Бочка для русалки

Бочка для русалки

Фрол Никодимыч, прижав к груди последнюю пачку, стоял возле дубовой бочки. Половицы над ним скрипели, сверху сыпалась труха. Судя по тяжёлым шагам, лесничий по-хозяйски, не смущаясь, заглядывал во все углы:

— Никодимыч! Вот леший старый, и куда усвистал?

«Сам ты старый», — хотелось выкрикнуть в ответ на обзывательство, но Фрол сдержался, — «Лишь бы в чулане искать не надумал, не откачаю же...»

Но незваный гость, похоже, смирился с отсутствием хозяина и вышел прочь, в сердцах ботнув дверью. Мелкий мусор снова посыпался сверху, но леший лишь раздражённо повёл мохнатыми ушами, деловито высыпая содержимое пачки в наполненную водой бочку.

Размешивать не стал, придёт время — само разойдётся. Собрал бумажные упаковки с земляного пола и наконец-то выбрался из погреба.

На столе лежала оставленная лесником записка:

«Предупреди своих девах, чтоб не чудили. Областное начальство на рыбалку едет. Клим».

Леший хмыкнул — убедительна та ложь, при которой врать не приходится. Впрочем, коль всё так, стоило поторопиться. Используя для розжига упаковки от пачек, растопил баньку. Путь предстоял неблизкий — до дальнего озера добрых сорок минут пёхом. Зато по возвращению можно будет попариться всласть.

Марфуша сидела на коряге спиной к берегу, когда запыхавшийся Никодимыч проломился сквозь малинник на полянку. «Вот зараза, думала небось, кто из деревенских пожаловал».

— Не старайся, на меня твои чары не действуют.

Русалка недовольно взмахнула хвостом:

— Чего ты здесь забыл, старый хрыч? Озеро с болотом перепутал?

— Я не старый! — вспылил Леший и уже тише буркнул. — Задрали...

— Ну да, ну да, — заухмылялась Марфа, обнажая частокол острых зубов. — Если ты не старый, то и я молодуха. Подумаешь, пятнадцатый век разменяла. Чего забыл тут, спрашиваю?

— Так ведь это... — начал ломать комедию Фрол. — С области начальство на Дальнее озеро едет. Клим сказал, рыбачить будут. А ты ж знаешь, как они рыбачат...

Русалка нервно забила хвостом:

— Нечего тут рыбачить! Отговори их. Пусть к Ольгуне или Светику едут, у меня и рыбы-то не осталось!

Никодимыч виновато зачастил:

— Ну ты скажешь тоже... Как я их отговорю? В том и беда — рыбы не поймают, начнут динамитом глушить.

— Как это — динамитом? — Марфуша сползла с коряги, почти по пояс выбравшись на берег.

Никодимыч отвёл взгляд — сколько веков с этими бестиями угодья делит, а к наготе их так и не привык.

— Ты волосами-то прикройся, срамница!

— А ты не виляй, старый! Чего делать-то? Куда от динамита спасаться? — похоже, русалку всерьёз пробрало. — Если под корягу на дно заплыву, не зацепит?

— Зацепит, милая, ещё как зацепит. Всплывёшь вверх брюхом, тут-то тебя тёпленькую и подберут на опыты.

Хвост заплескался так, что по озеру пошли волны:

— Помоги, Фрол Никодимыч. Век помнить буду!

— Ну, даже не знаю, как тебе помочь... Можешь в погребе у меня переждать, пока не разъедутся. Только разносолов я тебе не заготовил, даже не мечтай! — Леший приосанился. — Бочка с водой — вот и все удобства.

— Дак ведь ты живёшь у чёрта на куличках...

— На плече отнесу.

— А сдюжишь? — недоверчиво прищурилась Марфа.

— Ну ты хвост-то подбери, чтоб за ветки не цеплялся. Глядишь, дойдём потихоньку.

