не получил и ничему не научился.

Доктор: - А она?

Больной: - Вы получаете за это деньги.

Доктор, стонет: - Подлец, как ты мог!

Больной: - Я что? Я как все.

Доктор: - Вы – дикарь, вам брому надо.

Больной: - И что, стану цивилизованным человеком?

Доктор, злорадно: - Это мы сейчас проверим!

Больной, испуганно: - Эй, чего это вы, а?

Доктор, механическим голосом: - Методика сводится к следующему. Перед больным ключ с ртутным замыкателем, в качестве раздражителя – ритмический свет с частотой 37 в минуту. Этот ритм совсем не походит ни на дыхательный, ни на пульсовой ритм, он вообще ни на что не походит, и мы на нём остановились. Больному даётся словесная инструкция: нажимать на ключ с такой же частотой, как вспыхивает лампочка. Три минуты больной нажимает вслед за лампочкой, а потом свет гаснет – всё, тьма, мрак и неизвестность, а на ключ надо жать, надо давить на ключ, что силы есть – давить, и давить в том же ритме, что и раньше давил, когда ещё лампочка светила, когда задание получал, когда началось... Ну?!

Больной: - Баранки гну! Тебе надо, ты и жми. Виноградарь хренов.

Доктор: - Инструкция даётся категорическая: «Когда потухает свет, вы жмёте с той же частотой», и добавлено: «во что бы то ни стало»!

Больной, вскакивает, отдаёт честь: - Слушаюсь, вашство!

Доктор: - Отста-авить!

Больной, возмущённо: - Но я хочу! Я уже хочу!

Доктор: - Много вас таких. То есть: «много званых, да мало избранных». Заслужить надо. Больной: - Но чем?

Доктор, зажав нос рукой, гнусавя: - Очень медленное отдёргивание руки на условный сигнал. В качестве безусловного подкрепления здесь электрический ток. Он садится и кладёт руки на два электрода, и здесь в качестве безусловного раздражителя даётся электрический ток: он отдёргивает руки. Это сочетается со звонком.

Больной: - Больно!

Доктор: - Что, рассуждать вздумали? О своём положении забыли? Вы – больной, вы у меня хуже собаки подопытной, так что извольте – не рассуждать!

Больной: - Я всё время о боли думаю, но терплю. Я – лучше вас, и мне от этого лучше.

Доктор: - Это рефлекс второго порядка. Пожертвуйте своим завтраком в мою пользу, и всё пройдёт.

Больной: - Так просто?

Доктор: - Дёшево отделаетесь.

Больной: - Я буду жаловаться.

Доктор: - Наконец-то! Вас, голубчик, сюда и поместили затем, чтоб вы жаловались. Жалуйтесь же!

Больной: - У вас правды нет.

Доктор: - А радость жизни, а стремление к цели? Разве это – не правда?

Больной: - Это не правда, это – ритуал.

Доктор: - Что есть ритуал?

Больной: - Радость жизни и стремление к цели.

Доктор: - Вы с ума сошли!

Больной: - Я вас боюсь.

Доктор: - Глубокий неврастеник. Ни настоящей логики, ни настоящей действительности для вас не существует. Хотите бояться, бойтесь: вам никто запретить не в силах.

Больной: - А вы на что?

Доктор: - Вам голоса когда-нибудь были?

Больной: - Внутренние?

Доктор: - Внутренние.

Больной: - Да вот же, поют.

Доктор: - Что именно поют?

Больной, напевает: - Дум высоких, одиноких непонятны мне слова...

Доктор: - Довольно. Это иллюзирование, переделка реальной мысли в фантазию. Меня вам не провести.

Больной: - Скажите: кто стоит во главе страны?

Доктор, не раздумывая: - Это никому не известно.

Больной: - Даже тому, кто стоит?

Доктор: - И стоит, и сидит – никому.

Больной: - Но это странно?

Доктор: - Только слабые люди боятся потерять руководителя. Будущее человечества – анонимность.

Больной: - То есть никогда нельзя будет узнать, кто есть кто?

Доктор: - И даже кто есть где. То есть это будет безразлично. Взгляните на кормчего; одним словом своим он ведёт корабль, по воле своей вертит им как плывущим по воде куском дерева; взгляните на поле битвы, где сто батальонов разом приходит в движение и устремляются на врага по одному слову, одному жесту генерала; но вообразите голос, ещё более могучий, раздающийся в беспредельности природы более отчотливо, чем какой-либо голос человеческий может это сделать в замкнутом на ключ пространстве, и его… его… никто не слышит! Тс-с-с!

