Бунт принцессы

Глава 1 «С днём рождения, сестра»

Утро Шестнадцатилетия Ута-химэ

16 год эры Рога, месяц Первых Цветов (ранняя весна). Внутренний Двор, покои Ута-химэ.

Девушка просыпается от того, что солнечный луч, пробившись сквозь бумажную ширму, падает ей на лицо. Сегодня принцессе исполняется шестнадцать лет. Возраст совершеннолетия. Возраст, когда от неё ждут смирения и брака. Но она знает: этот день станет не концом, а началом.

Солнце пробивается сквозь бумажные сёдзи, рисуя на полу тёплые прямоугольники света. Её комната на втором этаже «Ко-ягура» — одной из конических башен Внутреннего Двора — ещё хранит ночную прохладу. Где-то внизу, в саду, перекликаются служанки, слышен плеск воды в бамбуковом водостоке, отдалённый стук деревянных мечей с тренировочной площадки.

Стены её комнаты увешаны её же рисунками: карта звёздного неба, набросок храма Лисы, портрет человека в чёрном доспехе, сделанный углём по памяти. На полке — несколько свитков и небольшая фигурка Ворона из тёмного дерева.

У входа, на коленях, ждёт служанка Томоэ. Перед ней — лакированный поднос с завтраком: рисовые колобки, сушёная слива, чай. Пар от чая поднимается тонкой струйкой, смешиваясь с утренней прохладой.

— Госпожа, с днём рождения, — говорит она негромко. — Ваша матушка, Куница-химэ, будет ждать вас в Малом Саду после утренней молитвы. Она просила передать, что приготовила подарок.

Томоэ кивает на низкий столик у изголовья. Там лежит свёрток, перевязанный простым шнурком, и маленький компас в потёртом кожаном футляре. Рядом записка: «Сестра. Пусть я не могу помочь в исполнении мечты, но это небольшой кусочек, который я могу тебе дать. С днём рождения. Хари.»

— Это доставили от господина Хари-но-Мико, — поясняет служанка. — И ещё прибыл гонец из Степей от госпожи Кадзэ-химэ. Велели передать вам бурдюк кумыса и устное поздравление.

Она замолкает, ожидая указаний.

Девушка чувствует привычную тяжесть у бедра — там, в потайном кармане, покоится кинжал, подаренный Кибой много лет назад. Она отдаёт распоряжение Томоэ. Та, привыкшая к нраву госпожи, лишь коротко кланяется и бесшумно выскальзывает за дверь, прикрыв её за собой.

Девушка встаёт с футона, ступая босыми ногами по прохладному деревянному полу. Подходит к окну и отодвигает сёдзи в сторону. Утренний воздух врывается в комнату — влажный, пахнущий мокрой землёй, ранними цветами и чуть-чуть дымком от далёких кухонных очагов.

Внизу, в Малом Саду, ещё лежит тень от высокого кипариса. Видно, как служанка в сером поливает каменный фонарь у пруда. Дальше, за живой изгородью, виднеются крыши Внешнего Двора — чёрная черепица, кое-где зелёная от мха, бамбуковые водостоки, верёвки с сохнущей одеждой. Там кипит другая жизнь: снуют работники, слышны голоса, стук колеса.

Ута поворачивается к одежде. Достаёт из сундука свой жёлтый кафтан — она сшила его сама тайком, по образцу мужского воинского платья, но из более мягкой ткани. Цвет — вызов, но сегодня она имеет право. Чёрные штаны, заправленные в цумские сандалии — деревянные подошвы на двух поперечных брусочках, которые она выменяла у моряка с Громовых Островов. Они звонко цокают при ходьбе.

У небольшого бронзового зеркала девушка перехватывает свои длинные волосы красной лентой в высокий хвост. Лента яркая, почти вызывающая — подарок от Кадзэ-химэ, степной обычай. На миг она задерживается, разглядывая своё отражение: тонкие черты лица, светлые глаза, твёрдый взгляд.

Она подходит к окну. До соседней крыши — узкого карниза конической башни — не больше шага. Девушка проделывала это сотни раз в детстве, тайком от нянек. Черепица кое-где уже знакомая, с выщерблинами. Внизу — два этажа, мягкая земля клумбы с пионами, если что.

Она легко перемахивает на карниз и, пригнувшись, скользит по краю крыши, цепляясь за выступающие балки. Её пальцы помнят каждую неровность, каждую щербинку. Снизу её вряд ли заметят — в этот час все заняты.

Обогнув башню, она спускается по декоративному выступу на крышу одноэтажной галереи, что соединяет Внутренний и Внешний Двор. Здесь уже пахнет не благовониями, а сушёной рыбой, углём и конским навозом. Она слышит голоса:

— …говорят, в порту опять чужеземный корабль. Серебряные Реки прислали посольство.

— А мне-то что? Лишь бы жалованье не задерживали.

Двое стражников в синих кафтанах проходят под галереей, не глядя вверх. Девушка замирает, прижимаясь спиной к тёплой черепице, пока они не удаляются. Их шаги затихают вдали, смешиваясь с утренним гулом.

Теперь она на территории Внешнего Двора. Перед ней — лабиринт хозяйственных построек: склады, мастерские, казармы. Где-то там кузница Кибы, где-то — конюшни, где-то — ворота в город. Она знает эти переходы как свои пять пальцев.

Ута стоит на краю крыши галереи, готовая спрыгнуть вниз, в узкий проулок между кухней и кладовой. В проулке никого.

Она спрыгивает в проулок. Сандалии звонко цокают по утоптанной земле, но звук тонет в общем шуме просыпающегося Внешнего Двора. Придерживая полы жёлтого кафтана, чтобы не испачкать о грязные бочки, девушка быстро сворачивает за угол, потом ещё раз, и ещё — пока не оказывается у знакомой калитки в южной стене.

Стражник у калитки — пожилой Гэн-сан, ветеран с седыми усами. Он знает её с детства. Увидев наряд и выражение лица, он лишь крякает и отводит взгляд, делая вид, что поправляет засов. Его морщинистые руки неторопливо перебирают потёртую кожу ремня. Ута проскальзывает мимо, и вот — город.

Эдо-Ки, Южный Квартал. Утро.

Улица сразу оглушает запахами и звуками. Жареный угорь на вертеле, мокрое дерево, дым очагов, аромат цветущей сливы из чьего-то сада. Торговцы раскладывают товар: связки сушёной рыбы, горшки с глазурью, мотки шерсти, стопки бумаги Эдо-ками. Мимо, громыхая колёсами, проезжает телега, гружённая бамбуком, — возница что-то кричит зазевавшемуся мальчишке, и тот шарахается в сторону, прижимая к груди свёрток с покупками.

Она идёт по краю улицы, стараясь не привлекать внимания. Но её жёлтый кафтан — слишком яркий, слишком чистый для этих мест. Пара прохожих оборачиваются, шепчутся. Какая-то торговка овощами кланяется, приняв Уту за знатного юношу:

— Господин, не желаете ли ранней редьки? Свежая, с гор!

Девушка ускоряет шаг, сворачивая в переулок. Здесь тише. Вдоль стен тянутся деревянные лавки ремесленников: горшечника, красильщика, резчика по кости. У открытой двери кузницы молодой подмастерье раздувает меха, а мастер, весь в саже, звонко бьёт молотом по раскалённой полосе. Снопы искр взлетают вверх и гаснут, оседая на влажной от недавнего дождя земле. Девушка на мгновение замирает, вспоминая Кибу. Она в последнее время редко виделась с ним. У него было много работы, у нее подготовка к совершеннолетию.

Дальше переулок выводит к небольшому каналу, через который перекинут горбатый бамбуковый мостик. Вода в канале тёмная, медленная, по ней плывут лепестки сакуры. На том берегу — чайный домик с открытой верандой, увитой плющом. Оттуда доносится тихая мелодия сямисэна. Ута переходит мостик и останавливается у воды, глядя на своё отражение: жёлтый кафтан, чёрные штаны, красная лента в хвосте. Она не похожа ни на знатную даму, ни на простолюдинку. Она — сама по себе.

