Буря Акэнэда

Часть 1. Сотворение. Линкс.

В просторной лаборатории, окрашенной солнечными лучами в золотистые тона, медленно оседая по спирали на пол, кружились под потолком микроскопические пылинки. Тихо покачивали листвой растения в горшках, стоящих в развешанных по стенах креплениях. Тихо и мерно отстукивали свой ход минут массивные напольные часы в лакированном деревянном корпусе. Тишина и покой летнего вечера уже почти вступили в свои полноправные права в коридорах, кабинетах и лабораториях Ильтинского института цитологии и генетики. Почти все работники: научные сотрудники, разнообразные служащие и лаборанты, и даже уборщицы уже разошлись по домам. Почти все. Кроме может быть заработавшихся допоздна над какими-то особо важными проектами учёных, охранников и Линкса. Лаборанта номер 2034-48, Вольфганга Линкса Штерна. Недавно закончившего учебу не высокого, худоватого юношу двадцати шести лет, с выцветшими и ломкими блондинистыми волосами и бедно – голубыми, вечно прищуренными глазами из семьи шеттинских эмигрантов.

С явным отвращением, но тем не менее старательно и усердно парень протирал замызганной тряпкой рабочие столы в лаборатории. А что Линксу еще оставалось делать, если за должность уборщицы на пол ставки ему хотя бы платили. Не ахти как, но все таки платили. Кредит за обучение же чём-то гасить нужно.Лаборант тихонько ругнулся себе под нос и швырнул тряпку в таз. По сверкающей кафельной белизной полу разлетелись хрустальные брызги воды.Линс закатил глаза."Вот черт! Только работы себе прибавил."Теперь придется ещё и пол повторно протирать."Вот только Вольфганг в своем положении закредитованной по самое не хочу уборщицы совсем не виноват. Он и в престижную Химико - биологическую Академию по направлению Молекулярная и клеточная биоинженерия на бюджет поступил. Сам. И учился отлично. Ночами неделями не спал, жилы рвал, но учился.Хотя Вольфганг этого и не особо то и хотел. Парень на самом деле хотел художником стать. Вот только большую часть времени, что Линкс будет изображать на своих картинах даже и приблизительно себе не представлял, и все равно ему было, что все работы, которые он отправлял на бесплатные конкурсы получали, если вообще получали хоть какой-нибудь отклик у жюри, отметку посредственно. Вольфганг Штерн вообще плевать хотели на мнение каких-то там мелких графистов. Понимали бы они в литературе хоть немного, не сидели бы в жюри художественных конкурсов, проводимых в Интернете. Впрочем, выбора профессии парню особо и не дали.Просто его родители решили, что раз биоинженерия сейчас переживает свой подъем, значит и Линкс всегда с работой будет, и если повезет ещё и с высокооплачиваемой. А это ли не счастье для выходца из семьи эмигрантов, бежавших в Россию через пару лет после начала крупнейшего экономического кризиса после Великой депрессии тридцатых годов прошлого века.

Причиной же всех несчастий постигших мир в начале 2052 года послужил взрыв адронного коллайдера в Японии. Какая точно проблема в работе оборудования, какой сбой в одной, а может и в нескольких разом программах, а может просто фактор халатного отношения персонала привел к трагедии, выяснить так и не удалось. Да и вообще что можно отыскать там, где на месте одного из самых развитых городов теперь бушуют волны вспенившегося океана с черной, ядовитой водой. Другим остовам тоже досталось: цунами, поднятые взрывной волной закончили начатое пожаром, вспыхнувшем от разлетевшихся на многие километры раскаленных до бела от жара в эпицентре взрыва осколков бетона и пластика когда-то величественного здания коллайдера.Страна так и не смогла оправится после катастрофы: многие мелкие острова полностью ушли под воду, а территории удаленные от воды были опалены огнем так, что вряд ли бы там земля смогла породить хоть что-то ближайшие несколько сотен лет. Тем не многим людям с отдаленных от центра техногенного катаклизма перфектур, которым повезло выжить пришлось оставить все, что связывало их с их прошлой, счастливой жизнью на теперь мертвой землей и перебираться в другие страны в поисках даже не убежища на неопределенный срок, а просто спасения.

В том январе весь остальной мир тоже содрогнулся: сначала от ужаса и масштаба произошедшей в Японии катастрофы, а потом ощутимо тряхнуло и экономики почти всех остальных стран, лишившиеся в одночасье ВВП целого государства.

И грянул новый мировой кризис, что и привел вмиг потерявшую все: работу, дом, привычный уклад жизни, семью Штернов в далекую, чуждую и непонятую им огромную страну – Россию.

Однако Линкс старался об этом лишний раз не думать. Он родился уже в эмиграции, когда его семья уже более – менее обжилась на новом месте, да и мир понемногу перестало так уж сильно трясти. Гораздо больше парня волновало, как же так получилось, что он теперь не в белом халате в кабинете пробирки с разнообразными реагентами перебирает, а полы моет?

Конечно же и свои прямые обязанности Штерн выполнял: оборудование и реактивы подготавливал, протоколы писал, результаты фиксировал, но только чаще всего ему все равно вручали в одну руку совок, в другую веник или швабру и выпроваживали из лаборатории.

***

Поступал парень то в Академию не по общему конкурсу, а по внеконкурсному проекту.

По общему конкурсу Линксу поступить бы все равно не позволили, так как Ликс был из семьи эмигрантов, к тому же вынужденный переезд семейства Штернов из Шеттинии был не совсем законным. Однако выбора у семьи кроме как переезд в чуждую для них страну не было.

Однако продолжать учебу где-то после гимназии Линксу все равно нужно было, а в Ленинградской Государственной Академии биологических исследований как раз проводился смотр научных проектов по направлению биоинженерии среди молодежи с возможностью поступления в Вуз для победителей конкурса, вот Штерн этой возможностью и воспользовался и наверное только благодаря только чистой удаче и вошел в десятку победителей. Свою то работу сам парень считал чистой воды фантазией на тему создания новых видов животных с помощью смешения ДНК уже существующих. Вот только на последнем семестре почему-то оказалось, что никакой проект Вольфганг Штерн оказывается и не писал, а попросту украл, списал у Кирии Ложкарева, своего одногруппника и просто кошмара всей жизни Линкса.

И Бог бы с ним, с Кирией. С ним бы Штерн как - нибудь проблему решил, но тут в это дело с кражей, не кражей работы вмешался отец Ложкарева. Арсений Никитьевич Ложкарев. Мужчина всего в своей жизни добился сам. своим умом и непрестанным трудом, продвинувшись к своему посту из самых низов. Поэтому больше всего он ценил в людях честность и готовность работать ради достижения поставленных целей непокладая рук, и именно по этой причине Ложкарев старший был просто в ярости когда узнал, что кто-то в учебном заведении, которое он регулярно спонсировал, занял свое место незаслуженно. Как же Арсений Никитьевич отчитывал Линкса, не скупясь на слова и не выбирая выражений. Закончил свою речь мужнина тем, что он бы парня и близко к науке не подпустил, а лучше бы его вообще теперь из Академии выгнать с волчьим билетом нужно, чтобы в следующий раз списывать не повадно было.

В тот день Линкса от разъяренного мужчины спас будующий начальник Илия Петрович Сеченов, осадив Ложкарева старшего буквальнего парой фраз о том, что пока Арсений Никитович в Академии не хозяин, а значит и никаких прав кого из нее выгнать, а кого милостиво оставить учиться у него нет. Именно этому статному пожилому профессору приглянулась конкурсная научная работа молодого шеттинца Вольфганга Линкса Штерна да и сам трудолюбивый студент, внимательно слушающий лекции и не скупящийся на вопросы по ним.

Именно Илия Петрович настоял на том что бы Линкса не отчисляли с последнего курса, дали парню доучится, а потом и вовсе взял парня лаборантом в Центр изучения генома и развития биоинженерии в Ильтинске.

И здесь Линкс был безмерно благодарен пожилому профессору, хотя в тот ясный и теплый апрельский юный лаборант так хотел ответить чуть ли не кричащему на него Ложкареву старшему, что во всех бедах Штерна был виноват его, Арсения Никитьевича сын, Кирия Арсеньевич Ложкарев.

***

Все началось почти десять лет назад, когда родители Линкса только перевели его в пятом классе из обычной школы в один из лицеев с химико - биологическим уклоном, куда родители Линкса отправили сына, отдав последние деньги на оплату его учебы, в надежде на то что учеба в гимназии повысит шансы мальчика на его поступление в Академию, а от туда и в ученые недалеко. А это всегда при работе и деньгах быть.

Что именно привлекло внимание Кирии Ложкарева к Вольфгангу Линксу Штерну в тот день, школьник не знал: может старенькая явно с чужого плеча школьная форма, родители Штерна жили небогато и все деньги ушли на то чтобы собрать сына к новому учебному году и на его репетиторов для подготовки к вступительному экзамену в гимназию, на новую форму у них просто не хватило денег. А может любопытство сына одного из главных промышленников Северного центра вызвал шеттинский** акцент одноклассника, а может маленький для мальчишки возраста Линкса рост. Теперь уже и не узнаешь.

А может и причин то никаких и не было просто Кирии хотелось как-то показать свой авторитет в классе. И он не придумал ничего лучше как отрабатывать этот, свой авторитет на Штерне.

А чтобы точно не получить за это сдачи Ложкарев заручился поддержкой двух своих фаворитов. Дружбой - это вряд ли можно было назвать. Кирия просто вертел своими дружка как хотел, а он с радостью и восторгом исполняли все о что бы он им не сказал.

С силой ткнуть Линкса в спину ручкой прямо на занятии, пачкая разводами синей пасты белоснежную, аккуратно отглаженную самим мальчиком рубашку? Да запросто. Кинуть утащенного из лабораторного блока школы жука и кинуть боящегося насекомых Штерну в портфель? А что он визжит каждый раз, как девчонка? Весело же. Сунуть спичку в замок шкафчика и сломать ее, чтобы дверку наверняка не открыть было? Легко. Жвачку в длинные, светлые волосы одноклассника прилепить. Ой, а что это вы дежурный ругается? Мы же случайно.

Учителя же проблему предпочитали игнорировать: дети сами разберутся, не убивают же никого в конце концов.

И все было бы ничего, если бы у Линкса была возможность хотя бы домой после занятий вернутся и спрятаться там от нападок Кирии, но гимназия номер 1457-б позиционировала себя как школа - пансионат с полным проживанием. Вот Штерны этой услугой воспользовались по максимуму: сын там под присмотром, питанием обеспечен, все деньги не тратить, досугом тоже. Вон на первом этаже учебного корпуса после занятий сколько кружков работает, выбирай что нравится. Да и если отлынивать от учебы будет родителям сразу сообщат. А там уже отец Линкса ему самым древним и самым действенным методом воспитания детей, ремнем, сыну объяснит доходчиво, почему лодырничать на уроках плохо и какие, в основном в виде красных полос на коже, последствия у этого бывают.

Сначала младший Штерн, конечно, радовался, что жить он теперь будет при школе, в самом центре большого города. Ему тогда это казалось сбывшейся мечтой любого двенадцатилетнего мальчишки: полная свобода действий и самостоятельность, делай что вздумается иди куда хочешь.

Вот только свобода была довольно явственно ограничена высоким красно - кирпичной кладки забором по периметру учебного и жилых корпусов, строгими правилами поведения, выбитыми на гранитных табличках висящих в каждом коридоре общежитий, комендантским часом и обязанностями по дежурству в комнатах.

И если изначально Линксу показалось что и к этому всему можно привыкнуть, дома то он тоже считай жил по строгим правилам, только установленным не управлением гимназии, а родителями, то потом розовые очки мечтаний Штерна разбились тысячами острых осколков, и внутрь. Его поселили в комнату с Кирией Арсеньевичем Ложкаревым.

Слава богу, что комната была рассчитана на четверых человек, и дружков Ложкарева в ней по счастливому стечению обстоятельств не оказалось.

За то соседями Линкса оказались два брата - близнеца старше их на два класса, равнодушные ко всему, кроме друг друга и учебы. На присутствие новичка в комнате им было просто наплевать, как и на выходки сына промышленника по отношению к Штерну.

Нет, Вольфганг Штерн нормального к себе отношения после всего, что происходило с ним в стенах школы по вине Кирии и не ожидал, но все - таки надеялся что его хотя бы оставят в покое на пару свободных от выполнения домашних заданий часов и не будут надъедать особенно сильно.

Вот только как же он ошибся.

Учился Ложкарев всегда спустя рукава, лишь бы не выгнали, выполняя все работы максимум за полтора часа, поэтому и времени приставать к Линксу у него всегда было предостаточно.

Старательный и ответственный Линкс конечно же справлялся с домашней работой гораздо медленнее, потому и мешать ему было гораздо веселее.

Сначала мальчик пытался выработать разные стратегии жизни под одной крышей с таким пренеприятным типом как Кирия: пробовал игнорировать, но тогда одноклассник просто выдергивал у Линкса книгу или тетрадь прямо из рук, оставляя уродливые росчерки ручки на её листах, или сидя на подоконнике и болтая босыми ногами плевался в Штерна шариками из жеванной бумаги через трубочку, или проводил время за тем, чтобы придумать для соседа по комнате кличку по обиднее.

Вольфганг пробовал из комнаты и уходить и заниматься в библиотеке, но от туда всех выгоняли в восемь. Тогда Линкс начал учить предметы на лавках в коридорах или сидя на лестнице, но от туда его часто прогоняли дежурные или приходил Кирия и то, что начиналось ещё в комнате продолжалось уже в коридоре, вызывая только злость у следящих за порядком старшеклассников.

Пробовал даже сначала спокойно, как Штерна научили родители, однокласснику объяснить, что считает его поведение неприемлемым, а потом даже упертым с Ложкаревым ругаться, переходя на крик, что было вовсе не свойственно спокойному и даже всегда довольно тихому Линксу.

Это привело только лишь к тому что у него только стали портится, иногда уж совсем до непотребного вида, или даже пропадать вещи: в лучшем случае это оказывались тетради и принадлежности для письма, которые обычно находились промокшие или обгоревшие в мусорном ведре общего душа, в худшем прямо перед занятиями исчезал свежий комплект формы.

Однако это было ещё не самое худшее, как в последствии выяснил мальчик. Худшее началось, когда подошла очередь Кирии дежурить в комнате. Сначала на сидящего за столом с книгой Штерна было вылито ведро чуть теплой воды, а потом и, больно ударив мальчика деревянной рукояткой по плечу, рядом приземлилась швабра. На законное возмущение школьника этим, был дан наглым тоном и с едкой улыбочкой на круглом чуть пухловатом лице одноклассника ответ, что раз Линкс шеттинец, а весь его народ известен своей любовью к порядку, то с этого дня он будет наводить чистоту в комнате во время дежурства Ложкарева за него.

Тут уже младший не стерпел и впервые набросился на одноклассника с кулаками: Кирия мог оскорблять лично Линкса сколько его душе угодно, но здесь Ложкарев просто перешел допустимую грань, высказав столь глупый, обидный и уже наверняка въевшийся всем шеттинцам в кости стереотип о их народе.

Дрались они не долго, и серьезно травмировать друг друга просо не успели, хотя оба очень старались это сделать. Кто-то из близнецов, а может и оба разом, убежал еще в самом начале потасовки вниз, на первый этаж за комендантом общежития, и минут через пять Линкса и Кирию не только разняли, но и уже отчитывали за драку.

Кирия дулся, шмыгал разбитым носом, но к удивлению Штерна не сваливал всю вину на одноклассника, как обычно делал в классе, когда забывал сделать домашнюю работу. Он просил только об одном, не говорить ничего о драке своему отцу. Просил тихо, но настойчиво и как то отчаянно.

Линкс же был просто горд собой, несмотря на то, что более сильный и крупный в телосложении Ложкарев просто напросто его в этой драке отделал подчистую. В чем младший Штерн был уже хорош, так это в своей способности читать людей, и по лицу Кирии он понял, что и у негласного лидера их класса есть свое слабое место. Кирия очень боялся отца.

Но в тот момент шеттинец и подумать не мог, какую бурю вызовет та драка. Их с Кирией родителей все же вызвали к директору, и Линкс уже предвкушал скорое наказание для одноклассника, его расплату за все страдания Штерна. но все вышло с точностью наоборот.

Арсений Никитьевич Ложкарев в кабинете директора гимназии рвал и метал, ругался последними словами то всячески выгораживая сына, то грозился всех засудить начиная родителями Линкса и плавно переходя к тому, что сидящий перед ним в тихом ужасе главный в этом здании мужчина вылетит со своей должности с волчьим билетом, раз он не способен угомонить одного двенадцатилетнего мальчишку, что мешает его сыну жить.

Прижавшейся к матери Вольфганг уже понял, что Кирия снова уйдет безнаказанным, но он надеялся хотя бы на то, что родители хоть как то выступят в его защиту. Он даже впервые в жизни, в этом кабинете, позволил себе им пожаловаться на то, что у него есть проблема, которую он не в состоянии решить сам, и нуждается в их помощи.

Как же Линкс ошибся.

Вместо того, чтобы что - то сказать, как – то вмешаться мать принялась рыдать и умолять папашу Кирии простить своего непутевого сына, а отец для начала отвесил Штерну подзатыльник, а потом заставил мальчика извинятся перед обидчиком. И было бы хорошо, если бы он просто заставил сына попросить прошения у Ложкарева, в этой самой комнате, когда они с Кирией были все – таки наедине, не считая их родителей и директора, но старший Штерн притащил буквально за воротник сына в класс и заставил извинятся перед одноклассником прямо перед всеми.

Сквозь застилающие Линксу глаза горячие слезы обиды и шум крови в ушах и сдавленных до боли висках, мальчик видел наглую, торжествующую ухмылку Кирии, слышал звонкий хохот одноклассников.

И стоило пятикласснику только подумать, что все самое плохое с ним уже произошло, как его дорога до комнаты в общежитии стала для него еще одним испытанием: отец и мать ругали его весь путь то поочередно, то вдвоем одновременно. Все что Штерн смог тогда разобрать из потока слов на смеси шеттинского и русского, так это то, что он так сильно разочаровал, так любящих, столь много вложивших в него, так положившихся на него родителей, что от Линкса просили столь малого, ему нужно было всего лишь вести себя достойно, а он не просто опозорил их своей выходкой перед другими людьми, так еще и посмел не только пожаловаться, но и попросил вступится за него в ситуации, где был виноват только он один.

После этой выволочки мальчик даже обрадовался, что у него есть хоть и с Кирией в роли соседа, но комната в общежитии при гимназии, и ему не нужно возвращаться после занятий домой. Теперь даже в те редкие выходные и праздничные дни, когда Штерну приходилось оставаться дома, он совсем мало разговаривал с родителями, да и честно сказать он и видеть то их не особо и хотел.

В школе дела тоже пошли гораздо хуже, чем было. Если до драки класс в большинстве своем игнорировал и действия Кирии и самого Линкса, а некоторые даже пытались вмешаться или говорили Ложкареву, чтобы тот оставил шеттинца в покое, то теперь на Штерна как будто бы ополчился весь класс. Жвачка размазанная по парте стала привычным делом, прожженная сигаретой или испачканная чем-нибудь ткань куртки тоже. Смех за спиной уже ощущался как родной и верный, вечный спутник. А на сколько кнопок ему не повезло сесть и скольких разномастных жуков мальчик вытряхнул из своего рюкзака было не счесть. Но находясь в классе и в комнатах и коридорах общежития дети хотя бы не переходили тонкую грань насилия, учителя и дежурные не давали этому случится. То за входными дверями школы становилось можно все.

Не сказать, что Линкса особенно сильно били, скорее просто смеха ради валяли в грязи или снегу. Да вещи периодически выдергивали прямо из рук, но по большей части тут же бросали рядом с лежащим на холодной земле мальчишкой или в ближайшую лужу.

Каждый день. Из раза в раз.

Так прошли долгие шесть лет в гимназии.

А потом все закончилось. Вернее закончилось школьное обучение Линкса, и он наконец-то смог на какое-то время вздохнуть спокойно. Вуз, куда парень собрался по настоянию родителей поступать, был уже давно выбран, и все что от Штерна требовалось - это написать статью для конкурса на поступление.

Здесь тоже все прошло наилучшим образом: работать над статьей Ликнсу никто не мешал, последнее время парень даже с родителями не особо часто общался.

Хотя как можно за день не переброситься и словом с теми людьми, которые должны быть самыми близкими для тебя, и с которыми ты теперь почти всегда находишься в одной квартире?

А про друзей, в компании которых можно было провести летние днии говорить не приходилось. У Штерна их, похоже, и вовсе не было.

