Бешеная обезьяна

Глава 1

Бешеная обезьяна

1. Плац

Я — один-единственный солдат на своем персональном плацу и стою на нем в четыре часа утра в дождь, с ровной, как шпиль Адмиралтейства, спиною. Моя крайняя степень презрения к окружающим и злоба на них, усиливающиеся одиночеством, не прорвут эту плотину. Я не покажу ни словом, ни взглядом, ни выражением лица истерику моей внутренней бешеной обезьяны. Я не дам ей разрушить мой мир.

2. Утро

Работай, будильник! Звони, я уже... Я час как проснулся. Сейчас ты прозвенишь, и начнется мое ежедневное самоистязание. Би-и-и-п, би-и-и-п. Врач делает своему пациенту плохо один раз, а потом пациент выздоравливает. Я себе плохо делаю каждый день, чтобы хотя бы один день держать свою «бешеную обезьяну» внутри себя. Итак, холодный душ... О чёрт, всегда его принимаю, а всё привыкнуть не могу. Как неприятно и противно! Однако же он позволяет держать себя как знамя над остальными весь день, так что почему бы и нет? Капли — серия ударов плетьми, которые держат меня в реальности. Душ закончен, теперь зарядка и упражнения на равновесие. Прямо как клоун в цирке, аж самому смешно. Однако у меня тут своё шапито, я в нем директор, единственный клоун и единственный зритель. Я не делюсь этим ни с кем, а потому защищен от насмешек этих недалеких... Люди всегда осуждают труд и результаты других, потому что сами слабы и ленивы, потому что видовую конкуренцию еще никто не отменял. Завтрак — только белок, чай без сахара. Как же хочется есть, однако толстеть не хочется тоже. Пусть думают, что у меня ровная спина сама по себе; пусть думают, что у меня нервы железные от природы; пусть думают, что нет жира из-за генетики. Дисциплина бьет класс. Когда я сам себе говорю: «Пусть думают», я опрометчиво полагаю, что они вообще думают. Собираю заготовленные с вечера контейнеры с едой — и на выход. Предстоит очередная нудная дорога до офиса.

3. Пакет участника

Я сел в троллейбус и занял в нем свое место. У каждого есть свое место в троллейбусе и в жизни. Смотрю на стариков и презираю их за их позицию: «Все должны мне помогать, потому что я старый». Как я и сам думал ранее, что мне все должны, потому что меня кумарит. В голове вертится мысль: слабым тебя сделал тот, кто первый раз тебе помог, а если ты не можешь решить своих проблем сам, то добро пожаловать на кладбище. А-х-х-х-х-х-х, как же не хочется стать таким же, как они! Что мне делать или не делать, чтобы таким не быть никогда? Моложе ведь я не становлюсь. Лет через двадцать буду в их возрасте. Тут главное — чтобы не с их сознанием, видом и взглядом. Каждый человек должен иметь деятельность для реализации своих амбиций. А что есть у них? Перепалка в общественном транспорте по дороге из дома до больницы — это и есть всё, единственное и полное подтверждение их значимости, самого факта их нахождения в этом мире. Старик, ответь себе на вопрос: «Ради чего ты живешь?» Ты ведь не живешь, просто доживаешь. А сколько таких доживающих, у кого поставлены четыре галочки напротив чекбоксов: школа, учебное заведение, брак, рождение детей? Миллионы? Это доживание тождественно добиванию, ибо они приходят в последнюю жизненную локацию. Да, старше они стали, однако самопознание и осмысление так и не включилось. Эти старые дети живут по накатанным, общеизвестным рельсам. Общество, а скорее те, кто им управляет, продает людям этот «пакет участника».