И в этот момент девушка слышит за спиной знакомый, спокойный голос:

— Далеко же ты забралась, сестра.

Обернувшись, она видит Хари-но-Мико. Старшего сына императора и наследника престола. Он стоит, прислонившись к стволу старой ивы, что растёт у моста. Одет просто: тёмно-синий кафтан без украшений, старые кожаные штаны, на поясе — только короткий меч в простых ножнах. Его волосы, такие же тёмные, как у неё, стянуты в небрежный узел. На лице — ни гнева, ни удивления. Только лёгкая, усталая улыбка. Он словно ждал её здесь, зная, что она обязательно появится.

— Я подумал, что ты, наверное, захочешь подышать городским воздухом, — говорит он, отлепляясь от ивы и делая шаг вперёд. — Поэтому решил составить компанию. Если, конечно, ты не против.

Он не хватает её за руку, не тащит назад. Просто стоит и ждёт. Что однако удивляет девушку.

— Так просто? Не будешь опять читать нотации? Не верю.

Она показывает брату язык — быстро, по-детски, но с вызовом — и, не дожидаясь ответа, резко разворачивается на пятках и юркает за угол чайного домика.

— Ута! — слышит она его голос, но в нём больше усталой обречённости, чем желания догнать.

Девушка бежит. Сандалии звонко цокают по утоптанной земле, потом по деревянному настилу, потом снова по земле. Она петляет между телегами, уворачивается от корзин с рыбой, перепрыгивает через спящую собаку. Какая-то женщина с коромыслом охает ей вслед. Мальчишки-посыльные свистят. Её хвост с красной лентой развевается за спиной, жёлтый кафтан мелькает в толпе, как солнечный зайчик.

Она сворачивает в узкий проход между двумя складами — здесь темно и пахнет плесенью, — девушка выскакивает на параллельную улицу и… врезается во что-то высокое, облачённое в многослойную ткань.

Удар вышибает из неё дух. Она отшатывается, едва не падая, и поднимает глаза.

Перед ней — Пастырь. Не из простых священников, а один из Высших. Это видно по его облачению: длинная фиолетовая мантия с вышитыми серебром змеями, обвивающими посох, высокая шапка с фигуркой Змеи из полированного обсидиана. Лицо у него узкое, бледное, с острыми скулами и тёмными, глубоко посаженными глазами. На груди, поверх мантии, — латунная бляха с гравировкой: Храм Змея. Ута слышала об этом храме — он находится где-то в южных холмах, у тёплых источников, и его пастыри славятся знанием ядов и тайных трав.

Пастырь смотрит на неё сверху вниз. Его тонкие губы слегка поджимаются, но во взгляде — не гнев, а скорее холодное любопытство. Он медленно оглядывает её, а затем останавливает взгляд на её лице.

— Юная госпожа, — произносит он тихим, шелестящим голосом, словно змея скользит по сухой листве. — Вы, кажется, спешите навстречу своей судьбе. Но судьба, увы, уже здесь.

Он не делает попытки схватить её или позвать стражу. Просто стоит, загораживая проход, и ждёт. Из-за его спины выглядывает молодой служка в простой серой мантии, с круглыми от удивления глазами.

Ута слышит, как где-то позади, в проулке, раздаются знакомые шаги — спокойные, размеренные. Хари-но-Мико не побежал за ней. Он просто пошёл следом, зная, что сестра всё равно куда-нибудь врежется.

Пастырь Змея слегка склоняет голову набок, и она замечает, что в его левом ухе — маленькая серьга в виде змеи, кусающей собственный хвост.

— Позволите ли вы проводить вас туда, куда вы так стремились? Или, быть может, ваш путь лежал в Храм Змея? Сегодня как раз благоприятный день для подношений.

В его голосе — ни насмешки, ни угрозы. Только странное, обволакивающее внимание.

Девушка крутит головой, пытаясь придумать план побега.

— Нет, простите, мой покровитель — лисица!

Она резко разворачивается на пятках — деревянные сандалии скользят по утоптанной земле, — и бросается обратно в проулок, надеясь проскочить мимо брата, пока он не успел среагировать.

Но Хари-но-Мико стоит, чуть расставив ноги, и смотрит прямо на неё. Его рука взлетает быстро и точно — он перехватывает её за локоть, мягко, но неумолимо. Она дёргается, но хватка у него железная — не зря он годами тренировался с Чёрным Ронином.

— Тш-ш-ш, — произносит он тихо, почти ласково, притягивая её ближе. — Куда же ты всё бежишь, а?

Девушка слышит, как сзади, из-за угла, доносится тихий, шелестящий смешок Пастыря Змея.

— Какая резвая лисичка, — замечает он. — Но даже лисицам иногда нужна нора.

Хари-но-Мико, не оборачиваясь к Пастырю, коротко кивает ему через плечо:

— Благодарю, святой отец. Моя сестра… немного взволнована праздником. Мы вас больше не задержим.

Он тянет её за собой, увлекая обратно к мосту. Его шаг широк, и девушке приходится почти бежать, чтобы не упасть. Когда они отходят на достаточное расстояние, он замедляется и наконец отпускает её локоть.

Они стоят на том же бамбуковом мостике, где началась эта погоня. Хари-но-Мико смотрит на сестру сверху вниз — он выше её на голову, — и в его глазах она видит не злость, а странную смесь усталости и веселья.

— Ну и чего ты добилась? — спрашивает он. — Подышала воздухом? На тебя теперь косо смотрит Пастырь Змея, а матушка, наверное, уже рвёт на себе волосы. Идём. Провожу тебя до дворца. Или… — он делает паузу, — хочешь ещё куда-нибудь зайти? Раз уж мы оба здесь.

Он не тащит её силой. Он предлагает выбор. Правда, в его голосе слышится лёгкая ирония — он знает, что сестра всё равно сделает по-своему.

Ута упирает руки в боки.

— Ой-ой-ой. Господин «Я следующий на трон, поэтому буду ответственным», — она крутит пальцем в небо, словно перечисляя, — снова меня поймал! Какая неожиданность! Да этот пастырь он… — она делает паузу, словно подбирая слова, — та ещё змеюка.

Девушка громко хохочет.

Хари-но-Мико смотрит на неё, выдерживает паузу, пока та хохочет, и на его лице медленно проступает кривая улыбка — та самая, которую девушка помнит с детства, когда он ещё не носил маску «будущего правителя».

— «Следующий на трон», — повторяет он её слова с нарочито важной интонацией, но без злобы. — А знаешь, что самое смешное? Я ведь действительно думал, что если буду достаточно ответственным, ты перестанешь влипать в истории. Наивный.

Он прислоняется плечом к перилам моста и скрещивает руки на груди, почти зеркально повторяя позу сестры.

— Ладно, про Пастыря ты права. Змеюка. Я слышал, они там, в своём храме, яды варят и заклинают духов. Надеюсь, ты ему дорогу не перебежала всерьёз.

Он смотрит на неё, и взгляд у него теплеет.

— Матушка ждёт тебя в Малом Саду, это правда. Но я могу сказать ей, что задержал тебя я. В честь праздника. Если ты, конечно, скажешь, куда всё-таки хотела попасть.

Девушка сводит брови, надувает губы и выпаливает ему в лицо:

— Ах ты... Твой покровитель не Олень, а Змеюка! Как и ты сам!

Хари-но-Мико на это лишь хмыкает, ничуть не оскорбившись. Он продолжает стоять, скрестив руки, и ждать, глядя на сестру с той же спокойной полуулыбкой. Позади них, на мостик, падает тень от проплывающего облака.

