Болото

Глава 1

Серые улицы, застроенные хрущёвками, окружали меня. Я шёл вперёд, хлюпая по грязи, перемешанной с серой листвой. Безлюдные или... людные? Эти улицы меня не волновали. Главная цель — дойти домой, скинуть пальто и наконец лечь. Просто лечь трупом на кровать, закутаться в одеяло, как в кожуру, привалиться к ковру, свисающему со стены, и наконец пропустить кусок злополучного дня.

Шаг за шагом я приближался к своему подъезду, следуя за светом стоящих фонарей, которые сменяли друг друга: то рабочие, то нерабочие, хотя, как ни странно, большинство давно перегорело. Наконец я подошёл к двери подъезда и спокойно потянул за ручку — дверь отперлась. Домофон не работал.

Я вошёл в серое логово и ступил на лестницу, по бокам которой окурки и шприцы добавляли антуража. Поднимая ногу за ногой, из последних сил, оставшихся после дороги, я добрался до второго этажа, где находилась моя, если можно так сказать, квартира. Она досталась мне от родителей: отец давно погиб на заводе, мать ушла год назад. Я отпер покрытую деревом дверь.

Тёмная комната встретила меня. Пройдя чуть вперёд, я обернулся на зеркало, висевшее на стене, и увидел опухшую волосатую фигуру с бородой, в дырявом одеянии. Несколько секунд я смотрел на неё, потом скинул пальто вместе с ботинками и быстрым движением пошёл к кровати. Прямо в одежде я нырнул в постель, окружённую пустыми бутылками, мусором и другими вещами, не слишком приятными для других людей. Мне в целом было побоку. Я достиг своей цели. Теперь я победил. До завтра, конечно же... но победил.

Я закрыл глаза, моля судьбу, чтобы этот момент никогда не кончался. Завтра опять идти на работу, а потом... хах, пить пиво с Филипом, хотел бы я сказать. Но он, падла, уехал. Что ж мне теперь делать? Хотя я и так знаю: я опять приду домой и буду лежать. Даже алкоголь уже как-то не хочется пить, хочется лечь и пропасть от всего этого мира.

Филип бы сказал, что я опять ухожу от реальности, что мне пора подумать о жене или хотя бы привести себя в норму. Но, знаете, мне как-то этого и не надо. Это же деньги тратить. Не понимал ты этого, Филип. Не понимал, поэтому и угодил на фронт — чтобы оплатить кредиты своей семьи. Что же ты наделал? Теперь я один, совсем один. И зачем теперь идти на работу? Ни матери, заставлявшей что-то делать, ни Филипа, с которым мы ходили выпить. Нету. Деньги я не трачу, моя котомка с большой суммой так и пылится где-то в квартире.

По ногам прошёл холодок. Я укрылся ещё сильнее, повернулся на бок и привалился к тому самому ковру. Жажда подступила к горлу, но желание встать не появилось. Проваливаясь в сон, я терял сознание. Снов я не заслужил.

Через несколько часов я пробудился в холодном поту. Была уже ночь. Я пялился на потолок, где в углу на паутине сидел паук. Горло давило ещё сильнее, жажда никуда не ушла, а желание встать всё не появлялось. Всё, что мне оставалось, — лежать в поту, с ощущением, что сам демон давит мне горло. Я опустил глаза, вымазанные в солёной жидкости, и глянул прямо перед собой. Там стояло фото: моя мать, ушедшая из жизни год назад, глядела на меня в потёмках своими глазами.

Как бы я ни хотел... да я и не хотел... я не мог встать. Не мог. Так я и лежал — в поту, в слезах, в уличной одежде с засохшей грязью, в этом болоте. Я даже не мог сказать, что был недоволен: ведь я этого и хотел — просто лечь и лежать. Хотя можно ли назвать желанием прихоть маленького человека вроде меня, я уже и не знаю. Я просто тёк по течению, и когда силы закончились, закрыл веки и вернулся в сон. Безликий сон, который я видел каждую ночь.

