«Бессонница перед Новым годом»

Глава 1

День 1.

Это был обычный день, пропитанный липкой предпраздничной суетой. На календаре — предпоследний вздох уходящего года. Как всегда, я лег, когда город уже спал, и встал, когда он уже давно проснулся.

На душе было погано. Никакого праздника внутри, только глухое, выцветшее раздражение. Пару минут я таращился незрячими глазами в окно, где размытые пятна света намекали на чужую жизнь. Потом лениво потянулся за очками. Мир обрел резкость, но не стал приятнее. Еще несколько минут тупежа, глядя в одну точку, громкий вздох, завершившийся отборным матом, — и вот я, шаркая, иду искать еду.

Кухня встретила меня безжизненным холодом и тишиной. В голове пульсировала одна мысль: надо поесть. Но что? Лениво потянул дверцу холодильника. Внутри царила тоска. Точнее, там стояли какие-то кастрюли, валялись свертки, но все это выглядело как музейные экспонаты — трогать страшно, есть ещё страшнее. Никаких признаков съедобной пищи.

Где-то в глубине полки я откопал пару кусков хлеба, старательно, словно мумию, завернутых в пакет. — Вот и еда, — пробормотал я вполголоса, выуживая следом небольшой, заветренный кусок масла.

Дальше началась рутина. Чайник на плиту, щелчок конфорки. Пока вода закипала, я механически сооружал бутерброды. Чтобы придать этому суррогату хоть какой-то вкус, сверху посыпал щепоткой сахара. Завтрак чемпиона готов.

А следом — главное блюдо. Таблетки. Много таблеток. За долгие годы они стали моей основной едой, ежедневной головоломкой: что с чем мешать, что пить до, а что после, какие капсулы подружатся, а какие устроят войну. Я проглотил горсть. Спустя время желудок привычно сжался, сопротивляясь химии, отвечая тупой болью.

В эти предновогодние дни таким, как я, особенно паршиво. Мало того, что тело, кажется, пытается сгнить заживо, так еще и с мозгами не повезло. Или с судьбой? Сколько раз я пытался наладить контакт, вклиниться в этот мир? Все в труху. Обо мне либо забывали сразу, либо просто не слушали, пропуская слова мимо ушей, как белый шум. Впрочем, это мелочи. Мир без уродов невозможен, и всегда найдется кто-то, кто ткнет пальцем и скажет, какой ты странный, какой ты неправильный.

Почему? Да хрен его знает. Просто так вышло. Просто судьба выдала тебе справку «социального инвалида» — смирись и жри. Проблема лишь в том, что ты никогда не поймешь тот самый момент, когда действительно сходишь с ума. Эта неопределенность раздражает больше всего.

На повестке дня оставалось одно: немного поработать, подкалымить, выжать из себя остатки сил. Все ради того, чтобы завтра, в новогоднюю ночь, позволить себе поесть то, что считается «праздничным». По иронии судьбы, именно в эти дни еда становится еще дороже. Поскудно, конечно, но ничего не попишешь. Придется платить налог на чужое счастье.

Прилично одеться — вот он, главный квест дня, задача даже более сложная, чем встать с кровати. Перед выходом «в свет» нужно провести ревизию: отделить то, что еще сойдет за одежду нормального человека, от того, что уже зашарпано, растянуто и источает легкий, но въедливый запах безнадеги. Около получаса я убил на эти раскопки в шкафу. Отобрал пару шмоток, остальное с раздражением запихнул в стиралку. Надо было запустить ее еще вчера, но "вчера" меня победила лень.

Быстро натягиваю на себя то, что нашел. В голове мелькает старая поговорка: «Бедному собраться — только подпоясаться». Губы сами собой кривятся в горькой усмешке. А дальше — провал.

Вышел на улицу, когда еще было светло. Торопливо, сгорбившись от ветра, почапал на работу. И тут память обрывается. Пустота. Будто кто-то вырезал кусок пленки из фильма моей жизни. Автопилот, не иначе.

Очнулся я уже вечером, когда механически заходил в супермаркет. — М-да, тоска, — пробормотал я вполголоса, оглядывая полупустые прилавки, разграбленные праздничной ордой.

Рука сама потянулась за последней пачкой дешевых котлет — удача в моем понимании. Греет душу только одно: завтра никуда не надо. Зарплата получена, а значит, можно позволить себе суррогат праздничного ужина. Вернее, то, что удастся собрать из жалких остатков на полках.

Я бреду по магазину, сканируя ряды мутным взглядом. В отделе заморозки вдруг радостно, почти по-детски всхлипываю: наггетсы! Целых три пачки, завалявшиеся в углу морозилки. Вредно, химия сплошная, но раз в год можно. Беру всё. Докидываю в корзину еще пару мелочей и двигаю к кассе самообслуживания.

Быстро пикаю товары, стараясь не смотреть по сторонам, но периферийным зрением все равно вижу их. Людей. Они счастливые. Отвратительно счастливые. Даже завидно становится, до зубного скрежета. Многие ходят семьями, громко обсуждают, что подарить теще, какой салат вкуснее, как они завтра отлично нажрутся и будут пускать фейерверки.

А мне плевать. Впрочем... нет, не плевать. Привычно, предательски, по скуле скатывается одинокая, холодная слеза. Я ведь своим не нужен. Им было удобно забыть обо мне, вычеркнуть из жизни, избавиться как от прокаженного, как от вечно больного животного, которое только портит интерьер.

— Вот суки... — срывается с губ тихий шепот.

Я смахиваю влагу с лица, хватаю пакет и ускоряю шаг. Быстрее, быстрее добраться до дома, захлопнуть дверь и отгородиться от этого сияющего, чужого мира бетонными стенами.

Захожу в подъезд. Он встречает меня привычным зловонием и обшарпанными стенами, впитавшими в себя тоску поколений. Кто-то уже успел разбить одну из ламп на первом этаже. Темнота. — Дебилы, — проносится в голове.

Я уже почти у цели. Пара минут подъема по ступеням — и вот я у своей двери. Рука ныряет в карман. Пусто. В другой. Пусто. Начинаю судорожно хлопать себя по одежде, сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Неужели забыл на работе? Мысль о том, что придется возвращаться обратно в этот холод, на улицу, кажется невыносимой. Паника накрывает ледяной волной.

Но нет. Вот он. Холодный металл, мой спаситель от жестокого, несправедливого мира. Звяканье ключа, поворот замка — лучший звук за сегодня. Мгновение — и дверь открыта. Я внутри.

Включаю свет, вешаю куртку. С пакетами иду на кухню, мою личную зону отчуждения. Начинаю разбирать покупки: выметаю то, что уже испорчено и начало подгнивать, освобождая место для нового. Но "праздничную" еду пока не трогаю — рано. Завтра вечером оторвусь по полной, устроив пир во время чумы. А сейчас — суровая реальность.

Включаю на фоне какое-то видео — очередной бессмысленный треп ни о чем, просто чтобы заглушить звонкую тишину квартиры. С ним как-то спокойнее. Неспешно варю геркулесовую кашу — серую, липкую массу, просто топливо для организма. Пока ел, вскипел чайник. Завариваю крепкий, ароматный чай — единственный предмет съестной роскоши, который я позволяю себе каждый день.

Затем иду в комнату, к алтарю моей жизни — компьютеру. Экран загорается, но радости нет. Друзей нет и тут. Даже виртуальных. Есть список никнеймов, «знакомые», которых можно позвать поиграть, но... — Да пошли они лесом, — думаю я, глядя на список "онлайн".

Мне надоела эта игра в одни ворота. Постоянно приходится проявлять инициативу, выпрашивать внимание, навязываться, будто я причиняю им неудобство самим фактом своего существования. «Надо будет — сами напишут», — успокаиваю я себя, хотя в глубине души понимаю: скорее я стану миллионером, чем кто-то из них вспомнит обо мне первым.

А дальше — пустота. Игры не радуют, все кажется пресным. Одиночество начинает съедать изнутри, как ржавчина, но остатки гордости не дают написать никому ни строчки.

Не выключая компьютер, падаю на кровать. Беру телефон. Ютуб. Бесконечная лента коротких видео — идеальная цифровая лоботомия, помогающая забыться. Я просто свайпаю, свайпаю, свайпаю, пока глаза не начинают слезиться.

Отлипаю от экрана только когда на часах высвечивается три ночи. — Ну и фиг с ним, — бормочу я.