Ута понимает, что обида тут бесполезна. Он её слишком хорошо знает. Поэтому она резко разворачивается на пятках — хвост с красной лентой хлещет воздух — и, не оборачиваясь, бросает через плечо:

— Ладноооо... Я хотела сбегать к воротам. Говорят, там сегодня медвежья кавалерия ехать должна была.

За её спиной раздаётся негромкий смешок.

— Всего-то? — слышит она голос брата. — А я уж думал, ты задумала угнать корабль до Цумы.

Он делает несколько шагов и оказывается рядом с сестрой.

— К воротам я как раз и собирался, — говорит он будничным тоном. — Проверял караулы. Можем пойти вместе. Если, конечно, ты не против общества Змеюки.

Он кивает головой в сторону главной улицы, ведущей к Южным воротам. Оттуда уже доносится отдалённый гул толпы, крики и — если девушка не ошибается — низкий, утробный рёв, от которого вибрирует воздух.

Похоже, медвежья кавалерия действительно скоро пройдёт через ворота.

Девушка едва сдерживает торжествующую улыбку. Получилось! — мысль пульсирует где-то в затылке, пока она демонстративно чеканит шаг рядом с братом, стараясь выглядеть так, будто это она ведёт его, а не наоборот.

Хари-но-Мико бросает на сестру короткий взгляд и чуть заметно качает головой. Он всё понимает. Но молчит.

Они выходят на главную улицу, ведущую к Южным воротам. Толпа здесь гуще. Торговцы сворачивают навесы, матери прижимают детей к стенам домов, мальчишки карабкаются на крыши лавок. Все взгляды устремлены в сторону ворот. Гул нарастает.

И вот — они.

Сначала Ута слышит тяжёлую поступь, от которой дрожит земля под ногами. Потом из-за поворота показывается первый всадник. Огромный бурый медведь, ростом в полтора человеческих роста, идёт размеренным шагом. Его морда скрыта за кованой пластиной с прорезями для глаз, а на спине — лёгкое седло из дублёной кожи. В седле сидит воин в тёмно-синем кафтане и маске Волка. Он держит короткое копьё и смотрит прямо перед собой, не обращая внимания на аханье толпы.

За ним следуют ещё четверо: медведь с седой шерстью, почти белый, и всадник в маске Медведя; два тёмно-бурых зверя с воинами в масках Орла и Рыси; и последний — самый молодой медведь, ещё не полностью выросший, с всадником в маске Лисы.

Толпа взрывается криками. Кто-то бросает цветы, кто-то кланяется. Медведи, приученные к шуму, даже не поворачивают голов. Они проходят мимо, и девушка чувствует их запах — густой, звериный, смешанный с запахом кожи и металла. Её сердце колотится. Она никогда не видела их так близко.

Хари-но-Мико стоит рядом, скрестив руки, и наблюдает. Он не проявляет восторга, но и не торопит сестру.

— Говорят, их обучают с рождения, — замечает он негромко. — Едят они больше, чем десять воинов, но в бою стоят сотни. Отец хочет увеличить отряд до дюжины. Однако ты ведь это и так знаешь?

— И что? Это все равно завораживает!- Коротко отвечает Ута.

Хари замолкает, давая возможность смотреть.

Кавалерия проходит в сторону казарм Внешнего Двора, и толпа начинает рассасываться. Мальчишки спрыгивают с крыш, обсуждая увиденное. Торговцы возвращаются к товару.

Хари-но-Мико поворачивается к сестре.

— Ну что? Насмотрелась? Или хочешь ещё куда-нибудь? Я пока свободен. Могу даже угостить тебя чаем. В честь дня рождения.

Вдруг девушка указывает пальцем куда-то ему за спину.

— Ой, смотри, это там олень без седла?

Хари-но-Мико машинально поворачивает голову, ведясь на её жест, но уже через мгновение замирает и медленно, с выражением человека, которого провели в сотый раз, возвращает взгляд к сестре. Глаза у него прищурены, но в уголках губ прячется усмешка.

— Ута, — произносит он с напускной усталостью. — Мне семнадцать. Не семь.

Он делает шаг к ней, сокращая расстояние, и легонько щёлкает её пальцем по лбу — совсем как в детстве.

— Если ты хотела сбежать, пока я отвернусь, то план был… слабоват. Но за попытку — хвалю. Пойдём, чай остынет.

Он разворачивается и неторопливо направляется к чайному домику у моста — тому самому, с верандой, увитой плющом. Его походка спокойна, руки он держит в карманах кафтана. Он не оглядывается, уверенный, что сестра либо пойдёт за ним, либо снова что-нибудь выкинет. В любом случае, он готов.

Чайный домик встречает их тихим перезвоном ветряных колокольчиков под крышей. Внутри полумрак, пахнет сухими травами и мёдом. Немногочисленные посетители — пара пожилых торговцев и молодой писец со свитками — почтительно кланяются, узнав наследника, но быстро отводят взгляды, не желая мешать.

Хозяйка, пожилая женщина в скромном кимоно цвета индиго, провожает их к угловому столику у окна, выходящего на канал. Отсюда видно мостик, иву и кусочек неба.

— Два чая с жасмином, — заказывает Хари-но-Мико и, поколебавшись, добавляет: — И сладкие рисовые шарики. Сегодня у моей сестры день рождения.

Женщина расплывается в улыбке, кланяется и исчезает.

Хари-но-Мико садится напротив Уты и кладёт руки на стол. Некоторое время он молчит, просто глядя на неё. Потом говорит негромко, почти задумчиво:

— Знаешь, когда я был младше, я думал, что смогу изменить всё. Что буду не таким, как отец. Что откажусь от трона и уйду… куда-нибудь. К морю. Или в горы, к отшельникам.

Он берёт со стола маленькую глиняную подставку для палочек и вертит её в пальцах.

— А потом я понял, что если уйду, то всё это ляжет на Касиву. Или на тебя. И я остался.

Он поднимает на неё глаза. В них нет ни осуждения, ни поучения. Только вопрос.

— Ты всё ещё хочешь уйти?

— «Хочешь уйти», — передразнивает его сестра. — А с чего ты взял, что я хочу уйти? Да моя попытка смотаться на юг... Или попытка сбежать в сундуке, когда на лето уезжала в степь госпожа... — она задумчиво смотрит на стол, словно вспоминая— Но это ничего не значит! Может, я тут влюбилась в кого-то! А ты мешаешь!

Хари-но-Мико слушает её тираду с каменным лицом, но девушка видит, как в уголках его глаз собираются морщинки — верный признак того, что он едва сдерживает смех. Когда она замолкает, он медленно кивает, словно подтверждая какую-то свою внутреннюю догадку.

— Госпожа Кадзэ-химэ, — подсказывает он имя, которое она нарочно пропустила. — И да, я помню тот сундук. Ты просидела в нём полдня, пока тебя не нашли по чиханию. Потому что надышалась перцем из мешочка, который зачем-то взяла с собой.

Он делает паузу, давая ей прочувствовать абсурдность воспоминания.

— А про юг... ты имеешь в виду тот случай, когда пыталась наняться юнгой на корабль до Цумы, но перепутала «юнга» и «юная госпожа», и капитан лично привёл тебя к отцу, кланяясь до земли?

Он качает головой, но теперь уже не скрывает улыбки.

— Я не говорил, что ты хочешь уйти. Я спросил, всё ещё ли. Это разные вещи.

Хари-но-Мико откидывается на спинку стула — старого, скрипучего, — и смотрит на неё с интересом, как на загадку, которую он давно пытается разгадать.

— И про «влюбилась»… — он хмыкает. — Ну, если это так, то я, конечно, мешаю. И готов извиниться перед этим счастливчиком. Кто он? Может, тот угрюмый стражник с северных ворот, который всегда краснеет, когда ты проходишь мимо? Или молодой писец из Дома Карт, который рисует тебе карты звёздного неба? Или, — он понижает голос до заговорщицкого шёпота, — Пастырь Змеи, с которым ты сегодня так мило побеседовала?

