Большая любовь

Большая любовь

Большая любовь.

Психологическая новелла

Страшные гудки раздались по всему небу. Казалось, кто-то огромный, невидимый, обладающий властью над человеческими судьбами, протяжно выдохнул в железную трубу, предупреждая мир о приближении конца. Над городом летели самолёты. Пока они пролетали мимо.

Это «пока» было единственным, что ещё отделяло живых от мёртвых. Маленькое, почти ничтожное слово, на котором держалась вся человеческая цивилизация.

Она была актрисой. Всю свою жизнь она сражалась на другом поле — поле искусства, где оружием служили чувства, где люди умирали понарошку, а воскресали под аплодисменты. Она привыкла убивать словами, ранить взглядами, казнить молчанием. Её руки знали тяжесть бутафорного оружия, а сердце — тяжесть настоящих потерь. Но теперь её сознание готовилось к другой войне.

За кулисами стоял её партнёр по сцене. Они остались вдвоём. За тяжёлыми театральными занавесями ещё слышались чужие голоса, шаги, скрип декораций. Театр продолжал жить своей обычной жизнью, совершенно не подозревая, что в нескольких метрах от сцены готовится преступление, за которое невозможно будет назначить ни наказания, ни оправдания.

Он наклонился к ней и тихо произнёс:

— Я люблю тебя.

Она не обратила внимания. В театре слишком часто произносили эти слова. Их говорили в комедиях, трагедиях, на репетициях и генеральных прогонах. Их шептали умирающим, кричали вслед уходящим, произносили перед поцелуями, которые ничего не значили.

Любовь давно превратилась для неё в профессиональную обязанность. И любой взгляд она принимала за бутафорию, отработанную годами, как механический взгляд любви, за которым ничего нет.

— Я люблю тебя, — повторил он и назвал её по имени.

Она медленно повернулась. В руках у неё был бутафорный пистолет. Не произнеся ни слова, она направила его ему в сердце. Потом в руку. Потом в губы. В колено. В голову. И наконец — себе в грудь. Она словно проводила инвентаризацию человеческого тела, пытаясь определить, в какой именно его части находится любовь и какой орган следует уничтожить, чтобы избавиться от неё окончательно.

— Куда мне выстрелить? — спросила она. Он смотрел на неё так, словно вопрос был совершенно естественным.

— Прости. Я должен был сказать тебе ещё весной об этом.

— Сейчас зима, надо все говорить вовремя, — ответила она.

Между весной и зимой следующего года будто была вечность молчания. Она вдруг подумала, что человеческое молчание должно иметь вес. Если бы его можно было взвесить, оно оказалось бы тяжелее всех театральных декораций, всех железных занавесов и всех надгробных плит.

— Куда мне выстрелить?! — повторила она.

— Выстрели мне в сердце.

Она кивнула. Приговор был вынесен. Репетиция закончилась. Актёры расходились по домам, унося с собой чужие судьбы, которые ещё несколько минут назад считали своими.

Они встретились у выхода.

— Едем, — сказала она. — Я буду стрелять тебе в сердце.

— Хорошо.

Он согласился с такой лёгкостью, с какой люди соглашаются на прогулку, ужин или посещение скучного спектакля. Впрочем, влюблённые вообще отличаются удивительной готовностью принимать самые нелепые условия, если им кажется, что за исполнение этих условий их наконец полюбят.

Они приехали на военный полигон. Там проводились учения. Здесь было много оружия, созданного для уничтожения человеческих тел. Она же намеревалась уничтожить нечто гораздо менее определённое — человеческое молчание. Она давно считала, что некоторые сердца необходимо истреблять. Не жестокие. Не злые. Не равнодушные. Молчаливые. Сердца, которые годами хранят любовь, словно запрещённую литературу. Которые прячут нежность в потайных комнатах, запирают страсть на замок, складывают признания в ящики и никогда не отправляют их адресату. Эти сердца представлялись ей преступными хранилищами невысказанного. Они владели несметными богатствами, но предпочитали умереть нищими, так ничего и не отдав. Она ненавидела такую бережливость. Ей хотелось, чтобы рядом были только люди, способные петь песни под окнами, писать стихи, читать её мысли, разделять её разочарования. Люди, которые приходят на каждый её спектакль, даже если спектакль плох, даже если роль ничтожна, даже если они уже знают все слова наизусть. Особенно если знают. Ведь любовь, как ей казалось, заключалась не в том, чтобы однажды произнести великое признание, а в том, чтобы добровольно присутствовать при чужой жизни. Он не пришёл ни на один её спектакль. Ни на один. И это обстоятельство казалось ей гораздо более тяжким преступлением, чем все его месяцы молчания. За это он должен был быть расстрелян.