Ставлю телефон на зарядку, гашу компьютер. Темнота комнаты смыкается надо мной. Пытаюсь уснуть, ворочаюсь, считаю до ста, но сон не идет. Мысли роятся, тело ломит, тишина давит на уши. — Вот зараза... — говорю я в пустоту, и мой голос звучит пугающе громко в ночной тиши.

Поднимаюсь с кровати, руки дрожат. В темноте нащупываю очки, подхожу к окну. Там, за стеклом, началась метель. Снежная круговерть, бессмысленная и беспощадная, как моя жизнь. И без того депрессивное состояние доходит до края, переливается через борт.

К горлу подкатывает горячий ком. Живот сводит резким спазмом, и я не успеваю добежать до ванной — меня рвет прямо на пол. Сгибаюсь пополам, откашливаюсь, уже в голос матерясь от унижения и беспомощности. Иду в ванную, но в голове пульсирует только одно слово: «Убраться». Убраться. Не просто вымыть пол. Исчезнуть. Стереть себя.

Срываюсь с места. Лихорадочно, путаясь в рукавах, натягиваю одежду. Хватаю какие-то вещи, напяливаю наушники и врубаю музыку на полную, чтобы заглушить звон в ушах. Выбегаю из квартиры, даже не закрыв дверь. Плевать. Пусть заходят, пусть выносят всё, пусть живут там. Меня там больше нет.

Вываливаюсь в ночь. Начинаю брести сквозь буран. Снег жалит лицо тысячей ледяных иголок, мороз окрашивает щеки, но мне все равно. В голове пустота? Нет, хуже. Там рой мыслей — давящих, раскалывающих череп, наносящих множественные ножевые ранения изнутри. Голоса, обрывки фраз, воспоминания... Вся жизнь проносится перед глазами, но не как в кино, а как нарезка самого гнусного дерьма, которое пришлось пережить.

Улица безлюдна. В нашем городе и так немного людей, а в такую погоду даже машины попрятались по гаражам. Я один в этом белом аду.

Ноги подкашиваются. Я падаю на колени прямо в сугроб и начинаю рыдать. Обнимаю себя руками, раскачиваюсь, пытаюсь успокоиться, но не могу. Это как пытаться голыми руками остановить сошедший с рельсов поезд — тебя просто размажет. Но я делаю это беззвучно. Внутри, на подкорке, со всей силы жмет на тормоз старый страх: «А что подумают люди? Нужно бежать домой. Нельзя орать. Ты же не псих».

Через какое-то время этот социальный тормоз окончательно срабатывает. Истерика отступает, оставляя после себя выжженное поле. Я встаю, механически отряхиваю колени, вытираю ледяные слезы рукавом. Осматриваюсь — вроде никого. Разворачиваюсь, чтобы идти домой.

Бреду по улочкам неспешно, как зомби, скованный морозом и апатией. Метель немного успокаивается, ветер стихает, будто давая передышку перед финальным актом.

Выхожу на пустырь. До дома всего ничего. Идя по узкой тропинке, замечаю силуэт под старым кованым фонарем. Замираю, вглядываюсь сквозь залепленные снегом очки. Свет фонаря выхватывает из темноты фигуру, и я забываю, как дышать.

Под фонарем стоит девушка. Совершенно неземная. На ней длинное, пышное белое платье с открытыми плечами — безумие в такой мороз. Длинные серебристые волосы мягко колышутся на ветру. Над головой едва заметно мерцает тонкое кольцо — нимб? За её спиной расправлены огромные крылья. Белоснежные перья на концах пропитаны густой, алой кровью, будто она волочила их по свежему мясу.

Но самая жуть была не в крыльях. В своих изящных, хрупких руках она сжимала тело. Окровавленный, изувеченный кусок плоти, в котором уже сложно было опознать человека. Кровь с него капала на подол её идеального платья, смешиваясь со снегом.

Не знаю, сколько я так стоял. Но она наконец заметила меня. Её лицо, до этого кукольно-спокойное, с большими голубыми глазами, вдруг исказилось. Губы растянулись в широкой, неестественной но от чего то красивой улыбке. Она смотрит прямо мне в душу. А я смотрю ей в ответ. Врос в землю. Нет сил ни закричать, ни убежать.

Ещё пару мгновений — и она исчезает из поля зрения. Будто растворилась в воздухе. На снегу остается лишь истерзанное тело — мрачное подтверждение того, что я не сплю.

Вдруг за спиной раздается женский голос. Тихий, но отчетливый, он прорезает шум ветра: — Твоё время пока не пришло.

Я боюсь поворачивать голову, шея словно окаменела, но всем нутром ощущаю её присутствие. Сзади скрипит снег. Шаг, другой. И вдруг холодные руки обнимают меня за плечи. Я чувствую её дыхание на своем затылке, ощущаю тяжесть её тела, прижавшегося к моей спине. Она берет меня за руки, сплетая свои пальцы с моими.

Я стою в оцепенении, не в силах ни издать звук, ни пошевелиться. Моё сердце колотится так, что, кажется, сейчас сломает ребра. Она смеется. Тихий, мелодичный смех, похожий на перезвон колокольчиков. Похоже, она чувствует мой животный страх и смущение от этой странной близости.

— Не бойся... — шепчет она мне на ухо. — Твоё... время... ещё... не... пришло. Последнюю фразу она проговаривает медленно, по слогам, словно пробуя слова на вкус.

Я судорожно сглатываю. Наконец, у меня находятся силы, чтобы разлепить губы: — Кто ты? — голос звучит хрипло, жалко.

Она опять смеется, и этот звук действует странно — я немного успокаиваюсь. Паника отступает, сменяясь сюрреалистическим спокойствием. — И что здесь вообще происходит? — добавляю я уже увереннее.

Находясь всё ещё в её объятиях, я медленно поворачиваюсь к ней лицом. Наши взгляды встречаются, и сердце ёкает — но уже не от ужаса. Голос сознания, где-то на задворках разума, вопит: «Красивая... Чёрт её побери, какая же она красивая».

От того, что такая красавица держит меня в объятиях — причем крепко, по-хозяйски, не желая отпускать, — внутри разливается предательское тепло. На душе становится легче, а щеки, несмотря на мороз, начинают полыхать огнем от смущения. Ситуация абсурдная: стою посреди пустыря, рядом труп, а я краснею, как школьник.

Она молчит, разглядывая меня с задумчивой полуулыбкой. — Кто ты? — спрашиваю я еще раз, уже тише.

Она чуть отодвигается, будто смущаясь сама, но рук не разжимает. — Будем считать, что я твой ангел-хранитель, — говорит она с легкой наигранностью, словно играет в какую-то игру. — Который спас тебя от опасности. Возвращайся домой. Всё хорошо. Тут ничего не произошло, а ты ничего не видел.

— А что за тело? — спрашиваю я, кивая в сторону сугроба.

Она удивленно пожимает плечами, невинно хлопая ресницами: — Какое тело?

Я резко оборачиваюсь. Пустота. Тело исчезло. На снегу осталось только багровое пятно крови, которое уже начала припорашивать метель.

— Ну всё, пока, — её голос звучит совсем близко. — Мы ещё увидимся.

Чувствую легкое, нежное прикосновение губ к своей щеке. Я резко поворачиваюсь обратно к ней, чтобы что-то сказать, схватить её за руку, удержать... но хватаю лишь морозный воздух. Она исчезла.

И вот я снова стою и вдупляю в пустоту, глядя на место, где она только что была. Но ступор длится недолго. В голове — полный бардак, мысли сталкиваются, как бильярдные шары.

Я разворачиваюсь и начинаю медленно брести к дому, все еще ощущая фантомное тепло её поцелуя. Но вдруг сердце пропускает удар, будто споткнувшись. — Блять! — кричу я в голос, пугая тишину пустыря.

Дверь! Я же оставил дверь квартиры нараспашку!

Срываюсь с места, ноги скользят по снегу. — Вот же сука... — хриплю я на бегу, легкие горят огнем.

Влетаю в вонючий подъезд, перепрыгивая через ступеньки, взлетаю на свой этаж. Врываюсь в квартиру, ожидая увидеть пустые стены или, того хуже, непрошеных гостей. Тишина. Всё на месте. Вещи не тронуты, свет горит в коридоре так же, как я его оставил. — Отлегло... — выдыхаю я, опираясь о косяк.