Он явно дразнит её в ответ, но взгляд у него остаётся тёплым и внимательным. Он ждёт реакции.

— А тебе всё расскажи! И вообще, что это ты гуляешь по городу? Да ещё и не в пурпуре? А? Нарушаем, господин наследник? Может, ты сюда ещё и младших притащил? Им-то шестнадцати нет! Сами-то ещё гулять не могут!

Её слова застают его врасплох — на долю мгновения в глазах мелькает что-то похожее на мальчишескую растерянность, но он быстро берёт себя в руки. Хари-но-Мико поднимает ладони в жесте «сдаюсь» и фыркает.

— Во-первых, — начинает он, загибая палец, — пурпур я надеваю на официальные приёмы и Совет. А сейчас я просто старший брат, который ловит свою несносную сестру по всему городу. Имею право на скромность.

— Во-вторых, — второй палец, — младших я с собой не таскаю. Горо вообще пытался увязаться за мной на прошлой неделе, но я отправил его к наставнику меча. Пусть энергию в нужное русло направляет.

— И в-третьих, — он поднимает третий палец и чуть наклоняется вперёд, понижая голос, — я, в отличие от некоторых, заслужил право гулять без охраны. Чёрный Ронин гонял меня по лесам и горам три года. Я могу выжить в дикой чаще с одним ножом и пройти по карнизу дворца так, что ни одна черепица не скрипнет. — Тут он многозначительно смотрит на сестру. — Кстати, о карнизах…

Он выпрямляется и берёт с подноса, который как раз принесла хозяйка, чашку с дымящимся чаем.

— Твои художества на крыше сегодня заметила не только Томоэ. Я видел, как ты спускалась. И если я видел, то и стража могла. Просто им платят за то, чтобы они смотрели наружу, а не внутрь.

Он делает глоток и смотрит на неё поверх чашки.

— Так что, сестрёнка, либо рассказывай, кто твой загадочный возлюбленный, либо пей чай и ешь сладости. И то, и другое я готов выслушать. Но имей в виду: если это всё-таки Пастырь Змея, я пойду и сам с ним поговорю. По-мужски.

В его глазах пляшут бесенята. Он явно получает удовольствие от этой пикировки.

— Змеюка… — говорит девушка и берёт рисовый шарик, демонстративно начиная жевать его. — Не делай вид, что знаешь меня лучше, чем кто-либо другой!

Хари-но-Мико смотрит, как она с набитыми щеками жуёт рисовый шарик, и его улыбка становится мягче — без подколки, почти грустная.

— Змеюка, значит, — повторяет он задумчиво и отпивает чай. — А помнишь, как ты в детстве называла меня «Хари-с-колючками»? Потому что я вечно хмурился и не хотел играть в куклы.

Он ставит чашку на стол и проводит пальцем по её краю.

— Я и не делаю вид, что знаю тебя лучше всех. Просто… я знаю тебя дольше всех. Кроме матушки, наверное. — Он поднимает на неё глаза. — И я вижу, что ты несчастна во дворце. Что тебе тесно в этих стенах. Что ты готова сбежать куда угодно — хоть в сундуке с перцем, хоть на крышу, — лишь бы глотнуть воздуха.

Он замолкает, давая ей проглотить шарик.

— Я не осуждаю. Я сам такой же. Просто… — Он вздыхает и трёт переносицу. — Я выбрал остаться. А ты всё ещё мечешься.

Хари-но-Мико откидывается на спинку стула и смотрит в окно, на канал, где плавают лепестки сакуры.

— Из этой золотой клетки не так легко сбежать как тебе кажется. Да и даже если удастся… Куда ты подашься? Кому ты нужна вне дворца?

Он переводит взгляд на сестру.

— Ты ведь не думала об этом? Хотя много раз слышала.

Ута молчит с минуту или две а потом взрывается.

— Ты ведь даже не пытался! Ты бывал там в деревнях? В прекрасных местах? Не с охраной не официально? – каждый вопрос девушка сопровождала тычком пальца в плечо.

Хари-но-Мико сидит смирно, позволяя пальцу вдавливаться в ткань его синего кафтана. Только на последнем тычке он аккуратно перехватывает руку и опускает её на стол, накрыв своей ладонью. Рука у него тёплая и мозолистая — следы лет тренировок с мечом.

—Во-первых, да. Бывал, и знаешь что понял? Что тебе там делать нечего! Во-вторых, — он отпускает её руку и берёт с подноса рисовый шарик, отправляя его в рот, — В прекрасных местах? Это каких же? Ледяных пиках недалеко от храма волка? Суровых и диких бамбуковых джунглях? Или водах около цумы которые бушуют при очередном толчке Райдэна?

Он жуёт, глядя на сестру, и в его взгляде нет ни злости, ни снисхождения. Только терпение.

— А теперь главное. Без охраны? Не официально? Ты слышала последние новости? На пастыря журавля покушались когда тот вышел без охраны прогуляться около храма. Наш мир не такой безопасный как тебе хочется Ута! Слишком многие наравят нажиться за счет элиты. И знаешь что печалит меня? Что я понимаю этих людей. Однако подумай. Убери сейчас нашу элиту, что останется? Правильно хаос! Полный и безоговорочный! Наш отец не для того строил эту империю чтобы все развалилось от неудавшихся мастеров и беспризорников!

Он замолкает. Слышно только, как за окном журчит канал и где-то далеко кричит торговец рыбой.

Потом Хари-но-Мико снова смотрит на сестру.

— Я не позволю тебе окунуться в этот ужас. По крайней мере пока я не очищу мир от гнили.

Ута крутит головой. Рисовый шарик, Хари, Рисовый шарик, Хари. Она уже открыла рот чтобы вновь возразить однако вдруг дверь чайного домика с шумом отодвигается. Девушка вздрагивает и резко оборачивается.

На пороге — трое. Двое стражников Внутреннего Двора в знакомых синих кафтанах с вышитым Древом и Белыми Бусинами, при коротких мечах. А между ними — Томоэ, знакомая служанка. Вид у неё запыхавшийся и крайне недовольный.

— Госпожа, — выдыхает она, кланяясь, — господин наследник... Прошу простить, но госпожа Куница-химэ велела разыскать вас и сопроводить во дворец. Праздничная церемония начнётся через час, а вы ещё не облачены и не причёсаны подобающим образом.

Стражники почтительно, но твёрдо смотрят поверх её головы. Они не хватают наследницу, не заламывают рук — просто стоят, загораживая выход. Бежать некуда. Разве что в окно, в канал, но это глупо. Вода там холодная и мутная.

Ута мечется взглядом по комнате — окно, дверь, снова окно, — и понимает, что попалась. Сердце колотится где-то в горле. Она поворачивается к Хари-но-Мико, который всё так же сидит за столиком, не двинувшись с места. Его лицо спокойно, только в глазах — тень сожаления.

— Змеюка, — шипит Ута едва слышно, почти одними губами, — только задерживал меня!

Она резко отворачивается, вздёргивает подбородок и, не глядя на брата, шагает к стражникам. Её цумские сандалии звонко цокают по деревянному полу.

— Идём, Томоэ, — бросает она ледяным тоном. — И скажи матушке, что я... что я просто вышла подышать воздухом.

Она подходит к стражникам у двери и те отступают. Ута так и не оборачивается на брата.

Час спустя она стоит в своих покоях, пока Томоэ и ещё две служанки облачают её в пурпурное кимоно с вышивкой из серебряных нитей — официальный наряд принцессы крови. Волосы уложены в сложную причёску с золотыми шпильками и алыми лентами. Она смотрит в бронзовое зеркало и видит там чужую, слишком нарядную девушку. Жёлтый кафтан и кинжал Кибы спрятаны в сундук. До поры.

В дверь стучат. Входит Куница-химэ, её мать. Она оглядывает её с ног до головы, и на её губах появляется довольная улыбка.