Русалка обречённо кивнула, Фрол подхватил её под мышки, кряхтя, перекинул через плечо:

— Рыбы, говоришь, не осталось? Ты килограммы свои на лягушках, что ли, нагуляла?

— Лягушками тебя твоя зазноба на болоте кормит, — зафыркала Марфуша, пытаясь собрать с лица волосы в пучок. — А ко мне вдова две недели назад топиться прибегала...

— Вот что ты врёшь, бесстыжая? Что ты врёшь? — Леший задохнулся от возмущения. — Никакая она не вдова. Муж безутешный до сих пор по лесу рыщет, двое ребятишек дома остались. А что до зазнобы на болоте, так я к Кикиморе на чай хожу!

— Точно, на чай. А потом весь лес судачит, как вы там ухаете да охаете.

— Просто чай горячий, — засмущался Никодимыч. — Всё, не трынди, поторапливаться нужно.

— Ты за хвост-то меня не щупай, я тебя на чай не приглашала!

— Как могу, так и несу. Не нравится? Сама ползи!

Марфуша притихла и только обиженно сопела остаток пути.

Добрались засветло. Фрол распахнул люк в погреб, а Марфа заводила носом:

— Рыбой у тебя пахнет. А говоришь, разносолов нет.

— Ольгуня сомика дала, вялится висит. Не готов ещё, так что перетопчешься, — Леший глянул на хвост. — Точнее, перебьёшься. Ну, ещё рывочек, наверху тебя оставлять нельзя, вдруг гости ко мне заглянут? Да и бочка в погребе.

Русалка скривилась:

— Чего ты меня уговариваешь? Час назад уговорил. Помоги спуститься.

Стоило Марфуше разместиться в бочке, как начался новый виток капризов:

— Хвост щиплет!

— А я говорил тебе — хвост подбери, чтоб за ветки не цеплялся. Оцарапала, небось.

— Через чешую оцарапала? Да ты бредишь, старый! Что за воду ты в бочку налил?

— Ещё раз про старого услышу, — рассвирепел Леший, — назад своим ходом добираться будешь! Нормальная вода, из колодца. Железистая просто. Но ты ж не селёдка, за сутки, небось, не заржавеешь?

— Очень смешно, — капризно протянула Марфа, но притихла, устраиваясь поудобнее.

Никодимыч, ухмыляясь, выбрался из погреба и прислушался, как русалка ёрзает, баламутя хвостом воду на дне бочки. Именно сейчас она перемешивает толстый слой соли, превращая почти пресную воду в концентрированный рассол. В такой «водице» Марфуша станет снулой к утру, а вечером уже можно будет поставить гнёт.

Фрол Никодимыч распахнул дверь в чулан, и в ноздри ударил густой запах вяленой рыбы. Поправил на подвешенных за хвосты Ольгуне и Светике марлю, чтобы мухи не засиживали, подхватил дубовый веник и отправился в баньку.

Поддавая на каменку кипятка и охаживая листьями мохнатую спину, Леший вынашивал новый план: теперь требовалось избавиться от мавок. Наглые девки повадились морочить деревенских парней.

Болотные грибы

Лето, середина августа. Дача.

Я просыпаюсь от голосов на терраске. Лениво вслушиваюсь — бабуля о чём-то говорит с соседкой. Разговор достаточно громкий, чтобы распознать голоса, но уловить, о чём идёт речь, мне не удаётся. Я ленюсь. Кровать такая мягкая, большое одеяло тёплое и уютное, выползать в летнее утро мне не хочется, хотя, судя по бьющему в окно солнцу, я снова продрыхла до девяти.

Всё же любопытство берёт верх, и я выхожу из домика прямо в ночнушке. Ночнушка нарядная, из фланели в мелкий цветочек и с яркими оборками. В такой не стыдно появиться перед соседкой. Я сонно тру глаза, но тут они распахиваются — на столе стоит корзинка с неизвестными мне грибами.

— Здрасти. А что это? — Я беспардонно хватаю самый причудливый гриб. Он бледно-серый, цвет ножки и шляпки почти не отличаются. Чем-то напоминает подберёзовик, но шляпка мелкая, а нога длиннющая и изогнутая.