Больной: - Вообразил. И что?

Доктор: - Глупец! Лице Его не видѣша ни одна земная сволочь! Вы не можете вообразить то, чего не видел никто, и из чего не может быть даже намёка на дежавю! Анонимность – вот эликсир обитаемой полноты здоровья! Не воображаемой в учебниках идиотов красоты, а – обитаемой! Тщеславие и гордыня отомрут сами собой. Тягчайшие пороки навеки останутся в прошлом. Никто не сможет вознестись над братом своим. Никому это и в голову не придёт. Жизнь опростится, отпадёт необходимость в чуме цивилизации – бюрократическом аппарате, в чиновнике при исполнении выше всех; испарится фантом справедливости, не нужно будет выяснять кто есть кто и кто виноват. Если будет совершено преступление, в камеру отведут первого встречного. Профессия сыщика останется учебникам, а учебники будут сожжены. Dixi! Всякий будет великим писателем, великим композитором, скрипачом, певцом, эйнштейном, ведь никто не знает – кто есть ху, как говорят в Америке. Никто не скажет – имярек так же велик, как имярек первый, он похож на него, я его уже видел, я уже подобное читал, слышал, чувствовал... Никого ни с кем не сравнят, никого не поставят в первые, чтобы другие остались в последних. Все премии и награды опорожнятся. Равенство и братство – вот апогея и торжество анонимности. Будут снесены памятники – площадные и погостные, освободится место для жизни. Никто не пойдёт убивать другого, чтобы прославиться. Настанут мир и благоденствие. Не будет ни больных, ни условно здоровых. Медицина объявится царицей наук. Нет, не вся медицина – одна психиатрия, для которой не названа цена, лишь только жизнь одна и целина. Смерть потеряет лицо, и от горя сама отомрёт. И настанет большее рая и большее коммунизма, и они вместе – вечный райком! А я уйду в пожизненно высокооплачиваемый отпуск, на волю вольную! А свой белейший из белых халатов оставлю вам – как хранителю святилища моего бесславного имени. Вот что означает победа науки над синдромом дежавю.

Доктор снимает халат, остаётся в штатском костюме; Больной натягивает халат Доктора поверх своего; с трудом, но это ему удаётся.

Больной: - Здравствуйте, вы меня когда-нибудь видели?

Доктор, изумлённо: - Не-ет...

Больной, торжествующе: - Я ваш новый руководитель.

Доктор: - Я думаю, что когда вы постороннего неизвестного человека считаете за знакомого, то чувства странности тут меньше, чем… впрочем, кто-то мне уже говорил об этом, моим, причём, голосом. Вы что, бунтовать вздумали? Шантажировать отказом от госпитализации? Нарушать правила незаконной торговли самым дорогим, чего ни у кого нет – здоровьем?

Больной, перебивает, спеша перебить: - Но ведь тогда и любви не станет?

Доктор: - Любовь – болезнь, совокупность трёх инстинктов – пищевого, полового и агрессивного, мы её победим электричеством, и все тотчас станут здоровы.

Больной, истерически: - Не оскорбляйте жизнь!

Доктор, насмешливо: - Поведение в высшей степени пришибленного человека, абсолютно в себя веры не имеющего, совершенно беспомощного человека. Кого-то вы мне напоминаете, что-то я в этом роде недавно читал. Что? Не дежавю ли?

Больной: - Предупреждаю: я могу испытать религиозный экстаз – с минуты на минуту. Вы готовы?

Доктор: - Что ж вы раньше-то, а, голубчик? Что ж вы раньше-то, а? Неужели шумят? Больной: - Шелестят, шелестят, и язык во рту набухать начал.

Доктор: - Парэстезия, парэстезия, как же!

Больной, вскакивает со стула, всматривается вдаль: - Летит, летит!

Доктор, тоже вскакивает и смотрит куда-то вслед за Больным: - Ах, как жалко, что я не успел подготовиться. Может произойти чудо. Можно верить с полным и нет. Ах! это расширило бы мой практический кругозор! Это. Ах!..

III.