4. Разговор с собственным эхом

Лифт, когда же ты станешь моей социальной лестницей? Включу компьютер, пойду выгружу контейнеры с едой в холодильник. Унылые серые стены сделаны специально таковыми, чтобы рабы-сотрудники знали свое место. Серые здесь не только стены, серое сознание у людей этих серых дней, этого серого офиса. Единственное, что веселит офисных мещан, так это только то, что сегодня пятница — время разгрузить голову алкоголем. Разгрузить? Мне смешно от этой мысли. Чем загружены их головы? Что они собрались из них разгружать? Совокупность идей? Давайте посмотрим, что это за идеи. Люди живут, не обладая высшей целью, из-за чего вся их жизнь не превращается в лестницу, ведущую наверх, а превращается в каторгу. Основной идеей является мещанское расширение: как можно меньше работать, как можно больше получать денег. Деньги, разумеется, будут тратиться на мусор из рекламы и на поддержание зависти к самим себе. Но вам завидуют не все, а только такие же, как вы. Данным алгоритмом вы обесцениваете ваш труд, поскольку потратили деньги впустую — но это, по моему мнению. А по мнению офисного мещанства, только так и верно. Данная структура пронизывает всё ваше сознание, определяет все ваши слова и действия. Это не высшая цель, это религия. Находясь внутри этого замкнутого пространства, они ищут подтверждение своим — я даже не могу назвать это мыслями — установкам, и им вторят такие же, как они, превращая диалог в разговор с собственным эхом. Этот хор сумасшедших не обладает способностью к критической оценке таких установок. Вы живете в беге от собственных, настоящих себя. И чем дольше вы бежите, тем быстрее приходится вам бежать, тем яростнее вы ищете спасателя из своей западни. Оттого и растет количество охотниц за богатыми мужчинами. Тем искательницам «обеспечунов» невозможно никак и ничего объяснить, потому что им сначала нужно понять ущербность своих жизненных установок, а этого не произойдет, потому что на этой лжи и держится фундамент их подростковых личностей. Вы не в состоянии остановить этот бег по кругу, по карусели от самих себя. Этот комичный бег с вжатой в плечи шеей называется вашей жизнью — чтобы, не дай бог, никто не заметил вас, вашу глупость, глупость вашего существования и пустоту внутри. Чтобы не увидел, что вы ничего не стоите, потому что вы и есть ноль. Вы не можете контролировать ничего в своей жизни, вы не контролируете даже выражение своего лица. А если, предположим, выкинуть из вас весь этот шумный балаган воскресной ярмарки, ваш мусор из маркетплейсов, ваше нытье об неадекватах в родительских чатах (правда в том, что неадекваты в родительских чатах — это вы), ваш подсчет чужих денег и прочую мещанскую бытовуху? Что у вас останется? Какая генеральная мысль будет занимать вашу пустую голову? На этот вопрос вы ответа не дадите, потому что этот вопрос сами себе никогда задавать не будете. Каким образом можно человеку предложить не врать людям, если он постоянно врёт сам себе? И тут я злорадно улыбнулся. Чем слабее и глупее вы, тем сильнее и умнее я на вашем фоне. А значит, могу улыбаться шире и ровнее держать спину — имею на это полное право, ха-ха. Я один и никто другой ежедневно своими усилиями доказываю себе самому, что я и есть человек.