Бабуля шикает на меня:

— Брысь, соня! Сначала умываться.

Но я канючу:

— Ну ба-а-аб! — И тут же: — Тёть Люб, это где такие растут?

Соседка хитро улыбается:

— На болоте. Их называют чалышами, хотя не сильно похожи. Эти совсем бледные.

Я недоверчиво смотрю то не неё, то на грибы. Болота поблизости я не знаю. Мне уже одиннадцать, и я сама частенько бегаю за маслятами и подосиновиками в соседние посадки. Подберёзовики там тоже попадаются, но не такие мутанты, как в соседской корзинке.

Бабушка слишком хорошо меня знает, поэтому тут же ставит ультиматум:

— Одна не пойдёшь, не хватало по болотам шлёндать!

О, да. Шлёндать — это прям моё. Но гулять по болоту в одиночестве меня совсем не тянет. Я с надеждой смотрю на тётю Любу:

— А когда вы снова туда пойдёте? Возьмите меня с собой, а?

Улыбка соседки блекнет:

— Послезавтра. Но очень рано, ты во столько не проснёшься.

Бабуля ворчит:

— Конечно, не проснётся. Читает до полуночи, а потом не добудишься.

— Я лягу пораньше, правда! Ну возьмите, я тоже хочу!

Соседка смотрит на бабушку и с неохотой говорит:

— Ну хорошо. Я постучу в окно в шесть утра. Ровно два раза. Не услышишь, уйду одна.

Я радостно киваю и вприпрыжку бегу умываться, предвкушая особенную грибную охоту.

Накануне похода я действительно укладываюсь спать в десять вечера. Где-то над ухом противно гудит комар, я пытаюсь спрятаться от него, укрывшись с головой, но очень скоро мне становится душно. Высовываюсь, нахальное насекомое будто того и ждёт — пикирует на лоб, разгоняя писк до ультразвука. Хлопаю по лицу в попытке убить кровососа, но безрезультатно. Слушаю, как мерно дышит на другой кровати бабуля. Её комар почему-то игнорирует. Ворочаясь с боку на бок размышляю, где может находиться болото. Единственное «слепое» пятно в округе — сбоку от дороги к санаторию. Туда я никогда не ходила, наверное, странные грибы растут именно там. В конце концов мне удаётся заснуть...

Просыпаюсь с ощущением дежавю — в окно бьют солнечные лучи. Я по привычке нежусь под уютным одеялом, но вдруг вспоминаю: болото! С кровати меня буквально сносит, из спальни я вылетаю на кухню. Бабушка жарит блины и, как ни в чём ни бывало командует:

— Умываться и завтракать.

— Баб! — Я близка к тому, чтобы разреветься.

— Ну что? — Она даже не поднимает на меня взгляда.

— Тёти Любы не было? — Я всё ещё надеюсь, что соседка вот-вот появится у нас на пороге.

— Почему? Была. Стучала-стучала, но ты же дрыхла как сурок, — бабуля подозрительно сосредоточена на блинах. Я ей не верю.

Понимая, что это какой-то заговор, сую босые ноги в узкие калоши.

— Калоши тебе зачем?

— В туалет хочу, — бубню я, и первым делом огибаю домик с противоположной от кухни стороны. Под моим окном растёт огромный куст любистка. Я хочу найти хоть какие-то доказательства того, что этим утром соседка пыталась меня добудиться. Но роса давно высохла, а воняет любисток, как и всегда, ужасно — приминать его для этого не нужно. Я кривлю губы и топаю ногой. Потом по-партизански возвращаюсь на терраску, стараясь не шуметь. Хватаю из-под уличного стола корзинку, из кастрюли с намытой картошкой ножик — и так же тихонько выхожу на тропу к дачным воротам. На мне по-прежнему калоши на босу ногу и фланелевая ночнушка с воланами. С голыми икрами, конечно, в лесу будет неуютно, зато ночнушка вполне сойдёт за платьице. Протискиваюсь через прутья ограды и, ни минуты не сомневаясь, иду на поиски болота. Да, меня наверняка будут искать. Да, врать плохо. Но это правило должно распространяться не только на детей, взрослые те ещё обманщики!

