Чаша

Пролог

Дорога идёт в гору. Иерусалима ещё не видно, но он там, за последним холмом, и поэтому все молчат. Учитель шагает далеко впереди, шагах в двадцати. Шагает быстро, будто торопится. Догнать Его никто не решается, кроме моего брата.

Брат прибавляет шагу, и я прибавляю следом. Я всю жизнь хожу за ним, отставая на полшага. Мы равняемся с Учителем. Брат наклоняется к Нему и просит. Не шёпотом, шёпотом он не умеет. Просит места в тени Его славы. Одному из нас по правую руку, а другому — по левую.

Я всегда молчу, когда говорит брат, и часто выходит, будто я согласен. Хуже того, сейчас я его не понимаю. Слава мне не нужна. Мне нужно быть к Нему ближе всех, и чтобы так осталось навсегда. Поднять свои глаза на Учителя я не могу. Оглядываюсь назад и вижу их всех десятерых разом, как на ладони.

Мытарь шевелит губами, считая шаги. Он всегда так делает, когда ему страшно. Услышав вопрос, он резко сбился.

Зелот придерживает полу плаща. Под ним то, о чём все знают, но никто не говорит. Рука у него сама ложится туда, под ткань. А наш казначей, остановившись, молча перекладывает ящик с плеча на плечо. Он делает вид точно он тяжёлый. Ящик почти пуст, я увидел это утром.

Кифа привычно багровеет и набирает воздуха, а первозванный кладёт ему руку на локоть, и он выдыхает, так ничего и не выкрикнув. Первый всегда успевает раньше всех.

— Место! — произносит наш «правдоруб». Он громко произносит вслух то, о чём остальные только думают. — Хитрецы просят себе мест повыше нас рядом с учителем.

«Неверующий» на нас не смотрит. Он повернул голову на лицо Учителя. Ему всегда обязательно всё нужно увидеть самому.

— Что Он? — спрашивает самый любопытный. — Что Он ответит?

Тихий молчит. Он молчит всегда, и никто не замечает, что он молчит и сейчас.

Последний из десятки отстал далеко, присев на обочине, и возится с ремнём сандалии. Он ничего не слышит. Похоже, он догонит нас уже, когда всё кончится. А в хвосте, среди прибившихся, идёт человек, которого я не знаю по имени. Он один не отводит взгляда. Смотрит на нас с братом без зависти. Так смотрят на чужой жребий.

Учитель останавливается. Замирают все, разом, будто дорога кончилась. Ветер стихает.

— Не знаете, чего просите.

Брат открывает рот, а я от стыда смотрю на Его сандалии и на пыль между ремнями.

— Сможете ли пить чашу, которую Я пью?

Пыль оседает на дорогу. Над холмами кричит птица. Десять стоят у меня за спиной, и я спиной чувствую, как они ждут. Спрошено у двоих. Услышали одиннадцать.

Брат отвечает первым.

— Можем.

Глава 1. Мытарь

Не спится. А когда не спится, то я считаю.

На столе стоит чаша. Золотая, с двумя ручками, по ободу вьётся виноградная лоза. Её принёс вечером человек царя, поставил передо мной и убрал руки за спину. Я взял её, чтобы отодвинуть, и рука сама назвала вес. Две мины без малого. Тридцать лет не сижу на мытнице, а рука все помнит. Руку не обманешь.

Человек царя говорил недолго. Царь хочет взять в жёны Ифигению, дочь прежнего царя. Она отказывает, потому что дала обет. Обет она дала в моём присутствии, и по моему совету. Завтра мне нужно выйти к общине и объявить при всех, что брак угоден Богу и обет ему не помеха. За это царь даёт землю под дом наших собраний, камень на стены и снимает с общины подать на десять лет. Чаша идёт задатком.

— А если я выйду и объявлю другое?

Человек посмотрел на дверь, на окно, на соломенную крышу и отвечать не стал.