Огромное спасибо Кирии за это.

И вот написанная и отправленая на конкурс занимает свое место в десятке на нем, и Линкс может считаться полноправным студентом в Ленинградской Государственной Академии биологических исследований.

Для Вольфганга Линкса Штерна началась новая жизнь.

Правда порадоваться он ей так и не успел: на первой же лекции Линкс уперся взглядом в знакомое круглое лицо, знакомые, насмешливо глядящие на шеттинца, зеленые глаза.

Воистину мир оказался тесен.

В одной группе с Штерном оказался Кирия Арсеньевич Ложкарев.

Линкс внутренне сразу же весь подобрался, напрягся, ожидая очередной насмешки, колкости в свой адрес, а может быть и очередного тычка или удара. Но Кирия только хмыкнул насмешливо и вернулся к болтовне с какой-то девушкой.

Первые месяцы Штерн все время ожидал подвоха, какой-нибудь подлости. Парень также не спешил сближается с кем-то, подсознательно ожидая повторения событий из прошлой, школьной жизни. Однако ничего плохого так и не произошло. Кирия теперь просто игнорировал существование одногрупника, упорно делая вид, что он с ним не знаком.

В хорошую сторону тоже ничего особо не изменилось: Линкс все также держался особняком, чье-то присутствие, а дружба и подавно шеттинцу уже не особо то и нужна была. Да и учеба выматывала.

А потом случилась та история с работой, встреча с профессором Илией Петровичем Сеченовым и, наконец, переезд в Ильтинск и начало рабочих будней при Ильтинском институте цитологии и генетики в должности лаборанта.

Вот только скандал вокруг якобы списанной статьи не закончился без последствий для Линкса. Работу все-таки признали украденной, но и Штерну дали шанс, переведя того с бюджета на платное отделение, но с условием, что оплатит он не только последний курс, а все время обучения. Вот только денег то у парня на это не было, а родители, когда обо всем узнали вообще от сына чуть ли не отреклись. Пришлось выкручиваться самостоятельно, срочно беря кредит там, где можно было, не обращая особого внимания на условия по процентам.

Кредит же придется гасить в любом случае, и не важно, что на одну зарплату лаборанта Линсу, оплатившему месячный платеж, останется только на воде и хлебе сидеть. Вот Штерн и стал уборщицей подрабатывать, хлеб то это конечно хорошо, но что-то по мимо него на кухне явно прибавляет уверенности в завтрашнем дне.

***

Дверь в лабораторию протяжное скрипнула и распахнулась. Порог переступил, опираясь на трость невысокий, но статный, седовласый мужчина. В стекле линз его очков в толстой роговой оправе отразился силуэт нагнувшегося над протираемой от пыли столешницей парня.

-Лаборат 2034-48, так и думал, что найду Вас здесь.

Линкс обернуться. Мысленно он закатил глаза: что же ему так сегодня не везёт. Вот только было уже собрался домой идти, как какой то черт в этот кабинет профессора принес, а приходит он сам к кому-то только тогда, когда ему что-то от этого самого кого-то нужно. На этот раз Илие Петровичу на беду лаборанта попался на глаза Линкс.

***

После того как мужчина в общих чертах объяснил, что ему требуется помощь с каким-то экспериментом и велел Линксу следовать за собой по извилистым коридорам в главный корпус, Штерну ничего не осталось,как только последовать за ним.

Лаборант попытался выяснить, что же от него такое хотят, но профессор Сеченов как всегда перескакивал в разговоре с темы на тему менял местами даты событий, о каких-то фактах намеренно умалчивал а о каких-то ненамеренно забывал сказать. Ликсу же, привыкшему за пять лет учебы к четкой и структурированной речи преподавателей в академии, порой было трудно уследить за тем, что профессор на данный момент ему говорит. Понять о чем же именно идет речь тоже.

Духота в длинных извилистых коридорах научного комплекса тоже внимания юноше не прибавляла.

Да и лаборант своего научного руководителя не особо то и слушал. Больше всего сейчас Ликс хотел домой, в свою тесную, уютную квартирку на окраине Ильтинка. Хотелось только поскорее добраться до душа, смыть с себя пыль и жар долгого, летнего, рабочего дня, поесть что-нибудь из разогретых в микроволновке полуфабрикатов и отключиться прямо на брошенном с утра на пол одеяле до следующего муторного, рабочего дня.

Однако в общих чертах Штерн уловил, что Илия Петрович открыл что-то совершенно новое в генетических законах или не открыл, а создал, или не создал, а просто нашел чьи то незаконченные, но неимоверно важные разработки и просто воспользовался ими в своей работе. Главное – это что-то должно будет перевернуть вверх дном все научное сообщество и может даже изменить мир.

Одного только Линкс ни как не мог взять в толк зачем он понадобился профессору. Не мог что ли старик кого другого под свои нужды найти?

Очередная дверь из бесконечного множества одинаково белых дверей в коридорах института Ильтинском институте цитологии и генетики с протяжным скрипом распахнулась.

Ликс поежился: от таких мерзких звуков, как например скрип от трения деревянной двери по лакированному кафелю пола, у парня всегда бежали по спине холодно - липкие мурашки.

Тут же ему под ноги выскочила Оникс, любимая кошка профессора Сеченова, из множества других, живущих на территории института кошек, и звонко мурча принялась тереться о штанины лаборанта.

Штерн тут же грубо отпихнул ее ногой подальше от себя.

«Если уж Илия Петрович так любит это бесполезное животное, то почему просто не заберет ее к себе домой, к остальному зоопарку?»

Ну, Оничка, – пожилой мужчина взял черную пушистую на руки. – показывай моему юному другу, кого ты в этот раз привела в наш мир.

Так вы меня котят что ли просто посмотреть позвали!

Возмущению Ликса не было предела. Он надеялся на то, что когда профессор подошел к нему после рабочего для, на котором лаборант сегодня итак задержался сверх всякой меры, и сказал, что у него, Илии Петровича Сеченова есть для Штерна невероятно важное поручение, даже можно сказать работа с секретной информацией, Ликс решил, что это действительно что-то важное. И он Вольфганг Линкс Штерн сейчас прикоснется к одной из тайн такой необыкновенной науки как генетика. Ликс уже представил, как он блестяще,как и всегда выполнит просьбу Илии Петровича, получит похвалу от такой важной фигуры в научном мире, как научного руководителя Института общей генетики академика Илии Петровича Сеченова, а там и до продвижения по службе не далеко. А тут такое разочарование: жизнь снова ударила Штерна лицом об асфальт, и линксовы мечты о счастливой, безбедной жизни и высокой должности в научной иерархии института разлетелись на тысячи острых, больно резанувших по самомнению лаборанта осколков в тот же миг.

"Котята! Это оказались чертовы котята!

Ну, все, приехали. Теперь Линкс был абсолютно точно уверен, что академик выжил из ума."

Правильно в институте толковали, что главный то у них немного не от мира сего: ходит в свой обеденный перерыв по парковке, кормит голубей и бродячих собак, беседует с институтскими подвальными кошками, собирает осенью коллекции алых кленовых листьев.

Не удивительно даже: мало кто останется в здравом уме, когда единственная дочь погибнет в случайной уличной перестрелке в чужой стране, куда ты сам послал ее в командировку за каким-то редким видом жука. Погибнет вместе с мужем да еще так глупо и нелепо, оставив после себя почерневшему от горя отцу только годовалого внука .

Ладно бы странности в поведении Илии Петровича оставались просто странностями. Но это уже просто ни в какие ворота! Сходи с ума со своими кошками сам, но других то не втягивай.

Парень давно мог уже трястись на как обычно забитой до отказа, душной маршрутке домой. А не вот это вот.

-Нет-это не просто котенок Линкс. Он нечто совершенно иное. Можно даже сказать, что он ожившая легенда из нашего далекого прошлого. - Профессор Сеченов сделал шаг в темноту за дверью, позвал Линкса за собой. -И что же бы стоите на пороге, мой юный друг.

Штерн неохотно последовал за мужчиной, пропустив перед собой юркнувшую к корзинке на полу Оникс. Нравится Вольфгангу или нет, но эта работа ему нужна. В памяти вновь всплыли наполненные ядом слова отца одногруппника Линса, Кирии Ложкарева, что пусть Линкс будет благодарен, что Илия Петрович его просто из жалости к себе в корпус лаборантом пристроил. А то он бы его за такие выходки, как воровство научных статей, вообще с волчьим билетом бы из Академии выкинул без права пересдачи, да и будь его, Виктора Арсеньевича Ложкарева, воля, он бы просто на пушечный выстрел к науке в целом не подпустил.

Но как бы Линкс Штерн тут не возмущался своей участи уборщика на полставки, но хотя бы в том, что профессор Сеченов его к себе лаборантом устроил, парень пожилому академику благодарен был.

-Посмотрите, мой юный друг, – мужчина присел около плетеной корзинки на полу. – посмотрите какое чудо способна сотворить наука.

Линкс послушно присел рядом и заглянул в корзинку. там, свернувшись клубком на мягком пушистом пледе, уткнувшись носом шелковистую шерсть на боку своей матери кошки по имени Оникс, тихо посапывало носом нечто отдаленно напоминающее одновременно котенка и человеческого младенца нечто.

Штерну захотелось отшатнутся, выскочить прочь из кабинета, с грохотом захлопнув за собой двери, сбежать из института прочь, уволиться и больше никогда туда не возвращаться.

Насколько «котенок» смотрелся чужеродно и неправильно в абсолютно нормальной во всем остальном реальности кабинета.

«Так не должно быть. Такие существа просто не должны были существовать в этом мире.»

Почувствовавшая враждебность к своему дитя кошка вздыбила загривок и зашипела, неотрывно следя за юношей золотистыми глазами. Существо тем временем проснулось и, широко зевнув, обнажив иголочки молочных клыков и на миг показав розовый язык, уставилось на лаборанта чуть прищуренными алыми глазами. Его четыре, покрытых черной шерстью уха приподнялись, обрамляя голову подобно короне, два хвоста постукивали по мягкой ткани подстилки, а длинные белые усы встопорщились совсем как у заинтересовавшегося чем-то кота.

-Ну и чего же ты шипишь, Оникс? – Профессор несколько раз успокаивающе провел ладонью по спине кошки. – Мой юный друг не причинит Акэнэду вреда.

Сам парень в этом не был так уверен. Тварь в корзинке продолжала смотреть на него уж слишком осмысленным для простой зверюшки взглядом. Да так что, Штерну казалось, еще секунда и, он точно попытается выбросить это в ближайшее окно или ударит ушастой головой об косяк двери, лишь бы оно не выбралось на пол и не коснулось его своими рыжеватыми лапами с почти человеческими пальцами Линкса. Что-то в этом алом взгляде подсказывало лаборанту, что лучше бы эта химера никогда не встречалась на его жизненном пути.

-Что же вы молчите, мой юный друг?

-Что оно такое?!

Желание Линкса по - скорее убраться из комнаты усиливалось с каждой секундой.

-А. Акэнэд? Он некоморфа. Хотя скорее - он прототип. – Профессор Сеченов на секунду задумался и, несколько раз потеребив белую бородку, продолжил. – Скажем так, Акэнэд, первый некоморф, вариант альфа.

Илия Петрович поманил Штерна за собой прочь из кабинета. - Идемте, мой юный друг в мою личную лабораторию, надеюсь у вас есть время, нам многое нужно будет обсудить.

Вольфганг Ликс, обреченно склонив голову, последовал за мужчиной. Все время пока за ними с тем же протяжным скипом не захлопнулась дверь, лаборант спиной чувствовал на себе два взгляда: настороженный и напряженный взгляд кошки – Оникс и заинтересованно – изучающий красноглазой, двухвостой химеры, одновременно похожей на человеческого младенца и котенка.

***

В личном кабинете Илии Петровича тепло, разгоняя полумрак позднего летнего вечера, горела старинная, настольная лампа с тканевым абажуром. Над белыми, фарфоровыми чашками кружился тонкими завитками серебристых нитей легкий пар крепко заваренного чая.

Пожилой профессор сделал глоток чая, и искоса взгляну на Линкса из-под толстых стекол очков, спросил.

-Слышали ли, вы, мой юный друг, о недавней находке на уцелевшей после взрыва территории Японии?

Штерн отрицательно помотал головой.

Илия Петрович снова отпил из своей чашки.

-Так уж вышло, что к созданию такого существа, коим является Акэнед, она имеет самое, что ни на есть прямое отношение.

Академик вздохнул и начал свой рассказ.

***

Около пятнадцати - шестнадцати лет назад назад на крошечном острове Тасиро было найдено заброшенное святилище посвященное кошкам. Святилище и сам остров чудом уцелели в цунами, поднявшемся после взрыва адроного коллайдера в Касиве. А может и само провидение сохранило их в надежде на то, что на Тасиро и на другие оставшиеся от Японии территории однажды вернутся люди.

Сам синтоитский храм не представлял из себя что-либо ценного: обычная маленькая деревянная дзиндзя* с двускатной крышей. Ни каких украшений или указаний на то, какому же божеству здесь поклонялись, ни остатков подношений на алтаре, и даже курильница для благовоний отсутствовала, хотя постамент для нее был в в самом центре храма, и даже довольно хорошо сохранился. Только статуя стоящей на задних лапах кошки в кимоно, держащей в передних лапах цветок астры и фонарь - лампион у западной стены. Статуя кошки в человеческий рост. С воротами - тории перед входом тоже все было в порядке, ничего необычного ни в постройке, ни в алой краске на древесине перекладин. Сквозь лес к святилищу вели кое-где уже совсем ушедшие в землю каменные ступени, тоже совершенно стандартные для дорожек, ведущих к религиозным постройкам, такого типа, как была покрытый среди деревьев храм. Только схожие кошачьи статуи из серого камня на постаментах там и тут.

Какие-то кошки стояли, держа в протянутых к тропинке лапах почти истлевшие от времени красные тканевые фонарики. Какие-то скрывались среди зеленых зарослей, встав в защитную стойку и выставив перед собой меч.

Во внутреннем дворике тоже скульптуры: девять кошек и человек, и ещё одна у ворот, изображавшая человека в костюме воина, спокойно смотрящего на фигуры во дворике. И если изваяния в лесу были совершенно лишены личностных черт на мордочках, то эти скульптуры были как будто бы портретные, насколько разнились их фигуры, черты морд у кошек и лиц у людей, а одежды ещё сохранили кое-где пестрые чешуйки краски. Композиция же положений каменных тел будто бы показывала долгожданную встречу старых друзей или большой семьи. Восемь кошек как либо взаимодействовали: сидели, стояли рядом, касаясь лапами, элементами о деяний, протягивая друг другу что-то напоминающее угощение, играя в что-то отдаленно похожее на кости, или же заключали друг друга в объятия.

И только двое: кошка и человек, обладающее совсем ещё юными лицами, стояли чуть поодаль, у самого входа в храм. Девушка - кошка, доверчиво глядя в глаза своему партнеру, прижималась к его груди, а юноша аккуратно вплетал ей в волосы цветок.

Никто может быть и не посчитал бы эти довольно необычные статуи чем то важным, если бы не один случай. Кто-то из археологов, не очень аккуратный и внимательный облокотился на один из поддерживавших крышу святилища столбов. Подгнившее под весом его тела дерево треснуло и покачнулось, но хоть сама колона и устояла, этого хватило чтобы одна из балок потолка подломилась под собственным весом и рухнула вниз, задев собою изваяние на постаменте и разбив его. Алебастровые осколки разлетелись по пыльному камню пола, обнажив скрытые под ними, пожелтевшие от времени кости скелета.

После этого случая кошачьим святилищем на Тасиро заинтересовались в Северном центре. Было принято решение забрать скелет на исследование а все статуи с острова проверить их возраст методом радиоуглеродного анализа и на наличие подобных скелету секретов внутри.

Также были подняты все сохранившееся в других странах архивы, чтобы хоть как-то пролить свет на историю таинственного храма на острове.

По обрывкам записей удалось узнать только то, что первые упоминания о кошачьих святилищах на Тасиро начинаются в период Хейан, вместе с легендами о поселившемся на этом отдаленном от основного архипелага острове после какого то природного катаклизма, затронувшего весь Архипелаг хвостатом народе. Существа из мифов описывались в основном как крупные, пестрые и главное разумные, обладающие собственной культурой и языком кошки, способные ходить как и на четырех, так и только на задних лапах. Мифологические фелиды** в легендах были довольно мирным, но склонным к шалостям и шуткам над обычными людьми народом, занимавшимся в основном охотой и рыбной ловлей, помимо торговли с другими островами.

Но все постепенно стало меняться после очередного толи цунами, толи землетрясения. Разумные кошки с острова Тасиро пришли на помощь своим соседям, при этом они начали демонстрировать сверхъестественные способности: такие как казалось бы залечивание без последствий у пострадавших в бедствии довольно серьезных и иногда смертельных для человека ран, быстрое восстановление, метеных с лица земли наводнением полей, выхаживание сельскохозяйственных животных.

После этого случая Хвостатый народ стали считать духами - хранителями близлежащих островов, им стали возводится святилища и храмы, а сам Тасиро стал тем местом, где можно было повстречаться с божествами из легенд. Но кошкам острова – слепое поклонение народа не пришлось по душе, и тогда один за другим представители Хвостатого народа покинули Тасиро, научившись менять свой облик на человеческий, чтобы продолжать жить среди людей только теперь уже скрытно и незаметно.

Культ кошек лишившись подпитки из вне тоже постепенно угас, оставив после себя лишь осколки воспоминаний, таких как заброшенное святилище и легенды больше похожие на сказки.

Что касалось найденного в статуе из святилища скелета, здесь возникла загвоздка кости не принадлежали никакому из известных науке видов. Да и они сами по себе явственно намекали на то, что они принадлежали чему-то совершенно новому. Какие то из них, как например кости верхних конечностей были почти человеческими, только фаланги пальцев оканчивались не длинными, но, наверное, бывшими острыми при жизни существа когтями. Грудной отдел и позвоночник тоже почти человеческие. А вот к костям таза крепились позвонки длинного гибкого хвоста, которые были почти точной, просто увеличенной в несколько раз копией позвонков хвоста обычной, домашней кошки. Ноги же тоже больше напоминали по своему поставу лапы, но вот только их суставы были устроены так, что до своей смерти владелец скелета мог спокойно ходить и на задних лапах, и при желании спокойно опуститься на все четыре. Череп тоже, как будто бы принадлежал крупной кошке, просто с более удлиненной мордой.

В общем не находка, а сплошная загадка.

Прошло пару лет и кости было решено отправить в Ильтинск для исследования, только теперь в области расшифровки генома существа с острова Тасиро. Чем и занимался профессор Илия Петрович Сеченов со своими учениками последующие десять лет.

***

-Может все это лишь одна большая мистификация? – Линкс откинул назад непослушные пряди светлых волос челки и как можно более равнодушно пожал плечами, недоверчиво покосившись на мужчину – Не находите, что все это звучит больше похоже на бредовые истории со страниц какой-то желтой газеты из захудалого, журнального киоска?

-Может быть и так. Но что есть, то есть. Однако анализ костей показал, что они действительно принадлежат неизвестному науке виду. Однако сходсто с анализом ДНК обычной, домашней кошки около восьмидесяти двух процентов, но и сходство с цепочками аминокислот, присущих только человеку тоже есть. И немного волчьих тоже

-Но скелет был найден только один. И это еще ничего не доказывает. Случайные мутации существовали всегда. Или просто кости слишком долго покоились в каменном саркофаге статуи так, что все просто перемешалось.

-Нет, анализ брали из глубоких тканей костей. Здесь случайных примесей оказаться не могло. - Профессор Сеченов поднялся, протирая краем халата стекла очков, чтобы достать из шкафа толстую папку в копанном переплете. Положив, ее перед лаборантом Илия Петрович достал из нее несколько фотографий, демонстрируя их собеседнику. - Если бы скелет был только один, ни кто не стал бы заниматься этим делом всерьез, но кости нашли и в других статуях. Почти во всех. Исключением стали только те десять из дворика святилища. Там были обычные скульптуры, даже не полые внутри.

На снимках, которые Илия показывал Линксу, были запечатлены в разных ракурсах статуи из серого камня, некоторые были сняты еще на острове, потом те же изваяния в стенах лаборатории, под рентгеном целиком и в разрезе.

-А как тогда на счет легенды? - Юноша сложил руки на груди. – Не слишком уж она похожа на пересказ реально произошедших когда-то в древности событий.