Довольно уверенно я миную посадки, выхожу на асфальтированную дорогу к санаторию, огибаю его и вижу лесную тропку. Солнце жарит так, что меня одолевает духота. А ещё сомнения. Последние я гоню прочь и упрямо топаю вперёд. Где-то должен быть поворот к болоту, но никакого прохода я не вижу. Пройдя минут десять решаюсь, и ломлюсь напрямки через малинник, тут же обзаводясь свежими ссадинами от колючек. И хвалю себя за догадливость. Под ногами хлюпает вода, но высоты калош вполне хватает, чтобы огибать водоём по кругу. Самого болота я не вижу — уже в трёх метрах от меня поднимается туман, поэтому разглядеть, что там в центре, не удаётся. Напоминаю себе, что пришла за грибами, достаю из корзинки нож и начинаю оглядываться. Пейзаж унылый — по краю водоёма растут берёзы. Такие же странные, как и соседские грибы. Их корни поднимаются высоко над землёй, образуя земляные холмики, рядом с которыми никаких чалышей нет и в помине. Я осматриваю всё под ногами и вокруг берёз, заходя всё дальше. Грибов нет. И вдруг замечаю изогнутую ножку на самых берёзовых корнях. Стряхиваю землю и разочаровываюсь — да, это тот самый гриб, но совсем мелкий. Буквально пара сантиметров ножки и мизерная шляпка. Но теперь я знаю, где искать.

Через четверть часа я буквально обшариваю холмики, но в корзине от силы с десяток коротышек. Как вдруг меня осеняет, и очередной гриб я обкапываю. Ножка больше, она длинная, просто уходит глубоко в корни, буквально прорастая сквозь них, изгибаясь в попытке достичь солнечного света.

Кстати, со светом творится что-то неладное. Я только теперь замечаю, насколько у меня заледенели ноги и озябли плечи — солнце на болото не просачивается, а туман словно становится гуще. Впрочем, это всё ерунда. Главное, принести домой полную корзинку, чтобы бабушка перестала считать меня несмышлёным ребёнком.

Я упрямо двигаюсь вглубь, находя всё больше грибов, пока в какой-то момент не зачерпываю калошей ледяную жижу. Под ногами чавкает. Вокруг сумерки.

Я задираю голову вверх, рассчитывая увидеть солнце. Но надо мной обрывок звёздного неба. Нет никаких звуков, даже привычное комарьё не одолевает гудением. И в этом безмолвии я наконец-то замечаю, что на меня надвигается плотный туман. Он почти подкрался и обволакивает ноги, воспользовавшись моей беспечностью. Меня продирает озноб. Или просто холодно? Пытаясь не паниковать и не бежать, я разворачиваюсь и быстрым шагом иду обратно, даже приблизительно не представляя, в каком месте на болото зашла. И странное дело — на обратном пути я вижу гораздо больше грибов. Рука с ножом тянется, чтобы раскопать ножки, срезать ещё и ещё один. Но туман за спиной надвигается, и я всё же срываюсь на бег.

Запыхавшись, вываливаюсь через малинник почти там же, где и заходила. Надо мной жарит солнце, нет ни намёка на лесную прохладу. Я вспоминаю звёздное небо и стужу, щупаю подол ночнушки — она ледяная, как и ноги. Чавкая промокшей калошей, я поворачиваю в сторону дач.

По пути прикидываю, как давно меня хватилась бабуля, и мысленно проговариваю оправдания. Нет, не оправдания. Это будут обвинения. Если тётя Люба ходила сегодня за грибами без меня, то я нашла бы свежие срезы. Но вот же — почти полная корзинка грибов...