Я зажёг светильник, достал табличку и разделил её чертой надвое, как делал всю жизнь. Слева приход. Справа расход.

Пишу слева. Земля у источника, шесть мер посева. Камень, сколько потребуется. Подать с двухсот четырнадцати душ за десять лет. Здешнюю подать я знаю. Спросил ещё в первый же месяц, не мог не спросить. Складываю. Выходит столько, что община встанет на ноги и простоит сто лет после меня.

Пишу справа. Одна девушка шестнадцати лет. Станет царицей. Подвожу черту. Сходится. Сходится так чисто, что любой мытарь от Газы до Дамаска подписал бы не глядя. Я не подписываю. Сижу над табличкой, и мне страшно, потому что возразить собственной руке мне нечем. Тогда я начинаю пересчитывать с начала. С самого начала, с того самого дня. Может, ошибка там.

Капернаум, мытница у причала. Стол, весы, ящик с двумя замками. Рыбаки платили мне с улова и с лодки. Кифа платил хуже всех, швыряя монеты так, чтобы я нагибался за ними в пыль. Я не гордый был, нагибался. Монета, поднятая из пыли, весит столько же.

Я видел цену каждому, кто проходил к моему столу. Это не хвастовство, это ремесло. Человек ещё рта не раскрыл, а я уже вижу: сандалии чинёные, пояс новый, глаза бегают. Значит, точно прячет. Значит, возьму вдвое. Меня ненавидели, и это я тоже заносил в приход. Кого ненавидят, тому врут со страхом, а страх читается легко.

В тот самый день я считал выручку. Серебро сосчитал. Сорок два динария. Потом принялся за медь. Дошёл до тридцать первой монеты, и на стол легла Его тень.

Он ничего не вёз и ничего не клал на весы. Он стоял и смотрел на меня. Я поднял глаза и по привычке начал оценивать плащ, обувь, руки. А потом понял, что Он занят тем же самым. Он оценивал меня, и я, читавший чужие цены с десяти шагов, не смог прочесть свою. На меня так никогда не смотрели. Ни дорого, ни дёшево. Так, будто цены нет и вопрос не стоит.

— Иди за Мной.

Я встал. Те сорок два динария остались на столе. Меди несчитано осталось на столе. До сих пор помню, на какой монете сбился. Тёртая лепта с пальмовой ветвью, тридцать первая. За тридцать лет я так и не сумел объяснить себе, почему встал. Выгоды не имелось никакой. Я думал об этом много раз.

На мытнице меня звали Левием. Другое имя дал Он, в тот же вечер, за моим же столом. Я спросил, что оно значит. Оказалось: «данный даром». Я решил, что Он надо мной смеётся. Мытарь, который за всю жизнь ничего не отдал даром и ничего даром не получил.

Пишу слева. Один взгляд. Сколько за него поставить, не знаю. Оставляю строку пустой. Первая пустая строка в моей жизни.

Правая сторона расхода длиннее. Сначала я хотел расплатиться. Это самое простое, что может придумать мытарь. Вернуть лишнее вчетверо, как велит закон. Я поднял старые записи. Триста двенадцать имён. Обошёл всех, кого сумел найти. Одни брали деньги и плевали мне под ноги. Другие не брали и плевали. Третьи брали молча, и это хуже всего.

Одну я не нашёл. Вдова красильщика, дом у нижних ворот. Недоимка подати была у нее всего два динария. Денег у неё не водилось, и я унёс ручную мельницу. Закон запрещает брать в залог жёрнов. Кто берёт жёрнов, тот берёт душу твердили старцы. Я знал тот закон. Знал лучше тех, кто меня этим законом проклинал. Она шла за мной до конца улицы и не кричала. Просто шла.