Предоставь вещам происходить, как они происходят, и будь счастлив. Эпиктет

Трагический поэт может быть совершенным человеком нации,

комический поэт – никогда; в нём ускользают пункты

отвердения, он вечно слагающийся человек.

Лейб Пумпян

Там же, те же и «Ангел» – существо неопределённого вида и без явных признаков соответствия заявленному образу; предстаёт в виде человекообразного скопления крупных капель прозрачной жидкости, «висящих в воздухе» в трёх шагах за линейкой стульев. Немного похоже на изображение с обложки одного альбома электрической, но всё ещё музыки.

Ангел, голосом Больного:

- Постулат: идея множественности сливается во мне с идеей уничтожения; идея единства – с идеей вечности. Проблема – стереть историю как не существующее, фантом и источник боли, откуда выторчивают «столпы» авторитетов художества, науки, морали, итиси, а с ними – злобные и злобящие отрицания оных. Эти «столпы» – яйцекладка Вавилонской башни. На них всегда будут оглядываться, чтить и возносить ужасающий призрак, коллекцию масок, воплощение дежавюизма. Во-первых строках я предлагаю окончательно отделить человеческую половину мозговой деятельности от животной, безобразное и уродливое – от страдающего отребья. Для этого надо всё перемешать и перепутать, тогда будет безболезненно. Или бесполезно, как различение своего лица в лицах надменно и сочувственно осмеиваемых страждущих. Впрочем, без разницы. И вот поэтому я посещаю нервную клинику и помещаю в себя психическую атаку. Без оправданий: жизнь есть отделение, выделение и разделение людей. Как частность – генетическое разделение животного зомби от собственно человеческого в теле второй сигнальной системы. Первое – это врождённая жадность к получению сиюминутных удовольствий; второе – обособленное, гипертрофированное страдание маленького «Я» через сострадание к «мы», возведённому в степень величия в поклонении размноженному страдальцу. Как пример – мыслитель и совсем плохой художник, как единая фигура, или наоборот – огромный (Доктор, «иллюстрируя» сказанное «Ангелом», показывает руками «огромность») художник и отвратительный, в том же лице, слабый, плохонький, мельчайший мыслитель, не мыслитель, а никчемное бя!

(Доктор показывает «никчемность», тряся горсть мелочи, вынутой из кармана; горсть мелочи металлически «бякает»).

Во второй и третьей строчках вопрос: а верно ли они, эти «столпы», таковы, какими кажутся дежавюирующим? Возьмём сильнейшего, высочайшего из них, к тому же графа и Льва! Ну, Толстой, конечно, огромный художник, редкий художник наравне с другими и не редкими художниками, но как мыслитель никуда не годится, именно – тьфу! (Доктор оглядывается с опаской, но всё же демонстрирует «тьфу».) Что это за мыслитель? Анализ показывает – тьфу! (Доктор решительно плюёт на пол, но тут же – не видел ли кто – растирает плевок туфлею италианского сапожничества.) Когда он обратился к анализу, то неизбежно кончил нигилизмом, потому он отрицал науку, отрицал всё, вплоть до перевалки священства со священных книг на свои, не замечая, что становится сатириком курам на смех. Какая беспомощность второй сигнальной системы! А художник огромный, громадный (Доктор, «иллюстрируя» сказанное «Ангелом», показывает руками «огромность» и «громадность», подпрыгивает на месте, Больной при этом изображает «пиф-паф» с обеих рук). И слов сколько! Куча слов, больше, много больше множества! (Доктор ещё показывает руками, подпрыгивая и бегая вокруг Больного, стараясь показать «больше» и «много больше».) Теперь меня в этом особенно убеждает высшее проявление животной жизни у обезьян. Нет никакого сомнения, что обезьяны отличаются от «столпов» и столпоообразных благодаря тому, что у них нет слов, потому им не догадали дать вечности с пишущей машинкой. (Доктор и Больной неслышно аплодируют.) Их мышление такое, какое (экая неловкость в этих словечках!) чрезвычайно легко разобрать и свести на те элементарные законы, действие которых мы видим на собаках. А разница наступает тогда, когда развивается слово, которое совершенно переменило частное отношение к общей среде. Тут Толстой – хороший, отличный пример редкоземельного художника. (Доктор и Больной выставляют большие пальцы левых рук.) Он, можно сказать, меня в этом отношении досотворил. И, если бы не тлетворное влияние неампутированного двурушника Страхова, он мог стать первым Достоевским, почить с миром в родной постеле, харкая на всех кровью убиенных старух с закладками, а не доживших до почтенной беспомощности женщин оставить до срока в собственном соку, и не грешить позорным побегом на месте собственных голых ног. А всё жена! Жена с нагруженным подозрениями лицом, с грохотом деньжищ по парикмахерским салонам, по шмоткам, в аффекте опружения!.. Сила! Именно силы ей недоставало, и он щедро дарил ей силу волшебной зелёной палочкой. А она ему, вместо доброго словечка – сдачу, медную. И заначные дневники потрошила. Тьфу!..