-Вы были бы абсолютно правы, мой юный друг, если бы не одно но. После того как мы выяснили, что кости действительно принадлежат новому виду, мы начали работать с тем не окажется ли каких схожих легенд у других народов. Ведь такие необычные существа, как представители хвостатого народа, если скелет действительно принадлежал кому то из них, не могли исчезнуть бесследно. – Профессор поправил очки в толстой роговой оправе на переносице. – Не в людей же им превратиться. Здесь я с Вами, мой юный друг, абсолютно согласен, что эта часть легенды звучит,как полнейший бред.

-Тогда они просто ушли на другие территории. – Предположил Штерн.

-Абсолютно верно. К тому же, как хвостатый народ предположительно покинул остров Тасиро по всей Япониистали распространяться легенды об похожих существах. Правда они почему-то в ходе своего путешествия в глубь территорий архипелага постепенно сменили видовую принадлежность к кошачьей на лисью и получили название Китцунэ. Хотя кошки тоже остались, но в создании народа они стали мстительными духами - бакэнеко.

-Или же хвостатый народ и никогда не был столь однородным, как вы посчитали сначала.

Не сказать, что Линкс Штерн перестал считать происходящую сейчас в личном кабинете Илии Петровича беседу довольно странной и имеющей хоть какое то отношение к нормальной логике двух взрослых людей, да еще и занимающихся такой сложной и не терпящей пустых гипотез накой, как генетика. Но он бы соврал, если бы ответил, что этот разговор его не заинтересовал и даже доставлял какое – никакое, но удовольствие. Особенно в перспективе с сидением за просмотром очередного клишированного донельзя сериала в своей маленькой квартирке на окраине Ильтинска.

-Точно. Лисы просто оказались наиболее многочисленны и скорее всего охотнее шли на контакт. Кроме того вскоре появились свидетельства о наличии еще одной ветви Хвостатого народа – енотовидные собаки.

-Но тогда куда они все исчезли? – Линкс вскочил и подошел к зашторенному легкой занавеской окну. – Должны же были остаться и другие следы: кости, какие либо предметы, остатки одежды, построек.

-Скорее всего они и были, но теперь мы то этого никогда не узнаем. Но взрыв Малого адроного коллайдера в Касиве снес подчистую многие не только дома, но и обтесал до голых камней многие территории где по легендам жил Хвостатый народ, а последующие за ним пожары и вызванное взрывной волной цунами просто закончило начатое.

Линкс чуть не взвыл от обиды: можно было совершить такой прорыв в науке найдя следы достаточно древней и совершенно отличной от современной цивилизации, а доказательства все либо сгорели в пожарище, где оплавились даже камни скал, либо утонули, либо и то и другое.

-Вижу, Вы, расстроены, мой юный друг. – Пожилой профессор похлопал лаборанта по плечу.– Не все потерянно. Угадайте где всплыли наши загадочные существа в следующий раз.

Парень обернулся и, вцепившись в белый пластик подоконника, выжидающе посмотрел на мужчину.

-Да не далеко от сюда, в одной из пещер Алтинского перевала нашли два года тому назад могильный курган, а там, вы мне не поверите, мой юный друг, точно такие же кости: тоже построение скелета, те же почти человеческие верхние конечности, тот же похожий на кошачий хвост, даже череп тот же.

-Раз скелет снова отдали вашему отделу на изучение. – Лаборант положил голову на переплетенные под подбородком пальцы. – То что показал анализ ДНК?

-То же самое, что и анализ костей с Тасиро. Кошка это. Да не совсем.

-А сохранились ли тогда о нашем Хвостатом народе хоть какие - то свидетельства у населявших Алтинский перевал в те века племен?

-Да. И думаю в даже некоторые из них слышали, проживая у нас в Ильтинске.

-Неужели?!

-Именно. Наши мифологические псоглавцы и есть представители Хвостатого народа с острова Тасиро.

-Тогда куда же они подевались? Ведь по ильтинским легендам киноцефалы или псоглавцы дожили здесь века до тринадцатого точно.

-Вымерли. – Илия Петрович отошел к своему рабочему столу и, взяв со стола фотографию в рамке, на которой была запечатлена его дочь с мужем и маленьким Сириусом у них на руках, продолжил. – Точнее им помогли вымереть. На наши земли в тринадцатом веке пришли первые миссионеры, распространявшие единую теперь для нашего государства религию, увидели наших псоглавцев, приняли их за представителей нечисти и решили истребить, просто на всякий случай.

-Точно... – Линкс нахмурился. – Я читал, одну из ваших древних летописей, но тогда посчитал эпос об изгнании бесов с звериными мордами в горы простым вымыслом.

-Да. Я тоже, все мы. Кто же знал тогда, что Хвостатый народ, псоглавцы и другие окажутся реальностью, а мы в древности устроим геноцид целой цивилизации.

-Тогда куда же пропали все их вещи? Не могли же они и в этом случае сгинуть бесследно.

-Они и остались, но мы по - незнанию отнесли их к предметам, принадлежавшим одному из племен коренных народов Алтинского перевала.

Часы на стене кабинета пробили десять. Юноша поднял на них взгляд и вздохнул последний автобус от академгородка до Промышленной набережной, где располагалась квартира Штерна, ушел час назад. Идти домой пешком далековато, пара часов уйдет на «прогулку» точно. А такой роскошью как лишние часы для праздных прогулок по городским улицам Линкс не обладает, значит, что лаборанту опять придется ночевать на жестком, продавленном диване в комнате отдыха, укрывшись собственным рабочим халатом вместо одеяла, а с началом нового рабочего дня снова выслушивать шутки коллег про свой помятый внешний вид и наслаждаться болью в шее, затекшей от лежания на твердом подлокотнике.

-Однако я все еще не понимаю как эти исследования касаются зверька в том кабинете.

-Тем, что Акэнэд не просто создания с нуля химера. Он представитель возвращенного мною из небытия хвостатого народа. Я создал его на основе ДНК выделенного из переданных нам скелетов с острова Тасиро, ДНК из костей псоглавцев из пещеры Алтинского перевала.

-Но зачем вам это было нужно? Ведь насколько я помню, никаких приказов для создания чего либо на основе ДНК этих костей не приходило.

-У вас никогда не было мечты, мой юный друг? Да такой чтобы захватывало дух, когда вы думаете о ней. Мечты возможно несбыточной и невозможной, но такой желанной и яркой, как звезда на самом пике небосклона?

Линкс отрицательно помотал головой. Он был материалистом и верил лишь в то, до чего он дотянуться, только в то что он мог постичь в обозримом будущем. Поэтому лаборант и не понимал, о что же сейчас пытается донести до него Илия Петрович. Мечты всегда казались Штерну несущественной блажью, уделом маленьких детей. Но парень то давно уже вырос.

-А у меня такой мечтой стала тайна создания новой жизни. Что за силы приводят ее сюда? И как рождается душа, сознание? Приходят ли они в этот мир вместе с телом или зарождаются, развиваются позднее стремясь к небесам вместе с взрослеющим телом. - Пожилой профессор заходил по кабинету. В стеклах его очков отражался языками золотого пламени свет лампы на столе. - Я понял это, когда родился мой внук. Я присутствовал при его появлении на свет, и когда я впервые заглянул в его глаза, я увидел в них свет далеких звезд, тайну и мудрость, которую захотел постичь.

-Я все равно не понимаю причем здесь созданное вами существо.

-О, мой юный друг, чтобы разгадать такую непростую загадку, как зарождение жизни, а вместе с ней и сознания души, одних гипотез и догадок будет недостаточно. Нужно поставить эксперименты, записать результаты, повторить все заново при тех же условиях, изменив один критерий, несколько, провалить все и начать с начала. И так бесконечное число раз. И я же не могу ради своей мечты пожертвовать своим внуком или другими детьми. Я же не садист в конце концов.

"Ага. Вот теперь мы задумались об этике и морали. А как меня полы заставлять сверхурочно мыть, так все в порядке вещей. Да еще и носом в мое, резонное возмущение тыкать. "

Зло прошипел про себя Линкс.

"Я значит здесь вообще не только не лаборант, а даже до прислуги не дотягиваю."

Илия Петрович тем временем продолжал, в его речь стала торопливой, сбивчивой, в глазах профессора все ярче и ярче разгорался лихорадочный огонь.

-Но здесь мы приходим к загвоздке: а что если представители Хвостатого народа вовсе не были так разумны, как о них писали в летописях, а были просто зверями, как какие-либо древние приматы, которых мы раньше принимали за недостающие ветви в эволюции человечества, как вида. Ведь кроме костей у нас нет ничего: ни вещей, ни предметов обихода, ни остатков жилишь, даже осколков каменных орудий и тех нет. А вдруг мой Акэнэд окажется просто животным, представителем совершенно нового вида, но просто неразумным зверем.

-Тогда вы тоже в выигрыше. - Штерн пожал плечами. - Создание совершенно нового вида ли - это было, возвращение ли из пелены веков вымершего - это уже огромное достижение. На какую-нибудь премию и всемирную известность вам хватит и этого.

Не понимал лаборант жалоб профессорс Сеченова. Ну мало тебе грамот, мало тебе признания, но ведь тебе же ещё денег немало дадут. Ладно тебе то уже не надо, семьдесят - это возраст уже все-таки, но у тебя внук маленький. На него деньги тогда потрать. Не то чтобы парень знал, сколько точно денег уходит на детей, но предполагал, что, наверное, немало. Иначе почему его мать всегда жаловалась, что сын у нее бездонная яма расходов: то из одежды вырос, то что-то из яркого детского хлама захотел, то ест только то, что по - вкуснее, а нормальной едой питаться ни в какую не хочет. В общем юноша за свое взросление усвоил только одно – дети это дорого и очень.

-Может быть вы в этом и правы, Вольфганг.

Линкс скривился: Боже, как же он ненавидел, когда его называли первым именем. Может школу он уже давно закончил, но только нехорошие воспоминания из нее, связанные с первым именем, никуда не исчезли. Чего только кличка волчонок шеттинский стоит. Ведь первая часть имени Линкса звучит как Вольф, что переводится с шеттинского как волк.

-Но кажется мне, что мне самому этого будет недостаточно. Мне все равно на деньги и известность, я просто хочу, быть может - это и слишком эгоистично, но достичь своей мечты.

Над кабинетом вновь повисло молчание. В теплом, но неярком свете настольной лампы пнрофессор Сеченов, кряхтя, что-то переставлял в шкафу, тихо звеня стеклом бутыльков и пробирок. Штерн же смотрел через окно, оперевшись на шершавое от чешуек потрескавшейся от времени белой краски дерево подоконника, на раскинувшиеся под холмом, на котором вот уже почти двести лет стоял главный корпус института цитологии и генетики, воды реки Оби. Линксу казалось, что он даже может услышать сквозь приоткрытую сворку окна шум бьющихся о каменистый берег волн. В темной, мерцающей в лунном свете воде отражались далекие мириады звезд, и с низины тянуло влажной свежестью прибрежной травы. Еще робко, но уже начали заводить свои трели цикады в густых кутах шиповника у каменной кладки ограды института.

Каждый человек в этом кабинете думал о своем: что было на уме в тот момент у пожилого академика его молодой коллега и знать не хотел. А сам Линкс уже в который раз размышлял о том, как же он все – таки терпеть не может свою работу лаборантом и как бы ему хотелось сейчас вернутся домой и больше никогда не возвращаться в стены этого института, раз за разом мыть полы в кабинетах, протирать оборудование и колбы, перебирать сортировать реагенты, делать пометки на их упаковках. И самое главное до самой поздней ночи общаться с Илией Петровичем, а точнее слушать всякий бред старого профессора.

Ну вот просто, какой Хвостатый народ, какие псоглавцы. Сеченов просто создал себе новую игрушку, не уведомив никого на верхах.

Лаборант поежился от порыва ветерка с реки внизу, прокравшегося в комнату сквозь открытую форточку окна.

«Написать про не совсем законные развлечения академика с генетикой в Северный Центр что ли? может хоть руководство на кого – то более адекватного, а может и более благосклонного к Линксу сменят».

Парень обернулся и хмуро сверил взглядом согнутую прожитыми годами спину Илии Петровича.

«Да отпусти же, ты, меня из кабинета наконец! Забыл про мое существование с тобой в одном помещении, что ли?»

Профессор внезапно повернул голову к лаборанту и, поймав его взгляд, вновь заговорил первым. – Почему же Вы молча на меня уже несколько минут меня неотрывно смотрите, но ни о чем не спрашиваете, мой юный друг? Разве Вам не интересна история создания Акэнэда?

-Безумно. - Штерн всеми силами попытался скрыть сарказм в голосе и, тут же спохватившись продолжил уже более уважительным тоном. – Я просто так впечатлён вашим рассказом о Хвостатом народе, что даже не знаю чего начать.

-Тогда начните с вопроса о том, как же я все – таки создал моего зверя.

-Ладно. И как же это произошло?

-Ну во-первых я все таки заслуженный академик в области генетический исследований, с десяток диссертаций написал, выступал на симпозиумах, всего не перечислить. Но мои заслуги – это не то о чем Вы хотите услышать, верно?

Юноша кивнул.

-Для начала, я выделил сохранившуюся цепочку ДНК из всех предоставленных мне костей и расшифровал ее. Ушло на это почти пол года работы и сотни бессонных ночей, а уж сколько моих нервов и представить страшно.Но результаты стоили каждой этой секунды весь геном был почти в идеальном состоянии.

-Почти?

-Да. Как бы хорошо камень статуй – саркофагов в святилище на Тасиро и холод земли в пещере Алтинского перевала ни сохранили сокрытые в них скелеты, что-то все равно да разрушилось просто от неумолимости времени. Но семьдесят четыре процента сохранности – этого мне было более чем достаточно.

-И что же Вы сделали потом? – лаборант присел на подоконник. – Почти семьдесят пять процентов – это же, вероятно, слишком мало для восстановления жизни вида, вымершего в лучшем случае восемь веков назад.

-Сделал то же самое, что наши коллеги из Китая пару десятков лет назад, когда они воскресили из небытия мамонов, дополнил пустые участки аминокислотных цепочек тем, что у нас было в распоряжении.

-Донором как я полагаю стала какая – нибудь домашняя кошка при лаборатории?

-Вы абсолютно правы. – Илия Петровичь сел за стол, и принялся протирать и так сверкающие чистой стекла очков полой халата. – Но не просто какая то кошка материалы для исследования дала Оникс. Однако участки хромосом с человеческим кариотипом тоже пострадали.

-И тогда вы?

-Просто использовал свои.

«Безумец!»

По спине Линкса пробежал холодок.

«Он просто безумец! Ненормальный!»

Всем студентам не то что бы с первого дня в стенах академии, в с первой секунды вдалбливали в голову мысль, что свой генетический материал в исследованиях использовать категорически, повторяем еще раз, категорически нельзя. Вы понятия не имеете какие поломки и огрехи природы могут быть в ваших цепочках ДНК, и к чему это может привести.

Но что сделано,то сделано.

-И что же потом?

-Ничего особенного, провернул тот же фокус что и сделали наши с вами предшественники в 1996году при создании первого клона овцы – Долли.

-Суррогатной матерью, как я правильно понял, послужила та кошка в кабинете? Как ее там?

-Да. Оникс была лучшим кандидатом на эту роль: ласкова, послушна, максимально лояльно относится ко всем медицинским манипуляциям с собой, и самое главное – она уже вырастила несколько здоровых выводков котят, своих, а также приемных.

-Тогда еще один вопрос, что же Вы теперь собираетесь делать с животным?

-Каким? – Сеченов поправил очки.– С Оникс или Акэнэдом?

Линкс неопределенно махнул в сторону рукой. – С обоими.

-Когда мой эксперимент немного подрастет, кошка просто вернется к своей обычной жизни в стенах института. А вот судьба котенка – это правильный вопрос. Вы, мой юный друг, наверняка заметили насколько, он уже отличается от обычных котят.

Лаборант кивнул.

-Не смотря на его крупный для детеныша домашней кошки его возраста рост, Акэнэд развивается медленнее, и его поведение больше похоже на то, как ведут себя человеческие младенцы. Оникс же просто кошка, и она не сможет дать ему все необходимое для его развития. я тоже не смогу постоянно находится рядом с ним, меня ждет дома Сириус, и мою работу в институте и поездки на конференции и научные собрания тоже никто не отменял. А Акэ нужен рядом тот, кто смог бы за ним присмотреть. – Илия Петрович печально вздохнул. – Нет. Не только просто присмотреть, а направить, развить его способности, его душу.

-Вы выбрали для этого меня, верно?

-Вы абсолютно правы, мой юный друг.

-Но почему именно я? У меня же нет ничего, что я мог бы дать этому зверю. И не могу же я круглые сутки находится в институте. Мне где жить? В комнате отдыха?

Пожилой мужчина тяжело поднялся со стула. Его деревянные протяжно скрипнули по лаку половой плитки.

-Я уже обо всем распорядился: можете хоть завтра въехать в специально выстроенную для Акэнэда и его проводника пристройку у главного корпуса.

-Допустим я соглашусь. – Линкс Штерн хмурился и сжимал в руках ткань рукава халата. – Но мне что теперь, до конца моих дней жить при институте? У меня есть право на личную жизнь, знаете ли...

-Об этом не беспокойтесь, вы после своего рабочего дня можете отлучатся с территории на пару часов куда хотите, вас будут на это время подменять, но...

-Но?

-Вы должны будете обязательно вернутся в установленное время. Нельзя же детей надолго оставлять без присмотра.

-Вот только оно не ребенок, а просто... Я даже не знаю, как это назвать. Эксперимент? Химера? Кот? Что оно в конце концов? Да Вы наверное и сами не знаете.

Линкс начинал все больше злится на то, что сейчас его пытались втянуть в какую то авантюру с неясным исходом.

-Не знаю, но Акэнэд – это Акэнэд. И он важен для меня.

-Ну а мне как тогда с этим жить?

-Я думал, что Вы будете больше обеспокоены материальной стороной вопроса, а Вы волнуетесь, о лишь о том, что можете не справиться.

Парень отступил в тень от колышущейся на поднявшемся к ночи ветре занавески и, отвернувшись, чтобы Илия Петрович не заметил его выражения лица, закатил глаза.

«Да плевать я хотел на твоего зверя, старик. Меня и оплата волнует, и жизнь я свою на него тратить не хочу».

-Но и о заработке можете не беспокоится, платить Вам будут достойно. Но Вас, наверное, больше интересует ваше продвижение в науке?

В полумраке кабинета холодно, но заинтересованно блеснули голубые глаза Линкса.

«Что ж, академик сам предложил ему такую возможность, так что грех ей не воспользоваться. То что Штерн животных и маленьких детей терпеть не может, можно и промолчать. Ничего ведь еще не доказано, что химера признаки разума начнет проявлять, а так она, наверное, по поведению как большая собака будет. Гены волчьи в звереныше вроде бы тоже есть. А с воспитанием собаки, Линкс уж как – нибудь да справится. Выбора у него нет ведь. Откажешься – уволят еще, тогда жить вообще неначто будет».

-Ладно. Я согласен.

Серые глаза пожилого профессора радостно вспыхнули.

-Знаете, я очень этому рад. Вряд ли я бы нашел другого столь ответственного человека, которому мог бы также безоговорочно доверять, как Вам.

Тонкие губы парня тронула чуть заметная улыбка, хотя внутри он почти раздувался от гордости.

«Надо же, сам заслуженный академик Илия Петрович Сеченов ему доверяет и даже возможно считает Штерна своим протеже».

-Тогда можно еще один вопрос? Почему Вы назвали зверя именно Акэнед?

-Анаграмма от ДНК, и есть в слове Акэнэд что-то от культуры Японии. Ведь без находки на Тасиро не было бы и самого Акэнеда.

Часть 2: Глава 1 .Троица.

В библиотеке в тихом полумраке, разгоняемом только тёплым кольцом света от стариной, тяжёлой лампы на кованной подставке нашедшей своё место на лакированной поверхности столешницы сидели на ковре, прижавшись спинами к дереву боковины стола, сгрудившись под мягким, пушистым пледом в единый клубок трое: ребёнок и две маленькие некоморфы, расположившиеся по бокам от своего человеческого друга. Глаза детей восторженно поблескивали в неподнелном любопытстве в неровном свете светильника за их спинами. Уши морфов чуть подрагивали, чутко прислушиваясь к шороху страниц книги, которую держал в руках мальчик в центре.

- А потом его клыки с жутким хлюпающим звуком вошли в её шею. - В полголоса, нараспев читал Акэнэд.

Сейчас была его очередь читать друзьям. Впрочем его очередь была всегда, но здесь двухвостому даже не хотелось как либо возмущаться или спорить. Он, как и Сириус с Мун, признавал, что читать в слух у него получается лучше всех из их маленькой кампании.