Когда я вернулся с восемью динариями, в доме жили чужие. Вдова умерла той же зимой. Эти восемь динариев у меня до сих пор в поясе. Тридцать лет. Я пронёс их через Сирию, через пустыню, через пороги на большой реке. Четыре раза менял пояс и перекладывал монеты. Отдать их уже некому. Истратить нельзя. Выбросить не поднимается рука. Долг, у которого нет получателя. Вторая строка, которая не закрывается.

Он учил нас молитве. Все запомнили: «прости нам грехи». Я записал: «прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». Я не переврал, а так и услышал. Каждый слышит своим ремеслом.

Записывал я за Ним с первого дня. Не по принуждению. Мытарь записывает за каждым слово в слово, чтобы потом не отпёрся. И чем дольше я записывал его слова, тем хуже у меня сходилось.

Пастух оставляет в горах девяносто девять овец и уходит искать одну. Я прикинул: волки, обрыв, воры. Пока он ищет одну, потеряет десять. Записал. Не сходится.

Хозяин нанимает работников с утра по динарию. Потом нанимает ещё в одиннадцатом часу и платит им тот же динарий. Тут я не выдержал, единственный раз:

— Учитель, такой хозяин разорится к зиме.

Он засмеялся. Он редко делал это в голос, а тут засмеялся.

— Этот не разорится.

Вдова кладёт в сокровищницу две лепты, и Он объявляет, что она положила больше всех. Две лепты. Да, я эти лепты тысячами в руках держал. Записал. Не сходится.

Простить брату до семи раз? Нет. До семижды семидесяти. Четыреста девяносто. Кифа обрадовался, что число наконец названо. Я один понял, что число названо для того, чтобы сбиться со счёта, никогда не дойдя до конца.

Так я и вёл Его книгу, как писец ведёт долговую запись, с которой сам не согласен. Честно. До буквы. Вёл и злился.

А потом посчитали Его самого. Посчитали правильно, по всем правилам. Говорят, первосвященник так и объявил совету: лучше одному человеку умереть, чем погибнуть всему народу. Один против всех. Это моя арифметика. По ней я прожил полжизни. Она сходится всегда.

Казначей дал за Него тридцать сребреников. Остальные ужаснулись тому, что он продал. Я ужаснулся тому, как дёшево. Тридцать сребреников закон назначает за раба, которого забодал чужой вол. Из двенадцати я один знал этот тариф наизусть. Потом я вписал сумму в книгу. Кроме меня, никто бы её не вписал.

Ночью, уже после человека царя, пришёл Зара, старший в общине. Сел на пороге, в дом не вошёл.

— Ты ведь считал, — начал он. — Ты умеешь считать лучше нас.

— Считал.

— И что вышло?

Я показал ему табличку. Читать по-нашему он не умеет, но черту под столбцом узнал.

— Одна девочка, — выговорил Зара. — Не в рабство. В царицы. А у меня трое, младшему четыре года. Ты видел крыши в нашем конце? Солома. Всё солома.

Я молчал. Мне нечего ему предъявить. Его ртом говорит моя собственная голова, только голос другой.

— Он бы сам согласился, твой Учитель, — добавил Зара тише. — Он же любил людей.

Зара ушёл, а я остался с табличкой и разозлился так, как не злился с той дороги в гору, где считал шаги до города, чтобы не завыть.

Ты рассказал про девяносто девять и одну. Рассказал и пошёл дальше. А мне теперь стоять между ними. Двести тринадцать в горах, и волк уже назвал цену. И одна девочка. Она пришла ко мне прошлой весной и спросила, правда ли, что у человека нет цены. За неё торговались с рождения. Сколько голов скота, сколько воинов, какой союз. Я ответил: правда. Я рассказал ей про мытницу и про взгляд учителя. Ей одной здесь и рассказал. Она поверила на слово. Не Тебе. Мне.

Где правило? Дай мне правило, и я всё по нему исполню. Я исполнительный. Я лучший счётчик из тех, кого Ты набрал. Почему же мне Ты оставил задачу без решения?