(Доктор и Больной понарошку плюются друг в друга; Доктор в другой раз трясёт собственную мелочь.)

Ну, разве может подлинный мыслитель отрезать грязным, солидольным и мазутно-копотным поездом нижнюю и нежнейшую (и чистейшую) половину у Анны Карениной? Так ли бы поступил низкий мыслитель тела и никакой художник Зигмунд Фрейд? Наоборот ведь! Хотя без разницы – тупик резки и расчленения. Я хотел систематизировать эту штуку, но всё выходило, что материала недочот, всё усушка, утруска, мышье яденье русских и нерусофильских критиков, резных писак с писарицами, читак с чирлидершами, а ведь с этим случаем можно рискнуть выступлением мысли, то есть объявить, да как другим покажется: не шутка ли – муж восходящего сечения, от падения к вырождению? Но разве действительность мы постигаем в сиянии словес? Или по-обезьяньи, с грязцой? Или из неё? Или иначе и быти не можаще? Но хоть не плоскомордую камбалу удим из мордоворотной кабалы святош... Одно но: синдрома дежавю современная наука не знает: не доросла, хотя дотянулась к высоте симптома патологического толстовства, вплоть до деперсонализации себя и несущих от русской литературы, на деле – не сущих. И то: далеко ли уедешь по чужой колее? А если и ехать не надо, и пальто – гардеробщику? А жене – в грязь и под ноги – шиш! Что не паратовщина – то толстовщина. Но явѣ зѣло, яко окрестъ его обрѣтаются и мужи восходящаго теченія, и нисходящаго. И се проблема велика. Sic транзит станция Астапово-Мольер, глория Париж – умереть с Моруани.

Вывод – в практику искаженного бытия: жизнь по Книге (Доктор мгновенно принимает позу прописной буквы «К») и книжицам есть отделение, выделение и разделение во множестве; жизнь по Видимости (о, Великий Немой, с отстойником титров!) – соитие в общем, едином и неделимом. Программа: весь мир – театр, люди в нём – актёры; есть жесты, позы, текст свести на нет.

Больной стягивает с себя белый халат Доктора, накидывает его на плечи «Ангела»:

- Холодно тебе, согрейся, милый. Чистый зяблик.

Доктор, всплёскивая руками, в ужасновении:

- Не расплещите культ личности в слагаемую историю! Проявление эмпатии к неклассифицируемому объекту осуждается законом Лоточника!

Больной:

- Пароль – который продаёт?

Доктор:

- Отзыв – апельсины цвета беж.

«Ангел» замирает в позе чорного истукана из игрушечного Павловского дворца под умышленным Санкт-Петербургом. Больной подымает руки, привстаёт на цыпочки. На лице улыбка непреходящего блаженства.

Доктор, заглядывая под стул, а после обходя кругом «Ангела» и Больного:

- Тогда понятно, что верхушка не срезана, а срезано ниже, по самому по краю. Всё-таки в этом есть нечто из эвристических намёков на трудную проблему сознания. Если есть лифт, он рано или поздно падёт, ангел в нём, или псих – без разницы. Я после долгих лет медицинской службы понял, как можно придумывать научные теории, а до сих пор не пойму, как можно придумать хорошие рецепты. И что удивительно: он говорит моими словами! Это ли не чудо!

Больной, осеняет себя крестным знаменем, ревёт генеральным басом и нараспев, точно дьякон в церкви, или молодой князь Володя Одоевский на масонском собрании:

- Глас Твой разруши Спасе, смертную всю силу, основания же адова божественною Твоею силою поколебаша-ася-а!