Мун зачитавала текст всегда слишком торопливо, проглатывая буквы, а иногда и целые слова, что понять её было решительно не возможно. Дедушка Сириуса Илия Петрович Сеченов часто шутил, что Мун читает, как пономарь. Жаль, что кто такой пономарь, Акэнэд не знал. Также часто ей и вовсе очень быстро надъедало это монотонное занятие, и неко начинала ерзать, отвлекаться, теряться в тексте и скакать взглядом по строчкам, ещё больше запутываясь в сюжете.

Сириус наоборот был слишком внимателен: он часто читал медленно с расстановкой, слишком глубоко вдумывался в прочитаное. Поэтому зацепившись за какой - либо факт в тексте будто бы уходил в себя, замолкал, подолгу раздумывая над ним. Часто Акэнэду и Мун приходилось насильно вытаскивать Сириуса из его мыслей, легонько касаясь плеча мальчика или несильно пихая локтем в бок. Тогда сероглазый, несколько раз моргнув, будто пробуждаясь ото сна, возвращаялся к чтению. Правда не надолго, до следующей заинтересовавшей его фразы.

Акэнэд же читал всегда как было нужно в данный момент: с интонацией и выражением, тихо или громко, ускоряя или замедляя темп по ходу истории, чуть меняя тембр голоса зачитывая реплики разных персонажей. Именно поэтому черного неко негласно и выбрали на роль главного чтеца в их трио. А он был и не против, что-то же должно и у него получатся хорошо.

"Герцогиня Ле Корбюзье не успела даже вскрикнуть медленно, оседая на холодный, мраморный пол. По белому кружеву её белоснежного воротника на тонкой, шелковой ночной сорочки яркой россыпью рубиновых капель стекала кровь из прокушенной виконтом Першероном шеи. Прекрасные, обрамленые веером пушистых ресниц изумрудные глаза Аделаиды Ле Корбюзье закрылись, но лишь на миг, чтобы распахнуться уже в следующую секунду алыми словно кровь, перепачкавшая её пеньюар. И тогда виконт Беарн Першерон, взяв свою герцогиню за узкую, ухоженную, нежную ладонь, прошептал девушке в самое ухо, опалив горячим дыханием нежную кожу. - Вот и всё, любовь моя, теперь мы будем вместе всю оставшуюся вечность".

-Конец. Боже, Сириус, где ты каждый раз находишь эту чушь? - Акэнэд повернулся к другу, прижав уши и встопорщив усы. - Это же такой бред. Как?! Как он в первый то раз в замок попал? Там же охрана везде. А она?

Хвосты морфа раздражённо постукивали по ворсу ковра.

- Она то чего? К тебе в спальню заявился незнакомый мужик, весь в крови скоре всего твоих слуг и охраны и затирает, что то про то, что ты реинкарнация его давно умершей любви. И вообще он вампир, и теперь вы должны срочно отправиться в его замок в Сербии. - Акэ всё больше распалялся, начиная по фыркивать и порыкивать, отчаянно жестикулируя. - Я хоть и не викторианская графиня, я морф и не маленький к тому же и укусить могу не слабо при случае. Хотя может они, конечно, стальные нервы имели или им было тесно в их именьях в Шотландии, я не знаю, но увидеть я такое перед своей кроватью, я бы заверещал бы сиреной, переходящей в ультразвук и обратно и кинул бы в этого самого ночного пришельца чем - нибудь тяжёлым.

-А мне книжка понравилась. - Вставила Мун.

-А? Хорошо. - Обернулся на подругу красноглазый и продолжил. - А здесь, ты понимаешь, Сириус, она сразу, буквально сразу выдаёт следующее. "Что ты смотришь на меня, раздевайся, я твоя". Как бы там твой Станиславский сказал, Сириус? А точно. Не верю! Не верю, понимаешь, Сириус.

- Понимаю. - Сероглазый мальчик кивнул. - И признаю, что история весьма простая и глупая, но книгу я взял у дедушки в кабинете, значит она что-то да значит для него. Может в ней смысл какой был, который мы не поняли?

- Пф. Мальчишки. - решила вставить свои пять копеек Мун. - Смысл вы действительно не поняли.

-А ты, наверное, всё прекрасно поняла. - Обиженно за сопел Акэнэд. - Да, Мун?

-Да! Вся идея в книге состоит в том, что любовь преодолеет всё преграды и растояния, и даже само время. И ничто не сможет ей помешать.

-Возможно ты и права. - Сириус потер нос.

-Тебе всегда надо с ней соглашаться? - неко приподнял бровь.

-Нет. Я и сам думал об этом во время чтения. Аделаида же выскочила из экипажа, везущему её на её свадьбу с Этьеном, на полном ходу и вернулась к Беарну, рискуя не только собственной репутацией, но и жизнью. Она же могла замёрзнуть насмерть в том лесу зимой. Она отказалась от жизни в богатстве и неге с нелюбимым, выбрав пустоту полуразрушенного замка в виконта, лишь бы провести теперь уже свою вечную жизнь с Беарном.

Мун довольно и хитро улыбается.

-Ладно. Хвост с вами. - машет рукой Акэнэд. - Но для меня вампиры - это что-то хтоническое и жуткое, вечно бледное и голодное нечто снующее в ночной тьме и тенях. Высший хищник расчетливо и методично выслеживающий свою жертву дабы испить её крови и напитаться её страхом и беспомощностью перед неотвратимостью судьбы. А не вот это вот всё. Слащавые они какие-то - эти ваши книжные упыри. Кого не возьми - всё топ - модели, как на подбор, или те миленькие певцы с твоих ярких, что аж глаза режет, постеров, Мун.

- За хтонической бледностью тогда тебе к Линксу надо. Он у нас не просто бледен, он у нас просто воплощение оттенка побелки и ходячий синоним к слову недосып. - Хихикнула пушистая морфочка.

-А ещё он всегда зол на весь свет и голоден. - поддержал подругу Акэнэд

-Ненавидит солнечный свет и громкие звуки.

- Расчетлив, как черт.

- И скользкий, как змей.

-Высасывает из людей радость и энергию одним своим присутствием.

-Ребята, а кто - нибудь когда - нибудь видел, чтобы Линкс ел что-то с чесноком. - Вдруг спросил Сириус.

Троица резко переглянулась. Всём вспомнилось, что Линкс Штерн действительно избегал блюд, в которых мог оказаться чеснок.

Мун тихо прошептала. - Ребята, а вдруг он действительно вампир. Это многое бы объяснило.

Правда серьёзно задуматься над этим дети так и не успели. Дверь в библиотеку с грохотом распахнулась, и на пороге возник научный сотрудник младшего звена Вольфганг Линкс Штерн собственной персоной и рявкнул.

-Вы время то видели! Ночь на дворе! Быстро спать пошли.

И дети с испуганым визгом кинулись прочь из библиотеки мимо удивленного их внезапным послушанием Линкс.

Часть 2: Глава 2. Линкс

Не сказать что старший научный сотрудник Ильтинского института цитологии и генетики. Вольфганг Линкс Штерн был прямо в восторге от того что в его ежегодный, двухнедельный и между прочим совершенно законный отпуск ему пришлось не только не отдыхать, как хотелось бы душе, но и присматривать за троицей совершенно неугомонных детей: внуком главного академика Илии Петровича Сеченова, который был по совместительству руководителем Ильтинского института цитологии и генетики, а значит и прямым начальником Линкса. Сирусом и двумя некоморфами Акэнэдом и Мун.

Ладно бы ещё Штерну поручили следить только за Сириусом или за воспитанником Линкса морфом Акэнэдом, было бы ещё ничего. Может быть мужчина бы даже отдохнуть успел.

Сирус сам по себе был довольно рассудительным и спокойным мальчиком и предпочитал не доставлять своим поведением проблем. А Акэнэда Линкс просто напросто выдресировал слушаться.

Но Мун...

Эта шустрая, шумная и не без хитринки некоморфа всё время придумывала в своей пушистой голове альтернативно гениальные планы или какую - нибудь пакость.

Как, например, в прошлом году во время поездки в Мышкин маленькая неко сначала удрала от группы, пробродив где-то всё время экэкскурсии, ещё где-то потеряв ощейник с встроенным отслеживающим маячком, и этим заставив восьмерых взрослых мужчин - охранников - сопровождающих этого не в меру умного в обратную сторону, но несомненно важного для науки творения генной инженерии в волю побегать по городку в её поисках. А когда группа уже сдалась её отыскать, и начала раздумывать нужно ли уже звонить в институт и признаваться не поехавшим в этот раз сопровождать некоморф Линксу, Илие Петровичу или набирать сразу в правительство, с рассказом что эксперемент сбежал и возврату не подлежит или пока что не надо, Мун

вернулась сама, притащив откуда-то чьи-то валенки и целое лукошко клубники.

Клубнику тут же на радостях, что ценная некоморфа нашлась, поделили между собой и дружненько съели. И так же дружно ей отравились. Так что обратно в жилой корпус эти туристы - неудачники возвращались весело и долго, изучая каждый километр красоты местных придорожных лесов и полей.

И ладно бы этот желтоглазый, меховой ураган на длинных лапках занималась своими приключениями в одиночестве. Нет. Одной не интересно, поэтому следующим её шагом было подбить на них обожающего до безумия свою пушистую подругу Сириуса, а потом уже вдвоем с мальчиком втянуть следом в неприятности и Акэнэда.

А Линкс так старается вырастить из навязанного ему Илией Петровичем Сеченовым звереныша хоть что-то относительно путное.

Но другого выхода у старшего научного сотрудника Вольфганга Линкса Штерна и не было: верха приказали - бери с собой некоморф и внука начальника, значит возмешь. Отказы же не принимаются.

И вот теперь Штерн едет на казённом автобусе по скоросному шоссе на юг, к тёплому, ласковому лазурному морю и с тихим ужасом ждёт, что же эта неугомонная троица под руководством Мун задумала на этот раз. А задумали они что-то точно. Уж больно подозрительно тихо в отделеном перегородкой от кабины, где расположился Линкс, кузове.

Так же тихо и мирно в комнате морфов было на майских выходных лет шесть назад, когда мужчина тоже собирался хорошенько отдохнуть в уютном скверике во внутреннем дворике института. Штерн думал, что сейчас он дождётся коллег, они вместе пожарят шашлык, выпьют по бокалу чего-нибудь крепкого, проведут время за интересной, содержательной беседой, изредка поругивая начальство.

Но нет. Куда там.

Как потом выяснилось через просмотр записей с камер, первыми замаринованное мясо и другие закуски обнаружили кем-то впущеные во внутренний двор дети. Шашлык прямо сырьём, излучая недюжинный энтузиазм и восторг, слупили в две просто до беспредела довольные мордахи некоморфы. Главная загадка только была в том как в двух маленьких морфах в которых весу то на двоих и тридцать кило не будет уместилось всего за пол часа мяса расчитанного на кампанию из пятнадцати человек минимум. Но зато сразу стало ясно, что гены котов пробудились в них на всё двести процентов. А потом Акэнэд и Мун присоединились к Сириусу, которого больше заинтересовал сыр, который кто-то из младшего состава сотрудников института тоже оставил на столе.

Открытие номер два показало, что обучаться некоморфы могут и самостоятельно и даже быстрее человека. Во-первых Мун, когда у неё не получилось взломать код на сумке с инструментами, просто разрезала её ножом и вытащила от туда всё, разложив это всё в идеальный по меркам геометрии круг на траве. Во-вторых точно определила в какой из коробочек лежат спички и развела костёр, а потом и вовсе предложила товарищам пожарить на огне зефир. Сириус же в свои семь лет слава богу до такого не додумался, до чего к несчастью для собравшимся отдыхать работников дошла пятилетняя некоморфа.

Как потом она объясняла, невинно хлопая своими бестыжими, кошачьими, жёлтыми глазами, что в каком-то фильме она видела, как это делают люди. Ну вот и решила тоже попробовать.

Вот только зефира морфы и человеческий ребёнок, даже разворошив все сумки и пакеты, так и не нашли, поэтому они и стали жарить всё подряд, устроив в конце концов пожар.

Самое интересное, морфы не только не испугались огня, но даже и растерялись: быстро договорились между собой кто какой участок будет тушить, и быстро всё залили напитками с того же стола.

Но противопожарная сигнализация всё равно сработала, и уже на её вой в итоге во дворик и сбежались всё, кто только мог. Вот так их втроём и обнаружили всех в мокрых и в саже под одним из столиков, под которым дети заблаговременно спрятались, видимо почувствовав скорое наказание за устроенный бедлам.

Здесь то и выяснилось открытие номер три: морфы могли в эмпатию. Всё то время, пока троица сидела под столом, Акэнэд и Мун успокаивали Сириуса. Да и потом когда начался разбор полётов, морфы, даже прекрасно осознавая, что их скорее всего накажут, принялись защищать своего друга - человека, говоря, что это они придумали удрать из их комнаты в сквер во внутреннем дворе института, да и всё остальное тоже.

***

А потом было ещё много всего подробного, где всегда участвовали эти трое. На самом деле за всё те годы, что Линкс проработал в Ильтинском институте цитологии и генетики, даже на прямую не участвуя в воспитании других некоморф, (Штерну за глаза хватало и Акэнэда с Мун), мужчина точно понял спокойного отдыха в их кампании не жди.

Что сильно грохнуло об пол в кузове за спиной Линкса, и сквозь тонкую перегородку до его ушей донёсся тихим ветерком детский смех и голоса.

-Ты зачем болты на креплении сидения то выкрутила?

-Ищу подсидушечные сокровища. И не кричи так Акэ. Линкс услышит.

Сам же Линкс думал, кто разрешил Сириусу взять с собой отвёртку, которую он похоже отдал Мун, как теперь в дороге ставить сидения на место, и что этот отпуск точно добавит мужчине седых волос.

***

С грехом пополам, но Линкс и его подшефные некоморфы всё таки добрались до их места назначения.

Специально подготовленная площадка для отдыха группы встретила их запустением: столики для пикников покрывал толстый слой рыжеватой пыли и пыльцы. Площадки для установки палаток занесла листва. Сломанный заборчик раньше, наверное, обозначал границы парковочных мест на кемпинговой площадке. Само же место отдыха почти полностью заросло высоким, колючим кустарником, со спутанными между собой до неразделимого состояния ветвями.

Сразу видно, что люди не посещали это место отдыха уже давно.

Линкс Штерн хотел бы спросить начальство, почему место их отдыха выглядят таким запущеным и откровенно заброшенным, но умом мужчина понимал: куда же ещё, кроме как на заброшенную кемпинговую площадку, можно вывезти отдыхать к морю некоморф. Не в детский же лагерь их отправить. Нельзя. Они ведь не люди - генетически модифицированные коты эти.

А к морю им нужно. И не только с точки зрения отдыха. Для учёных важно выяснить, как некоморфы приспосабливаются к перемене климата. Как они реагируют на жару и высокую влажность.

Хорошо, что единственному здесь научному сотруднику Вольфгангу Линксу Штерну и его группе охраны придётся лично следить за Акэнэдом и Мун только пару дней, пока не прибудет остальная экспедиция со всеми вещами и оборудованием.

И ещё хорошо, что хоть с расположением кемпинга тоже повезло. Сто метров по скрытой среди кустарников и заросшей мягкой травой тропинке, и вот оно тёплое, ласковое море. Мягкий спуск к воде по нагретому до обжигающего босые ноги жара чистейшего, кремового песка. Теплый, солоноватый ветерок нежно обдувает лицо.

Тишина и покой.

Была бы.

Заглушив мелодичные трели птиц в ближайшей к кемпингу рощи своим звонким и радостным смехом, мимо наслаждающегося покоем Линкса стоящего на самом границе между с тихим шорохом бьющимся о берег волнами и горячим песком пронеслась тёмным, пушистым шаром Мун и с криком: "Ура! Водичка!" нырнула в воду, окатив мужчину водой.

С блондинистых прядей волос стекали по лицу прямо за воротник промокшей насквозь рубашки струйки солёной воды. В глубине души Линкс радовался, что за забрызгаными стёклами очков не видно, насколько сильно у него дёргается веко. Мысленно он уже желал этой сверх всякой меры избалованной Илией Петровичем морфе утопиться.

Сириус как всегда шёл за Мун следом, но все-таки подошёл к мужчине, вежливо извинился за подругу и тоже вошёл в воду.

Повесив одежду просушится на ветку Штерн то наблюдал за резвяться в воде Мун и Сириус, мысленно делая для себя пометку, что некоморфы отлично плавают, если захотят, то переводил взгляд себе за спину, где остальная группа ставила на уже относительно прибранной площадке палатки, ставила технику для исследований и готовки.

Глядя на окончательно расшумевшихся неко и ребёнка, Линкс тихо радовался, что примостившийся у его ног Акэнэд ведёт себя удивительно тихо. Но в то же время это было слишком подозрительно. Может задумал чего?

На всякий случай Вольфганг Штерн решил сказать морфу, что если Акэнэд решит что-то этакое выкинет, Штерн посадит его на поводок, а другой конец поводка примотает к дереву в роще, и так оставит некоморфа на всю ночь.

Акэнэд даже не потрудился повернуться, только вздрогнул и прижал все свои четыре уха к голове.

Ну точно, что-то замышляет.

Вечер для Линкса прошёл быстро и незаметно в делах и заботах об установке и минимальном обустройстве лагеря. Правда пришлось пару раз прерываться, пытаясь то заставить Мун спуститься с верхушки дерева, на которое желтоглазая морфа вскарабкалась, погнавшись за птицей. То вытаскивать некоморфу из куста, в котором она умудрилась как-то застрять. Хорошо, что вычесать колючки из её длинного чёрного меха согласился Сириус, избавив мужчину от этой мороки.

Да и Штерну Мун добровольно все равно бы не дала этого сделать. И тому бы пришлось битый час гоняться за ней по всему лагерю, а потом бы пытаться, кое как удерживая буквально выворачивающуюся змеёй из рук неко, как обычную кошку за шкирку, провести расчёской по её шерсти. А потом ещё и идти обрабатывать исцарапанные в кровь ладони.

Чтобы там не говорил создатель некоморф и начальник Линкса Илия Петрович Сеченов, что его зверюшки просто не способны проявлять беспочвенную агрессию, о настоящем положении дел Сеченов в курсе не был, ну или же как обычно отрицал неудобную ему реальность. Да и что ждать от человека, с которым Мун всегда была как шелковая.

А если так подумать, сладить с желтоглазой некоморфой во всём институте могли только двое: сам Илия Петрович и его внук Сириус. И если к своему создателю Мун испытывала, что - то вроде уважения и большую часть времени была послушной в его присутствии, то что заставляло морфу слушать Сириуса Линкс никак не мог понять.

А вот кого Штерн никак не мог назвать хоть сколько нибудь видящим границы его Линкса терпения - это был Акэнэд. Вот сейчас он снова забравшись под палатку скорее всего снова роет себе нору. Хотя ему Линкс уже раза три сказал этого не делать.

Несчитая ещё нескольких мелких неприятностей с техникой, и того что охрана, плохо скрывая улыбки, только наблюдала за попытками Штерна угомонить Мун, можно было сказать, что вечер прошёл вполне не плохо.

Близилась ночь. На площадку с моря вместе с прохладной белесой полосой тумана наползали густые как смола, темно - сиреневые сумерки. Над костром булькал в котелке суп. Линкс решил, что раз уж они остановились в старом лагере для кемпинга и даже собрали и поставили палатки, то можно и побаловать себя и приготовить еду так, как когда-то в далёком детстве Штерна, он и его родители делали, отправляясь на несколько недель в поход.

Да и к тому же Сириус смог поймать на смастеренную им удочку несколько мелких рыбешек, которых по общему решению тоже добавили в суп.

Сам же мальчик сейчас пытался читать в неровном, дрожащим свете огня костра. Набеговшаяся за день Мун тихо сидела рядом, прислонившись к его плечу, и наблюдала за пляской теней от огня по земле. В её жёлтых глазах отражалось рыжеватыми бликами пламя.

Почему то эта картина напонала Линксу те иллюстрации в старых учебниках истории, на которых первые собаки также смотрели на первые костры разведённые во мраке первобытной ночи перевыми из людей.

Охрана же с первыми сумерками разошлась по своим палаткам и занималась там чем-то своим. Линкс мог только предпологать, кто из мужчин чем занимался. Но где-то из под оранжевого полога брезента доносились приглушённые голоса, и Штерн понимал там звонят домой или беседуют между собой. Где-то просто горела лампа, может там кто-то как и Сириус что-то читал, а может быть и смотрел, подключив наушники фильм. А в тех палатках, где было как и в окружающем площадку кустарнике темно, наверное, уже спали.

Только Акэнэд где-то всё ещё беспокойно бродил в близкой к лагерю роще.