Светильник трещит. Ответа нет. Его и раньше не давали тем, кто просил цифру. Считаю ещё раз. Слева земля, камень, подать, двести тринадцать живых. Справа одна. Черта. Сходится. Под чертой положено писать итог. Я держу стило над воском, пока не затекает кисть. Потом кладу стило.

Заворачиваю золотую чашу в холстину. Гашу свет. Строка под чертой остаётся пустой. Третья.

Утро.

Табличка осталась на столе. Дом собраний у нас глинобитный, крыша соломенная, дверей две: с улицы и со двора, за моей спиной. Народ стоит плотно. Я считаю головы, не могу не считать. Сто девяносто одна. Двадцати трёх нет. Они тоже свели свой столбец.

Зара в первом ряду смотрит в пол. Ифигения в третьем, у стены, лицо закрыто до глаз. Человек царя у входа, с ним двое. Ждёт моего слова.

Я беру с лавки свёрток, иду через всех и подаю ему. Он разворачивает холстину. Золото вспыхивает, и по рядам проходит вздох.

— Две мины без малого, — говорю я ему. — Вес прежний. Можешь проверить.

Он смотрит на чашу, потом на меня. Заворачивает обратно. Кивает одному из своих, и тот выходит. Сам остаётся. Зара закрывает лицо руками. Я возвращаюсь к столу. Там хлеб и наша глиняная, красная чаша, цена которой пол-обола, край отбит, пьют с другой стороны. Руки у меня дрожат. Я вижу это по вину: оно ходит от стенки к стенке. Страх никуда не делся.

Ломаю хлеб. Пью первым, как положено. Вино здешнее, финиковое, приторное. Делаю свой глоток и поворачиваю чашу целым краем к людям.

Подходят по одному. Я по привычке веду счёт: седьмой, восьмой. Зара подходит двенадцатым, пьёт и глаз не поднимает. Я его не виню. Он считал честно.

Сороковой. Сорок первый.

Во дворе хлопает калитка. Шаги. Не босые, в подбитых сандалиях, у нас в общине таких не носит никто. От калитки до задней двери девять шагов, я мерил, когда клали порог.

Один. Два.

Передо мной Ифигения. Она откинула покрывало. Она тоже слышит.

Три. Четыре. Пять.

Можно обернуться. Можно шагнуть в сторону, в толпу: сто девяносто человек, сразу не найдут. Я всё это вижу, как видел когда-то чинёные сандалии и новый пояс. Вижу и протягиваю ей чашу. Вино в ней стоит ровно.

— Пей.

Шесть. Семь.

Она берёт чашу обеими руками. Пьёт.

Восемь.

Девятого я не слышу. Меня толкают в спину, сильно, как в базарной давке, и под лопаткой делается горячо. Пояс лопается. Звякает и раскатывается по полу.

Мои восемь. Одна прокатилась мимо ноги. Вторая. Третью не считаю. Кто поднимет, тот пусть и берёт.

Пол близко. На нём лежит тень, как тогда на столе. Девочка кричит, и кричит она не то имя, каким меня звали на мытнице. Другое.

— Матфей!

Глава 2. Сын грома

Пить хочется так, что язык сделался чужим, толстым, как кусок кожи. Я трогаю им зубы. Слева один шатается, выбили вчера у ворот, когда я не пошёл сам. Пусть думают, что не захотел. Ноги не пошли.

Верёвка от запястий привязана к кольцу в стене. Узел сухопутный, в два оборота, затянут дураком: такой я распустил бы зубами за три вдоха. Толку никакого, во дворе четверо с копьями. Кольцо вбито низко: ни встать, ни лечь. Можно сидеть на корточках или стоять на коленях. За ночь колени перестали болеть и одеревенели.