* * *

Я проснулся от звука будильника на моём телефоне, который лежал в кармане. Как оказалось, это был даже не будильник. Я сунул руку глубже, вынул свою звонилку и увидел звонок от злосчастного начальника с работы. Двадцать лет я терпел его. Двадцать лет не смел сказать ему ни слова. И сейчас я тоже не промолвлю ни слова — просто сброшу звонок. Насколько бы бесхребетно это ни выглядело, для меня это было в новинку.

После сброса я увидел кучу сообщений: все спрашивали, где я, почему не пришёл. А я просто выключил телефон, погрузился под одеяло и начал вспоминать, зачем вообще пришёл туда, на завод. Ах да. Мать. Именно она говорила пойти на рабочую должность, «весь в отца». Хотя отец погиб на этих же заводах, мать была другого мнения: рисование, которым я тогда увлекался, не принесло бы мне денег. По её словам. Ну, в чём-то она была права: по средним меркам я и правда богатый. Хотя зайди сюда кто-нибудь, любой бы сказал, что я обыкновенный бомж. Так для чего я теперь, как дракон над златом, чахну?

Я ведь настолько ничтожен, что даже на своём сороковом дне рождения, когда справлял с Филипом, потратить больше пяти тысяч рублей было для меня ударом. Каждый рубль — моя жизнь, секунда моей жизни, а точнее, время, проведённое на злосчастном рабочем месте. Я просто не мог. Я же не зря терпел. Я обязан потратить эти злосчастные рубли хорошо. Гх... Даже на похороны матери я из-под палки отдал сплошные копейки. Гх. А сейчас я свободен... Свободен ли я?...

Я закрыл глаза, и вдруг что-то тёплое, мокрое начало ощущаться ниже пояса. Через время резкий запах ударил в нос. Теперь это место уже полноценно можно было назвать болотом, если не чем-то по-хуже. Но мой мозг, в который когда-то были зашиты социальные нормы, даже не пытался что-либо предпринять. Я был максимально расслаблен, как никогда. Был ли я свободен? Этот вопрос никуда не ушёл, но ответа я не мог дать. Искренне не мог прийти к выводу. Зато понял кое-что другое: тогда, на моём сорокалетии, надо было всё же потратить побольше рублей. Рублей, заработанных после прямой экспедиции в ад. Хах. Тут я уже устал даже мыслить и опять закрыл глаза.

Гх! Я резко пробудился от резкой боли. Какой тянулся день, я не знал, хотя мог сопоставить свою адскую боль с тем, что, видимо, я не ел уже большое количество времени. Свет еле пробивался в комнату: все окна были занавешены шторами, и маленький луч разбивался о бутылку, играя светом по всей комнате. Но мысль с глупой бутылки вернулась к боли. Она исходила не из живота. Слабой рукой я отодвинул покрывало, и мерзкая картина предстала передо мной: мои ноги кишели личинками, сделавшими из моего эпидермиса сыр. Ужаснуться я смог исключительно в мыслях. И тут я задумался: а что в этом такого? Хотя, если бы кто-то это увидел, меня бы определённо определили в психи.

Как Филип. Он всё время хотел прийти ко мне домой, спрятаться от жены, но я отказывал. А когда он спросил почему, я рассказал об обустройстве своей квартиры, которое даже тогда было лучше того, что царило здесь сейчас. Но его это ужаснуло. Из вежливости он попытался не подать вида.

— У тебя всё в порядке? — спросил он тогда.

В порядке. Хах. Определённо нет. Я ненавижу работу. Я ненавижу деньги, которые не могу тратить.

— Есть психиатр, — сказал Филип. — Он бы тебя спас.

Я даже поддерживал разговор, пока тема не зашла про цену. Я просто не мог потратить столько. Не мог. Он не стал настаивать.