Какая-то мысль не даёт мне покоя. Если соседка была на болоте позавчера, то как быстро растут длинноногие чалыши? Наверное, у меня просто лучше зрение. А срезов не видно, потому что они глубоко в земле. Или нет? Или это другое болото?

Так ничего и не надумав, я просачиваюсь через прутья ограды, выглядываю соседку, чтобы задать ей терзающие меня вопросы, но на участке никого нет. Постучаться в дом я не решаюсь. В ожидании нагоняя, плетусь к нашему домику. Дёргаю дверь, но она заперта.

Обхожу участок, бабули нигде нет. Я прислушиваюсь: с соседних дач не доносится ни звука.

Мне становится не по себе — наверное, все ушли искать меня... Обшариваю взглядом стол на терраске, но ни записки, ни ключа не нахожу.

Иду к своему окну, проламываюсь через любисток. От раздавленных стеблей несёт тиной. Наверное, это запах от промокшей калоши. Надо бы вымыть ноги, но я вдруг чувствую жуткую усталость. Подцепляю раму, благодарю себя мысленно за лень — шпингалет оказывается поднят. Разуваюсь под окном и забираюсь с улицы прямо в постель.

Меня бьёт озноб, я никак не могу согреться. Кутаюсь с головой в одеяло, ёрзаю, укутывая плотнее ноги. Наверняка влетит от бабули ещё и за испачканный пододеяльник. Хотя хуже уже не будет. И, продолжая прислушиваться к безмолвию, в котором нет даже комариного писка, засыпаю.

Сквозь сон я чувствую холод. Ноги по-прежнему ледяные. Хочу поджать их к груди, но что-то мешает. Ощупываю сквозь сон преграду, не могу понять, что такое в моей постели. И распахиваю глаза. Моя рука вцепилась в корень, ночнушка напиталась болотной жижей, а ноги — я всё ещё вижу их, несмотря на сумрак и плотный туман, неестественно изогнуты и бледно-серого цвета. Пытаюсь кричать, но в рот попадает земля и мох. И прежде, чем болото окончательно поглощает меня, я вижу клочок звёздного неба.

Бочаг для мавки

Я постоянно норовила оглянуться назад, чтобы посмотреть, как неглубокие впадины от моих следов заполняются водой. Пятки щекотало мягко и ласково, идти по мху было приятно, хоть и жалко топтать такую красоту. Но я знала, что болотный ковёр расправится, затянет прогалы в форме босых ступней и станет ещё краше, чем прежде.

Калоши я потеряла ещё тогда, когда Катюша тащила меня из-под корней, отнимала у грибницы, выбивала из моих лёгких землю. Неестественные изгибы ног, напоминавшие форму болотных грибов, разгладились, только кожа по-прежнему отливала бледно-серым.

Я посмотрела вниз — ноги как ноги, вполне себе стройные. Только лунки ногтей посинели. Потянула Катюшу за рукав:

— Слушай, а почему у нас ноги?

Наставница хмыкнула:

— А ты чего ожидала? Что хвостом обзаведёшься?

— Ну-у... Если честно, то да, — от насмешки в голосе спасительницы мне стало обидно. — Все ж знают, что у русалок должны быть хвосты!

— Да, само собой. Только русалки жили в пресных и чистых водоёмах, а у нас тут болото, как ты помнишь. Мавки мы.

Я потянула Катюшин рукав настойчивее:

— А сейчас живут?

— Что ж ты вцепилась в меня клещом, девонька? Нет, сейчас не живут.

— А почему не живут? Озёр нет? — мои вопросы бесконечны.

Катя уже привыкла, но показушно сердится:

— Озёра есть, русалок нет! — бросила на меня взгляд, увидела надутые губы и смягчилась: — Леший всех извёл.

— О! У нас есть леший?

— Был да сплыл.

— Катюша, ну расскажи... — я продолжаю тормошить её за рукав сорочки.