Во дворе нас человек восемь. Вор из Нижнего города всю ночь доказывал стражникам, что взял не он, а шурин. Идумеянин протрезвел, и под утро его вырвало. Старик без остановки бормочет псалом, сбивается на одном и том же месте, начинает снова, и за это хочется его ударить.

Стражникам не до нас. Завтра праздник. Один спрашивает другого, почём нынче ягнёнок на Овечьем рынке, и оба сходятся на том, что грабёж, а куда денешься. Над стеной с утра поднимается дым: в городе жгут квасное. Пахнет горелым хлебом.

Я думаю о Кифе. Вчера, ещё до ворот, я велел ему уходить из города. Сегодня же, в Вифанию, в Иоппию, куда угодно. Кифа захохотал своим большим глупым смехом. Куда я пойду на праздник, все дороги сейчас ведут сюда. И хлопнул меня по плечу, словно это у меня, а не у него, вечно горит голова.

Тут он прав. Горит у обоих. Только Кифа вспыхивает и гаснет, как солома. А у меня как нашем озере: небо чистое, вода гладкая, и вдруг с гор срывается ветер, и лодку кладёт на борт раньше, чем успеешь убрать парус. Учитель это знал. Он прозвал нас с братом сынами грома. Я полгода ходил гордый, пока не разобрался, что Он не хвалил.

Если Кифа сейчас в доме у Марии, за ним уже пошли или пойдут, как только этот щенок Иосия вспомнит, куда ходил по вечерам полгода подряд. Он стоит в тени у ворот, рядом со стражником. Его не связали, на нём чистый, светлый и городской хитон. И его пальцы длинные, без единой мозоли. Он всегда держит их сложенными, будто боится что-нибудь задеть. У меня ладони в рубцах от мокрой бечевы, по ним можно счесть, сколько лет я тянул сеть. По его рукам не сочтёшь ничего.

Прошлой осенью Иосия пришёл на собрание, сел у стены и просидел до конца, не раскрыв рта. Потом пришёл снова. Потом начал спрашивать о том, где Учитель жил в Капернауме, сколько нас ходило с Ним, кто теперь старший, кто приходит из Галилеи и где останавливается. Слишком много вопросов. Слишком чистые руки.

Однажды после хлебопреломления я прижал его к стене во дворе, за ворот, так что ткань затрещала:

— Чего вынюхиваешь?

Он побелел и не ответил. Брат тогда оттащил меня и выговорил тихо, но так, чтобы слышали все:

— Ты что делаешь? Он же наш.

После этого Иосия перестал приходить, и брат три дня со мной не разговаривал.

Брат умеет молчать. Из нас всех он один стоял тогда у креста. Мы разбежались, а он простоял рядом с женщинами до конца. Через несколько дней, когда мы сидели взаперти и вздрагивали от каждого стука, он передал нам слова Учителя. Те, что Он произнёс, пока Его прибивали.

«Отче, прости им, ибо не знают, что делают».

Я со злости тогда разбил о стену кувшин.

— Не знают? — я орал на брата так, будто эти слова придумал он. — Знали они. Солдат хорошо знал, куда ставить гвоздь, первосвященник знал, сколько заплатить. Все всё знали.

Брат молчал и собирал черепки.

С тех пор прошло четырнадцать лет. Я повторял эти слова другим сотню раз. Учил им новых. И ни разу в них не поверил. Вызубрил, как зубрят молитву на чужом языке.

«Он же наш».

— Эй, — зову я. Голос не слушается, приходится повторить. — Эй. Ты. Подойди.

Иосия смотрит на стражника. Тот пожимает плечами: иди, если хочешь, он привязан. Подходит, но не близко. Встаёт шагах в трёх, чтобы я не достал.

— Пить?

Он не сразу понимает. Потом отвязывает от пояса баклагу и протягивает на вытянутой руке. Я беру её связанными руками, неловко, половина льётся на грудь, на колени. Я пью и ненавижу себя за то, как. Пью жадно, со звуком, по-собачьи и одновременно ненавижу его за то, что он смотрит.