Делаю шаг вперед, выдыхая накопившееся напряжение, и тут же нога предательски разъезжается. Противное, влажное «чвяк» разрывает тишину коридора. Вляпался. Прямо носком ботинка в лужу собственной рвоты, которую оставил перед побегом. Кислый запах, смешавшись с морозной свежестью, ударяет в нос, вызывая новый позыв тошноты.

— Да твою ж мать! — снова ругаюсь я вслух, но уже без злости. Голос звучит глухо, с усталостью обреченного.

Иду за тряпкой. Движения механические, рваные, как у сломанного робота. На автопилоте вытираю пол, стараясь не дышать, швыряю тряпку в угол ванной. Потом иду к двери. Щелкает один замок, скрежещет второй. Поворачиваю задвижку. Всё. Моя крепость заперта. Мой бункер снова герметичен.

Плетусь до комнаты и падаю на кровать плашмя. Прямо в одежде — сил стягивать её просто нет. Матрас пружинит, принимая моё измученное тело. Взгляд цепляется за светящиеся цифры на часах — начало пятого. Организм, истощенный стрессом, холодом и необъяснимой магией, просто выдергивает шнур из розетки. Конечности наливаются свинцом, веки становятся неподъемными.

Последняя мысль перед тем, как провалиться в небытие, тягучая и липкая, как смола: «Похуй. Похуй на всё и на всех. Пусть хоть весь мир сгорит синим пламенем...»

Но сквозь это спасительное безразличие тонкой, раскаленной иглой пробивается интерес, пульсирующий в угасающем сознании. Лицо девушки, её холодные руки, пятно крови на снегу... «Когда же мы снова увидимся?»

Впрочем, и этот вопрос стихает, растворяясь в гулком, замедляющемся биении моего сердца. Темнота наваливается тяжелым одеялом, мгновенно утаскивая меня на дно. Я проваливаюсь в глубокий, плотный сон без сновидений.

День 2

На календаре — 31 декабря. Последний вздох уходящего года.

Пробуждение далось нелегко. Боль разрывала тело на части, пульсировала в каждой мышце, требуя остаться в постели и не двигаться. С титаническим усилием, буквально за шкирку, я поднял себя с кровати. Спешить сегодня было некуда, но лежать и гнить заживо тоже не хотелось.

Поплелся на кухню. Первым делом — горсть таблеток. Закинул их в рот с надеждой, ставшей уже ритуалом: может, хоть сегодня химия заглушит физические страдания.

Потом — в душ. Взгляд сразу зацепился за грязную половую тряпку в углу — ту самую, которой я вчера стирал следы своего позора. Скривился от отвращения, но перешагнул через неё. Горячая вода сделала свое дело: смыла липкий пот ночных кошмаров, и дышать стало чуть легче.

Под шум воды мысли сами собой вернулись к ночному происшествию. К Ней. Что это было? Галлюцинация от запредельного стресса или безумная реальность? Встречу ли я её вновь? И эта фраза... «Твоё время ещё не пришло». А когда оно придёт — что тогда? Меня так же разорвут на куски, как того бедолагу в сугробе? Пока я механически намыливался, вопросы роились в голове, но ответов не было. Рассуждения зашли в тупик. Остается только ждать.

Завтрак — точное повторение ужина: геркулесовая каша, серая масса для поддержания жизни. Зато чай сегодня королевский — с шоколадными конфетами.

Вкусно. Сладость растекается по языку, и, глядя на непривычно светлое небо за окном, я вдруг ловлю себя на странном ощущении. Впервые за эту бесконечную зиму меня посетило что-то отдаленно напоминающее новогоднее настроение. Захотелось порадовать себя чем-то материальным. Купить вещь, которая хотя бы какое-то время будет служить якорем, лучом надежды в этом болоте.

Открыл банковское приложение. Невольно поморщился: цифры на счете не радовали. Денег не то чтобы много... их катастрофически мало. — Да и хрен с ним, — решил я. — Всё равно куплю. Не зря же я горбатился. Один раз живем.

«Вкусно, всё-таки, так жить», — усмехнулся я собственным мыслям.

А потом улыбка сползла окончательно. Пришло тяжелое, вязкое осознание: у других людей этот «праздник» — норма. У них есть конфеты, подарки и радость не раз в год по расписанию, а по обычным понедельникам, вторникам и даже средам. На пару минут я завис. В голове гулял сквозняк, выдувая мысли.

Повернулся к окну, чтобы отвлечься. Взгляд упал во двор. Возле мусорных баков копошилась пара чумазых детей, выискивая что-то ценное в чужих отбросах. Меня передернуло. Нет, всё-таки я живу в шоколаде. У меня есть крыша над головой, тепло, какие-никакие деньги. Впритык, но есть. Выходит, жизнь любит меня чуть больше, чем этих бедолаг? От этой мысли — о собственном превосходстве над нищими детьми — стало тошно и противно до одури.

Обычно в такую погоду я нос из дома не высовываю. Но сегодня странный душевный подъем благословлял на подвиги. Решено: иду выбирать новогодний подарок. Самому себе. Огорчает, конечно, что класть его под елку не имеет смысла — да и елки-то нет. Но я это заслужил. Я смог пережить ещё один чертов год, не сдохнуть и не сойти с ума окончательно. А это грех не отметить.

Начал собираться. Предварительно запустил стиралку и выполоскал половую тряпку. Процедура мерзкая, но тратиться еще и на новую тряпку жаба душила — не хотелось распылять бюджет.

Вышел на улицу. Воздух сегодня и правда казался легче, а мороз перестал быть колючим, лишь приятно пощипывал щеки. Это немного прибавило настроения, и я побрел по магазинам в поисках "Того Самого", что будет (или, по крайней мере, должно) радовать меня весь следующий год. Идя по улице, я вдруг заметил, что мне больше не тошно от этих радостных лиц вокруг. «Бывает же чудо», — подумал я с удивлением. Казалось, еще чуть-чуть — и я вернусь в детство, в то благословенное время, где, как в тумане, казалось, что забот не существует.

Но эта сладкая мысль оборвалась резкой, кинжальной болью в виске. Я, сам того не желая, будто открыл ящик Пандоры. В голове, словно кадры военной хроники под суровый голос Левитана, начали всплывать фрагменты прошлого.

Я всегда был на вторых ролях, если не дальше. В семье со мной никто толком не разговаривал, всерьез не воспринимал. Пока был маленьким — не понимал этого, мне казалось, что так у всех. Но начав взрослеть, я стал ощущать эту глухую боль: косые взгляды, полное безразличие к моим интересам... Да и нужно ли им было меня понимать? Конечно, нет. Ни матери, ни кому-либо еще из родственников на самом деле не было до меня дела.

Рождённый ради чего? Ради того, чтобы испытывать постоянную боль? Возможно, именно из-за того, что я слаб здоровьем, меня и невзлюбили с самого начала. Как же больно это осознавать... Словно лишний рот, словно напоминание об их собственной некомпетентности. Я потер виски, пытаясь выдавить эти воспоминания обратно в темноту подсознания, но голос Левитана в голове не умолкал. Он продолжал зачитывать сводки моих поражений, и я понимал: от этого прошлого мне не убежать, как не убежать от собственного слабого тела. Я был для них обузой, бракованной деталью в идеальном механизме их жизни. Эта мысль, раньше пугавшая меня, теперь несла странное, холодное спокойствие. Боль в виске начала утихать. Если я был рожден в боли и жил в ней, значит, она — моя единственная верная спутница, печально это.

С трудом выкарабкавшись из своих воспоминаний и посмотрев на время, я неожиданно понял: магазины вот-вот закроются, а подарок я себе так и не выбрал. Я стал нервно оглядываться, смотря по сторонам и пытаясь понять, чего бы я хотел себе на Новый год. Взгляд зацепился за книжный магазин, который уже собирался закрываться. Он был совмещён с зоной фастфуда, и сейчас на входе скопилась большая толпа. Я подбежал к ней и постарался протиснуться в нужную мне дверь.

Пока я это делал, в толпе мелькнули знакомые волосы, послышался знакомый голос... Но очередь начала продвигаться быстрее, и она исчезла в глубине торгового центра. Была ли это она, или мне показалось? Времени разбираться не было. Почему-то мне отчаянно хотелось успеть купить хоть что-то.