— Вот так гораздо лучше, — говорит она мягко. — Ты прекрасна, дочь. Настоящая принцесса Эдос.

Она подходит ближе и поправляет складку кимоно на дочерином плече. Потом наклоняется к уху и шепчет:

— Я уже устала от твоих вечных побегов, я и так многое спускаю тебе с рук юная леди.

Она выравнивается- И да вот. Хари просил передать тебе.

Она достаёт из рукава маленький, туго скрученный свиток и вкладывает дочери в ладонь.

— Он сказал: «Когда будешь готова — просто сломай печать».

На свитке — восковая печать с оттиском знака: стилизованный олень, обвитый змеёй. Такого знака она раньше не видела.

Куница-химэ целует дочь в лоб и выходит, оставляя её наедине со свитком и собственными мыслями.

В дверь снова стучат — на этот раз церемониймейстер, чтобы вести госпожу в Главный Зал на празднование её совершеннолетия. Там соберутся все: отец, жёны, братья, сёстры, знать, послы.

Она сжимает свиток в пальцах — плотная бумага, тугая скрутка, надёжная восковая печать с невиданным ранее знаком: олень, обвитый змеёй. Всего мгновение она колеблется. А потом швыряет его на низкий столик у зеркала, словно ядовитую змею.

— Очередная записка с просьбой не злиться, — цедит она сквозь зубы, глядя на своё отражение в бронзе. Отражение смотрит с укором — слишком нарядное, слишком чужое.

Девушка резко разворачивается и выходит в коридор, где уже ждёт церемониймейстер — сухонький старичок в зелёном кафтане с бубенчиками на поясе. Он кланяется и семенит впереди, указывая путь.

Конец первой главы

Глава 2 «Проклятая церемония»

Путь в Главный Зал

Коридоры Внутреннего Двора сегодня полны народу. Слуги снуют с подносами, стража застыла у поворотов, младшие сокухи (наложницы) испуганно жмутся к стенам, кланяясь. Ута идёт, глядя прямо перед собой, и её шаги в мягких парадных таби ступают почти бесшумно — не то что утреннее цоканье сандалий. Ткань кимоно тяжело струится вокруг неё, шурша при каждом движении.

Через галерею, увитую глицинией, она выходит во Внешний Двор, а оттуда — к Главному Залу. Это самое большое здание во всём Эдо-Ки: высокая крыша с загнутыми углами, чёрная черепица с золотыми вставками, колонны из цельных стволов кипариса, обвитые резными драконами и оленями. Обычно здесь проходят важные заседания или аудиенции с императорам. Однако сегодня двери зала распахнуты настежь, и оттуда льётся тёплый свет сотен масляных ламп и бумажных фонарей.

У входа её встречает Хаяка — Верховный Воевода, старый соратник отца. Он в парадном синем кафтане с серебряным шитьём и в маске Волка, сдвинутой на затылок. Он коротко кивает ей и пропускает внутрь.

Она шла по главному коридору длинному и протяженному насколько позволяло здание, в углублениях стен стояли различные тотемы от простых и «младших» в начале до «великих» ближе к залу.

Пройдя по коридору Ута входит, и шум голосов на мгновение стихает. Сотни глаз обращаются к ней.

Зал огромен. Потолок исписан различными историями. Битва против царства костей, Познание Рогатым царем первого духа, Открытие Цумы. Под потолком размещены огромные щиты на которых изображены «верховные духи». Вдоль стен — знать и самураи в клановых цветах: пурпур Эдо, фиолетовый Яэ, коричневый Медведя, золотистый Лиса, синий Ветра, зелёный Леса... Они сидят на подушках за низкими столиками. В центре, на возвышении, — отец, Рогатый Царь Эдос. Он в алом церемониальном кимоно, расшитом золотыми древами и белыми бусинами. Его волосы, некогда чёрные, теперь тронуты серебром, но спина пряма, а взгляд — остёр, как лезвие «Кумо-Кири». Рядом с ним — старшие жёны: Ива-химэ, её мать Куница-химэ, Волчица-химэ, Цапля-химэ, и вернувшаяся из Степи Кадзэ-химэ. Чуть поодаль — младшие наложницы.

Слева от трона, на полступени ниже, стоит Хари-но-Мико. Он в пурпурном кафтане наследника, но без украшений — только скромный знак Оленя-со-Змеёй на груди. Ута всё ещё не понимала, что он означает, покровитель её брата это Олень- символ власти. Но что там забыла змея- символ коварства.

Справа — Касива-но-Мико, её младший брат, уже почти взрослый, в зелёном кафтане с Оленем на груди. Рядом с ним — другие дети: близнецы Хаятэ и Коюки, Рокка, Ая-химэ, Судзу и Рам, малыши Горо и Нами. Даже Киба здесь — он стоит у дальней колонны, в простом, но добротном кафтане кузнеца, и его глаза теплеют, когда он встречается с её взглядом.

Церемониймейстер ударяет в маленький гонг, и все замолкают.

— Принцесса Ута-химэ, дочь Рогатого Царя и госпожи Куницы-химэ, в день своего шестнадцатилетия предстаёт перед Небом, Землёй и Народом Эдос! — провозглашает он.

Она проходит по центральному проходу к трону. Отец смотрит на неё сверху вниз, и в его взгляде — странная смесь гордости и печали.

— Дочь моя, — говорит он, и его голос, хоть и негромок, разносится по всему залу. — Сегодня ты становишься взрослой. По закону и обычаю, ты вольна выбрать свой путь. Но помни: ты — кровь Эдо, и твоя судьба неразрывно связана с судьбой Царства.

Он делает знак, и вперёд выходят слуги с подарками: драгоценные ткани, ларец с жемчугом, изящный веер работы мастеров Цумы, серебряное зеркало.

А затем наступает черёд поздравлений от семьи. Первой подходит Ива-химэ и вручает ей расшитый пояс — символ женской зрелости. Затем — мать, Куница-химэ, с поцелуем в лоб и серебряной шпилькой, украшенной рубином. Волчица-химэ дарит кинжал в ножнах, украшенных волчьим узором. Кадзэ-химэ — амулет из конского волоса. Цапля-химэ — флакон редких духов из болотных цветов.

Братья и сёстры подходят по старшинству. Хари-но-Мико останавливается перед ней. Он не протягивает подарка. Он смотрит, ждёт. Проходит минута, и вдруг он отступает, уступая место Касиве, который после вручения неаккуратного амулета лисицы из дерева отходит, уступая дорогу далее младшим наследникам.

Церемония продолжается. Гости пьют, едят, звучит музыка. Уте подносят чашу с ритуальным сакэ — она должна пригубить в знак вступления во взрослую жизнь.

Девушка смотрит на чашу. Когда-то она ожидала этого больше всего на свете, а сейчас тот праздник, что она ждала всей душой, но почему же он ее не радует?

Она вздыхает, после чего выпивает сакэ. Зал взрывается радостными возгласами, и праздник продолжается.

Вдруг к ней подходит пастырь Лисицы. Красивая девушка уже не молода но явно хорошо сохранившаяся. Она одета в розово-красное кимоно. Ута знакома с ней по церемонии выбора покровителя.

— Госпожа Ута.- проговорила женщина немного приклонившись.

— Сестра Кицу- отвечала Ута повторяя поклон той.

— Поздравляю вас с праздником.

— Благодарю сестра.

— Не планируете ли вы посетить храм Лисицы в ближайшее время?

— Не думала об этом, а почему вы интересуетесь?

—Вы теперь совершеннолетняя и можете податься в наш храм как одна из монахинь. Все же ваш покровитель лисица да и служба в одном из великих храмов это честь.

— Вынуждена отка…- Не успела Ута договорить как ее одёрнула мать.

— О это же прекрасно! Возможно она даже станет вашей преемницей- заговорила Куница-химэ.

— Для меня будет честь.- улыбнулась госпожа Кицу.