Вдруг тишину новорождённой ночи разорвал доносящийся с берега тоскливый, на одной высокой ноте вой. Линкс кинулся на звук и увидел, как опустившись на всё четыре лапы, стоя в воде не далеко от берега и задрав острую морду к небу, закрыв глаза, освещённый только бледно - серебристым лунным светом Акэнэд выл, позабыв самого себя.

Часть 2: Глава 3. Троица.

По сверкающим снежной белизной коридорам Ильтинского института звонко разносилось эхо детских голосов.

-Идём. Идём. Идём. - Маленькая некоморфочка с красивыми золотыми глазами нетерпеливо тянула за рукав своего друга, человека. - Идём скорее.

- Мун, прекрати его дёргать. Сириус же тебе не плюшевая игрушка. - Проворчал старший из троицы, некоморф по имени Акэнэд.

-Но я хочу показать вам нечто важное. Я вчера такому научилась. Только пообещайте никому об этом не рассказывать. Никому- никому. Ладно, Сириус? Акэнэд?

Спокойно следующий за Мун, выглядящий слишком серьёзным и собранным для своих лет мальчик лет четырнадцати кивнул.

-Почему это никому рассказать нельзя. - Пару раз взмахнув хвостами, проворчал Акэ. - Может учёным тоже интересно будет, чему ты там научилась. Или Илие Петровичу. Или Линкс?

- Потому что это секрет. - Мун сморщила носик и прижала пушистые ушки к голове. - Я не хочу, чтобы об этом знали учёные, и особенно Линкс.

При упоминании имени старшего научного сотрудника Вольфганга Линкса Штерна чёрная с белыми пятнышками, пушистая некоморфочка ещё больше опустила уши и поджала длинный покрытый длинным и мягким мехом хвостик. А вот шерстка на её загривке наоборот поднялась дыбом.

-Твоему дедушке, Сири, я сама всё расскажу, но потом.

- Я понял. - Сирус обхватил тонкие ладошки Мун своими. -Тогда нам следует пойти в дедушкину оранжерею. Там нет камер.

Морфа же тут же обвила его талию гибким хвостом, придвинулась ближе и чуть слышно замурчала.

Акэнэд же на это только закатил глаза и обиженно фыркнул.

***

В оранжерее организованой ещё дедушкой и отцом Сириуса в дальнем крыле здания всегда было тихо и пусто. Мало кто из работников приходил в неё после того, как отдел занимавшийся редактированием генома растений и выведением новых сортов сельско-хозяйственных культур сначала сократили в двое, а потом и вовсе расформировали. Потому, что мало кто в верхах хотел выделять деньги на исследования простых растений, когда прорыв в науке был совершен в может быть и в сходном редактированию генома растений направлении. Всё таки создание совершенно нового живого существа практически с нуля - это совершенно другое.

Некоморфы - это же не ромашки с лепестками в крапинку, и даже не необычные домашние зверюшки. Они нечто иное. Они с момента сотворения обладали сознанием, сходным с человеческим. И пусть их пока всего двое: Акэнэд и Мун, границы их потенциала только предстояло выяснить.

Именно поэтому оранжерея из исследовательского полигона постепенно превратилась в просто красивое и тихое, место для отдыха работников в дальнем крыле огромного главного здания института. А сами сверкающие на солнце хрусталем стеклянные стены павильона, как то затерялись среди множества других зданий и пристроек на территории исследовательского городка. Однако за ботаническим садом продолжали ухаживать. Возможно просто по старой памяти, а возможно из уважения к Илие Петровичу Сеченову - вот уже больше двацати лет бессменному главе института. Сад этот же он вместе с зятем разбивал не сколько, для того чтобы отец Сириуса мог свободно заниматься в нём исследованиями и научной работой, сколько для того, чтобы Арктур мог где-то спокойно проводить время со своей женой Еленой, дочерью Илии Петровича. Ведь те, для кого эта оранжерея была создана, больше в неё никогда не смогут прийти.

***

В саду было приятно тепло, после холодной и мёртвой белизны коридоров. Яркий солнечный свет пробивался золотистыми линиями косых лучей сквозь узорную вязь опутавших потолок стеклянного купола лоз винограда и хмеля, а может ещё каких-то более экзотических растений. Через них же пробивалась ясная лазурь мозаики майского неба. Пахло сладостью тропических цветов, свежей травой и лёгкой горечью полыни. Откуда то из коридоров главного корпуса доносились тихие переплетения мелодий, вещаемых городским радио, и голоса научных сотрудников. Трое детей расположились на небольшой полянке на искуственом холме у самых корней растущей в самом её центре высокой яблони, с раскидистой, узорчатой и резной кроной. Мун с интересом провела ладонью по сухим и шершавым изгибам морщин древесной коры. На макушку ей мягко опал бело - розовый лепесток.

- Интересно, почему она всегда цветёт? Это же не по правилам.

-Не знаю. - Пожал плечами Сириус. - Наверное, отец что - то сделал с этим деревом, чтобы оно вечно цвело. Может он сделал это для мамы. Дедушка говорил, что мама больше всего любила время, когда зацветают яблони.

-Ты нас затащила в такую даль от наших комнат, чтобы просто яблоней полюбоваться. - Заворчал Акэнэд. - Ты же вроде на что-то показать хотела? Так не тяни, Мун.

-Не торопись, Акэ. Я не могу вот так сразу.

-А ты попробуй. Нас же всего на пару часов отпустили. Не вернусь вовремя, меня Линкс хватится.

-И что, что хватится. - Чёрная неко повернулась к другу. - Мы же не за ворота ушли.

-Ему попробуй это объясни. Я вот попробовал - не понравилось. Уши до сих пор болят. - двухвостый некоморф нервно потер шею. Чуть задравшийся рукав формы оголил худое запятые с тонкими росчерками бледных шрамов.

Сириус тут же насторожился. - Акэнэд, он опять за свое, да?

-Да, опять.

-Почему ты нам не сказал?

-А это бы что-то изменило? - Неко вскочил и ощерился.

-Ну, Сири, бы сказал дедушке. Илия Петрович здесь же главный. Он бы что - нибудь придумал, как заставить Линкса прекратить. - Неуверенно пробормотала Мун. Чуть дрожа она прижалась к мальчику и доверчиво заглянула ему в глаза. - Верно, Сириус?

-Верно.

-Свежо предание, да вериться с трудом. - Фыркнул морф. - Мы уже твоему деду об этом говорили. И что? Что-то изменилось? Линкс только ещё больше отыгрался на мне после того раза.

-Акэнэд...

-Что Акэнэд? Илие Петровичу все в институте давно твердят, что гнать этого Линкса Штерна надобно из организации подальше. Но твой дед его не только при себе держит, но и на всё его поступки закрывает глаза. Я что неправду говорю. А, Сириус?

-Они взрослые люди, Акэ. - Подросток нахмурился. - В этом они разберутся и без нас.

-Ладно. - Чёрный неопределённо махнул рукой и сёл рядом с Мун и мальчиком на траву. - Показывай давай, что ты там хотела, и я пойду.

-Хорошо.

Мун поднялась, совсем по кошачьи потянулась и пробежав несколько метров вниз по склону холма, высоеюко подпрыгнула. Когда её ноги вновь коснулись земли, на месте чёрной, пушистой, маленькой некоморфы стояла окружная сиянием солнечного луча не высокая девочка с длинными тёмными волосами. Её было бы нельзя отличить от случайно забредшего в оранжерею при институте ребёнка, если бы не форменная одежда, металическое кольцо ошейника на шее и золотые кошачьи глаза с узким зрачком.

Едва заметные нити ветерка, пробившиеся через трещены в стекляном куполе, мягко покачивали голубую ленту в волосах Мун.

Часть 2: Глава 4. Сириус и Мун

Издавая мерное гудение, электрически-голубоватым светом мерцает голографический экран. На белом пластике стола отражаются бегущие по нему мелкие строчки сообщений.

Грациозная, юная некоморфа с чёрным мехом и сияющими золотыми глазами, искоса поглядывая на экран, с нетерпением и волнением ждёт среди этого множества разрозненных кусков текста, одно единственное, от своего человека - проводника, Сириуса.

Он сам вызвался поехать на конференцию по обсуждению уравнивания некроморфов в правах с людьми. Сказал, что его мнение об этом вопросе хотя бы выслушают. Ведь он как никто другой знает морфов. Он вырос с ними бок о бок. Он знает их вид лучше чем кто-либо другой, и точно уверен, что вопрос о свободе некроморфов даже не должен стоять.

Неко достойны жить как равные людям. Достойны и точка.

Мун смотрит на часы в уголке экрана. Уже почти семь. Сириус должен был уже разместиться в гостинице.

Парень сказал, конечно, что сам напишет, когда со всем закончит, но неко почему-то всё равно как то за него волнительно.

В забытой на столе чашке остывает чай, а Мун всё смотрит на белые, мерцающие цифры часов. Она постукивает коготком по столешнице, пытаясь воссоздать этим постукиванием мелодию недавно разученной вместе с Сириусом песни.

Минуты текут медленно и лениво.

И вскоре Мун сдаётся, комнату заполняют мерные щелчки кнопок клавиатуры.

Мун, [12.05.2076. 19:52]

Вечера. Уже добрался?

Мун, [12.05.2076. 19:54]

Как дорога прошла? Как в Северном центре? Уже устроился в отеле?

Сириус, [12.05.2076. 19:57]

Добрался.

Сириус, [12.05.2076. 19:57]

Всё хорошо. Разбираю вещи.

Мун, [12.05.2076. 19:58]

Не мешаю?

Сириус, [12.05.2076. 19:59]

Нет. Собираюсь писать речь на завтра.

Сириус, [12.05.2076. 20:00]

Расскажи мне что-нибудь.

Мун, [12.05.2076. 20:01]

Не можешь сосредоточиться без моего голоса?

Сириус, [12.05.2076. 20:03]

Да. Я отвык работать в тишине.

Мун, [12.05.2076. 20:03]

Я ведь собираюсь писать тебе, Сири, и через текст ты же всё равно его не сможешь мой голос услышать.

Сириус, [12.05.2076. 20:06]

Включу перевод текста в аудио.

Мун, [12.05.2076. 20:07]

Но это же буду всё равно не я.

Сириус, [12.05.2076. 20:08]

Я просто закрою глаза и представлю, что ты рядом сидишь.

Мун, [12.05.2076. 20:09]

А как ты тогда работать собираешься?

Сириус, [12.05.2076. 20:10]

Потом же открою.

Мун, [12.05.2076. 20:10]

Тогда ладно.

Мун, [12.05.2076. 20:11]

Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала?

Сириус, [12.05.2076. 20:11]

Что угодно. Мне просто нравится, когда ты что-то рассказываешь.

Мун, [12.05.2076. 20:13]

Хорошо.

Мун, [12.05.2076. 20:13]

Мне твой дедушка на днях принёс книгу о языке цветов. Вот ты знал, что белые камелии символизируют вечную преданность.

Сириус, [12.05.2076. 20:17]

Нет.

Мун, [12.05.2076. 20:22]

А чтобы выразить тоску по кому-то и романтические чувства, можно подарить розовые.

Сириус, [12.05.2076. 20:24]

Интересно.

Сириус, [12.05.2076. 20:25]

А что тогда значат астры, например?

Мун, [12.05.2076. 20:28]

Зря спросил.

Мун, [12.05.2076. 20:30]

Астра - символ обречённой любви.

Сириус, [12.05.2076. 20:32]

Да уж...

Мун, [12.05.2076. 20:33]

Постой. Давай спишемся лучше завтра. Я слышу шаги по коридору в сторону моей комнаты. А я...

Мун, [12.05.2076. 20:35]

Я как бы в неположенное для меня время тебе пишу.

Мун, [12.05.2076. 20:38]

Понял. Отключаюсь.

***

Сириус, [13.05.2076. 16:44]

Доброго времени суток. Ты там как? Не наказали?

Сириус, [13.05.2076. 16:47]

А то дед сказал, у вас Линкс опять что-то лютует.

Мун, [13.05.2076. 16:51]

Нет. У меня всё хорошо. Он к лаборантам что-то придираться опять решил. Гоняет их и в хвост, и в гриву.

Мун, [13.05.2076. 16:52]

На меня он, слава богу, и не смотрит. Рад небось, что я не его ответственность.

Мун, [13.05.2076. 16:55]

А вот Акэнэду опять от него досталось. На два дня его, в комнате запер.

Сириус, [13.05.2076. 16:58]

Не опять, а снова.

Сириус, [13.05.2076. 17:00]

Не понимаю, и чего Линкса дед всё ещё при себе держит.

Мун, [13.05.2076. 17:02]

Я тоже. Ведь учёного с более мерзким нравом и столь же раздутым самомнением во всём Ильтинске не сыскать.

Мун, [13.05.2076. 17:06]

Хотя не мне судить. Меня же и Акэ без проводников даже в оранжерею не пускают.

Мун, [13.05.2076. 17:09]

А мне скучно тут целыми днями взаперти сидеть. Я по нашей вековой яблоне соскучилась, и по запаху травы, и по солнышку.

Мун, [13.05.2076. 17:12]

Ой! Только не принимай это на свой счёт. По тебе я тоже соскучилась. Даже больше, чем по прогулкам.

Сириус, [13.05.2076. 17:15]

Ясно.

Мун, [13.05.2076. 17:16]

А ещё ты что-нибудь писал Акэ?

Или он тебе?

Сириус, [13.05.2076. 17:17]

Нет.

Сириус, [13.05.2076. 17:17]

А что?

Мун, [13.05.2076. 17:18]

С ним что-то произошло. Его взгляд изменился.

Мун, [13.05.2076. 17:21]

В нём теперь что-то тёмное то и дело клубится. Этот взгляд меня пугает. И сам Акэ какой-то отстранённый, холодный, что-ли стал.

Мун, [13.05.2076. 17:25]

Он всё чаще запирается один.

Мун, [13.05.2076. 17:26]

Срывается на других бет совсем без повода. Совсем как Линкс на нёго когда-то.

Мун, [13.05.2076. 17:30]

И Акэ ещё зачем-то прокусил ухо дельте нашего администратора.

Мун, [13.05.2076. 17:33]

А на меня Акэнэд, как глянет, так лучше бы вовсе не замечал. Смотрит он на меня как будто я добыча, и Акэ уже готов откусить от меня кусок. И глаза у него масляные - масляные становятся. И мне иногда даже кажется, что он даже облизывается при этом. Он с такой мордой на мышей в лаборатории в детстве охотился.

Сириус, [13.05.2076. 17:40]

Ты его боишься?

Мун, [13.05.2076. 17:40]

Не совсем.

Мун, [13.05.2076. 17:40]

Просто чувствую, что с нашим Акэ, что-то происходит, но не понимаю как могу ему помочь.

Сириус, [13.05.2076. 17:44]

Ясно. Я вернусь, через пару дней.

Сириус, [13.05.2076. 17:46]

Я поговорю с ним. Всё будет хорошо.

Мун, [13.05.2076. 17:47]

Я тебе верю.

Мун, [13.05.2076. 17:47]

Прости. Я тебе всё про себя да про себя.

Мун, [13.05.2076. 17:50]

А как у тебя дела и не спросила.

Сириус, [13.05.2076. 17:51]

Всё отлично. Пока всё получается. Расскажу подробнее через пару дней, как вернусь в Ильтинск

Мун, [13.05.2076. 17:54]

Здорово!

Мун, [13.05.2076. 17:54]

Сириус Сеченов ярчайшая в институте Ильтинска звезда.

И деду академику без Сири никуда.

Куда бы носитель имя звёздного не пошёл искать ответ,

В науках генноинженерных имени ярче Сириуса нет!

Сириус, [13.05.2076. 18:02]

Ты мне льстишь.

Мун, [13.05.2076. 18:03]

Вовсе нет. Я правда так думаю.

Сириус, [13.05.2076. 18:05]

А мне кажется все-таки льстишь. Но как бы там ни было я скоро приеду, и мы совсем разберёмся.

Сириус, [13.05.2076. 18:08]

И Акэ нашему поможем.

Мун, [13.05.2076. 18:10]

Я тебе верю.

***

Экран гаснет, и Мун, вздыхая, смотрит на яркую, в этот раз такую же золотую, как и её глаза Луну сквозь оконное стекло.

***

Следующий день проходит для Мун в томительном ожидании: Сириус даже коротко не отвечает на сообщения, да и вообще он целый день не появляется в сети.

Морфу это нервирует, да так, что она только тем и занимается, что нарезает по комнате круги или, забравшись на подоконник, рассеяно нюхает воздух через открытую форточку окна.

Потому что Акэнэд опять начал вести себя странно, и в этот раз его поведение испугало Мун не на шутку. Чёрный некомоф зачем-то несколько часов сторожил её под дверью её комнаты. А стоило золотоглазой только выйти за порог, как Акэ тут же схватил Мун за передние лапы и прижал к стене.

Ничего конечно Акэнэд больше не сделал, только посмотрел своими алыми глазами в золотые глаза беты несколько секунд, да так как будто в самую душу заглянул, и отпустил, поспешно удрав по коридору куда-то в основной комплекс.

У Мун от такого вся грива дыбом встала и по спине табун мурашек пробежал.

За дверью слышится шорох и тихий стук.

-Входите! У меня не заперто.

Дверь бесшумно отъезжает в сторону.

В золотых глазах Мун вспыхивает радостный свет, и всё тревоги сразу же рассеиваются, как туман по утру.

На пороге стоит Сириус.

-Ты вернулся! Я так скучала! -Мун бросается в объятия Сириуса. Её золотые глаза сияют, а на мордочке расцветает яркая улыбка.- Я думала, что ты пробудешь в Северном Центре ещё несколько дней.

-Я не хотел там оставаться дольше положенного. - Парень берет морфу за руку. -Идём. Я хочу тебе кое-что рассказать.

***

Над прозрачным куполом институтской оранжереи сияло заходящее солнце. Его оранжево-красные лучи рассыпались красочными кусочками мозаики по её белым дорожкам, оседали пятнышками золотой краски на крупных, изумрудных листьях тропических кустарников и цветов, сверкали всеми цветами радуги в каплях росы на них и в отражениях стёкол фонариков у тропинок.

Под огромной, раскидистой цветущей яблоней, сидя прямо на траве, Сириус бережно вплетает поочерёдно белые и розовые цветы камелии в тёмные, шелковистые прядки гривы Мун, касаясь головы некоморфы так нежно, как только мог.

Мун звонко мурлычет, прикрыв свои большие, обрамлённые веером пушистых ресниц, золотые глаза, и наощупь плетет венок для Сириуса, гармонично переплетая между собой тонкие веточки яблони, увенчанные молочно - розоватыми цветами, нежные кисти соцветий сирени и золото шапочек одуванчиков.

Лучи солнца пробиваются потоками золотистого дождя сквозь густую листву, разгоняя синеватые тени от ветвей, рассыпаются блеском драгоценных монет на пару под деревом. И медленно кружась, опадают тёплым весенним снегом в низ нежные лепестки яблоневых цветов.

Догорают последние искры заката и в густой листве растений в ботаническом саду звенят первые мелодичные трели цикад, когда Сириус легонько касается плеча Мун, показывая этим, что закончил с причёской.

И неко, лучезарно улыбаясь, оборачивается.

-Вот и у меня всё готово!

И только было она собирается надеть на голову парня венок, и... И может быть их взгляды встречаются лишь на один, краткий миг, но что-то в серых как зимнее небо глазах Сириуса заставляет сердце Мун пропустить удар.

Да и сам Сириус понимает в этот миг, что тонет в золоте озер глаз напротив.

В голове вмиг становится пусто, щеки заливает горячий румянец, в горле пересыхает, сердце колотится о рёбра набатом, но тело само подаётся вперёд к к чуть приоткрытым губам девушки напротив.

И Мун отвечает ему распахнутыми крыльями объятий, сиянием звёзд в золотых глазах, движением вперёд, к его губам.

Под раскидистыми ветвями яблони вздымается пёстрый вихрь нежных лепестков.

***

Теперь ночь полноправно властвует над растительностью и тропинками в оранжерее. Но дыхания тьмы в ней не чувствуется совсем: горят теплом прошедшего дня, вкопанные у каменных дорожек фонарики, сияют лампочки гирлянд на деревьях, а меж их ветвей мерцают звёздной россыпью светлячки.

Мун и Сириус, обнявшись, лежат на изумрудном ковре травы меж надёжных, узловатых корней яблони, лежат под сенью её ветвей, любуясь сквозь её листву на необыкновенно яркое сияние звёзд в далёкой небесной выси, за стеклянным куполом сада.

Мун поправляет на голове Сириуса немного растрепашийся венок и укладывает голову обратно парню на плечо.