Сорочки у мавок красивые — длинные, прозрачные, слегка балахонистые, но очерчивающие грудь. Наставница говорила, что ткань для них делают из лепестков белых лилий. Я не поверила: как из плотных лилейников можно получить такую красоту? Моя ночнушка выделялась. Тёплая фланель в мелкий цветок с алыми воланами мелькала на болоте ярким пятном. Катя предлагала мне сшить белую сорочку, но я отказалась — у меня нет такой красивой груди, как у местных обитательниц. Да и вообще груди нет.

— Был у нас Фрол, за лесом следил, — видимо, мавка поняла, что проще рассказать, чем от меня отделаться. — Лес, он ведь без присмотра не может. Там деревья бурей повалит, тут тропинка зарастёт. А ещё городские приезжали, вокруг болота шастали. Вот Никодимыч их и спроваживал...

— Так я сюда путь нашла, потому что лешего не оказалось? — перебила я.

— С тобой вообще странная история, девонька... — Катюша задумалась. — Кто ж в лес в ночнушке сбегает? Наверное, болото тебя за свою посчитало. А леший... Что леший? Выставили мы его после того, как русалок извёл да за нас приняться вознамерился.

Я оцепенела:

— Как извёл?

— Засолил! — мрачно буркнула Катюша и тут же запонукала: — Хватит разговоров, опоздаем!

Над топью уже разносился печальный напев:

Я тоскую без тебя, милый.

Словно в грудь вложили лёд стылый.

Как живёшь ты без меня-можешь?

По плечам ли тяжела ноша?

Мы миновали березняк и вышли на открытое пространство, залитое водой. Тут и там возвышались кочки, облюбованные другими мавками. В центре, склонив голову, тянула песню Варенька — моя любимица. После Кати, конечно.

Я, невзирая на ворчание болотных обитательниц, заскакала вперёд, часто оскальзываясь с кочек и обдавая мавок веерами брызг. Добралась до Вари, она зыркнула своими грустными глазищами и протянула мне гребень, вновь опуская голову. Упрашивать меня не требовалось, я тут же начала расчёсывать её длинные чёрные волосы.

Песня стихла, воцарилось молчание. Я выждала для приличия минутку и всё же задала вопрос, который не давал мне покоя:

— Варя, а про кого эта песня?

Мавка выпрямилась, отобрала у меня гребень и потянула к себе на колени. Я радостно взгромоздилась на них, навострив уши.

— Когда-то давно я была влюблена. Так влюблена, что глаза застило. Эх...

Я подождала, но терпение — не моя добродетель. Поёрзала и выпалила:

— А я никогда не была влюблена. Не успела... Варенька, расскажи, как это — любить?

Мавка обвела остальных взглядом, но подруги деликатно молчали. Тогда Варюша погладила меня по голове и принялась рассказывать...

— Много у меня поклонников было. Все видные да ладные. Кто из них славу архитектора снискал, кто до высокого военного чина дослужился. Всё готовы были бросить к моим ногам, но я никогда этого не ценила. Пока не появился другой. Совсем другой. Какой-то особенно чуткий, заботливый. Я смеялась, что не полюблю его, потому что не умею. А потом задала тот же вопрос, что и ты: «А как это — любить?» И он пообещал, что научит. Не знаю, умел ли он сам, но мне его наука пошла впрок. Ничего вокруг не видела, только его ждала. Словно сердце замирало, когда его рядом нет, а биться начинало от одного ласкового взгляда. Всё мне в нём нравилось: и что терпеливым со мной был, и сам со всем справлялся, и как девочкой меня называл. Хотя я всегда именовала себя Варварой и никаких проявлений ласк не терпела. А с ним изменилась. Таяла, текла как воск. Бросалась на шею, дрыгала ногами, будто и впрямь девчонка...

Варенька замолчала, но у меня не хватило духу требовать продолжения. После паузы мавка заговорила сама:

— Познакомились мы с ним, как сейчас помню, в конце осени. А к началу лета я так ему своей любовью опостылела, что он неделями где-то пропадал. Говорил, что загородный дом требует его внимания. Я тосковала, жаловалась, даже скандалила. И вот однажды он объявил, что покажет дом, а заодно сводит меня за клюквой.