5. Конфета в блестящем фантике

Ох, опять Людочка пришла, принесла мне конфетку, которую я не ем. Я вообще не ем сладкое, у меня ЗОЖ, пора бы уже усвоить! Но такие, как она, не усвоят ничего: если я ей скажу, она начнет носить мне брокколи. Как же хочется проорать ей в ухо: «Люда, я тебя не люблю, несмотря на то, что ты любишь меня!» Стоп. Обезьяна беснуется. Приму с сухой благодарностью и неизменным выражением лица:— Спасибо. Людочка-Людочка, зачем же я тебе нужен? Зачем ты тянешься ко мне? За моей силой или от своей слабости? Говорят, человеку нужен человек. Нашим офисным мещанкам их муж нужен лишь для оплаты ипотеки. А тебе я зачем? Пытаешься, встав на цыпочки, заглянуть за мой мертвый фасад? Я тебе заранее могу сказать: там ничего нет, там выжженная земля, тот же холод, та же темнота и пустота. Милая девочка. Ты ведь даже не представляешь, из какого ада я выполз. Твой самый страшный кошмар — это выговор от начальника или затяжка на свитере. Мой — проснуться в собственной блевотине на грязном матрасе, зная, что ради дозы я готов пойти на что угодно. Я переломал насухую, Люда! Я зубами грыз деревянную спинку кровати, пока суставы выворачивало наизнанку. Я умер и родился заново, стер свое имя и кулаками выколачиваю на стене новое. А ты несешь мне конфетку. Смущаясь, улыбаясь так робко, заправляя волосы за ушко. Вся ты — словно свалившаяся с радуги в реальный мир, ходишь осторожно среди голодных офисных собак, которые пока что тебя не тронули. Мне иногда кажется, что ты моя галлюцинация, хочется тебя потрогать, чтобы убедиться точно. Но нельзя, потому что после этого ты расцветешь из-за ложной надежды. А я не могу дать ни-че-го. Посмотрю, как она уходит. Ее спина… А на моем столе осталась лежать эта конфета в блестящем фантике. Положу ее в карман. Хотя я и не спасаю других, однако нужно до конца отыгрывать роль хорошего.

6. Наташа и советская нержавейка

Итак, время обеда. Интересно, я специально выбрал время моих приемов пищи, чтобы не сталкиваться с этим серым болотом? Ладно, буду убеждать себя в том, что это чистый ЗОЖ — прием пищи один раз в четыре часа, чтобы избежать скачков инсулина и не дать обезьяне ни единого шанса. Ох! Наташа зашла. О боже, какая она милая и нежная. Знала бы она, что я к ней чувствую. Хотя, возможно, она всё знает, потому и подчеркнуто избегает меня. Ну что, Наташа сегодня нанесешь мне два удара в сердце? Первый удар — игнорирование, второй — флирт с кладовщиком с шутками и взаимными улыбками? Отнюдь, сегодня облегченная версия — просто «приятного аппетита», сказанное гробовым тоном, и взгляд, отведенный влево. Почему ты выбираешь не меня?! Я ведь сильнее всех в этой комнате вместе взятых! Просто меня боятся и не выбирают. Она чувствует это, как травоядные чуют хищника. Сколько фамилию ни меняй, как ни застегивай воротничок сорочки, а клеймо каторжника и мертвеца предательски просвечивает сквозь нее. Наташа чувствует мою боль внутри, мой адмиралтейский шпиль. Она меня боится, ей страшно. Ей, привыкшей к легкому, глянцевому миру, нужен понятный, предсказуемый дурак, который будет дарить предсказуемые розы по пятницам и возить по торговым центрам. А я... я слишком иной для этого серого офисного барака. Я смотрю на ее профиль, пока она наливает воду из кулера. Какая же у нее нежная кожа, изгиб шеи. От нее идет такое тепло, что растопит все льды Арктики, ты — мое чистое, недостижимое счастье. От этого жара у меня внутри всё переворачивается, старые шрамы на венах начинают ныть. Обезьяна в клетке превращается в слепого щенка, у которого только одна функция — чтобы его взяли на ручки, и получили от него собачью преданность и нежность. Но я сижу и жую свою гречку с отварной курицей. Медленно. Дисциплина — мой единственный бог, мой поводок. Я как последний дурак мысленно ползаю на коленях перед Наташей, которой на меня плевать. Какая ирония. Пищевая цепочка безответности в отдельно взятом офисе. Вдох — выдох. Снизить пульс. Наташа забирает свой стакан и уходит, не обернувшись. В милых балетках со скругленными носами. Ладно, поныли и хватит. Как говорят в спецназе: «Работаем!». Ничего, потяжелее ситуации переживал, и это переживу. Наташа оставила ложечку. Ох, ложечка... Точно такая же, как в той квартире, из того города, из той жизни — советская нержавейка. Может, бросить всё и опять уколоться, расслабиться? Вспомнить, каково это... Всё равно жизнь уже давно перестала быть моим любимым занятием. Нет… нет… Эти проблемы не стоят пыли на моих черных полуботинках. Если я из-за них сейчас сорвусь и всё пущу прахом, я разрушу свою жизнь, сдамся всему, что победил, нарушу то обещание, которое дал сам себе, и предам себя. Нет, я не нарушу, не предам, я сделаю то, что нужно — впрочем, как и всегда. Потому что нет власти мысли надо мной, есть власть меня над моими мыслями. Это всё настолько мелко и трусливо-ничтожно, просто как песчинка для корабля. Это как глупая собачонка, которая трясётся при твоем виде, а потом по-шакальему лает тебе вслед. Мысль уйдет, а я останусь... Я не предам... Я есть у себя.