-М?

-Он съехал немного.

Сириус в ответ только прижимает девушку ближе к себе. И нежно, почти не касаясь, убирает с её лица опавшие с яблони лепестки.

Их взгляды снова встречаются, и Сириус, вновь теряясь в золотых глазах Мун шепчет.

-У нас получилось. Морфы получат равные с людьми права. Ты станешь свободной.

Часть 2: Глава 5. Акэнэд

Молодой чёрный некоморф с якими рубинового цвета глазами уже в который раз держал в своих лапах эту довольно старую,толстую книгу, на потертой, покрытой царапинами кожанной обложке которой было витиеватыми, сверкающими золотистой краской буквами было выведено название: "Мифологические звери и криптиды от А до Я." Акэнэд перечитывал её уже сотню или около того раз. Не то чтобы ему было особо интересно перелистывать эти пожелтевшие кое-где, пропахшие сигаретным дымом и дешовым кофе страницы после первых трёх - пяти раз, но на них хоть немного, хоть и откровенно глупо и наивно, в формате сказок, баек упившихся в стельку охотников или рыбаков, да городских легенд, но хоть что-то было написано о различных представителях древнего, а ныне вымершего и снова востановленого, но теперь путём науки "Хвостатого народа." Первым представителем вернувшимся из небытия путём долгих научных изысканий и опытов вида и был он сам, Акэнэд.

Хотя никто уже точно не мог сказать, как изначально назывался его вид:, у каждого народа было для него своё название: Волколаки, Псоглавцы, Кумихо и множество других. Как хвостатые раньше выглядели, как жили и что точно привело к их вымиранию тоже было доподлинно не известно. Однако Акэ хотелось верить, что он больше похож на вот эту волшебную двухвостую кошку с вот этой репродукции древней японской гравюры на странице книги, чем на смотрящего на него с рисунка в соседней главе жуткого Жеводанского зверя.

Которого современные исследователи теперь тоже причисляли не к волкам или гиенам, а к части того "хвостатого народа", которой каким-то чудом повезло добраться до Европы и положить начало легенд об оборотнях. Непонятно только почему именно этот случай получил такую широкую и совсем не позитивную окраску. Наверное тот несчастный неко, прозванный Жеводанским зверем, который получил вместе со следом в истории и людской страх и ненависть, был просто болен чем - нибудь по типу бешенства или просто по каким-либо своим причинам сошёл с ума.

Акэнэд даже представить себе не может, чтобы что-то заставило его даже огрызнуться на хозяев, даже на Линкса, те то что бы вот так броситься на человека с целью убить.

Однако полумифический зверь из провинции Жеводан был просто исключением, подтверждающим правило. По большей части хвостатые предпочитали жить тихо не привлекая к себе лишнего внимания, скрываясь от людей в горах и лесах. И уж точно поголовное большинство из тех, изначальных морфов не причиняло людям никакого вреда. Совсем наоборот, они становились хранителями тех земель, на которых селились. Если людям конечно удалось их вообще обнаружить, и самое главное не изгнать или извести своих необычных соседей, раньше, чем понять пользу, приносимую хвостатыми. В легедах говорилось, что те, первые некоморфы умели лечить травмы и болезни, охраняли поля и скот от набегов диких зверей. А в одной из баллад даже было написано о морфе, спасшем одно из мелких графств от набега кочевников.

Стоящий на страже ворот некоморф первый заметил конницу у стен замка и поднял тревогу, а потом сам сражался с захвачиками вместе с защитниками крепости. Осаду удалось отбить, но вот сам неко в том бою и погиб, бросившись под стрелу направленную в грудь графа. Поговаривают правитель был так тронут и восхищён доблестью своего необычного война, что поместил изображение истиной - звериной формы морфа на герб и знамёна своей резиденции. И ещё много поколений над воротами маленького замка где-то в Швейцарии висел герб с эмблемой в виде фигуры чёрного кота, задавшего в лапах меч.

Акэнэд повторил про себя несколько любимых строк песни.

Зверь черен словно ворон

Над битвою взился.

Правителю лишь замка

Он верен до конца,

Стреле отравы полной

Не дал сразить венца.

Пусть пал кот в этой битве,

Но в меди навсегда,

Олиты в изурудах,

Застыли его умные

Зелёные глаза.

Пусть вечно охраняет

Ворота верный страж

На гербе восседает

Спаситель юный наш.

Но всё же Акэнэду больше нравилось сравнивать себя с японской кошкой - оборотнем. Не зря же даже в его имени есть отсылка к культуре этой страны, если написать его имя на этом языке, то один из иероглифов будет переводится как случай.

Да и с бакэнеко юного морфа роднило не только имя и название вида (он некоморфа, а японская кошка - ëокай звалась бакэнеко или некомата) хотя бы то, что у чёрного морфа было также два хвоста. Морф напрочь отказывался верить опекающим и заодно исследующим его ученым, что его "лишний" хвост всего лишь вызван ошибкой в расчётах генетических цепочек при его, Акэнеда, создании.

Черному неко больше хотелось верить, что он как и бакэнеко обладает какими - нибудь сверхспособностями.

Нет. Вы не подумайте, свободно ходить на задних лапах и обладать отстоящими большими пальцами, как у людей Акэ очень даже нравится: предметы брать удобно и писать тоже. Но морфу хотелось, уметь делать наверное что-то вроде чудес.

Может быть Акэнэд тоже бы хотел уметь вызывать из воздуха сияющие в ночной тьме энергетические шары, а лучше шаровые молнии. Может быть тогда Линкс перестанет дёргать некоморфа за ошейник по поводу и без, ведь чёрный ему уже много раз говорил насколько эти рывки Акэнэду неприятны. Ведь можно же сначала сказать, что лаборанту именно не нравится в поведении некоморфа, а потом уже за ремешок на шее хватать. Акэ же не глухой, он с первого раза всё услышит и поймёт, и прекратит делать то, что делал если это неподобающее для разумного существа поведение. Или наоборот сделает то, о чем его сейчас просят.

Может быть после небольшого разряда электрическим током Линкс даже прекратит наказывать Акэнэда, хватая того за пушистые, кошачьи уши, самую нежную и уязвимую часть тела морфа.

Или может быть он хотел бы научиться менять свой облик на человеческий, как это умеет делать Мун. Тогда чёрный морф мог бы также спокойно тайно гулять ща стенами института, как это делает его названная сестра и Сириус. Тогда бы Акэ не пришлось бы часами упрашивать сначала профессора Илию Петровича, а потом и Линкса отпустить его в город хотя бы с охраной.

Или может быть некоморф просто хотел бы притягивать в удачу для окружающих, как делала это ещё одна разновидность бакэнеко - манящий кот манеки. Ведь иногда у тебя кажется есть всё, чтобы добиться своих целей, и не хватает только немного удачи.

***

В слепящем белом мареве бурана, где не видно в режуще - ледяных вихрях снега собственных ладоней, если вытянуть руку, то там то тут грохот взывов, хлопки выстрелов рычание и отчаянный визг восставших морф разрывал свистящий вой ветра в ночи. И вёл вперёд, подняв дыбом вдоль хребта густую, лохматую гриву, распушив флагом хвосты огромный чёрный, как сама эта зимняя ночь, с горящими ненавистью яркими, рубиновыми глазами некоморф.

Некоморф, что когда то был худым, длинолапым подростком, что допоздна читал книгу про зверей из различных легенд и мифов. Некоморф, что когда-то хотел быть похожим на волшебную японскую кошку.

А за спиной Акэнеда в полыхающей жаром и огнём комнате, что столько лет была его домом, уже тлела и занималась первыми искрами пламени старая, потертая книга в кожанной обложке, с распахнутых страниц которой скалилась ощереная пасть Жеводанского зверя.

Часть 2: Глава 6. Мун.

Медленно занималась красноватая и тусклая заря нового дня. В воздухе все еще витал запах гари и запекшейся крови на потрескавшемся от жара ночного бетоне, еще вчера стоящем неприступной крепостной стеной, высокой, в два человеческих роста ограды. Над выгоревшем дотла зданием на холме, кружась в такт мелким, колючим снежинкам опадали на опаленную и почерневшую землю крупные, сероватые хлопья пепла. Кое – где над почерневшем остовом когда – то коллосального строения из множества соединенных между собой извилистыми коридорами, подземными и надземными переходами корпусов поднимались еще кое – где черные, маслянистые столбы дыма.

Столбы, что медленно таяли, растворялись в тяжелых, пасмурных небесах зимнего утра. Столбы, что рвались и рассеивались на неровные лоскуты в порывах холодного ветра, с шепчущим шипением проносившегося над замершей, замершей после ночной бури землей.

Бури, разорвавшей ветреную и темную февральскую ночь, яростным рычанием и воем сирен, сначала одиночными, а потом и почти беспрерывными выстрелами и отчаянными криками, жалобным визгом и скулением умирающих некоморф и человеческим плачем, грохотом взрывов и вспыхнувшем, кажется в одно, единственное мгновение со всех сторон огнем. Бури в одну ночь сломавшей, перевернувшей с ног на голову привычный и людям и некоморфам мир. Бури, изменившей правила игры и положившей начало чему – то новому, но неимение страшному, как и ночной пожар.

У самого подножия холма пушистая некоморфа, с красивыми золотыми глазами все не могла отвести потерянного, ошеломленного, неверящего взгляда от все еще тлеющих руин здания на его вершине. Здания, что было местом, где морфа появилась на свет. Зданием, что Мун много лет считала своим домом. Домом незыблемым и неуязвимым для бедствий, пришедшим из внешнего, все еще недоконца понятного морфе мира. Домом, которому будет суждено рухнуть, будучи разорванным изнутри когтями того, кого Мун считала лучшим другом. Домом убитым клыками того, кто был для Мун ближе брата.

А он сейчас стоял победителем на вершине холма, на крыше главного корпуса, освещенный розовато – золотистыми лучами восходящего солнца. За его спиной стояли неровные ряды темных, будто вырезанных из картона фигур других некоморф. Они стояли за ним словно безмолвная свита за своим королем. Огромная стая тех, кто посчитал что пойти за Акэнедом в своей борьбе за свободу будет лучшим выходом.

У подножия же рухнувшей в один миг твердыни сейчас жались на ледяном, пронизывающем ветру к друг другу и к Мун те немногие, кто понимал тщетность решения конфликта между людьми и некомоморфами путем насилия, или же те, кто просто испугался пойти с Акэнедом до самого конца. И Мун понимала, что теперь ни у первых, ни у вторых нет иного выбора, как уйти прочь, как можно дальше от Ильтинска вместе с самой Мун. Пока Акэнэд дает ей такую возможность. Пока он, опьяненный своим мнимым триумфом, милостиво отпускает ее.

Вот только златоглазая морфа знает, что победа Первого морфа призрачна и недолговечна: люди, напуганные неожиданной атакой и бросившие здесь все на откуп судьбе, обязательно вернуться и отомстят, не сколько за своих павших в эту зимнюю ночь товарищей, сколько за свое позорное бегство. Мун прекрасно понимала, что и Акэнед не отступиться от своих целей, и эта ночь всего лишь начало полномасштабной войны. В которой кто станет победителем еще не известно, но морфа должна хотя бы попытаться спасти тех, кого еще можно спасти.

Мун должна справиться. Просто должна.

К тому же она не одинока, с ней рядом, приобнимая ее за плечи стоит ее пара Сириус, напряженно вглядываясь в затуманенную и задымленную даль.

Пушистая неко кивает ему. Она приняла решение. Они должны уходить сейчас, ждать больше нельзя. Чуткие уши Мун уже улавливают отдаленный вой сирен, доносящийся из города далеко в низине с другой стороны холма. Совсем скоро здесь снова начнется бойня, и люди не будут щадить тех, кто ночью не пощадил их родных в этом догорающем здании.

Осторожно ступая по похрустывающему под ногами льду реки некоморфы и несколько человек, что остались со своими морфами до самого конца, устремляются к темнеющей на горизонте полосе леса.

Мрачно – зеленая стена хвойного леса смыкается за выжившими. Медленно, будто нехотя начинается снегопад и пушистая некоморфа тихо начинает лелеять робкую надежду, что выпавший снег скроет их следы, смоет их запах земли, дав им немного больше времени уйти глубже в чащу, затруднив работу поисковым собакам, если в новом бою на холме одержат люди, или морфам – ищейкам Акэнеда, если тому все – таки удастся победить. Мун не уверена в будущем, не знает, что станет со всеми ними завтра, но она знает, что останавливаться сейчас никак нельзя. Она чувствует подушечками лап, как дрожит у них за спинами от новых взрывов земля, слышит у себя в голове злобное рычание оставшихся с Первым некоморфом собратьев и его отчаянный, исполненный ненависти, яростный вой.

К закату ведомые Мун и Сириусом, морфы и люди выходят к занесенному снегом болоту и их вдруг оглушает непривычной после всего, что случилось прошлой бессонной и страшно - огненной ночью, тишиной. Даже нет шепота ветра, играющего среди согнутых под тяжестью налипшего снега ветвей. Только тишина замершего в безмолвии леса вокруг и кисловатый запах болотной воды, исходящий из черных и зеркально гладких промоин в самой глубине топи.

Принято общее решение остаться здесь на ночь: устали и вымотались за день почти непрерывного бегства не только люди, но и собратья, особенно морфята, дети самой Мун. И если старшие: Фритти, Калик и близнецы еще как то держатся на лапах, то у младших уже нет сил идти дальше, особенно у маленького Хати. Тому хватает сил только сидеть на холодном снегу и тихо, жалобно хныкать, вцепившись в подол материнской юбки.

Стая пережидает эту ночь во тьме сбившись в кучу, поочередно наблюдая за кольцом леса вокруг. Они не разжигали костров даже для того чтобы согреться. Да и нечем им было: прошлой ночью в пожаре они бросили все, спасая только жизни тех, кого с кем по крайней мере они были близки, и свою. Некоморфы, из-за своей частично звериной природы легче переносящие холод, согревали своими покрытыми густым мехом телами своих людей и друг друга.

Но это все равно не помогает до конца. Пронизывающих холод и ночной снегопад все равно забирает в свои ледяные объятья самых слабых: Несколько раненных некоморф пару еще не окрепших морфят, пожилую женщину – ученого, которую Мун не знала до прошлой ночи. Она ушла вместе со своей неко, обнимая истекающую кровью трехцветку до самого конца. Та трехшерстная, совсем молоденькая морфа была единственной, кого забрал на прямую не мороз, а когти пошедших за Акэнедом собратьев. Она кинулась защищать свою хозяйку, за что и поплатилась.

Рассвет стая встречает с тяжелым молчанием. Погибших хоронят просто закопав в глубокий снег и присыпав еловыми ветвями. У стаи нет времени и сил даже чтобы нормально попрощаться с павшими. У нее не осталось даже сил, чтобы оплакать погибших. Все знают, что сегодня изгнанникам вновь предстоит долгий путь без цели и направления. Главное только уйти как можно дальше от Ильтинска в чащу. Лес может и мизерный, но шанс выжить.

К полудню осторожного и медленно пути сквозь топь тусклое февральское солнце освещает снежные шапки оказавшейся неимоверно близко горной гряды, и Мун понимает не головой, но внутренним, звериным чутьем понимает, куда она должна вести стаю.

Часть 2: Глава 7.Акэнэд

Акэнэд в очередной раз засиделся с планами допоздна в своём кабинете. В лапе чёрный некоморф сосредоточенно вертел ручку, периодически делая пометки на листах с планами и разложенной на столе карте.

В комнате приятный полумрак, только старинная лампа освещает белый пластик стола, растекаясь по поверхности тёплой лужицей искусственного солнца. Некоморф не стал выбрасывать эту лампу, оставил на память о прошлом, о прошлом хозяине этого кабинета и о безвозвратно ушедшей юности.

Тёплый майский ветерок треплет невесомую тюль занавески через открытое окно.

Морф мог бы приказать повесить на оконные створки тяжёлые, бронированные жалюзи из углепластика, защитится от мира за окном. Но Акэнэду они слишком напоминают клетку. А он ещё помнит её холодные, гладкие стены, и чёрный ненавидит эти воспоминания всей душой.

Но теперь ему и не за чем себя как-либо дополнительно защищать. Никто в здравом уме и не рискнёт теперь бросить вызов первому некоморфу, ни в открытую, ни заговором.

Больше не рискнёт.

Ветер приносит в комнату прохладу майского вечера и аромат цветущих яблонь за окном.

В Ильтинске всегда было много яблоневых садов. И пусть так и остаëтся, морф не будет их трогать. По крайней мере запах яблонь за окном - это одно из немногих хороших его воспоминаний.

Акэнэд довольно улыбаться, скаля белоснежные клыки. Всё идет точно по задуманному. Но в полумраке комнаты, яркий свет Акэнэд не любил, (слишком много с ним связано не самых приятных воспоминаний) в сочетании с приглушённым светом и рубиновыми глазами морфа улыбка казалась жуткой. Будто хищник наконец-то загнал свою жертву и теперь довольно скалится, перед тем как нанести последний удар.

Лёгким бризом вздымается занавеска, и по белому кафелю пола пробегает тихое эхо шагов.

Акэнэд лишь приподнимает кончики ушей.

-Чем я обязан твоему визиту, Мун?Слышимые только острому кошачьему слуху шаги приближаются к столу.

Она проходит мимо, лишь едва задевая чёрную шерсть задних лап Акэнэда кончиком хвоста, и садится напротив, печально глядя на своего старого, бывшего друга золотым сиянием больших, чуть раскосых глаз.

-Совсем не изменилась. Видимо время не властно над тобой также как и надо мной.

-Может быть хватит, Акэнэд? -Мун кладёт голову на переплетённые под подбородком пальцы. -Ты отомстил уже всём, кому хотел. Остановись.

Нет, всё таки она изменилась: в иссиня чёрной, как зимняя ночь, шерсти появилось ещё больше белых пятнышек - звёзд, а сияние лунного света в золотых глазах стало тусклее.

-Нет. -Акэнэд тянется к её шелковистому меху на щеке, хочет дотронуться, как тогда, когда Мун ещё позволяла морфу себя касаться. -Нет. Они ещё живы. -Первому некоморфу хочется рычать и вцепиться в кого-нибудь клыками. -Я не успокоюсь, пока из них не останется никого.

Мисси отстраняется и пальцы чёрного охватывает лишь холод пустоты.

-Отступись, Акэнэд. Эти люди, они не виноваты в том, что делали с нами, с нами со всеми. Их бросили здесь также как и нас.

-Не пытайся их оправдать. Они может ничего нам не сделали, но и никто из них не вмешался.

Мун смотрит на Акэнэда долгим, пронзительным взглядом. -Но разве всё люди были такими плохими? М? Ты помнишь Мышкин?

Конечно же первый морф его помнит. Помнит маленький городок. Помнит их первую поездку не на научную конференцию в качестве живого экспоната, чтобы потешить своим присутствием высшие круги профессорских элит, а просто маленькое путешествие в тихий, крошечный городок, затерянный посреди огромной страны.

***

Акэнэду тогда двенадцать, Мун и её проводнику - человеку, Сириусу по десять. Проводник самого Акэнэда профессор Линкс в очередной раз отослал чёрного морфа куда подальше в одиночестве, сославшись на занятость.

"У тебя же, звереныш, есть Мун и Сириус в конце концов, а охрана за тобой присмотрит, если что."

Но Акэнэд уже начинает догадываться, что своему человеку он совсем не нравится, но ещё до конца в это не верит.

Бронированный автомобиль без окон трясется по ухабистой дороге.

"Нельзя было её что ли застелить ровным полотном бетона, как в Ильтинске".

Лампа в кузове раскачивается в такт выбоин на дороге. И Акэнэда это качание откровенно раздражает. Ему итак с трудом получается удерживать в подпрыгивающей на каждой кочке машине ровное положение тела, надежно пристегнутого к жёсткому сидению ремнём. Ещё эта лампа качается взад вперёд.

А вот Мун наоборот всё очень даже нравится. Она то носится по широкой площадке пола кузова, то прыгает по сидениям, то липнет с обнимашками к охранникам. А четверо здоровых, вооружённых до зубов мужиков улыбаются как дети и треплют морфу по лохматой голове и чешут её за кошачьими ушами. Мун то убегает к самой дальней стене и, просунув голову между прутьями решётки, отделяющий кузов от кабины, бесконечно выспрашивает у водителя, не приехали ли уже они.

Но больше всего Акэнэда бесит, то что к Сириусу, долговязому и тощему веснушчатому мальчишке с серыми, словно зимнее небо в Ильтинске глазами и вечно растрепанными пепельно - русыми волосами, Мун тоже бесконечно липнет, буквально висит на нём всё время, или лезет обниматься, или на колени. А ещё чёрный не понимает причины такого поведения. Может быть неко просто чувствует его авторитет. Всё таки Сириус внук профессора Сеченова, руководителя института и создателя их - некоморф.