Отдаю баклагу, вытираю рот о плечо.

— Сколько тебе заплатили?

— Ничего.

— Врёшь!

— Я не вру. — Иосия облизывает губы. — Отца отпустили. Он задолжал в царскую казну. Его взяли на прошлой неделе и пообещали держать, пока не отдаст. Или пока сын… Они знали, что я к вам хожу. Кто-то им донёс.

— И ты пошёл?

— Он старый. У него кашель. Ты бы видел, где их держат.

— Я вижу, где держат.

Дёргаю верёвку, чтобы звякнуло кольцо. Иосия отводит глаза.

Отец. Ну конечно, кто ещё. Передо мной в лодке встаёт мой с иглой и сетью на коленях. Он поднял голову, когда мы с братом встали и пошли за Учителем, и ничего не крикнул нам в след. Я ждал, что окликнет. До сих пор не знаю, обернулся бы я или нет. Отгоняю это. Не сейчас. Не время.

— Кого ещё назвал?!

— Никого!

Я смотрю на него и жду. Это я умею. Полжизни ждал над водой. Иосия выдерживает недолго.

— Тебя одного. Им требовался кто-нибудь из старших. Я ответил, что этого знаю, он из Галилеи, он громче всех…

— Кифу назвал?

— Я не знаю, кто…

— Знаешь его. Большой. Лысеет. Ты у него хлеб с руки брал. Он тебе ещё смокву сунул, сушёную, в дорогу, сказав, что тощий ты.

Иосия молчит дольше, чем надо, и я бросаюсь раньше, чем успеваю подумать. Верёвка рвёт запястья, кольцо держит, меня швыряет назад, на камни, а я всё равно тянусь к этому чистому хитону, с таким звуком в горле, какого никогда от себя не слышал. Иосия отскакивает, спотыкаясь, и едва не падает на пол.

Стражник подходит не спеша и бьёт меня ногой в бок. Бьёт не сильно. Скорее, для порядка. Дыхание кончается. Я лежу лицом в пыли и смотрю, как у самых глаз ползёт муравей с крошкой.

— Я про дом ничего не говорил! — кричит Иосия. Голос у него срывается, как у мальчишки. — Ничего им про дом, слышишь?

Я лежу и смеюсь в пыль. Про дом его никто не спрашивал. Стражник уводит Иосию обратно в тень, и старик у стены заводит свой псалом и опять сбивается на том же месте.

— Чтоб ты сдох, — шепчу я в землю. — Чтоб ты сдох, щенок. Сдох…раньше меня.

***

Под навесом сидит царский человек и ест финики. Косточки сплёвывает в ладонь и складывает на край стола, рядом с табличками. Ему жарко. До праздника у него ещё двадцать таких дел, и закончить нужно к вечеру, иначе он не поспеет к ужину.

Нас приводят по одному. Вор из Нижнего города получает плети и плачет от облегчения. Идумеянина отпускают, за него кто-то заплатил. Старика уводят, так и не спросив, за что взяли. Кажется, по ошибке.

Потом меня.

— Этот?

— Этот, — отзывается Иосия. Он стоит сбоку у столба навеса и смотрит на стол.

— Галилеянин? — Царский человек вытирает пальцы о полотенце. — Из тех, которые про воскресшего талдычат?

— Из тех.

— Громче говори. Мне донесли, ты в притворе кричал о царе иудейском. Что ты там кричал?

— Не помню…

— Не помнишь. — Он кивает писцу, тот что-то царапает. — А про воскресшего помнишь?

— Помню.

— Ну?