Доктор, закрывая уши руками:

- Что с вами, голубчик? Колбасы в буфете отродясь не было, нет, и в потомстве не будет: у буфетчицы дома семь ртов, и один в ней – слагаемый.

Больной:

- В детстве у меня был симптом, что небо громадных размеров, затем это прошло, теперь вернулось.

Доктор, продолжая размышление:

- Макропсия. Рецессия и рецидив. Торможение и возбуждение. Психологическая словесность, болтовня. Вот у меня был Барбюс, здоровенный, громадный, огромный (показывает руками), мы его тоже сделали неврастеником, но потому что мы подвергали его разным штукам, постоянно сшибали положительные процессы и отрицательные. Какому-нибудь слабому типу достаточно один раз устроить сшибку, и уже готов невроз, а эту собаку надо было целый год подвергать, в конце концов и она потеряла равновесие. Ну и намучились же мы с ней!

Больной:

- С ним?

Доктор:

- И с ним, и с ней. Кстати: нужно ли считать, что это существо (кивает на «Ангела») как бы какой-то полукастрат, четверть или три четверти кастрата, одним словом, некоторый кастратик, холостячок-с? У собак это поразительно. Там такая недохватка. Но заручка есть, что без брома и собакам капут. Бром – могущественное средство. Интересно, он, или она – какого пола? Вообще женский пол плаксивый. По виду – похоже на то, водянистая видимость. Спросим насчёт обманов чувств. Я, положим, собаку хочу нарисовать. Рисую, и что же! Свинья какая-то выходит, а то и вовсе – корова атомного сердца, мать наша родина. Впитанной с молоком достоевщиной чую – дрянь, но каков афронт!..

Больной, задумчиво:

- Это было интересно. А в буфете подают молоко?

Доктор, восторженно:

- Ещё бы!

Больной:

- Надо удирать. Надо удирать куда-нибудь.

«Ангел», тем же голосом:

- Меня вставило. Но так уж заведено: все благие начинания завершаются благими починами истово исполняющих секретарскую обязанность – подай-унеси. Или починками неисполнительных. Начинка та же: яйца всмятку. Семья – вот мир в миниатюре. Жену с молитвой в постель, лезть в поносную Брюсову башню, читать Брюсов «Огненный ангел», полученную массу варить минуту, полторы на спальном огне шортсов и рилсов. Шоу маст гоу он, и он, и он, и он. Путь в вечность в хэппенинге и безличном голом театре. Твержу: минута, полторы – этого для тотального разлития ублюдочной славы довольно. Расходимся по одному, без обуви. Если что, мы геммологи, и всё великое и среднее нам чуждо.

Больной и Доктор разуваются, снятую обувь бросают в зрительный зал – на сувениры. «Ангел» снимает со стены невесть откуда появившиеся, предречонные судовые часы, заводит их, вешает обратно на стену.

Все трое, обнявшись, уходят в глуби лабиринтов клиники доктора Павлова. По светлому больничному воздуху доносится собственный голос «Ангела», дочерна испорченный по-иерихонски барахлящим мегафоном:

- Когда люди перестают разделять ваше мнение, когда с ними больше невозможно договориться, создаётся впечатление, что обращаешься к чудовищам. И это не удивительно: не в кого обращаться. Ведь когда смотришь на животных в зверинце, тоже испытываешь неприличные чувства.

Судовые часы:

- Тикъ-такъ.

Из-под сцены доносятся пьяные голоса рабочих сцены и какофония наложенных кучей музык: увертюра «Тангейзера» с семитрубными обрывками композиций «Собаки» и «Свиньи» вокально-инструментального ансамбля «Винк Войд».

Артисты второго плана, в белых халатах и шапочках санитаров на завязках – трое – выносят к рамке картонки с буквами. Это их звёздный час на троих. Они похожи на маленьких лебедей-переростков, они не были анонсированы, но только лишь по малозначительности происшествия. Артисты танцуют с картонками и друг с дружкой. В буквах можно прочесть смыслы:

«Деръ», «Мейерхольдъ», «Конецъ». Последнее крупнее первых.

Голос рабочего из-под сцены:

- Чайку не видели? Чайка пропала!

В зале встают, начинают танцевать, заходятся в танце. Часы тикают. Всё громче и громче и громче.

Занавес.