Но всё же она уже не маленький котёнок уже в конце концов и может посидеть спокойно хоть пять минут. На кресле.

-Сядь и сиди! -черный прикрывает на первую бету. -Ты в состоянии не крутится хотя бы минуту?!

Мун на секунду замирает, а потом показав Акэнэду язык, со смехом легонько тыкает его пальчиком в нос.

-Ты слишком серьёзный, Акэ. Тебе не хватает немного безответственности.

Машина особенно сильно подскакивает на очередной выбоине, и маленькая неко плюхается на собственный растрепанный хвост.

Ещё несколько рывков и автомобиль наконец-то останавливается, широко распахиваются задние двери, яркий, солнечный свет на секунду ослепляет некоморфов, и снаружи раздаётся весёлый голос водителя.

-Всё наконец-то приехали. Выходим.

И Акэнэда окутывает теплом и ароматом цветущих яблонь. И он понимает, что оказывается ему нравится запах яблоневого цвета.

Кажеться время не властно над Мышкиным: городок будто застыл в прошлом, в самом начале двадцать первого века. Здесь нет упирающийся в самое вечно закрытое тяжёлыми облаками смога небо черно - зеркальных высоток. Лишь крошечные деревянные домики с ясными глазами окон, украшенных узорными наличниками. Нет бесконечных линий серых бетонных мостов транспортных развязок и гладко заасфальтированых, широких как полотно и уходящих далеко за горизонт дорог. Лишь слегка покосившиеся мостики через звонко журчащие, чистейшие ручейки и грунтовые, пыльные извилистые тропинки. И, кажется, совсем нет машин. В кустарниках на обочинах, на деревьях в садах мелодично выводят свои трели невидимые глазу птицы.

Акэнэд идёт с непроницаемым лицом, но в глубине души он определено рад тому, что видит вокруг.

Нет даже не совсем рад, он скорее сейчас даже счастлив.

Маленькая процессия неспеша движется по тихим улочкам в сторону местного музея, двое некоморфов, человек - проводник и охрана, чтобы что-то там посмотреть. Правда спокойно идти могут только люди и Акэнэд.

Мун, кажется, вообще не в состоянии спокойно и с достоинством, как положено хорошо воспитанной морфе ходить по улицам: под аккомпанемент визгливого попискивания ошейника, сигнализирующего о том, что морфа отошла слишком далеко и обязана сейчас же вернутся к своему проводнику, Мун нарезает вокруг охранников круги, лезет во всё придорожные кусты, обрывая на них листья, ловит лапами бабочек. И ей вообще на писк ошейника всё равно.

Акэнэд кривится.

Охране похоже тоже, они и не смотрят на выкрутасы неко. Просто глазеют по сторонам и, переговариваясь в пол голоса, наслаждаются покоем тишины маленького городка.

-Сири! -Мун повисает на локте своего проводника. -Покатай меня, Сири.

-Ладно. -Сириус улыбается, в его серых глазах пляшут весёлые искры. -Забирайся на плечи.

Мун звонко смеётся и одним прыжком взлетает проводнику на спину. Мальчишка охает, сгибается, но всё равно через секунду, звонко смеясь, бежит по грунтовой дороге, поднимая клубы пыли. А морфа поднимает передние лапы над головой и раскидывает их по сторонам, будто пытается обнять высокое, чистое и голубое, словно вода в горной реке, небо.

Акэнэд кидается за ними.

-Мун, хватит! Ты же упадешь!

-Нет! У меня крылья есть!

-Не выдумывай!

-Акэ, ты скучный. Тебе не хватает немного безответственности!

И на этих словах Мун Сириус спотыкается, и они оба летят в придорожную траву. Но вместо того, чтобы тут же встать и извиниться перед сопровождающими их людьми за доставленные неудобства они начинают валяться в пыльной траве, поднимая невесомые парашутики семян одуванчиков, пачкая белую и идеально отлаженную форму, выданную институтом.

-Мун! Сириус! Ну хватит! Перестаньте!

-Иди к нам, Акэ!

-Давай, брат!

Но морф не двигается. Профессор Линкс уже бы давно схватил бы его за такое за ухо и прошипел бы на него сквозь плотно поджатые губы, что хорошие некоморфы так себя не ведут.

-Давай же, Акэнэд, иди к ним. -Один из сопровождающих некоморфов мужчин легонько подталкивает его в спину. -Побудь котёнком хоть немного.

И первый морф делает один нерешительный шаг вперёд, а дальше Сириус и Мун хватают его за передние лапы и тянут на себя, роняя в такую приятную и ароматную юную траву. И через секунду Акэнэд уже слышит свой счастливый, звонкий смех.

***

В музее Акэнэду не слишком интересно, ему хочется на улицу под теплое и ласковое майское солнце и, быть может, ещё совсем немного хочется поиграть в догонялки с друзьями. Поэтому экскурсию он слушает в пол уха, ладно может быть в его четверть, ушей то у него четыре, а про мышей он и так слышал и видел немало, а ещё он никак не может взять в толк причём здесь всё таки город. Акэнэд всё косится в сторону стоящей в обнимку с Сириусом Мун.

Опять она к нему липнет.

Удивительно, но ей, кажется, наоборот очень интересно в музее. Ведь иначе и не объяснишь, почему таким восторгом горят её золотые глаза.

***

Потом их снова куда то ведут и что-то рассказывают. Мун снова куда-то убегает, а когда возвращается, то приносит с собой какую-то несуразную обувь из сваленной шерсти.

-Смотри! Смотри, Акэ - это валенки. Ну посмотри же!

И Акэнэд смотрит, как Мун неуклюже одевает на себя сначала один валенок, а потом и другой, делает несколько шагов и обувь слетает у неё с лап. Валенки ей велики, и черному тоже. На кошачьи лапы некоморф ещё не придумали подходящей обуви.

-Ой! Слетели!

Акэнэд смеётся. Сириус улыбается тоже. Он подбирает обувь с пола и протягивает морфу, чтобы тот смог рассмотреть искусную вышивку на голенище.

Некоморфу она очень, по-настоящему нравится: яркая вязь изумрудных листьев и алых ягод клубники так и притягивает взгляд.

-Сириус можно я оставлю их себе. -Акэнэд смотрит на друга умоляюще. -Они мне очень понравились, я только боюсь, что профессор Линкс их как только у меня увидит, так тут же отберёт.

-Не отберёт. Я деду скажу, что это твой подарок. Дед Линксу запретит их трогать.

-Спасибо!

И Акэнэд впервые обнимает Сириуса.

Тепло.

Мун определено права, когда она липнет ко всем с объятиями, в них абсолютно точно, что-то есть.

***

Мягко подкрадывается вечер, а Акэнэд, Сириус и Мун сидят на лавочке напротив памятника мыши и едят мороженое.

Старенькая продавщица из крошечного ларька на углу улицы дала им его бесплатно и даже назвала их милыми детишками.

Даже Акэнэда.

Не зверенышем, как Линкс. Не уродцем, как другие работники в институте. Ведь у Акэнэда ведь две пары ушей. И даже не котом, как другие, далёкие от науки люди. А ребёнком. И даже милым.

И Акэнэду от этого почему-то так тепло в груди.

-Я слышала, что если потереть ей нос и загадать желание, то оно обязательно сбудется.

И Мун широкими прыжками несётся тереть мышке нос. Акэнэд и Сириус повторяют за ней.

-Я загадала, чтобы мы на всегда остались друзьями. А ты чего, Сири?

-Не скажу, а то не сбудется.

-Ну ты чего, Сири. Так не интересно.

Она тормошит его за рукав, но Сириус упрямо молчит.

-Ну скажи! Сири, скажи.

Акэнэд тихо смеётся.

-Ты же знаешь, Мун, что это бесполезно. Сириус если не захочет, всё равно не скажет.

-И то верно. А ты чего загадал, Акэ?

-Я. Чтобы я мог идти куда пожелаю, и увидеть побольше таких мест, как это. А ещё взять тебя туда с собой.

-А Сири? Мы Сири с собой возьмем?

-И Сириуса. Увидим мир втроём.

***

-Помню.

Яркий свет и тепло майского дня перед внутренним взором тускнеет, точно также, как и потускнели за эти прошедшие более тридцати лет воспоминания самого Акэнэда. Последние их искры рассеивает порыв ветра, забравшегося в комнату сквозь открытое окно.

-Но это уже ничего не изменит, Мун. Я сделаю, что должен. Ради всех нас.

-Ты делаешь, что делаешь только ради себя. Никто из нас об этом тебя не просил.

-Значит. -Акэнэд скалится. -страдания наших собратьев для тебя ничего не значат?

-Виновных давно уже нет на этом свете, Акэ. Пора идти дальше. -В золотых глазах Мун и боль и сожаление, и жалость, и вина. -Что же стало с тем некоморфом, что был моим другом столько лет? Через эксперименты прошли всё мы: ты, я, даже Сириуса не обошла эта участь. Но так изменился только ты.

-Я просто принял ответственность за наш вид. И тебе советую сделать тоже самое.

Мун встаёт и подходит к распахнутому окну.

Ветер треплет лёгкую занавеску, и полупрозрачная ткань то скрывает, то вновь обнажает мордочку морфы. Во тьме сияют лишь её золотые глаза.

-Я и приняла ее, Акэнэд. Может нам больше и не вернуть былое, но можно хотя бы попытаться собрать осколки. Грызться между собой не выход. И те, кто в тот день пошли со мной, тоже это понимают. -Мун запрыгнула на подоконник. -Но пока я жива, закончить то, что ты начал, я тебе не позволю.

Акэнэд даже не оборачивается. Он только спокойно продолжает писать и улыбается.

-Ты просто боишься, что однажды я приду за Сириусом и вашим с ним отродьем. Как ты там её назвала? Гинру?

Первый некоморф чувствует каждой шерстинкой, как вздрагивает всём телом на подоконнике Мун. Он чует, как распахнулись её золотые глаза, слышит, как шумно заколотилось под её шкурой серце.

-Нет. -голос неко звучит глухо и хрипло. -Боишься здесь только ты, Акэнэд. Боишься даже не живых, а призраков из нашего прошлого.

И Мун исчезает в ночи за окном.

Акэнэд смотрит ей в след и широко улыбаться, скаля белоснежные клыки. Он мог бы прикончить её прямо здесь в этой комнате, а потом спокойно прийти и за Сириусом, и за их с Мун мелкой дочуркой - полукровкой, Гинру. Без лидеров восстание тут же захлебнется. Но просто не стал, в память о старой дружбе. Да и Акэнэд может вернуть Мун назад в любое время, когда только захочет.

"Можешь играть в свою маленькую, счастливую семейку сколько хочешь Мун. Это уже ничего не изменит."

Да в тот день в Мышкине, Мун была права. Немного безответственности Акэнэду всё таки не помешает.

Часть 2: Глава 8. Мун.

Тихий шорох ног босых по коридорам.

Взмах тетрадных крыльев у дверей.

Белых формул снег на досках черных.

Звонкий смех смелее и смелей.

Развевался на игровом майском бризе

Синей ленты кончик в волосах,

И судьбы неясные капризы

Не держали ещё сердце юное в когтях.

Мы пускали самолётики с карнизов,

И пред будущем нам был неведом стах.

***

Гулкое эхо шагов некоморфы разносилось звоном церковного колокола по пустым, темным коридорам заброшенной школы, забиралось в просторные комнаты классов, оседало пылью на поломанных партах и стульях, уходило вместе с дыханием зимней ночи к далёким, холодным звездам. Мун как во сне шла по коридорам, оставляя отпечатки лап на пыльном покрытии пола, стирая сети паутинок с облупившейся краски стен. Шла, пытаясь не рухнуть на колени, и не разрыдаться прямо здесь на колюче - острых осколках битого стекла.

"Почему всё вышло именно так?"

***

-Сири! -Мун лучезарно улыбается. -Сири, ты рад? Осталось всего две недели и лето! Целое лето для нас.

Высокий парень только крепче сжимает ладошку некоморфы в своей руке и улыбаться ей в ответ. В его глазах цвета зимнего неба отражается чистота синевы весенних небес.

-А потом ты поступишь в институт! На генного инженера и сделаешь какое-нибудь невероятное открытие!

-Ты то чему радуешься? - Ворчит идущий позади пары Акэнэд. -Сириус то школу закончит, в институт поступит, а мы нет.

-А вот и неправда! -Мун топает лапкой в изящной белой туфельке по тротуару. - Если создали эту школу, где морфы могут учиться наравне с людьми, значит и вузы для нас скоро создадут.

-Ага. Верь больше. -Чёрный морф поправляет лямку рюкзака на плече. -Ошейник то всё равно всё ещё на тебе.

Сириус наклоняется к Мун и, заправив несколько непослушных прядок ей за ухо, целует её в лоб.

-А ты куда хотела бы поступить?

-Туда где учат на учителей музыки.

Мимо них проносится со смехом стайка детей и маленьких морф, запускающих воздушного змея на школьном дворе.

Порыв тёплого ветерка треплет концы голубой ленты в волосах Мун.

-Значит поступишь и закончишь, и станешь самым лучшим учителем.

***

"Не закончила. И Сириус тоже."

Он вообще теперь больше никогда не сможет закончить ни один институт.

Нет, сначала всё шло хорошо: Сириус закончил школу с отличным и даже поступил в один из лучших вузов Северного Центра.

Но закончить образование парень так и не успел.

Акэнэд.

Зачем он вдруг решил начать это восстание.

Боролся за права некоморф?

Но только оно не принесло пользы никому: ни морфам, ни людям.

Только бессмысленные жертвы с обоих сторон.

И Сириус тоже стал одной из таких.

В голове некоморфы электрическими разрядами пульсирует только один вопрос.

"Почему? Почему? Почему так произошло?"

Мун пошатываясь проходит в класс, освещенный бледным, лунным светом, сквозь разлитое окно.

Ледяной ветер с улицы треплет изорванный лоскут занавески. Неко тяжело оседает на покосившийся стул и роняет голову на прохладный пластик парты.

Жгучие, горячие, горькие слезы застилают золотые глаза, и с губ морфы срывается дрожащий на самом высокой ноте крик.

***

-Смотри! Смотри как летит. -Мун почти на половину свесилась с распахнутого окна класса. -Смотри, Сири, наш самолётик уже почти над рекой.

Белое крыло бумажного самолётика сияет в ярких лучах солнца.

А внизу под холмом, на котором стоит школа искрятся лазурные воды Оби.

-Я вижу. - Сириус мягко придерживает неко за плечи. - Осторожнее. Ты так упадешь.

-Неа. А если и упаду мне ничего не будет. Я же кошка.

-А ещё у тебя крылья есть.

И Мун, обернувшись, лижет Сириуса в нос.

***

Крыльев у Мун так и не оказалось.

А если бы и были, они бы не помогли ей всё предотвратить.

У неё же был шанс всё это прекратить. Акэнэд был там совсем один.

Она же чувствовала, что покончив со своими обидчиками чёрный переключится на тех, кто пошёл в тот день за Мун и Сириусом. На тех, кто не подчинился ему.

Хотя наверное даже не чувствовала, а знала это. Знала, но не хотела верить.

И спустя столько лет, когда до конца оставался лишь один прыжок, один взмах когтей, у Мун просто не поднялась на старого друга рука.

Она просто не смогла. Ведь даже тогда, в той комнате это был всё ещё Акэнэд. Тот же морф, который был рядом с Мун с самого детства.

А теперь Сириус мёртв.

В руки Мун порывом ветра приносит полуобгоревший листок бумаги со стихами.

Мы играли в классе светлом на пианино.

Мы вдвоём,

Танцуя в две руки,

Ну левою твоей мы правую мою сжимали,

Будто бы могла бы я уйти.

Пролетели годы быстрой, синей птицей,

Нашей школьной юности года.

Но останусь я с тобой

До самых снов границы,

Как осталась в классе музыки тогда.

***

Над потолком просторного и светлого музыкального кабинета кружатся в тепло - оранжевых лучах заходящего солнца крошечные крупинки пыли. Косые тени от реек оконных рам перечеркивают безмолвные портреты композиторов на стенах.

А Сириусу и Мун нет до этого никакого дела. Они играют Лунную Сонату. Играют вдвоём и только друг для друга, плавно перебирая потёртые клавиши старенького школьного рояля.

***

Мун поднимает голову. Да тот старенький рояль всё ещё здесь, в этом классе. Только теперь ни он, ни она больше никогда не смогут ничего сыграть.

У рояля расколота надвое крышка и несколько клавиш разлетелось от удара по полу.

А у Мун обожжены все пальцы, а мизинца на правой руке она и вовсе лишилась.

Ветер заносит в класс несколько пожелтевших листьев ивы.

***

Сириус и Мун сидят в обнимку на траве в школьном дворе. Сидят прислонившись к широкому, нагретому ласковым майским солнцем стволу ивы. По их лицам скользят узорные тени листвы.

Над площадкой двора витает сладковатый аромат сирени и, где-то из приоткрытого окна на верхних этажах звучит тихая мелодия.

Сириус читает своей неко в слух и строчки стихов накладываются на музыку из окна.

"...Ты хочешь знать, что видел я

На воле? — Пышные поля,

Холмы, покрытые венцом

Дерев, разросшихся кругом..."

Мун кажется, что она начинает засыпать, убаюканная мелодией и голосом Сириуса, его тёплой рукой на её спине, мягкостью его груди, на которую Мун положила голову.

В тонких ветвях ивы шумит ветер, и в листве тихо звенит трель соловья.

Над площадкой у школы едва ощутимым бризом проносится лёгкий топот детских шагов.

Сквозь сон Мун слышит шепот Сириуса.

-Интересно, какими они будут, наши дети?

Но тогда этот вопрос остаётся без ответа.

***

Она похожа на тебя и на меня. Наша маленькая звездочка - Гинру. Хотя от меня у неё только черты некоморфы да способность менять облик. И у неё твой прекрасный пепельный цвет волос, и твои веснушки, и у неё твои глаза - серые словно зимнее небо.

Жаль что она так и не успела тебя узнать, Сириус. И наверное даже не успела даже запомнить.

И к счастью не успела запомнить, что сегодня ты погиб.

Но когда придёт время она узнаёт от меня нашу с тобой историю, Сири.

Узнает, что ты погиб не просто так. Погиб, заслонив меня с ней, от когтей этого проклятого самими небесами зверя.

Ведь ты же знал, что человеку не справится с некоморфом, особенно с таким как Акэнэд.

И всё равно ты, Сириус, шёл вперёд. Шёл вперёд до самого конца.

Я обещаю тебе, Сири, что Гинру будет помнить о тебе, о своём отце - ярчайшей звезде ночного неба - Сириусе.

Мун сжимает в ладонях пожелтевший от времени листок. А потом морфа достаёт из внутреннего кармана пальто ручку и дописывет на помятой, обгоревшей бумаге ещё несколько строк.

***

Гаснет свет в просторном светлом классе.

В осколках стёкол отражается луна.

Треплет зимней стужи ветер

Легкой занавеси плети,

Если бы тогда я только знала,

Я б осталась в нашем мае навсегда.

Часть 2: Глава 9. Мун

Хати, как мама? Она снова с утра ушла в сад и ничего не поела? - Светло серебристо - серая почти белая маленькая некоморфочка тормошила брата за рукав. - Хати?

А рыжий задумчиво смотрит в окно. Он не знает что ему делать: отвести Гинру к их матери, и тогда в золотистых глазах Мун быть может не на долго, на краткие мгновения, но вновь вспыхнет живой и тёплый свет, который навсегда угас в то мгновение, когда неко поняла, что её пара Сириус уже никогда не вернётся. Вспыхнет и погаснет опять. И кажеться Хати, что их с Гинру маме с каждым разом становится всё хуже и хуже, после встречь с младшей дочерью. Дочерью, что так похожа на своего отца, что стала вечным напоминанием о нем, вечным символом тоски по тому, кто отдал свою жизнь, чтобы его дочь и жена, и даже Хати, его братья и сестры продолжали жить.

Или оставить всё как есть? Не ранить Мун ещё больше. Но Гинру ещё совсем маленькая. Ей нужна её мама. Да и самому Хати она нужна, даже больше чем он может себе представить. Как бы он не старался быть сильным перед старшими братьями и сёстрами, не старался на пределе своих сил ради младшей сестры.

Поэтому Хати просто смотрит в сад за окном, куда с самого рассвета ушла их мать и ждёт. Он сам не знает, чего он хочет дождаться. Быть может знака небес? И тогда он сможет найти правильный ответ.