Я наконец пробрался сквозь очередь в книжный и начал бегать взглядом по полкам. Времени оставалось всё меньше. Внимание привлек неизвестный мне автор — Надя Сова. Книга называлась «Бессмертник», а обложка выглядела странно притягательной. В этот момент кассир объявил, что они закрываются. Не раздумывая, я схватил то, за что зацепился взгляд, и поспешил к кассе.

Миссия выполнена. Теперь можно и домой — готовить свой «праздничный» ужин. На улице внезапно похолодало, что придало мне ещё большего ускорения. План был прост: сейчас приду, приготовлю поесть, прилягу и с головой «укроюсь» в книгу. Возможно, если встретить праздник так, следующий год будет хоть немного приятнее.

Я шел быстро, пытаясь убежать от холода, но дорога домой казалась вечной пыткой. Метель стала злой, колючей, она била в лицо, загоняя тоску еще глубже под кожу. И вдруг — вспышки. Кто-то, вопреки шторму и здравому смыслу, запускал салюты. Эти огни, разорванные снежным вихрем, казались болезненно прекрасными. Ноги сами собой остановились. Я стоял и смотрел, как завороженный, чувствуя, как внутри, сквозь ледяную корку апатии, пробивается тепло от этого странного, удивительного зрелища.

Снег падал так плотно, что фонари превращались в мутные жёлтые пятна, будто кто-то выжег в белой ткани дыры. Салюты рвались где-то высоко, но звук доходил приглушённый, как из-под воды: хлопок — и сразу же глотает вьюга. Разноцветные вспышки расплывались в метели призрачными медузами, и на миг казалось, что это не фейерверки вовсе, а чьи-то последние вздохи, выпущенные в небо, чтобы их никто не услышал.

Я стоял, задрав голову, и чувствовал, как внутри что-то тихо лопается. Не сердце — оно давно привыкло. Что-то глубже, тоньше. Как будто в груди держали старую плёнку, и теперь её наконец-то начали проявлять: кадр за кадром проступали лица, которые я когда-то любил, голоса, которые когда-то звали по имени. Всё это вспыхивало и тут же тухло под снегом, оставляя только горький привкус на языке.

Кто-то рядом засмеялся — звонко, по-настоящему. Девочка лет семи, в розовой шапке с помпоном, тянула отца за рукав: «Папа, смотри, как красиво!» Отец подхватил её на руки, и они вместе смотрели вверх. У него было обычное лицо — усталое, с морщинами у глаз, но в этот момент оно светилось так, будто внутри зажгли лампочку. Я отвернулся. Не от злобы. Просто стало невыносимо больно смотреть, как легко кому-то быть счастливым рядом с другим человеком.

Пошёл дальше. Снег уже по щиколотку, ботинки промокли насквозь, но я не чувствовал холода — только тяжесть в груди, будто туда насыпали свинцовых пуль. В голове крутилась одна мысль, тупая и неотвязная: «А ведь завтра всё кончится. Праздник пройдёт, салюты отгремят, и снова останется только серое утро, таблетки, пустая квартира и я».

Наконец, я добрался до дома. Подъём на свой этаж дался тяжело, каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, а ноги налились свинцом. Из-за соседских дверей просачивались звуки чужого праздника: звон бокалов, взрывы пьяного хохота, приглушенная музыка — всё это сливалось в нестройный, раздражающий гул, подчеркивающий мою звенящую тишину.

Дрожащими от холода пальцами я выудил ключ, привычно сунул его в скважину, намереваясь сделать поворот, но металл уперся в пустоту. Замок не поддался. Я напрягся, дернул ручку — дверь подалась мягко и бесшумно. Открыта. Внутри горел свет. Это напрягло меня больше, чем если бы я увидел взломанный замок. Я точно помнил, как щелкал задвижкой, запираясь от всего мира. Внутри похолодело.

Я переступил порог, стараясь не дышать. Справа, в гостиной, царила спасительная темнота, но слева, на кухне, горел яркий, электрический свет, разрезая привычный полумрак коридора. Сглотнув вязкий ком в горле, я опустился на корточки и, словно вор в собственном доме, начал красться к источнику света. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шум в ушах.

Я осторожно выглянул из-за угла.

И тут время, кажется, окончательно остановилось. За моим обшарпанным столом, среди грязной посуды и крошек, сидела она. Те же огромные крылья, едва умещающиеся в тесной кухне, то же слабое мерцание нимба над головой. На ней было белоснежное, уютное вязаное платье, которое казалось неуместно чистым в этих стенах.

От неожиданности пальцы разжались. Пакет с книгой выскользнул из рук и с предательским грохотом рухнул на пол. Звук удара показался оглушительным, как выстрел в тишине. Она медленно повернула голову. На лице играла всё та же загадочная, теплая улыбка, от которой становилось жутко и спокойно одновременно.

Я не мог выдавить ни слова. Ступор сковал тело. Действуя на чистом автопилоте, повинуясь какой-то абсурдной логике — «сначала раздеться, потом сходить с ума», — я подхватил упавший пакет, отступил назад и прошел в свою комнату. Швырнул книгу на кровать, даже не взглянув на неё. Механически стянул мокрую куртку, скинул ботинки, чувствуя, как ноют промерзшие ступни.

В одних носках я снова прошлепал на кухню, всё еще надеясь, что это галлюцинация, что сейчас там будет пусто. Но она была там. При виде меня она лишь слегка наклонила голову и одобрительно кивнула в сторону стола. Там, исходя паром, стояла моя любимая кружка с горячим чаем. От напитка шло тепло, обещающее хоть на секунду растопить вечную мерзлоту внутри меня. В этом простом жесте было столько заботы, сколько я не видел за всю свою жизнь. Надежда, робкая и болезненная, снова шевельнулась в груди.

Я медленно, словно боясь спугнуть наваждение, опустился на табурет напротив неё. Старая мебель жалобно скрипнула под моим весом — звук, который в обычной жизни я бы не заметил, сейчас прозвучал как признание в собственной никчемности.

В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и тихим шелестом... перьев? Её огромные крылья слегка подрагивали, занимая почти всё свободное пространство моей крошечной хрущёвской кухни. Одно крыло касалось засаленной стены, другое нависало над грязной плитой, но, странное дело, грязь к ним не липла. Она казалась вырезанной из другой реальности, стерильной и сияющей, вклеенной в коллаж моего убогого быта.

Я смотрел на кружку. Обычная, со сколотым краем, с дурацкой надписью «Boss», которую мне подарили на прошлой работе в качестве издевки. Теперь в ней плескался тёмный, ароматный чай.

— Я не ставил чайник, — мой голос прозвучал глухо, будто из-под подушки.

Она не ответила. Просто продолжала смотреть на меня этими невозможными голубыми глазами. В них не было жалости — только спокойное, всепоглощающее внимание, от которого по спине бежали мурашки. Это был взгляд хищника, который сыт, или врача, который знает диагноз, но пока молчит.

Дрожащей рукой я потянулся к кружке. Пальцы коснулись теплой керамики. Реально. Всё это было пугающе реально. В голове мелькнула мысль: «А вдруг там яд?» И тут же, с пугающим безразличием, вторая: «Да и плевать». Если это конец, то он хотя бы теплый и пахнет бергамотом.

Я сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, проваливаясь в пустой желудок, и по телу разлилась волна расслабления, настолько резкая, что у меня закружилась голова.

— Как ты вошла? — спросил я, глядя в кружку, потому что смотреть на неё было больно. Слишком красиво. Слишком чисто для такого, как я.

— Двери — это условность, — её голос прозвучал не ушами, а сразу внутри головы, мягкий, как бархат, но холодный, как тот сугроб на пустыре. — Особенно когда тебя ждут.

— Я не ждал, — соврал я.

Она тихо рассмеялась, и от этого звука на кухне стало светлее. Она подалась вперёд, и я уловил запах — не духов, не цветов, а морозной свежести и... железа. Тонкий, едва уловимый запах крови, скрытый за ароматом чистоты. Напоминание о том, что я видел вчера. Напоминание, что передо мной не добрая фея из сказки, а существо, природу которого я не мог постичь.

— Твоё одиночество кричало так громко, что разбудило бы и мертвых, — произнесла она, и улыбка сошла с её лица. Теперь она смотрела серьёзно, почти скорбно. — Ты так старательно строил стены, что забыл оставить дверь.

Меня передернуло. Словно она засунула руку мне в грудь и сжала сердце. Злость, стыд и усталость смешались в адский коктейль. Я хотел крикнуть, чтобы она убиралась, чтобы оставила меня гнить в моем болоте, но вместо этого я просто сгорбился, обхватив кружку обеими руками.