Ута сжала зубы но улыбнувшись кивнула.

Далее девушка проходила через всю церемонию с прямой спиной и приклеенной улыбкой. Принимала подарки, кланялась, произносила заученные слова благодарности. Её щёки болели от постоянной улыбки, но она не позволяла себе расслабиться ни на миг. Пусть видят принцессу, а не бунтарку в жёлтом кафтане.

Гости разошлись за полночь. Ута, наконец, могла уйти.

Комната. Глубокая ночь.

Сёдзи закрыты. Служанки помогли госпоже снять тяжёлое парадное кимоно, распустили сложную причёску, убрали золотые шпильки. Она осталась в лёгком нижнем платье, с распущенными волосами, босая. Томоэ зажгла одинокий бумажный фонарь в углу и удалилась, пожелав спокойной ночи.

В комнате полумрак. Тени от фонаря колышутся на стенах, оживляя рисунки и свитки. Пахнет сухими травами — Томоэ, как всегда, положила под футон мешочек с лавандой.

Её взгляд падает на низкий столик у зеркала.

Свиток. Он лежит там же, где она его бросила. Восковая печать с оленем, обвитым змеёй, тускло поблёскивает в свете фонаря. Маленький, плотно скрученный, перевязанный шнурком.

Ута стоит, глядя на свиток. Усталость наваливается тяжёлой волной — целый день притворства, улыбок, поклонов, чужих взглядов. Глаза слипаются.

Она отворачивается от столика и, даже не задув фонарь, падает на футон. Зарываясь лицом в подушку, пахнущую лавандой.

Ута засыпает быстрее, чем ожидала. Сон приходит тёмный, без сновидений.

Конец второй главы

Глава 3 « Ты готова?»

Утро

Ута проснулась от того что кто то толкал ее в плечо , это была Томоэ.

- Что такое?

- Госпожа пора вставать. Ваша мать хочет вас видеть.

- А завтрак?

- После.- сказала служанка и вышла из комнаты.

Ута встала. Вчерашняя усталость отступила однако она чувствовала что то не так. На это указывала и погода, когда девушка открыла седзи то увидела грозовые тучи сгущающиеся над столицей.

«Сегодня не побегаешь»- проскользнула у девушки мысль когда она надевала кимоно.

Ута ужк хотело было выйти из комнаты однако ее взгляд зацепился за свиток. Что то подсказывало ей что стоит его открыть но как только она протянула руку из коридора послышалось – Госпожа время идет!

Девушка быстро одернула руку и вышла.

Томоэ вела ее по двору. Ута смотрела по сторонам. Служанки бегали вокруг и готовились к непогоде. Закрывали седзи, собирали фонарики, убирали подушки с лавок.

Воздух был тяжелым и уже казался влажным. Гремел гром.

Девушке вспоминались дни когда она с Хари бегала здесь веселясь. Тогда когда не было дворцовых обязанностей. Тогда когда Касива был еще маленьким мальчиком который тянулся к старшим а не считал их помехой на пути. Тогда когда Киба был подмастерьем и часто хвастался своими успехами со сводными младшими братом и сестрой.

Ута и не заметила как они уже подошли к покоям Куницы-химэ.

Томоэ остановилась.

- Проходите госпожа я буду вас ждать здесь.

Девушка вошла. Комната эта была ей привычна. Покои ее матери были украшены в основном красными красками и тканями. По углам стояли вазы с плакучим лотосом. Кровать на которой был уже свежий футон, столик накрытый белоснежной скатертью на котором стоит мисочка с ягодами. Пару подушек для отдыха. И у одной из стен стоит оно. Огромное серебренное зеркало отполированное до блеска. Перед ним сидит Ая-химэ – младшая дочь Куницы-химэ которая как раз расчесывает волосы той.

- Проходи Ута- сказала ее мать не отрываясь от расчесывания темных локонов. Она была в вечернем кимоно в котором обычно любила отдыхать в саду. На лице ее читалась усталость.

- Ты хотела видеть меня мама?- сказала Ута не двинувшись с места.

Куница-химэ цокнула.

- Ну почему ты никогда меня не слушаешь? Я повторю проходи.- повторила она уже более строга.

Ута сглотнула и подошла присаживаясь около сестры. Ая-химэ которой было двенадцать с половиной посмотрела на сестру с долей призрения и сожаления.

- Скажи мне Ута… Ты помнишь то предложения пастыря лисицы?

- Да мама, Однако я не думаю…- не успела она договорить как ее перебила мать.

- Ты дождешься церемонии выбора покровителя твоей сестры а потом отправишься в храм.

- Но!- Хотела возразить Ута однако прервалась испугавшись вскрика сестры.

- Это не обсуждается!- Вскрикнула Куница-химэ и только потом осознала что дернула младшую дочь за волосы.- Прости милая.

- Ничего мама…- Быстро ответила Ая.

- Теперь ты Ута!- голос Куницы звучал твердо- Для тебя должна быть честь стать наместницей пастыря лисицы! Это для твоего же блага! Или ты считаешь что выдача тебя замуж за местную знать будет лучше? Принц речного царства выбрал Аю а не тебя. Как только ей исполнится 16 брак вступит в силу. И знаешь что? Мне кажется не только возраст сыграл роль в выборе! Твоя сестра истинная леди! Ее танцы прекрасны, а пение? Ты слышала как она поет!

«прямо идеальная кукла для твоих игр»- проскользнуло у Уты в голове.

- А ты что?!- продолжала ее мать- Твои вечные побеги! Какая от них польза? Ради чего? Пары рисунков? Ты вообще задумываешься о своем будущем? А что касаемо твоего кафтана? Ты сама говорила что сшила его по эскизам мужской одежды! Какая из тебя леди?

- Видно не лучшая- тихо ответила Ута.

- Ну ничего… В храме лисы ты пройдешь обучение и станешь истинной леди. А потом и займешь место Пастыря.

Ута хотела было возразить но понимала что сейчас она бессильна.

- Так что будь готова. А теперь иди приведи себя в порядок.- Сказала Кицунэ химе и вернулась к волосам младшей дочери.

Ута быстро встала и вышла. Томоэ увидев госпожу хотела было заговорить однако Ута пронеслась мимо нее.

Девушка бежала не смотря по сторонам, на глаза наворачивались слезы которые однако было не видно под уже начавшимся дождем.

«Почему у меня нет выбора? Почему я не могу быть просто счастливой?»- Неслись мысли в ее голове.

Она вбежала в коридор ведущий в башню в которой была ее комната но вдруг врезалась в кого то.

Когда она подняла голову перед ней был Касива.

- Вы посмотрите кто тут бежит! Безумная сестрица. А где же твой желтый кафтан?- на лице парня сияла улыбка.

- Что с тобой не так?!- Крикнула Ута поднимаясь.

- Ай ай ай, совсем не как леди.

Ута чувствовала как злость ползет по венам однако она понимала что даже если накинется на него никчему хорошему это не приведет. Резким толчком она заставила брата отступить после чего бросилась прочь. Влетев в свою комнату она заперла все. В комнате воцарил мрак. Девушка сидела в середине комнаты и плакала.

«Почему?! Почему я?! Что со мной не так?! Что с ними всеми не так?!»

Вдруг сверкнула молния и на глаза девушке попался тот самый свиток. Та самая неизвестная ей печать.

Потом вновь мрак и раскат грома.

Ута потянулась к месту где как она видела миг назад лежал свиток.

Конец третей главы

Глава 4 «С меня хватит»

В комнате стояла полная темнота — густая, тяжёлая, как смола. Рисунки, развешанные по стенам, едва угадывались — тёмные силуэты на ещё более тёмном фоне.

Ровно до тех пор, пока Ута не распахнула окно.