***

Мун снова здесь. Она снова пришла в их с Сириусом сад. Сад, который они когда-то вместе сажали и за которым также вместе ухаживали. Сад, который они вместе когда то так любили.

Здесь снова весна, и цветут бело-розовыми хлопьями облаков яблони, и пахнет свежим ветром с реки, молодой травой и тёплыми лучами солнца.

Вот только Мун этого не видит. Не видит уже давно, с того дня как Сириус ушёл, сгинул в пламени пожара, который разжёг своей ненавистью тот, кого желтоглазая морфа считала ближе, чем братом. Сириус погиб в его когтях. Когтях того, кого морфа считала семьёй и кого до сих пор не может заставить себя ненавидеть.

Мун не может ненавидеть Акэнеда. Не после того, что они вместе прошли. Не после общей боли, что когда то связала всех их троих в едино: её, Сириуса и Акэнэда.

Но не может Мун и простить.

Её мир рухнул, разбился на милионы осколков. И каждая их грань острее скальпеля, острее когтей собратьев некоморф режет, что-то в глубине души, рвёт на невесомые, полутстлевшие нити что-то очень тонкое, что-то очень важное под потускневшим, свалявшимся чёрным мехом уставшего, сломавшегося где-то глубоко внутри тела Мун.

Она так давно, так сильно устала. Ей бы полежать здесь под этой раскидистой яблоней немного, а лучше всего закрыть глаза и заснуть. Всего на пару часов, дней, недель, а лучше навсегда.

И тогда может окажется, что всё это ей лишь приснилось. Не было никакого восстания собратьев. Не было Исхода. Собратьев никто не бросил в одиночестве на этой земле, и они открывая двери в свои дома, видят не запустение и холод выстуженных сквозняками комнат, а всех тех, кого некоморфы когда то любили.

И Сириус на самом деле не умер. Это Мун просто снова уснула у него на плече, когда они отдыхали в школьном саду. Им снова по шестнадцать. И Сириус вновь нежно обнимает её, говоря, что всё, что Мун видела - это просто кошмар, дурной сон, которому никогда не сбытся.

Весенний день солнечный и яркий, его цвета смешиваются, переливаются и сияют, словно стекла в витраже в погожее утро.

А для Мун всё прожитые дни одинаково серы и невыносимо тоскливы, будто она смотрит на мир сквозь мутное, запыленное оконное стекло давно покинутого дома.

Когда некоморфа сегодня вновь с рассветом уходила в сад, она видела на столе тарелку, её любимую тарелку с голубой вязью рисунка незабудкок на дне. Мун даже не рассмотрела, что в ней. Да и морфе всё равно, что там было. Она уже давно даже толком не ощущает вкуса. Всё блюда для неё после того, как Сириус оставил её, на вкус словно пыль. Мун иногда даже не помнит по несколько дней, ела ли она что-то или нет. Да и честно говоря большую часть времени морфе есть и не хочется.

Некоморфы перестают есть, когда тоскуют, когда теряют надежду, когда для них меркнет её последний свет.

А для Мун не осталось больше ничего: того, кто был для неё светом, у неё отняли. А во след за её угасшим светом из сердца морфы ушла и надежда. Ей осталась только боль и тоска, по тому кто больше никогда не переступит порог когда то их общего дома. Чей голос больше никогда не позовёт её по имени. Тепло чьих рук она больше никогда не ощутит на своих плечах и в солнечное тепло чьих объятий больше никогда не окунется.

Чёрная некоморфа в чьих необыкновенно ярких и сияющих золотых глазах когда то застыл янтарём сам солнечный свет, теперь они поблекли, потускнели, потеряли своё сияние и их оттенок больше напоминает бледное отражение лучей солнца в печальном свете Луны, забирается в тесную нору под корнями одной из яблонь, сворачивается клубком и утыкается головой в влажное и шершавое переплетение корней. По её щекам катятся серебристые капли слез, впитываются, теряются в мягком мехе.

Мун бессильно и бессмысленно скребет когтями по холодной земле и узловатым корням, ломая те. Сначала едва слышно, сдавлено скулит, сжимая собственное горло, кусая губы в кровь, сдерживает рвущиеся наружу рыдания, но так и может взять своё тело под контроль, заставить себя успокоиться. И через мгновение морфа уже воет в голос. Надрывно и страшно, будто волчица над разорённым, растоптанным логовом.

Дайте. Дайте же Мун уйти наконец. Дайте отправиться к своему погибшему мужу, к своей паре, к своему другу. Просто дайте ей ещё хоть раз его увидеть: его улыбку, его серые словно зимнее небо над Ильинском глаза. Почувствовать тепло его ладоней.

И в голове бьётся набатом вопросы, на которые нельзя получить ответы: почему всё вышло именно так? За что так с ними: с ней и Сириусом? Почему должен был умереть именно он?

Но и желать смерти кому бы то ни было ещё Мун не может. Даже Акэнэду.

И всё же некоморфа не может уйти в след за Сириусом. Ей приходится жить. Ей нужно жить, хотя бы ради дочери от любимого, Гинру, и других детей.

***

А над садом разносится колокольчиком звонкий детский смех, и над самой линией горизонта вдруг вспыхивает яркая серебристая искра.

Часть 2: Глава 10. Павший король

Под давящим гнётом спутанных, сплавленых между собой в гротескное, изломанное едино обломков бетонных плит, осколков стекла, мотков колючей проволоки и проводов темно и тихо и вместе с этим невыносимо душно и жарко. Прохладный воздух с поверхности почти не проходит в этот небольшой карман чистой земли под руинами. Также как и свет. Только лишь одному его бледному, призрачному лучу удаётся пробиться сквозь завалы. Сюда в этот мрак, в эту могилу для некоморфа. Некоморфа, которого когда-то звали Акэнэд.

Акэнэд. Да. Так его звала Мун, та кто была бы ему ближе чем его сестра. Сестра, которой у морфа никогда не могло быть. Даже Акэнэд ведь и сам не рождался в привычном понимании этого слова. Да, так его называла Мун, его подруга, его так и не случившаяся любовь, но та кто все-таки стала матерью его детей. Неважно, что она сама этого и не хотела. Акэ лишь сделал то, что должен был. Лишь то, что ему велели сделать. У них ведь никогда и не было иного выбора. Но не сказать, что в этот раз приказ шёл в разрезе с желаниями самого морфа.

Акэнэд. Так его когда то называл его Сириус, его человеческий брат. По-крайней мере кого, Акэ считал братом. Тот кто забрал у некоморфа Мун. Тот, кого черношкурый морф убил сам, своими когтями и клыками чуть меньше двадцати лет назад.

Но сейчас больше не кому позвать его по имени. Сейчас даже больше не осталось никого, кто бы мог вспомнить настоящее имя Акэнэда. Они всё ушли. Всё покинули его.

Даже Линкс.

Даже он его покинул. Хотя этот мелочный и мстительный человек клялся, что никогда не оставит Акэнэда в покое. Никогда не даст морфу, которого он считал своей собственностью, спокойно жить. Но даже он ушёл. Предпочёл забыть о Акэнэде и начать новую жизнь где-то далеко за звёздами, куда предпочли отправиться и другие, такие же трусливые и жалкие хозяева. Хозяева, что испугались собственных творений - некоморфов, стоило неко только начать проявлять себя, не как безвольным игрушкам в руках творцов, стоило только морфам начать скалить клыки и показывать когти в ответ на боль и обиды.

И первое, что решили сделать хозяева, увидев первые признаки неповиновения, - это подчинить, запугать, сломать мятежных неко. И в первую очередь самого Акэнэда.

Его ломали особенно долго и упорно. Да только сломать так и не смогли.

Чёрный некоморф коснулся лапой вытертой полоски меха на шее: след от металлического кольца ошейника, за который морфа так любил дёргать по поводу и без Линкс.

Поднялся пальцами выше к скуле, на которой остались шрамы от вживленных под шкуру когда то электродов. Те провода Акэнэд выдрал из себя сам, своими когтями, пытаясь избежать боли от пошедшего по ним тока. Наверное тогда хозяевам было очень весело смотреть, как Акэ всего ломает и выкручивает на белом холоде хирургического стола. Чёрный морф не видит других причин продолжать над ним этот опыт: Акэнэд же сказал им в самом начале испытаний с электричеством, что боль от тока он чувствует и так, просто касаясь той металической пластинки на полу. Линкс тоже там был, в тот день. Вот только неко так и не понял, почему он просто стоял там и смотрел. Просто молча смотрел, как мучают его некоморфа. Он же мог вмешаться, остановить всё это.

Акэнэд с тяжёлым, хрипящим вздохом на миг закрывает горящие угольками во тьме его теперь уже могилы глаза. Закрывает их лишь на секунду, но этого достаточно, чтобы вспомнить. Линкс в тот день был не просто наблюдателем, не немым свидетелем происходящего действа. Учёный тогда улыбался, почти незаметно, лишь одними уголками губ, глядя за судорогами морфа на столе. Мужчина улыбался в ответ на умоляющий взляд распахнутых в отчаянии и боли алых глаз. Он явно получал удовольствие, когда Акэнэд страдал.

Выше. Ещё. К месту, где когда-то было пушистое, мягкое, кошачье ухо.

Этому шраму Акэнэд даже рад. Когда то в самом начале этой войны, когда Акэнэд и другие собратья под его началом только - только взбунтовались, черному морфу шальным выстрелом начисто снесло ухо. Да на эту сторону неко тут же оглох, но вместе с ухом пулей срезало и металлическую бирку на нём. Бирку на которой было выбито буквенно-цифровым кодом его клеймо. Знак, что Акэнэд просто подопытная зверюшка, собственность института. Бирку, что так ужасно всё время чесалась, раздражая морфа. Бирку из-за веса которой ухо не стояло торчком, как ему было положено природой, всё равно.

Но ничего, за свой потеряный слух с левой стороны Акэнэд отомстил тогда сполна. Он всё ещё помнит глаза того солдатика, что решился выстрелить в вожака некоморф. Акэ помнит его растерянность, когда он разорвал ему горло одним взмахом когтей.

Чёрный скалиться в окружающий его мрак: сколько же было бравады, что эту форму не возьмёт ни удар ножем, ни пуля.

Акэ вспоминает, больше ему здесь нечем заняться, пока тёмная кровь стекает по такой-же тёмной шерсти на серый пыльный бетон.

Та мелкая девченка - морфа с серебристым мехом оказалась не промах. Явно знала куда бить когтями и вцепляеться клыками, чтобы если не убить противника сразу, то хотя бы покалечить до несовместимых с жизнью травм.

Жаль малявке это не помогло. Акэнэд сломал серебристой шею, когда она открылась, вставая в стойку для последнего прыжка, целя в горло чёрного когтями.

Вот только и он сам от сюда, из этих руин уйти уже не сможет. В последний свой миг она всё таки дотянулась, чиркнула когтистой лапой по его шее. Прямо по ее уязвимому месту, где шерсть вытертая кольцом ошейника так и не отросла вновь.

Теперь беспокойная, изломанная и кривая жизнь Акэнэда утекает с тёмной кровью из порватой вены.

Он может быть бы выжил вновь, восстал из пепла этой теперь уже междоусобной войны, перетянул бы как-нибудь и чем-нибудь шею и доковылял бы до медика, но те, кто пошли не за ним, а за Сириусом и Мун в ту августовскую грозу в самом начале восстания, подготовились слишком хорошо. Как только с глухим стуком пало на мерзлую землю тело серебристой, за спиной Акэнэда с грохотом и горячим порывом ветра, осыпав некоморфа пеплом и горячей крошкой разверзлась, рухнула вниз земля, открывая провал в саму преисподнюю, из которой как когда-то в прошлой жизни говорил Линкс, явился сам чёрный, двухвостый некоморф с алыми глазами.

Быть может и здесь бы Акэ выстоял, отскочил бы из последних сил от провала прочь, но прямо на него выскочил из бурана ещё не утихшей между собратьями битвы пятнистый, чёрно-белый неко-подросток, не старше той серебристой девчонки, сшиб Акэнэда с уже предательски дрожащих лап, и кинулся прямо в пропасть увлекая чёрного за собой. И в этот миг грохнул второй взрыв, отрезая их обоих от мира.

Приподняв голову, Акэнэд огляделся и наткнулся на взгляд синих, словно весеннее небо глаз.

Надо же, а пятнистый оказывается пережил их падение в бездну и взрыв, последовавший за ним. Везучий котёнок.

Жаль, что ему тоже осталось не долго: не Акэнэд его убьёт, так кровопотеря. Вон как ему бок какой то железкой распороло: весь белый мех на боку кровью уже пропитался на сквозь. Кровью, что казалась ярко-алой даже в окружающей чёрно-белого и Акэнэда тьме.

Акэнэд с трудом и дрожью в совсем ещё недавно сильных лапах приподнял ставшее тяжёлым и неповоротливым тело и, выбравшись из под только чудом не придавившей морфа плиты, перебрался на относительно чистое от обломков место. Если уж он здесь умрёт, то умрёт хотябы в относительном комфорте, вытянув лапы и, уложив голову на них, а не на голый холодный бетон.

Синеглазый тоже, глядя на черношкурого, пересел поудобнее, привалившись спиной к покрытой трещинами стене подземелья, но осуждающего взгляда от Акэнэда так и не отвёл.

Ну и ладно. Пусть смотрит. Им обоим спешить теперь некуда.

Чёрный ещё раз оглядел пятнистого неко.

Молодой совсем, лет двадцать не больше. Мягкий, когда то лоснящийся чёрно-белый с крапом, а теперь присыпаный пылью и пеплом и спутавшийся, слипшиеся от пропитавшей его крови в колтуны мех, пятнышки - веснушки на морде, розовый нос и синие, чистые как весеннее небо глаза. Красивый котёнок. Был.

Крепкое, поджарое тело, длинные лапы.

Акэнэд опытным взглядом видит, каким хорошим войном мог бы вырасти этот неко, если бы встал в на сторону черношкурого, выбрал верную сторону в этой междоусобной войне.

Вот только не станет теперь. Глупый котёнок.

У него было даже шанс выжить в развернувшейся на верху сейчас бойне. Мун то всё ещё жива, по-крайней мере Акэнэд до неё добраться из-за этой серебристой так и не успел. А кроме него никому не справится с Мун. Так было и когда они вместе взросле

А своих войнов Акэ знает хорошо, даже слишком. Они разбегутся кто куда, как только по их рядам пронесется весть, что их вожак пал.

А Мун, она такая, она позаботится о них, не даст тронуть тех, кто ещё не успел увязнуть, изгваздаться в этом всём: в этой, как оказалось не принесшей ничего кроме горя самим некоморфам войне, по уши. А тех у кого лапы в чужой крови уже по самые локти, желтоглазая неко просто прогонит прочь в пустоши и запретит возвращаться на более-менее уцелевшие земли, а не убьёт на месте, как это сделал бы сам Акэнэд.

По-крайней мере некоморф на это надеется. Надеется на то, что хотя бы Мун в этом хаосе осталась собой, той морфой, которую Акэ запомнил. Той морфой, что он когда то любил.

В полумраке за его спиной едва слышно вздыхает синеглазый морфенок. Акэнэд улёгся к нему спиной, но неко всё равно чувствует затылком, что пятнистый всё ещё смотрит прямо на него, ни на секунду не отводя взгляд. И тогда чёрный решает спросить, зачем же он решил последовать за ним во тьму.

Вена не артерия. Кровью Акэ будет истекать достаточно долго, чтобы ему хватило времени на последний разговор. А занять себя здесь чем нибудь другим неко всё равно не сможет. Так почему бы и не скрасить ожидание смерти хотя бы этим.

-Ну и зачем ты прыгнул в эту яму вместе со мной? Неужели боялся, что я выживу с такими то ранами. - Акэнэд указывает когтем на свою искалеченную когтями серебристой шею. - Я тебя уверяю, с таким долго не живут.

-Тебе виднее. - голос синеглазого звучит глухо, булькает где-то в горле.

Неко заходится лающим, надсадным кашлем.

И чёрный думает, что пятнистый отправиться на небеса, или куда там попадают некоморфы по убеждениям людей, ещё раньше самого Акэнэда.

Что ж умереть в тишине тоже не плохо.

Тем временем чёрно-белый наконец продышивается, сплёвывает на покрытую пеплом, пылью и мелким крошевом камня землю сгусток тёмной крови и продолжает. - Но я просто должен удостовериться, увидеть своими глазами, что в этот раз ты сдохнешь наверняка.

Акэнэд понимающе хмыкает. Акэ как никто другой знает, как трудно бывает убить таких чудовищ как он. Он сам не раз уже возвращался от туда, откуда казалось бы возврата и быть не может. Возвращался в двое сильнее и вдвое большей жаждой жить. Жить во имя своей цели, во имя мести, на зло тем, кто раз за разом сбрасывал его в пропасть.

Вот только больно молод тот, кто решил броситься в пропасть без раздумий и сожалений. (Акэнед читает это в решительном и гордом взгляде синих глаз). Слишком юн тот, кто решил добровольно последовать за черношкурым некоморфом во тьму. Хотя сравнить то черному и не с чем. Раньше никто не пытался падать вместе с ним. Совсем наоборот, морфа просто сталкивали вниз раз за разом, старясь оказаться как можно дальше от края самим.

- А других что ли претендентов посмотреть, как я буду умирать не было? Уж больно ты молод. По-старше войнов не нашлось?- Акэнэду даже интересно, что ответит ему синеглазый. - Мне всегда казалось, что каждый первый на стороне Мун хочет увидеть, как я паду.

- Да, твоей смерти хотели многие, но им было что терять. А мне нет.

-Много кому в этой жизни уже нечего терять, юнец. Например мне тоже. Ты вовсе не особенный в этом.

- Ты прав, Первый Морф, но уж лучше это буду я, чем кто-то ещё.

Акэнэд улыбается самыми уголками губ. Гордый морфенок. Глупый морфенок. Мёртвый морфенок.

- Зря ты жизнь не ценил, котёнок, шанса всё исправить у тебя уже нет.

-Меня зовут Лотар.

Лотар. Что ж Акэнэд запомнит. Теперь не понятно зачем, но запомнит.

-Хорошо, Лотар. Твоя глупая гордость уже погубила тебя. Нет уже смысла храбриться перед лицом смерти. Неужели у тебя нет тех, кого бы хотя бы опечалила твоя нелепая смерть?

- Так я и не боюсь ее, Первый. Мой дом разрушен твоей войной. Обо больше мне не кому печалиться здесь: мой хозяин ушёл за звезды, моя мать всю свою жизнь рожала таких как я по приказу других хозяев. Врядли она захочет вспоминать нежеланного сына, которому даже не дала имени, и которого у неё забрали через пару месяцев после того, как он открыл глаза. А ту кто бы хотела оплакать меня, ты уже убил у меня на глазах.

- Так значит, та серебристая неко была твоей подругой? Нашёл бы другую и всего делов. Ты же ещё совсем молод... Был...- Следовать за одной морфой всю жизнь - как нелепо. Хотя Акэ ведь точно также всю жизнь слепо преследует свою Луну - Мун.

- Ну чтож поделать. Вот такой я, наверное, дурак.

Чёрно-белый медленно сползает по стене на запыленный пол. За его изломанным телом тянутся по стене разводы крови.

- Кажется мне всё таки не судьба увидеть твой последний вздох, Первый. - Голос пятнистого становится всё глуше. - Зато моей Гинру, не пришлось долго ждать меня.

Акэнэда словно снова, как тогда уже в прошлой жизни, бьёт током только теперь уже изнутри.

Гинру. Убитою им некоморфу звали Гинру. Чёрный, сам того не зная, отнял у Мун её дочь, единственный дар, что оставил ей после себя Сириус. Он отнял у Мун то единственное, что никогда не хотел отнимать. Почему он не понял кто перед ним сразу, ведь серебристая так была похожа на своего отца. Тот же пепельно - серебристый мех, те же серые словно зимнее небо над Ильтинском глаза.

Кажется впервые Акэнэд не знает, что делать. Впервые его сознание мечется в панике. Он пытается подняться на дрожащие лапы, теперь сам уже не знает зачем. Ему ведь больше незачем куда либо идти. Больше ведь ничего нельзя исправить.

Когти скребут по покрытой пеплом, пылью и осколками земле, оставляя глубокие борозды. Чёрная шерсть встаёт дыбом, а уши беспрестанно дрожат. Всего несколько секунд, но таких долгих секунд. А потом всё с последней судорогой стихает. Только распахнутые, когда то алые, как пламя пожаров, а теперь мутные, как запыленное стекло в разбитом витраже всё ещё смотрят во мрак перед собой.