Я не выдержала:

— Подожди, какая клюква в начале лета?

Варя горько усмехнулась:

— Да мне всё равно было, хоть за редькой, лишь бы с ним. Привёз он меня в дом, в баньке напарил, а потом... Потом тебе знать ещё рано. Только поутру повёл он меня на это болото...

Я ахнула:

— На это самое?

— Да, какое ж еще? Оно и есть.

Ком застрял у меня в горле, мешая выдохнуть. Я уже понимала, чем закончится мавкин рассказ. А Варюша спросила:

— Видела у берёзок бочаги? Тут их не так много, но все глубокие.

Я кивнула.

— Взял мой милый себе слегу, а для меня такой же не нашлось. Сказал, что сбережёт меня, мол, довериться ему должна. И пропустил вперёд. А возле бочага толкнул в спину, ну я и ухнула в холодную воду с головой. Вынырнуть пытаюсь, ноги сводит, тяну к нему руки... А он посмотрел на меня, попятился, развернулся да и ушёл. Не смогла я из болота выбраться, стало оно моим новым домом.

— Так зачем же он так поступил с тобой? — хрипло выдавила я.

— Стала я ему горче редьки и кислее клюквы со своей любовью. Жизни не давала, внимания требовала. А он привык один. Наигрался и устал.

Варенька спустила меня с колен и принялась вновь расчёсывать волосы. Я уныло поплелась к наставнице, и Катя тут же потянула меня обратно в березняк. Мавки собирались водить хороводы, да только после выпрошенной мною истории все потихоньку начали расходиться.

Я упрямо топтала мох и тянула Катюшу за рукав:

— Почему он просто ушёл? Почему этому мужчине ничего за его поступок не было? Это же несправедливо! Вы же всё знали, правда?

Наставница отобрала у меня рукав и коротко бросила:

— Знали. Знали, что Варя сама отомстит.

Я вытаращила глаза:

— И отомстила?

— Ну, как сказать... Тридцать лет она ему покоя не даёт. Глупо было вести наскучившую любовницу на ближайшее болото. Тут до посёлка рукой подать. Ходит она к нему.

— Зачем? — версии роились у меня в голове, но я помалкивала и ловила каждое слово Катюши.

— Придёт на порог, под окнами поплачет, потом на ветку покрепче заберётся и наблюдает, как убивец чертыхается да костерит, что неугомонная любовница тины на крыльцо нанесла. На нервы действует, в общем.

— Да ну... Я-то думала... — закончить мысль я не успела, малинник затрещал, и Катюша потянула меня за берёзки.

На болото вышел дед. На вид лет семидесяти, но крепкий, плечи расправлены, голову держит горделиво. В руках слега.

— Да ладно... — прошептала Катюша и тут же прижала ладонь к моему рту, чтобы я помалкивала.

Дед прошёл мимо нас в паре метров и углубился в топь — туда, откуда мы только что пришли. Когда его шаги затихли, я отняла ладонь наставницы от своего лица и буркнула:

— Это что, он? Теперь он станет мавкой? Зачем он нужен Вареньке, он же старый...

Катя не пыталась скрыть довольной улыбки:

— Видать, нужен, раз наплакала. Мавкой, конечно, не станет. Но похоже, у нас появится новый леший.

До нас донеслась протяжная песня:

От вины своей ты давно устал,

Приходи скорей, припади к устам.

Я готова тебе даже ноги мыть,

А потребуешь, буду воду пить...

— Блин, надеюсь, она не всерьёз...

— Посмотрим, — только и ответила Катюша.

Над болотом поднимался огромный серебряный диск, окрашивая мох серым. Я упрямо сжала губы и потопала, вдавливая каждый шаг, за наставницей. Как это — любить, я так и не узнала, но выяснять больше не хотелось. Ну её к чёрту, эту любовь.