Холодный дождь с ветром сразу ворвались внутрь. Бумаги, разложенные на столе и приколотые к стенам, взметнулись, закружились, понеслись по комнате. Часть рисунков сорвалась с гвоздиков и упала на пол, часть — вылетела в окно, в темноту, в дождь. Ута не обернулась. Она уже держала в руках свиток — плотный, тяжёлый. Пальцы скользнули по восковой печати. Знак. Знакомый, но неправильный. Змей окутывал Рога Оленя который был покровителем Хари.

«Что это за знак? Что случилось?»

Она сломала печать. Воск хрустнул, крошки посыпались на пол. Свиток развернулся с тихим шелестом.

«Ута, дорогая моя сестра.

Я понимаю, твои стремления, однако ты должна понять: всё, что делают наши матери и тем более отец, — это для нашего блага. Я прошу тебя одуматься. Насколько мне известно, на сегодняшней церемонии твоего совершеннолетия пастырь Лисицы хочет предложить тебе стать её преемницей. Я слышал этот разговор между Куницей-химе и святой. Я знаю, что ты искренне не любишь образ жизни леди, который свойственен всем святым, поклоняющимся Лисице. Однако подумай сама: если ты продолжишь эту войну, к чему она приведёт? Лишь к тому, что тебя загонят в более жёсткие оковы.

Зачем я это пишу? Я сам не знаю. Просто мне стала известна одна вещь, которую я не могу сообщить здесь. Тебе лучше оставаться во дворце. А самым лучшим вариантом будет уехать в храм. Согласись.

Прошу, прислушайся.

Хари-но-Мико.»

— И что это должно значить?! — вскрикнула девушка. Голос сорвался, ударился о стены, заметался в темноте. — Все изначально знали! Меня никто и не планировал спрашивать! Это был спектакль!

Она швырнула свиток в окно. Бумага развернулась в воздухе, на секунду вспыхнула белым в свете молнии — и исчезла в дожде.

— Ты идиот, Хари! Ты хочешь загнать меня в те же рамки, что и все! Я верила, что ты меня понимаешь!

Кричала она в пустоту комнаты. Ветер рвал слова, уносил их в прочь.

— Меня никогда здесь не понимали и не считались! Я всегда была лишь ресурсом!

Она сорвала часть рисунков со стены — те, что уцелели, — и те вынесло в окно, в темноту, в дождь. Бумага намокла мгновенно, потемнела, пошла пятнами.

— Зачем мне тут оставаться?!

Раскат грома заставил её вздрогнуть. Она замерла, прижав руки к груди, — и в этот момент взгляд упал на ящик. Тот самый. В углу, под старым покрывалом. Где лежали её самые ценные вещи.

Деревянные сандалии. Жёлтый кафтан. Кинжал.

— Я не буду ждать.

Проговорила девушка. Тихо, почти шёпотом — но в этом шёпоте было больше стали, чем в крике.

Она быстро переоделась. Движения были резкими, точными — не лихорадочными, а собранными. Кинжал лёг в потайной карман, пару листов эдо-ками, кисть и чернила. Небольшой свёрток прикрепился к поясу. Сандалии — на ноги. Кафтан — на плечи.

Вдруг дверь приоткрылась. Тонкая полоска света легла на пол.

— Госпожа, вы в порядке? Просто вдруг стало так тихо… — послышался голос Томоэ.

Ута, не раздумывая, схватила ленту и выскочила в окно — на крышу. Холодный воздух ударил в лицо, дождь хлестнул по щекам. Уже на ходу, завязывая волосы в хвост, она услышала за спиной:

— Госпожа, куда же вы?! Только не вновь!

Девушка бежала. Холодный дождь бил по лицу, но это не останавливало. Крыши сменялись крышами — черепица скользкая, мокрая, опасная. При очередном прыжке она поскользнулась и почти сорвалась, но вцепилась пальцами в край черепицы. Ногти царапнули по камню, боль обожгла руки, но она удержалась.

У этого неудачного пируэта были и другие последствия.

Висящая фигура привлекла внимание двух служанок, стоявших неподалёку во дворе. Они как раз возвращались с кухни — с корзинами, с кувшинами.

— Это юная госпожа!

— Скорее, нужно сообщить страже! Где Томоэ?!

Взобравшись вновь на крышу, Ута побежала дальше. Теперь у неё было ещё меньше времени.

Прыжок. Ещё один. Потом ещё. И вот — выход в город. Она не скрывалась, не пряталась. Просто прыгнула без страха.

Приземлилась. Ута даже не обернулась — сразу бежала прочь. Дальше, туда, где её никто не найдёт, где она сможет быть свободной.

Проулки. Каналы. Мостики. Снова проулки. И вот она уже где-то в Нижнем Квартале.

Здесь пахло сыростью, дешёвыми травами и чем-то кислым. Перед глазами — узкие улочки, покосившиеся навесы, грязные лужи под ногами. Прохожие косились на неё — молодая девушка в странном жёлтом кафтане, и как она заметила уже после — босая на одну ногу. Один из сандалий, видимо, сорвался при падении где-то на крышах.

Побродив по этим местам ещё немного, Ута нашла укромное место около канала. Здесь вода не выглядела такой чистой и красивой, как в Верхнем городе — мутная, тёмная, с масляными пятнами на поверхности. Девушка села прямо на холодные камни.

Дождя здесь почти не было — высокие двухэтажные здания стояли так плотно, что не пропускали непогоду. Она выдохнула, осмотрелась. На руках царапины — красные, саднящие. Бедро зудело от удара, который она даже не заметила. Один из сандалей безвозвратно утерян.

А кафтан — намокший, сырой — всё ещё блестел своим золотистым светом. Выдавал её, где бы она ни пряталась.

Однако оставить его она не могла. Это её символ. Её флаг.

После передышки Ута встала.

«Куда мне теперь направиться?»

Она вновь стала бродить по улочкам — как вдруг услышала голоса. Мужские. За углом.

— Вы не видели девушку в золотистой одежде?

— Да вроде как туда направилась, а что стряслось?

— Это важная дама, которую нам нужно разыскать.

Дальше слушать было опасно, да и не было необходимости. Её ищут. И уже здесь.

Ута снова начала нырять в узкие проёмы, заглядывать в кабаки. Вдруг в конце одной из улочек она заметила двух стражников. Сердце на миг замерло.

«Попалась», — проскользнуло в голове.

Но руки сами потянулись к одежде.

Кафтан слетел и повис на поясе. Да, он всё ещё выделялся — золотистая ткань, пусть и мокрая, пусть и грязная, но всё же. Но не так сильно. Стражники уже повернулись в её сторону, когда девушка развязала ленту — и волосы упали на лицо, закрывая его.

И вот они проходят мимо неё. Близко. Но не остановились. Не окликнули.

Уте казалось, она в тот момент не дышала. Но её вид явно не заинтересовал их.

И так девушка вновь осталась в этих улочках одна. Она гуляла и искала себе место, пока в желудке не начало ныть. Голод подступал медленно, но настойчиво — тянущей болью под рёбрами, сухостью во рту.

— Я ведь даже не завтракала… — сказала она сама себе и пошла дальше.

Спустя пару минут ей посчастливилось выйти к небольшому рыночку. Дешёвая ткань, амулеты, травы… Лепёшки! Горячие и пахнущие. Дымок поднимался над прилавком, смешивался с запахом сырости, и от этого запаха у Уты закружилась голова.

Девушка несказанно была этому рада. За прилавком стоял молодой парень со шрамом на щеке. Он окинул потенциальную покупательницу взглядом — с головы до ног, задержался на мокром кафтане, на босой ноге, — и лишь цокнул.

— Нищенкам не подаю, — резко сказал продавец.

Ута хотела было что-то сказать, но промолчала. Денег у неё и вправду не было. И о чём она только думала?

Беглянка хотела уж пойти дальше, но зуд в желудке давал понять: либо она поест, либо будет мучиться. Она остановилась. Помедлила. Потом достала из-за пазухи лист эдо-ками — плотный, чуть помятый, но ещё годный.