Я молчу, хотя мог бы рассказать многое. Рассказать про берег и костёр на рассвете. Рассказать про то, как мы не сразу Его узнали, а когда узнали, Кифа, дурак, прыгнул в воду прямо в одежде и поплыл, хотя до берега оставалось двести локтей. Про то, как я сидел у костра и боялся поднять глаза. Потом поднял. Мне дали рыбу, и я чистил её пальцами. Руки пахли рыбой до самого вечера, и я нюхал их, отойдя ото всех, как сумасшедший. Но под этим навесом, перед человеком с финиковыми косточками, всё это превратится в рыночную болтовню.

— Видел Его. Ел с Ним.

— И всё?

— И всё.

— Негусто. — Царский человек берёт ещё финик. — Слушай, галилеянин. Мне всё равно, что ты там видел. Завтра праздник, в городе приедет сто тысяч народу, и царю нужно, чтобы этот народ остался им доволен. А тобой народ недоволен. Объяви сейчас, при писце, что ошибся, и тебе привиделось. И ступай к своим сетям.

— Нет.

— Подумай.

— Нет.

Он смотрит на меня без злости, как на осла, вставшего посреди дороги. Потом вздыхает.

— Меч. Сегодня же, до заката, за стеной. Следующий.

Писец обмакивает тростник. И тут Иосия начинает кричать. На смелость это не похоже. Скорее припадок. Он отходит от столба и кричит, глядя то на царского человека, то на писца, то на меня, и голос у него ломается на каждом слове:

— Пиши меня! Меня тоже! Я с ними ходил! Я хлеб с ними ломал, я полгода с ними… Пиши, слышишь, пиши меня тоже!

Стражник берёт его за плечо. Иосия вырывается.

— Этот же вчера донёс, — морщится царский человек.

— Донёс, господин.

— Я с ними! Я с ними! — Иосия уже плачет, лицо мокрое, рот кривой. — Он меня за ворот держал, а брат его заступился. Он наш! Так и объявил. Наш!

— Не смей.

Я сам не ожидал, что заговорю. Это вырвалось так же, как утром у кольца. Вырвалось из живота, из горла.

— Не смей. Ты не наш. Слышишь? Ты не наш.

Иосия смотрит на меня и замолкает. Под навесом делается тихо. Слышно, как за стеной на рынке блеют ягнята. Царский человек переводит взгляд с меня на него и обратно. Ему жарко, он устал, и впереди ещё восемнадцать дел.

— Хочет — пусть. Двое. Следующий.

Нас связывают одной верёвкой, запястье к запястью, его левая к моей правой, и выводят через нижние ворота. Солдат трое, сирийцы из римского отряда. Они переговариваются по-своему и смеются. Им тоже хочется закончить поскорее. В казарме сегодня дают мясо.

Иосия идёт справа от меня. Я когда-то просил себе место по правую руку. О том, кто окажется по правую руку от меня самого, спросить не догадался.

Он заговаривает, едва мы выходим за ворота.

— Господин, — обращается он к солдату, который идёт сбоку. — Господин, я ошибся. Я не с ними. Я крикнул не подумав, я себя не помнил, вы же видели… Господин, пусть он подтвердит!

Солдат не понимает или делает вид.

— Скажи им. — Иосия поворачивается ко мне и дёргает верёвку. — Скажи, что я не ваш. Ты же сам кричал. При всех кричал, что я не ваш, повтори им!

— Он не наш.

— Ну вот! — Свободной рукой он хватает солдата за рукав. — Вот, он подтверждает! Слышите?

Солдат стряхивает его руку и бросает что-то на своём языке. Двое других смеются.

Дорога идёт вниз, в долину, мимо гробниц в скале. Солнце висит над западной стеной. Пахнет полынью, нагретым камнем и горелым квасным. Наверху, в городе, поют. Начали заранее, не дожидаясь вечера. Иосия больше не пристаёт к солдатам. Идёт, опустив голову, и время от времени всхлипывает, коротко, как икают.

— Дом Марии, — говорю я, не глядя на него. — Ты им назвал?

Иосия всхлипывает.

— Назвал?

— Назвал.