— Зачем ты здесь? — прошептал я. — Забрать меня? Время пришло?

Она протянула руку через стол. Её пальцы, длинные и бледные, накрыли мою ладонь. Прикосновение было ледяным, но этот холод не обжигал — он успокаивал воспаленные нервы.

— Нет, — тихо сказала она. — Я здесь, потому что сегодня никто не должен быть один. Даже ты. Особенно ты.

Она сжала мою руку чуть сильнее.

— Пей чай. Он остывает.

За окном, где бушевала метель, с грохотом разорвался очередной салют, осветив кухню разноцветными вспышками. Тени от её крыльев метнулись по стенам, превратившись на секунду в огромные когтистые лапы, готовые сомкнуться вокруг нас. Я моргнул, и наваждение исчезло.

Я поднял глаза. За её спиной, сквозь перья крыльев, я видел обшарпанные обои, пятна жира, свою никчемную жизнь. А перед собой я видел существо, которое могло убить меня одним взглядом, но вместо этого заварило мне чай. Это было абсурдно. Это было страшно. Но впервые за многие годы я почувствовал, что этот вечер — не просто очередная галочка в календаре выживания.

— С наступающим, — выдавил я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок, но на этот раз не от тошноты, а от чего-то давно забытого. От благодарности.

Она снова улыбнулась, и в уголках её глаз залегли тени — древние, как сам мир.

— С наступающим, — эхом отозвалась она.

Тишина снова сгустилась, но теперь она не давила на уши, а обволакивала, словно вата. Я сидел, тупо глядя в кружку, и чувствовал, как реальность происходящего начинает расплываться, уступая место вязкому, сонному оцепенению. Но желудок предательски заурчал, напоминая, что я всё ещё живой, всё ещё человек, и мне нужно топливо.

— Я… я купил еды, — пробормотал я, чувствуя себя идиотом. — Наггетсы. И котлеты. Будешь?

Вопрос повис в воздухе нелепой кляксой. Предлагать существу, у которого за спиной крылья с бурыми пятнами, размороженный полуфабрикат по акции — это верх сюрреализма. Я ожидал отказа. Ожидал презрительного взгляда или тирады о том, что боги не питаются мусором.

Она медленно моргнула, её крылья чуть шевельнулись, задев холодильник, отчего тот испуганно звякнул магнитами.

— Готовь, — вдруг произнесла она. В голосе не было голода, только холодное любопытство. — Я посмотрю. Мне нравится наблюдать за тобой. Нравится смотреть, как ты… существуешь. Как совершаешь эти маленькие, бессмысленные ритуалы, чтобы просто продлить свою агонию ещё на день.

Меня передёрнуло. Я встал, чувствуя, как ватные ноги едва держат вес тела. Под её пристальным взглядом я казался себе насекомым под микроскопом. Я подошел к плите, стараясь не задеть кончиками пальцев перья её огромного крыла, перегородившего половину кухни.

Щёлкнула пьеза. Огонь вспыхнул синим цветком. Я кинул на сковородку кусок масла, и оно зашипело, плюясь во все стороны горячими брызгами. По кухне поплыл запах дешёвого жира и панировки — тяжелый запах моей бедности. Я механически переворачивал замороженные куски, чувствуя спиной её взгляд. Он был физически ощутим, словно кто-то водил кубиком льда по позвоночнику.

Когда всё было готово, я вывалил еду на тарелку — единственную чистую, что нашлась. Пар от горячих наггетсов поднимался вверх, смешиваясь с морозным воздухом, исходящим от неё. Я поставил тарелку на середину стола, чувствуя себя жрецом, подносящим самое жалкое жертвоприношение в истории.

— Вот, — выдохнул я, садясь обратно.

Она молча протянула руку.

Её пальцы, длинные и изящные, аккуратно подцепили с тарелки жирный, дымящийся наггетс. Это выглядело дико. Белоснежный рукав её платья коснулся грязной клеёнки стола, но она даже не заметила. Она поднесла еду к губам и откусила.

Я завороженно смотрел, как двигаются её челюсти. Никакого божественного сияния, никакой магии. Она ела так, как ест голодный хищник — жадно, но с пугающей, нечеловеческой грацией. Жирное пятно блеснуло на её нижней губе. Она проглотила кусок, даже не поморщившись от вкуса дешевой сои, и сразу потянулась за вторым.

— Тебе... нравится? — выдавил я, забыв о собственном голоде.

Она не ответила, лишь скользнула по мне взглядом, в котором на секунду мелькнул хищный интерес. В этом взгляде не было благодарности, скорее — удовлетворение. Как будто я принёс жертву, и божество её приняло, решив пока не карать жреца.

— Еда есть еда, — наконец произнесла она, облизнув палец. Голос был спокойным, пугающе будничным. — Тепло есть тепло.

Мы ели в тишине. Я давился сухими котлетами, запивая их чаем, а она методично опустошала тарелку, и в этом процессе было что-то первобытное. Стук вилки о фаянс, чавканье (которого, казалось, не должно быть у ангелов), гул холодильника — всё смешалось в странную симфонию моего новогоднего дна.

На часах цифры сменились на 00:00.

За окном мир, как по команде, сошел с ума. Небо разорвали вспышки, стёкла жалобно задребезжали от грохота салютов. Где-то совсем рядом радостно заорали: «С Новым годооом!», послышался звон битого стекла и пьяный смех.

Я вздрогнул и поднял на неё глаза. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Крылья за её спиной чуть распушились, заполняя собой всё пространство, создавая кокон, отрезающий нас от внешнего хаоса.

— Кто ты? — снова спросил я. В третий раз. Теперь уже не со страхом, а с какой-то обреченной настойчивостью. — Ты ведь не просто так здесь. Скажи мне.

Она медленно поднялась. Стул скрипнул, отодвигаясь. Она обошла стол, и её тень накрыла меня с головой. Я хотел встать, но ноги отказались повиноваться. Я просто сидел и смотрел снизу вверх на её лицо, озаряемое разноцветными всполохами из окна.

Она улыбнулась. Но не той улыбкой, которой дарят надежду в дешевых мелодрамах. Это была улыбка Сфинкса, знающего ответ, который сведет тебя с ума. Она не произнесла ни слова.

Наклонившись, она взяла моё лицо в свои ладони. Её пальцы были ледяными, пахли морозом и жареным маслом — тошнотворное и одновременно до боли родное сочетание.

Она прижалась своими губами к моим.

Поцелуй был сухим и холодным, как прикосновение к мраморной статуе на кладбище. В нём не было страсти, но была абсолютная власть. Я замер, боясь вдохнуть, чувствуя, как моё сердце пропускает удар за ударом. Затем она отстранилась, но не ушла. Она обняла меня, прижав мою голову к своему животу, к мягкой колючей шерсти платья.

Я закрыл глаза, чувствуя, как её крылья смыкаются вокруг нас, отсекая шум, свет, весь этот проклятый мир. Было холодно, но этот холод почему-то успокаивал, замораживая тревогу.

— Не ищи смыслов там, где их нет, — прошептала она мне в макушку. Её голос вибрировал во мне, проникая в самую суть, резонируя с пустотой внутри. — Вселенная — это огромный, тёмный и пустой механизм. Ему плевать на твои вопросы, на твою боль и на твои надежды. Он просто перемалывает время в пыль, не замечая нас.

Она провела рукой по моим волосам, жест был почти материнским, если бы не острые когти, слегка царапнувшие кожу головы.

— Но знаешь, в чём ирония? — продолжила она, и её шёпот стал тише, страшнее. — В этой бесконечной ледяной пустоте мы все — просто куски мяса, ищущие тепла. Неважно, кто я. Неважно, кто ты. Важно лишь то, что прямо сейчас, пока этот мир катится в бездну, нам обоим есть, о кого погреться. Цени это. Потому что, когда тепло закончится... останется только голод. Она замолчала, но объятий не разжала.

А я сидел, уткнувшись лицом в её платье, слушал далекую канонаду за окном и понимал: я не спасен. Я просто пойман. Но, чёрт возьми, впервые в жизни я был не против быть добычей. Она мягко отстранилась, но лишь для того, чтобы взять меня за руку. Её хватка была крепкой, властной.

— Пойдём, — сказала она. Не предложила, не позвала — утвердила факт.