— Ого- Глаза парня округлились- Откуда аут акой как ты…

— Тебя волнует, откуда я это взяла, или то, что ты можешь это получить? — оборвала его Ута.

Парень замялся. Посмотрел на бумагу, потом на неё, потом снова на бумагу.

— Саму бумагу я не приму… Однако я знаю кое-кого, кто может тебе помочь.

После этих слов он подозвал кого-то из глубины лавки — молодого парня с сонным лицом, — поставил сменщика за прилавок и взял две лепёшки.

— За мной.

Ута подчинилась, хотя верить ему очень не хотела. Проулки, ещё проулки — и вот занавес из потрёпанной ткани. За ним — небольшая комнатка. Столик, пара стульев, небольшой масляный фонарь. Свет дрожал, тени метались по стенам.

— Тётушка Сам! — вскрикнул парень.

Послышался скрип. В комнату вошла старушка с цепким взглядом. Она сразу стала осматривать Уту — медленно, с головы до ног, задерживаясь на мокром кафтане, на босой ноге, на царапинах.

— Кого это ты сюда притащил? — заговорила дама.

— Эта девушка тут хотела поменять это на еду, — парень передал старухе бумагу.

Та взяла, осмотрела листы со всех сторон — на свет, на просвет, по краям.

— Неплохо. Хоть какая-то от тебя польза есть, — сказала старушка, не поднимая глаз.

Парень сначала было хотел что-то сказать, но осёкся.

Старушка же, перестав разглядывать бумагу, подняла взгляд на Уту.

— Прелесть моя, откуда у тебя это?

— А вас это волнует?

— Нет, конечно, нет. Меня интересует только товар. Ты, я так понимаю, готова отдать его, да?

— Какая вы догадливая, — проворчала Ута.

Старушка села, после чего потянулась в карман и вытянула оттуда мешочек. Монеты звякнули.

— Я думаю, столько тебе хватит, — сказала Тётушка Сам, вытягивая несколько монет из мешочка.

— Это же всего пять медяков! Вы что, с ума сошли?! — почти закричала Ута. — Вы знаете, сколько такая бумага может стоить?! Да вы…

Вдруг старушка подняла руку — и Ута замолчала. Резко, будто отрезало.

— Дорогуша. Скажи мне, что это у тебя на поясе?

По спине Уты побежал холод.

— Не жёлтая ли это одёжа, которую так ищут стражники? — ухмыляясь, сказала старушка.

— Это совпадение… — подала голос Ута. Голос дрогнул.

— Не пытайся меня обмануть. Такую ткань в этих местах не встретить. Ты ведь та самая юная госпожа?

Парнишка, который до этого стоял спокойно, вдруг оживился и стал разглядывать Уту, будто она была экспонатом на базаре.

— Я не… Пожалуйста, не надо… Я согласна на это… — нервно бормотала Ута.

— Интересно, насколько хорошо меня вознаградят за то, что я тебя верну… — говорила старуха, потирая подбородок. Глаза её блестели — не жадностью, а чем-то похуже. Расчётом.

Ута забегала глазами по комнате. Торговец, который привёл её, уже встал около входа, через который они пришли. Вглубь здания, откуда пришла Тётушка Сам, бежать опасно — неизвестно, что там таится. Стены, потолок, пол — всё давило.

От попыток найти способ побега девушку отвлек смешок.

— Я готова отпустить тебя, однако… — скрипучим голосом говорила старушка. — У всего есть своя цена.

Ута понимала: либо сейчас она откупится, либо её вернут. И возможно, больше сбежать ей не удастся. Она быстро достала то, что у неё осталось, — колбу с чернилами и кисть. Руки дрожали, но она держала их крепко.

Старушка сразу заулыбалась.

— Сообразительная. Что же… Мы тебя отпустим. Шимо, дай ей лепёшку.

Парень, стоявший у входа, вдруг подскочил.

— Но, тётушка!

— А ну цыц! Дал девочке лепёшку.

Торгаш поморщился, но вытянул одну из прихваченных лепёшек.

Ута сразу схватила ту и откусила кусочек. Тесто было тёплым, мягким, чуть солоноватым. Она проглотила, даже не прожевав как следует.

— Как волчонок на мясо, — проскрипела Тётушка Сам. — Вот тебе три медяка. И больше нам не попадайся. Поняла?

Ута посмотрела на три маленькие монетки. У неё не было выбора. Она взяла и вышла прочь.

Проулки. Проулки. Каналы. Мостики. И вдруг она замечает: тот торгаш увязался за ней. Шёл на расстоянии, но шёл — не отставал, не сворачивал.

«Он явно не лепёшку мне дать хочет», — подумала Ута и начала пытаться сбросить хвост. И вот она уже вновь бежит по узким улочкам и прыгает через каналы. Ноги скользят по мокрым камням, дыхание сбивается, но она не останавливается.

И вдруг — тупик. Огромная бревенчатая стена. Для героини не было загадкой, что вот он — край города. Она огляделась по сторонам, поняла, что хвоста нет, и пошла вдоль стены.

И так она дошла до перекрёстка. Одна дорога вела в проулок, где стояло обветшалое святилище — заваленное мусором, но статуэтка волка была чиста, и рядом с урной догорали благовония, тонкие струйки дыма поднимались в сырой воздух. Другая дорога вела к воротам, пропускному пункту, где стояли в очереди телеги, а торговцы поглядывали на них — как бы чего не намокло под дождём. Было слышно тяжелое дыхание огромных волов.

Ута задумалась. Если она просто так пойдёт через ворота, её сразу же выдаст кафтан. Она подошла к святилищу волка. Осмотрела его и рядом лежащий мусор — и поняла, что среди него лежит грязное и рваное полотно. Однако это было то, что ей нужно.

Накинув полотно на себя, Ута поняла, что оно полностью накрывает её тело до пояса, и при этом можно было сделать импровизированный капюшон.

«И от дождя, и от лишних глаз», — подумала Ута, выходя к телегам.

Отсюда стало видно, что очередь затянулась. Волы топтались на месте, народ прятался под натянутые навесы, пока ждал очереди.

Оглянувшись, она поняла, что просто так ей не пройти. Стража, пусть и старалась как можно быстрее всех пропустить, девушек осматривала тщательно.

«Уже и сюда донесли», — с этой мыслью Ута пошла вдоль очереди, глубже в город, дальше от ворот.

И вот она увидела отличный вариант. Телега, полная людей.

Героиня сразу поняла: это паломники. И если она спрячется среди них, то её могут и не заметить. Она подошла к телеге и, повернувшись к вознице, спросила:

— Возьмёте с собой?

Мужик посмотрел на неё и, сплюнув, сказал:

— Два медяка.

Девушка вытащила деньги и, отдав их, забралась в телегу. Доски были мокрыми, холодными, но она села, вжалась в угол, натянула полотно повыше.

Ута сидела спокойно и ждала, пока они выедут, как вдруг услышала знакомый голос.

— Что-то видели?

— Нет, юный господин.

У героини вновь пошли мурашки по коже. Это был Хари. Точно он. И когда она взглянула на ворота, её догадка подтвердилась. Парень стоял рядом со стражниками и разговаривал. Натянув свою маскировку посильнее на лицо, Ута надеялась, что сейчас всё не пойдёт не так, что её не поймают.

Телега подъехала.

— Чего задерживаете всех? — за возмущался возница.

— Разыскиваем одну особу, — резко ответил ему Хари. — В вашей телеге кто едет?

— Да паломники, в храм леса путь держим.

Вдруг ударила молния, а за ней и раскат грома. Дождь всё так же лил.

— Езжайте скорее, пока дорогу не размыло, — сказал Хари.

И после этих слов телега поехала дальше.

Ута хотела посмотреть на брата, но не осмелилась. Она слишком боялась. Она не знала, что будет теперь.

Конец четвёртой главы.