7. Инстаграм-аккаунт

Обед закончен, пойду дальше работать. О нет. К нам в офис опять заглянул опереточный злодей, мистер Карнавал, человек-успех, Федя! «Бурные, нескончаемые аплодисменты». Сейчас у нашего «человека-фасада» начнется ежедневное представление в нескольких частях: как он собирается круто отгрузиться и после этого купит себе загородный особняк, сколько у него лайков в соцсетях и какой очередной дорогой мусор он заказал через интернет. Главное, что после каждого своего заявления он приобретает выражение лица нашкодившего школьника, на которого сейчас наорет строгая учительница за его вранье. Однако половина из нас уже воспринимает Федю как фоном звучащее радио, другие, слегка закатив глаза после двадцати секунд «номера», обратно включаются в свою рутину. Посмотрите все на него! Сияет. Зубы отбелены в рассрочку, на запястье — хронометр невообразимого размера, копия под Швейцарию, дорохо-бохато. Воротничок рубашки въелся в шею, оставляя красный позорный след. Федя пахнет дорогим парфюмом и дешевой лапшой быстрого приготовления. Этот запах я ни с чем не перепутаю. Запах вечного, сосущего голода в красивой обертке. Голода по его признанию другими. Ведь так надо, чтобы кто-нибудь его отвлек от его же мысли о том, что он ничтожество. Он достает свой шестнадцатый айфон. Предмет культа, ради которого Федя следующие три года будет питаться мусором. В кармане ни гроша, в столовую не ходит — «на интервальном голодании», как он выражается. Просто лимит по кредитке исчерпан, а признаться в этом — все равно что публично раздеться. Хлипкий, изнеженный, рыхлый домашний слизень. Мне очень интересно, в каких условиях он живет. Скорее всего, это комната в бараке с ободранными обоями на окраине города? Он плачет, если в кулере кончается теплая вода. Он впадает в депрессию от косого взгляда начальника. Ради сотни сердечек в телефоне готов душу дьяволу продать, да только дьявол брезгует таким мелким. Федя, у меня есть дисциплина, благодаря которой я человек, чьего одобрения ты ищешь. А что есть у тебя? Ты рассыплешься на мелкие осколки, как каленое стекло от первого же щелчка судьбы, если завтра заблокируют твой инстаграм-аккаунт, а там — все лайки, которые ты копил несколько лет. И этот удар будет, я гарантирую это. И хорошо бы, чтобы в момент удара я находился рядом, чтобы посмотреть на тебя настоящего. Уверен, ты себя еще покажешь. Федя просто перестанет существовать. Гнилой банан, покрашенный золотистой краской. Ну давай, Феденька, начинай свой монолог. Расскажи нам про свои грандиозные планы. А я посижу, послушаю. Мой отчет сам себя не доделает, а у меня по графику — спасительная рутина.