Я останавливаюсь. Верёвка натягивается, Иосию разворачивает ко мне лицом. И я делаю то, чего хотел с самого утра, с той минуты, когда увидел у ворот чистый хитон. Бью со всей силы связанными руками. Бью снизу, в лицо, всем весом. Он падает, и я валюсь следом, потому что верёвка тянет. Мы катимся по щебню, я бью ещё раз, локтем, и ищу пальцами горло. Этими пальцами я вытягивал сеть, полную так, что трещали борта. Горло у него тонкое.

Солдаты растаскивают нас не сразу. Им смешно наблюдать за нашей дракой. Потом один всё-таки наступает мне на спину, а второй бьёт древком, раз, другой, по рёбрам, по голове. В глазах белеет.

Я лежу на щебне. Иосия лежит рядом. Верёвка не пускает. Наши лица совсем близко, на ладонь. У него разбиты губы, кровь течёт по подбородку в жидкую бороду. Дышит часто, как загнанный.

— Прости меня.

Я молчу. Внутри жар и гул, и руки сами ищут, как дотянуться ещё раз. Я давно знаю это о себе. Однажды я просил огня с неба на целую деревню только за то, что нас тогда не пустили ночевать.

— Прости меня. Я не знаю… — Он захлёбывается, на губах пузырится кровь. — Я не знаю, зачем я это… Отец… я думал, отца… А потом там, под навесом, я не знаю, что на меня нашло. Я не знаю, что я делаю. Я ничего не знаю. Я не знаю…

Он твердит это, как старик у стены твердил свой псалом, сбиваясь и постоянно начиная снова, одними губами.

И я смотрю на него.

Впервые за весь этот день, а может, впервые вообще. Не на хитон и не на руки без мозолей. Смотрю на его лицо. Ему лет восемнадцать. Он лежит в пыли, в своей крови и в моей, и не понимает ничего. Ни почему донёс. Ни почему кричал под навесом. Ни почему сейчас умрёт.

И вдруг слышу голос брата в запертой комнате, вижу черепки на полу и солдата, который знал, куда ставить гвоздь. И вдруг у солдата появляется лицо. Вот это. Лицо Иосии. В груди разжимается то, что я держал четырнадцать лет. Так разжимается кулак на мокрой бечеве, когда тянул слишком долго и пальцев уже не чувствуешь. Больно. Так больно, что я не сразу понимаю. Это не рёбра.

Ветер стихает разом. На нашем озере так бывает. Только что рвало парус, и вот вода лежит как масло.

— Мир тебе…

Голос звучит хрипло, разбито, но он мой. Я подаюсь вперёд, насколько пускает верёвка, и прижимаюсь лбом к его лбу. Потом целую в разбитую щёку. Во рту солоно от его крови и от моей, и я уже не разбираю, где чья.

Иосия перестаёт дрожать. Сразу, будто его отпустили.

Солдаты поднимают нас пинками и гонят дальше. Я иду и плачу, впервые за много лет, и мне не стыдно. Иосия держит меня за руку, хотя верёвка и без того держит нас вместе.

Внизу, у стены, где земля вытоптана и в углу темнеют старые пятна, нас ставят на колени. Солдат, смеявшийся громче всех, отвязывает от пояса мех, наливает в глиняную кружку и протягивает мне. Это не вода, а их солдатское питьё. Кислое вино, разбавленное, тёплое и с запахом уксуса.

Я подношу кружку сначала к губам Иосии. Руки у него трясутся, он, наверное, сам бы расплескал. Он пьёт, давясь. Остальное пью я. Кисло так, что сводит скулы. Но допиваю до дна.

Писец, спустившийся следом, разворачивает табличку и читает быстро, не поднимая глаз:

— Иосия, сын Елиуда, иерусалимлянин. Иаков, сын Зеведеев, галилеянин.

Я слышу своё имя и думаю не о себе.

— Уходи из города, Кифа. Хоть раз в жизни послушай.