Мы вышли из кухни, оставив на столе грязные тарелки и недоеденные наггетсы — жалкие остатки человеческого быта, которые теперь казались мне чем-то далёким и неважным. Мы прошли в мою комнату, в эту душную келью, где я годами мариновался в собственном унынии.

Она легла на мою узкую, скрипучую кровать первой. Матрас прогнулся, но не издал ни звука, словно признавая её право быть здесь. Она потянула меня к себе, и я, повинуясь её безмолвной воле, лёг рядом.

В тесноте, плечом к плечу, мы должны были бы чувствовать неловкость, но её не было. Было лишь ощущение, что пазл наконец сошёлся. Она повернулась ко мне лицом, и её огромное крыло накрыло нас сверху, как тяжёлое пуховое одеяло.

Мир исчез. Звуки салютов, крики пьяных соседей, гул ветра за окном — всё это было отсечено стеной из белых перьев. Остались только темнота, запах морозной свежести и тихий, размеренный стук её сердца, которое билось так редко, что казалось, будто время между ударами растягивается в вечность.

Я уткнулся носом в изгиб её шеи. Было холодно, но это был не тот холод, от которого дрожат и болеют. Это был холод анестезии, замораживающий всю боль, накопившуюся за годы. Боль одиночества, боль отверженности, боль собственной никчемности — всё это затихало, растворялось, переставало иметь значение.

Мой взгляд упал на книгу, которую я в спешке бросил на кровать пару часов назад. «Бессмертник». Я усмехнулся в темноту. Зачем мне читать чужие истории о спасении, если моё спасение сейчас лежит рядом и гладит меня по голове когтистой рукой?

— Спи, — прошелестел её голос прямо в моем сознании. — Завтра будет новый день. И ты в нём будешь нужен.

Впервые за, кажется, всю жизнь, мышцы моего лица расслабились. Я чувствовал себя ребёнком, которого после долгой истерики наконец-то взяли на руки и укачали. Я чувствовал себя… целым.

«Вот оно, — подумал я, проваливаясь в глубокий, бархатный сон. — Вот так выглядит счастье. Оно пахнет снегом, железом и жареным маслом. И оно моё».

Я засыпал с улыбкой на губах, крепко прижимая к себе ледяное тело монстра, ставшего мне дороже всех людей на свете. Я был уверен: теперь всё будет хорошо. Теперь я никогда не проснусь в пустой квартире.

День 3

Я проснулся от собственного крика.

Вернее, крик застрял где-то в глотке, превратившись в сдавленный, сиплый хрип, но в голове он звучал как сирена. Первым делом меня накрыла слепая паника. Я ничего не видел — только мутные, расплывчатые пятна. Суетясь, я начал судорожно хлопать ладонью по тумбочке, сбивая какие-то пузырьки, телефон, стакан воды. Где они? Где чёртовы очки?! Мне нужно было видеть. Мне нужно было убедиться. Пальцы наткнулись на холодный пластик. Я дрожащими руками нацепил их на нос, и мир обрел резкость.

Тут же моя рука метнулась вправо, судорожно сгребая простыню, пальцы скрючились, пытаясь ухватить перья, шерсть, холодную кожу — что угодно. Пусто.

Я резко сел, так быстро, что в глазах потемнело, а к горлу подкатила тошнота. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, готовая разбить грудную клетку изнутри. — Нет… — выдохнул я. — Нет, нет, нет…

Подушка рядом была идеально гладкой. Холодной. Ледяной. Словно на ней никто не лежал. Ни пять минут назад, ни час, ни вечность.

Меня подбросило с кровати. Я запутался в одеяле, рухнул коленями на жесткий пол, больно ударившись, но даже не заметил этого. Вскочил, спотыкаясь, вылетел в коридор. Тишина. Та самая, мёртвая, вязкая тишина моей квартиры, которая была здесь годами. Она встретила меня равнодушно, как старая тюремная камера встречает беглого заключенного, которого вернули обратно.

— Эй! — крикнул я. Голос сорвался на визг. — Ты где?!

Ни звука. Ни шелеста перьев, ни скрипа половиц. Я ворвался на кухню. Врезался бедром в косяк, замер, тяжело дыша, обводя помещение безумным взглядом.

Пусто. Стол был пуст. Ни грязных тарелок. Ни крошек от панировки. Ни жирных пятен на клеёнке. Даже стулья стояли ровно, задвинутые под столешницу, словно здесь никто не ужинал. Словно здесь вообще никто не жил. Воздух был спёртым и сухим. Никакого запаха морозной свежести. Никакого железа. Никакого жареного масла. Пахло только старой пылью и моим собственным, кислым страхом.

Меня затрясло. Мелкой, противной дрожью, от которой клацают зубы. Я схватился за голову, пальцы больно впились в волосы.

— Этого не может быть… — шептал я, пятясь назад, пока спина не уперлась в холодный холодильник. — Мы же ели… Ты же ела… Я же видел…

Взгляд заметался по кухне, ища хоть какое-то доказательство. Хоть что-то! След когтя на столе? Выроненное перо? Каплю крови? Ничего. Стерильная, убогая чистота бедности.

Может, мне приснилось? Эта мысль ударила под дых сильнее, чем любой кулак. Неужели я настолько жалок? Неужели мой мозг, изъеденный одиночеством и таблетками, просто сгенерировал галлюцинацию, чтобы не дать мне вздернуться в новогоднюю ночь? Я вспомнил её холодные губы. Тяжесть крыла. Её слова о пустом механизме Вселенной. Это было слишком реально! Не может сон дарить такое чувство покоя!

Я кинулся обратно в комнату. Книга! Я же купил книгу! Она лежала на тумбочке. «Бессмертник» Нади Совы. Новенькая, в типографской плёнке. Значит, я выходил. Значит, я был в магазине. Значит, я шёл домой через пустырь… Я схватил книгу, прижал к груди, как спасательный круг. Но если я выходил… почему кухня чистая? Я ведь точно помню, как жарил эти чёртовы наггетсы! Или я их не жарил? Или я просто лежал в бреду, голодный и обдолбанный своими лекарствами, и смотрел в потолок, пока за окном гремели салюты?

— Сука… — проскулил я, сползая по стене на пол.

Одиночество вернулось. Но теперь это было не то привычное, тупое одиночество, с которым я жил годами. Нет. Теперь это была чёрная дыра. Потому что вчера мне показали свет. Мне дали попробовать, каково это — быть кому-то нужным, каково это — когда тебя понимают без слов. Меня подняли на вершину блаженства только для того, чтобы сегодня сбросить лицом об асфальт.

Я сидел на полу, сжимая книгу, и раскачивался из стороны в сторону. В груди разрасталась паника — липкая, удушающая. Я не понимал, где реальность, а где вымысел. Я не понимал, схожу ли я с ума прямо сейчас, или я уже давно безумен.

— Вернись… — заскулил я в пустоту, глотая злые, беспомощные слёзы. — Пожалуйста… Я всё сделаю. Я не хочу быть один. Не сейчас. Только не после этого…

Но квартира молчала. За окном серым, похмельным утром 1 января просыпался город, которому было плевать на то, что в одной из хрущёвок человек прямо сейчас умирает от того, что его мечта оказалась фантомом.

Я просидел на полу, наверное, час. Может, два. Время потеряло своё значение, превратившись в вязкую, серую субстанцию. Слёзы высохли, оставив на щеках стягивающую корку соли. Горло саднило от немого крика, а ноги затекли так, что я их почти не чувствовал.

Истерика ушла. Она выгорела, как дешевый бензин, оставив после себя только черную копоть безразличия. Я медленно, словно глубокий старик, поднялся с пола. Колени хрустнули в тишине комнаты. Я посмотрел на смятую постель, на книгу, которую всё ещё сжимал в руке, и аккуратно положил её на тумбочку. Движение было плавным, механическим.

— Значит, показалось, — произнёс я вслух. Мой голос звучал плоско, без эмоций. Просто констатация факта.

Я поплелся на кухню. В ту самую кухню, которая ещё вчера казалась мне центром вселенной, а сегодня снова стала просто местом для приёма пищи. Подошёл к холодильнику. Рука привычно легла на холодную ручку. Я открыл морозилку, ожидая увидеть подтверждение своего безумия — нетронутые пачки еды.

Но я замер. Пусто. Полка была девственно чиста, если не считать наросшей ледяной шубы в углу. Наггетсов нет. Котлет нет. Никаких шуршащих упаковок.