Не существовало закона, предусматривающего подобное наказание. Но она давно заметила, что самые жестокие приговоры выносятся именно там, где никаких законов не существует.

— Куда тебе выстрелить? — спросила она ещё раз.

— В сердце.

Он не изменил ответа. Она тоже не собиралась менять решения. Даже если бы он назвал руку, голову или колено, она всё равно выбрала бы сердце. В сущности, вопрос был лишь формальностью. Приговор уже существовал, а согласие осуждённого требовалось исключительно для того, чтобы придать происходящему видимость справедливости.

Я выхожу на огневой рубеж. Занимаю позицию. Проверяю защитное снаряжение. Вокруг меня люди, привыкшие к выстрелам. Для них оружие — инструмент, мишень — предмет, а попадание — результат. Я жду команды инструктора. Принимаю устойчивое положение. Передо мной мишень. И вдруг мне кажется, что чёрный круг на ней — это отверстие в человеческой груди, через которое можно увидеть всё то, что человек так тщательно скрывает от других. Делаю глубокий вдох. Медленно выдыхаю. Сосредотачиваюсь. Моё сердце бьётся с отвратительной настойчивостью. Оно совершенно не понимает торжественности происходящего и продолжает выполнять свои обязанности, словно ничего не случилось. Я смотрю вперёд.

— Огонь!

Палец ложится на спусковой крючок. Выстрел. Она увидела его глаза раньше, чем он упал. Ей показалось, что губы его едва заметно шевельнулись: «Я люблю тебя». Его глаза налились алый кровью. Он медленно опустился на землю. С неба посыпались лепестки красных роз. Сначала несколько. Потом сотни. Потом тысячи. Они падали на его плечи, лицо, руки, покрывали землю вокруг, заполняли пространство между военными сооружениями, ложились на холодный металл, на грязь, на следы солдатских сапог. Казалось, кто-то невидимый распорядился украсить место казни. Вскоре весь полигон стал алым. Алым и прекрасным. Кровь и лепестки сделались неразличимы. Смерть приобрела вид роскошного праздника, на который никто не получил приглашения.

Она смотрела на происходящее с удивительным спокойствием. Ей даже показалось, что это самая красивая сценография, которую она когда-либо видела. Ни один театральный художник не сумел бы создать подобного. Ни один режиссёр не осмелился бы потребовать такой правды. Она подошла к нему и опустилась на колени. Он ещё был в сознании. Его губы дрожали.

— Я люблю тебя, — произнёс он в последний раз.

Потом закрыл глаза. Она осторожно коснулась его лица.

— Я тебя тоже, — ответила она.

Но он уже не слышал. Впервые за всё время их знакомства они сказали друг другу правду. И впервые эта правда никому не была нужна.

Ещё вчера объявили Третью мировую войну. Она знала, что это произойдёт. Война давно приближалась к городу, словно огромный театральный занавес, который медленно опускается, хотя спектакль ещё не закончен. Теперь ей предстояло выживать. Стать солдатом. Стать железной волей. Стать холодной. Стать равнодушной. Научиться смотреть на смерть без содрогания, на разрушенные дома — без слёз, на чужие страдания — без желания броситься на помощь. Она решила, что должна перестать быть женщиной. Солдат не имел права на любовь. Любовь делала человека уязвимым. Любовь заставляла ждать. Любовь требовала памяти. Любовь превращала любое чужое ранение в собственное. Её первая победа была одержана над собственным сердцем. Она убила любовь. Возможно, единственного, кого могла любить так сильно и теперь не скоро снова встретишь такую любовь.

Над полигоном раздался протяжный вой. Вражеские самолёты пересекали небо. Затем прогремели взрывы. Земля содрогнулась. Алые лепестки поднялись в воздух и закружились, словно тысячи маленьких сердец, вырванных из человеческих грудей.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Поцелуй был коротким, почти официальным, будто она ставила печать на документе, удостоверяющем окончательность смерти. Потом поднялась. Перед ней лежало огромное поле алых лепестков. Где-то за его пределами начиналась война. Она пошла навстречу ей. Она готова исполнить любой приказ.

Война ещё не успела отнять у неё ничего. Она сама отдала ей всё. Она ушла за победой, которая достанется ей не просто.