Что бы сказал этот психиатр, увидев меня сейчас, в моих фекалиях? Хотя уже как-то и всё равно... Как двадцать лет назад, когда я говорил себе, что просто смирюсь с работой и смогу просто терпеть её. С такой же мыслью я закрыл глаза.

И тут меня посетил сон, которого я не видел, по ощущениям, лет десять. Я сидел на стуле в тёмной комнате, а впереди стояла фигура женщины, от которой исходил свет. Она рвала то, что лежало на столе. Рисунки. Мои рисунки.

Во мне что-то вспыхнуло. Я встал и, ковыляя, начал подходить к ней, но тут — гх! — я упал на пол, и всё моё тело будто пронзили тысячей колов. В тот же миг я загорелся, как ведьма; меня несла куча людей. Я ничего не понимал, даже не мог кричать. Просто смирившись с болью, я закрыл глаза и начал возвращаться в столь знакомый безликий сон. Только на этот раз его безликость была совершенно другого порядка. Она была совершенной. Абсолютное ни-че-го.

* * *

Две недели спустя.

— Бр! Мари, нам точно нужно туда входить? Этот запах просто ужасен.

— Терпи! Ты же мужик или кто. Вызвали — значит, вызвали. Открывай давай!

В квартиру вошли двое в форме, похожие на сотрудников полиции. Из-за двери на лестничную клетку уже полз сладковатый, тяжёлый, как мокрая вата, смрад, и над порогом вилась мошкара. Соседка снизу, вызвавшая их, стояла этажом ниже с платком у лица и не решалась подняться.

— Я пойду дальше, а ты записывай всё, что видишь, для протокола.

Мари двинулась по этим катакомбам из мусора. Под ногами хрустели бутылки, чавкала какая-то бурая жижа. Квартиру наполнял гул — густое, ровное жужжание, как от работающего трансформатора. На этом звуке она свернула в комнату — и обомлела от ужаса. Её тело застыло, а в желудке начались бурления.

Мари узрела «саркофаг».

На кровати, окружённой пустыми бутылками, лежал труп мужчины. Он пролежал здесь не меньше недели и явно не был похож на человека, каким был при жизни. Кожа на лице и шее стала зеленовато-чёрной, с мраморным рисунком проступивших вен, будто его расписали тушью. Живот раздуло так, что рубашка натянулась и разошлась на пуговицах; под ней кожа лопнула, и из трещин блестела тёмная жидкость, пропитавшая матрас широким бурым ореолом, который уже начал засыхать по краям. Губы ссохлись и приоткрылись, обнажив жёлтые зубы, а борода слиплась и выпадала клочьями вместе с кожей. Глазных яблок не было: на их месте зияли тёмные провалы, шевелящиеся от белой массы. Личинки покрывали лицо, шею и руки сплошным колышущимся слоем, и казалось, что весь труп дышит. Ноги, оголённые одеялом, превратились в сплошное гнездо: кожа сошла лоскутами, обнажив бледные волокна, и на ней копошились тысячи белых рисовых зёрен. Вокруг кровати стояли чёрные облака мух, которые лениво поднимались и оседали обратно, когда она переступала порог. Лицо при этом осталось совершенно невозмутимым: ни ужаса, ни боли, только то самое пустое спокойствие, будто он всё ещё лежал и не собирался вставать.

Мари вырвало.

— О боже, Мари, тебя от запаха... ох, блять! — Он увидел труп. — Ох ты ж... Давай сматываться, скорее! Я хуже ничего не видел.

Кости, обтянутые кожей, и гниль почему-то не приносили радости никому.

— Смотри, там записка!

— Ладно, я возьму её, и пошли отсюда! Это уже не наша ответственность.

Она взяла записку. Бумага пропиталась тем же запахом, что и человек на кровати. Выйдя из квартиры, Мари зачитала её:

«Я, ****** ****** ******, оставляю всё своё наследство на благотворительность. У меня нет родственников, так что исполните моё последнее желание: перечислите 20 миллионов рублей на фонд».