Я моргнул, потом ещё раз. Провел рукой по холодному пластику. Пустота была осязаемой. Внутри меня что-то оборвалось с тонким, жалобным звоном. Значит, я их съел? Сожрал всё подчистую? Три пачки наггетсов и котлеты? Один? А потом… что? Вымыл посуду? Надраил стол до блеска? Выкинул упаковки в мусоропровод? И всё это в состоянии полного бреда, разговаривая с пустотой?

— Лунатик хренов, — усмехнулся я кривой, мёртвой усмешкой. — Сбой в нейрохимии. Передозировка одиночеством на фоне праздничного стресса. Жрать и галлюцинировать. Классика.

Я закрыл морозилку. Удара не последовало — я прикрыл дверцу мягко, бережно. Злость ушла. Обида ушла. Осталась только звенящая, холодная ясность. Я просто псих. Глубоко больной человек, чей мозг, спасаясь от боли, придумал себе красивую сказку про ангела с крыльями в крови, пока тело механически набивало желудок едой. Это даже логично. Мозг защищался. Он дал мне то, что я хотел, чтобы я не вскрылся в эту новогоднюю ночь. Спасибо ему, наверное.

Включил чайник. Щелчок кнопки прозвучал как приговор: «Праздник окончен». Пока вода закипала, я достал банку с таблетками. Вытряхнул на ладонь привычную горсть. Разноцветные капсулы — мои настоящие друзья. Мои единственные спутники, которые никогда не исчезают по утрам. Закинул их в рот и проглотил насухую.

Жизнь возвращалась в свою колею. Грубую, серую, наезженную колею, из которой, как выяснилось, невозможно выпрыгнуть. Даже если очень хочется. Даже если кажется, что ты уже летишь.

Налил себе кипятка в ту самую кружку с надписью «Boss». Постоял, глядя, как поднимается пар. Вчера этот пар казался мне волшебным туманом, скрывающим её лицо. Сегодня это была просто физика. Переход воды из жидкого состояния в газообразное. Всё просто. Всё объяснимо. Всё скучно до тошноты.

Я взял кружку и подошёл к окну. На улице окончательно рассвело. Первое января. Самый тихий, самый мертвый день в году. Город выглядел вымершим, словно после нейтронной бомбы. Серые дома, серый снег, серые остовы деревьев. Ветер гонял по двору обрывки конфетти и пустые коробки от фейерверков — цветной мусор на белом саване зимы.

Сделал глоток. Безвкусный кипяток обжёг язык, и эта боль была единственным подтверждением того, что я существую.

— Ну что ж, — сказал я своему отражению в тёмном стекле, вглядываясь в пустые глаза напротив. — С Новым годом. С новым счастьем.

Никакого счастья не будет. Будет работа. Будет магазин. Будет ожидание весны, которая ничего не изменит. Отвернулся от окна. Взгляд упал на книгу на тумбочке. Я взял её, повертел в руках, разглядывая обложку. «Бессмертник». Я открыл первую страницу. Буквы заплясали перед глазами, складываясь в слова, слова — в предложения. Надо читать. Надо убить время. Надо просто дожить до вечера. А потом до следующего утра.

Я лёг на кровать, поверх покрывала, свернулся калачиком — так теплее — и погрузился в чтение. Реальность схлопнулась до размеров страницы. Ангелы улетели. Демоны спрятались под кровать. Я остался один. Как и всегда. Всё было на своих местах. И от этого было спокойно. Страшно, тоскливо, безнадёжно, но спокойно.

День протёк сквозь пальцы серой, мутной водой. Я читал запоем, глотая страницы одну за другой, не столько ради сюжета, сколько ради возможности не быть здесь и сейчас. Книга оказалась хорошей — мрачной, тягучей, под стать моему состоянию. В ней тоже кто-то кого-то терял, кто-то искал смысл в пустоте. Чужая боль всегда переносится легче собственной.

За окном начало темнеть. Короткий зимний день, похожий на плевок в вечность, угасал. Комната погрузилась в сумерки, буквы на странице стали расплываться, но я не вставал, чтобы включить свет. Мне было лень. Лень тянуть руку, лень щелкать выключателем, лень признавать, что время идет.

В этой полутьме я наконец почувствовал странное, ватное спокойствие. Это было принятие. Я принял тот факт, что я один. Я принял тот факт, что мой рассудок дал трещину. Я принял то, что вчерашний вечер был лишь яркой вспышкой агонизирующего сознания.

— Ну и пусть, — прошептал я в темноту. — Зато было красиво.

В конце концов, какая разница, реально это было или нет? Если мой мозг способен генерировать такое тепло, пусть даже фальшивое, значит, я ещё могу протянуть какое-то время на этих батарейках. Я буду считать это сном. Очень качественным, 4D сном с эффектом полного погружения. Люди платят бешеные деньги за VR-очки и наркотики, чтобы испытать подобное. А мне досталось бесплатно. Почти подарок от деда Мороза.

Желудок снова напомнил о себе, вырывая из философского анабиоза. Организм требовал еды, игнорируя душевные терзания. Я отложил книгу. Встал. Тело затекло, позвоночник хрустнул, отдаваясь тупой болью в шее.

Побрёл в ванную. Не знаю зачем. Наверное, просто умыться, смыть с себя остатки сна и наваждения перед тем, как снова запихнуть в себя какую-нибудь безвкусную кашу. Щёлкнул выключатель. Резкий, желтушный свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Я подошёл к зеркалу.

Из стекла на меня смотрело измождённое, бледное лицо. Тени под глазами залегли так глубоко, что казались синяками. Губы обветрены, волосы всклокочены, торчат во все стороны, как солома. — Красавец, — буркнул я своему отражению. — Неудивительно, что тебе мерещатся монстры. Только монстр и мог бы на такое польститься.

Наклонился к крану, плеснул в лицо ледяной водой. Она обожгла кожу, приводя в чувство. Вытерся жестким, несвежим полотенцем. И тут, бросив последний взгляд в зеркало, я замер.

Подался вперёд, почти касаясь носом холодного стекла. Сбоку, на шее, чуть ниже уха, алела тонкая, едва заметная царапина. Не прыщ, не раздражение от бритья. Ровный, тонкий порез. Словно кто-то очень аккуратно, но сильно провёл по коже чем-то острым. Иглой. Или когтем.

Я коснулся её пальцем. Саднило. В голове вспыхнуло воспоминание: «Она провела рукой по моим волосам, жест был почти материнским, если бы не когти, слегка царапнувшие кожу».

Сердце пропустило удар, потом второй. — Нет, — тут же одернул я себя. Голос прозвучал твердо, даже зло. — Стоп. Хватит.

Я расчесал себя во сне. У меня длинные ногти, я не стриг их недели две. Я просто ворочался, мне снился кошмар, и я сам себя царапнул. Это самое логичное, самое простое объяснение. Бритва Оккама. Не плоди сущностей. Я сам. Это сделал я сам.

Я с силой потёр царапину, словно пытаясь стереть её с кожи, стереть из реальности. Она покраснела ещё больше. — Хватит искать знаки, идиот, — прошипел я, глядя в свои расширенные зрачки. — Ты просто болен. Прими это.

Я выключил свет и вышел из ванной, захлопнув дверь так, будто запирал там призрака. Жизнь продолжалась. Скучная, одинокая, понятная. Я пошёл на кухню варить кашу. Но, проходя мимо того стула, где Она сидела, я почему-то обошёл его по широкой дуге. Стараясь не задеть пустоту. На всякий случай.

Вода в кастрюле закипела, поднимая шапку серой пены. Я потянулся, чтобы убавить газ, и в этот момент тишину квартиры распорол звонок в дверь. Резкий. Требовательный. Совершенно неуместный первого января.

Я вздрогнул, едва не опрокинув кастрюлю. Кто? Соседи? Полиция? Кто мог вспомнить обо мне в день всеобщего похмелья? Первым порывом было не открывать. Затаиться. Притвориться, что меня нет, что я растворился вместе с вчерашним днем. Но звонок повторился — коротко, настойчиво.

Шаркая тапочками, я поплелся в коридор. В глазке было темно — лампочку на площадке, как обычно, выкрутили. — Кого там черти носят… — прохрипел я и щелкнул замком.

Дверь со скрипом отворилась, впуская в квартиру запах прокуренного подъезда и кошачьей мочи. Я опустил глаза. И перестал дышать.

На грязном бетонном полу, среди окурков и шелухи от семечек, стояла девочка. Совсем кроха, лет пяти. Она была укутана в объемное, пушистое вязаное платье с высоким воротом — белое, как первый снег, — и смешные, теплые войлочные сапожки. Но смотрел я не на одежду. За её спиной, едва умещаясь в узком проеме, трепетали два маленьких, плотных крыла. А над головой, тускло, словно садящаяся батарейка, мерцал тонкий, кривой ободок света.

Это выглядело сюрреалистично. Словно дорогую коллекционную куклу вынесли на помойку и забыли. Чистое, уютное существо посреди моей подъездной грязи.

Она не улыбалась. Её лицо было серьезным, взрослым, с печатью вселенской усталости, которая не вязалась с румяными с мороза щеками. Она смотрела на меня снизу вверх темными, немигающими глазами.

— Ты… — начал я, но голос пропал.

Она молча протянула руку в варежке. В ней был зажат конверт. Черный, матовый, тяжелый даже на вид. Я стоял, вцепившись в дверной косяк, боясь пошевелиться. Боясь, что если я протяну руку, этот диссонанс исчезнет, и я снова останусь один.

Девочка нетерпеливо дернула рукой, тыча конвертом мне в живот. Я механически разжал пальцы и взял его. Бумага была ледяной и шершавой, как застывшая лава. Реальной. Абсолютно, пугающе реальной.

Как только конверт перекочевал ко мне, девочка развернулась. Её крылья смешно подпрыгнули. Она не взлетела, не растворилась в воздухе. Она просто побежала вниз по лестнице, гулко топая подошвами по бетону. Топ-топ-топ. Звук эхом отражался от обшарпанных стен.

Я сделал шаг на площадку, перегнулся через перила. Мелькнул белый подол, и внизу, в густой темноте первого этажа, с грохотом хлопнула тяжелая железная дверь.

Тишина вернулась. Я остался стоять на пороге, в майке и трениках, сжимая в руке черный конверт. Холод от него просачивался сквозь кожу, добираясь до костей. Но это был не тот холод, что убивает. Это был холод, который подтверждал: я не сошел с ума. Или сошел, но не один.

Я медленно закрыл дверь. Щелкнул замком. Прижался спиной к металлу и сполз вниз, на пол. В кухне на плите выкипала каша, с шипением заливая конфорку, но мне было плевать. Я вертел в руках письмо, на котором не было ни адреса, ни имени. Только тисненый знак на сургучной печати — перо, перечеркнутое костью.

Надежда, которую я так старательно хоронил весь день, вдруг рванула из груди, ломая ребра. Больная, уродливая, но живая. Запах горелой каши наконец достиг моего сознания, вырывая из оцепенения. Я дёрнулся, метнулся к плите и выключил газ. Дно кастрюли почернело, кухня наполнилась едким сизым дымом. В другой день я бы расстроился, может, даже разбил бы что-нибудь от бессилия. Сейчас я просто открыл форточку. Морозный воздух ворвался внутрь, смешиваясь с гарью.

Я сел на табуретку. Ту самую, напротив которой вчера сидела Она. Пальцы дрожали, когда я ломал сургучную печать. Она хрустнула с сухим, костяным звуком. Я достал сложенный вчетверо лист плотной, желтоватой бумаги.

Почерк был торопливым, неровным, чернила местами размазались, словно писали на коленке, в спешке, боясь, что отберут ручку.

Я начал читать.

«Прости. Я знаю, ты сейчас ничего не понимаешь. Я бы хотела рассказать, объяснить правила этой дурацкой игры, но не могу. Всё слишком сложно, и времени почти нет. Я бы хотела остаться. Правда. С тобой было... тихо. Но у меня есть Работа. Обязанность, от которой нельзя отказаться. Я не исчезаю навсегда. Мы встретимся ещё, обещаю. Когда придёт твой срок. Я понимаю, что ты всё равно будешь меня искать. Не надо. Ты не найдёшь. Смирись сейчас, так будет меньше больно. Я вообще не должна этого писать. Это нарушение. Но я вижу твою тьму, потому что она была моей. Я была точно такой же, как ты. Одинокой. Ненужной. Я жила этажом ни...»

Текст обрывался. Резкая черта уходила вниз. Я перевернул листок. Пусто.

— Ниже? — прошептал я.

В памяти всплыла дверь на третьем этаже. Обитая старым дерматином, всегда тихая. Я выбежал в коридор, спустился на пролёт. Подергал ручку — заперто. Слой пыли на металле.

Я вернулся к себе, тяжело дыша. В голове крутилась фраза: «Я была такая же, как ты». И тут, словно кто-то включил прожектор в темном чулане моей памяти, я вспомнил.

Три года назад. Декабрь. Я вышел покурить на лестницу. Она сидела на ступеньках между этажами, сжавшись в комок. Рядом валялся рюкзак. Она не плакала, просто тряслась крупной дробью, глядя в стену. Я знал, что у соседей снизу опять пьяный скандал — крики было слышно даже у меня. Я докурил, бросил бычок в банку. Хотел уйти. Она подняла глаза. — Можно я у вас пересижу? — спросила она тихо. — Пару дней. Я от родителей ушла. Мне некуда.

Я посмотрел на неё. Мне не нужны были проблемы. Мне не нужны были чужие дети, полиция, разборки с пьяными родителями. Мне вообще никто не был нужен. Но на улице хлестал ледяной дождь со снегом. А в подъезде воняло мочой. — Заходи, — бросил я, открывая дверь.

Я сделал это не из доброты. Не из сострадания. Просто... так было надо. Как подбирают выпавший из гнезда птенец, не потому что любят птиц, а потому что пройти мимо — это лишнее усилие для совести. По инерции.

Она прожила у меня два дня. Спала на старом пледе в углу комнаты, как приблудная собачонка. Мы почти не разговаривали. Я перешагивал через неё, идя на кухню. Она ела мой хлеб, пила мой чай. Я не спрашивал, как её зовут. Не лез в душу. Мне было всё равно, лишь бы она не мешала. Через два дня она собрала рюкзак. — Спасибо, — сказала она у двери. — Я пойду. Они вроде успокоились. — Бывай, — кивнул я и закрыл за ней замок.

Я выдохнул с облегчением. Чужая жизнь покинула мою территорию.

А через неделю её вынесли в черном мешке. Она так и не вернулась домой по-настоящему. Она дошла до своей квартиры и закончила всё там.

Я сполз по стене на пол кухни. — Господи... — выдохнул я, закрывая лицо руками.

Она запомнила. Для меня те два дня были досадной помехой, эпизодом, который я стёр из памяти, как неудачный файл. Я просто дал ей угол, чтобы она не мозолила глаза на лестнице. А для неё, загнанной в угол, это были два дня тишины. Два дня, когда её никто не бил и не гнал. Моё равнодушное «заходи» стало для неё единственным убежищем в этом аду.

Она вернулась не к спасителю. Она вернулась к угрюмому соседу, который просто позволил ей переждать бурю на своем коврике.

— Почему ты не осталась?.. — прошептал я в пустоту. — Я бы не выгнал. Я бы снова постелил тот плед.

Но тогда я безразлично буркнул себе под нос. И она ушла.

Я встал. Злость на её исчезновение ушла, растворилась в вязкой, тяжелой печали. Она нашла меня, чтобы вернуть долг. За тот плед в углу и кусок хлеба она подарила мне крылья, наггетсы и веру в то, что я не пустое место.

Я подошел к раковине и начал мыть пригоревшую кастрюлю. Шкряб-шкряб. Шкряб-шкряб. Монотонный, успокаивающий звук.

Теперь я знал: мы квиты. Но история не закончена. В ней просто наступил антракт. Длинный, тягучий, серый антракт длиною в оставшуюся жизнь.

Я вытер руки, выключил свет на кухне и пошел в комнату. Взял книгу «Бессмертник». Я буду жить. Скучно, механически, день за днем перемалывая время. Я буду ходить на работу, пить таблетки и смотреть в окно. Но теперь у меня есть цель.

Я должен дочитать свою книгу до конца. Я должен дожить эту жизнь, не сбежав раньше времени, как это сделала она. Это будет моя часть сделки. И когда последняя страница перевернётся, когда моё сердце остановится, я знаю, кто будет ждать меня на лестнице.

Я приду к ней. Я скажу: «Мне некуда идти». И я точно знаю, что она ответит: «Заходи».

Я открыл книгу. И начал читать.

Конец.