8. Бегство из цыганского поселка

Остался последний час на этой службе, скоро домой. Посижу тут пять минут в комнате приема пищи один, чай попью — эту горькую маслянистую жидкость, в которой отражается мое немолодое лицо, а дома опять меня ждет эта выдуманная мной самим же каторга: тренировка и сухие учебные курсы. Все эти задачи на работе, что мне поручают, вызывают лишь уныние. Как обезьяна, только не бешеная, а дрессированная. Загорелась красная лампочка — будь добр, нажми красную кнопку. Бред. Если каждую неделю становиться хотя бы на полпроцента лучше прежнего себя…Я сильный. А я сильный? Или сам пытаюсь себя убедить в собственной силе? Нет. Я слаб! По сути говоря, я всегда был слаб, от этой слабости у меня всё: зависимость, что у меня была, от нее же — жестокость к себе, от нее — нетерпимость к людям вокруг меня. Я бегу от своей слабости в мною же построенный замок из ржавой арматуры под названием «Дисциплина». Мои решетки, которые держат обезьяну взаперти, — они сила или слабость? Да это просто страх перед волей. Сильные живут открыто и свободно, им не нужны оковы, чтобы просто не сойти с ума. Возможно, кому-то я кажусь сильным, и это или недалекие, глупые, или просто молодые люди. Говорят, что сильным никто не нужен, это только слабые жмутся друг к другу, потому что поодиночке им та-а-а-ак страшно. Я сам отошел от людей на дистанцию формального общения. Я просто боюсь быть среди людей, потому что люди ранят, а в одиночестве — безопасно. Страх не идти на риск — это слабость. Вот мне, видимо, и пришлось стать этим «сильным», хотел я этого или нет... Вот такой я герой поневоле.

Машина подъехала к офису с открытыми окнами, из нее звучит музыка. Ха! Ни фига себе, кто-то в машине слушает Дельфина — альбом «Глубина резкости». В горле мгновенно разлилась горечь — та самая, со вкусом дешевого энергетика и паленого порошка. Руки инстинктивно сжались в кулаки до белых костяшек. Выключи. Уезжай. Только не этот голос. А почему я его сейчас не слушаю? Мне искренне противно вспоминать ту музыку и то время. То время — это символ моей впустую растраченной молодости, или, может быть, просто молодость закончилась и никогда не повторится, потому я и бешусь? Нет. Я не могу слушать Дельфина не из-за этого. Моя молодость — это время моей максимальной слабости, моей зависимости. Молодость — есть символ дна. И дело не только в музыке. Сам весь тот город, в котором она звучала, все те места, все те дружки, которые явились катализаторами моей слабости... Вместе с ними я и падал на дно, пока не уперся в него. Я не буду слушать Дельфина. Дельфин, прости…

Понятно теперь: никакие это были не друзья, а товарищи по ментальному заражению. Друг, дружба… Что вообще за слово такое дурацкое? Что в него вкладывают? Дружба — это когда Паша блевал на заднем сиденье отцовской «девятки», пока мы три часа кружили по цыганскому поселку в поисках точки. Паши давно нет, «девятка» сгорела и сдана на металлолом, а у меня перед глазами до сих пор его взгляд — обреченный, стеклянный. Вот и вся дружба: использовать другого как бесплатного извозчика, обобрать до нитки на его же дне рождения, слить накопившуюся гниль в его бесплатные уши, прикрываясь тем, что «свои же, не осудят». Откуда вообще взялась эта иллюзия, будто от человека можно что-то получить? От избытка? Или от дефицита, когда ты ползешь к кому-то, лишь бы не выть в одиночестве? Да что ты можешь дать другому, если в твоем собственном кармане и твоей голове — шаром покати? Достать-то оттуда можно лишь то, что сам туда положил. А там пусто. Ноль. И ты просто ищешь очередного донора, чтобы погреться об него.

9. Лифт

День близится к завершению. Отчеты доделаны, лапша на уши начальству навешана. Такое ощущение, что отрабатываем один и тот же алгоритм: мы врем начальству, делая вид, что всё, что сказали, — правда, начальство делает вид, что нам верит. Цикл повторяется неограниченное количество раз. Ну всё, рабочий день закончен, все подорвались как с низкого старта, в голове только одна мысль: «Напиться, чтобы быстрее забыть всё, что тут было!» Ну а для меня разницы нет никакой, пятница или понедельник, — режим неизменен. Подожду, пока ранние пройдут, чтобы не толпиться в лифте. Погоняю по своей голове нужные только мне мысли.

Что есть в осеннем вечере? Конец лета, окончание дня, солнце обречённо прячется за дома, яркий желтый свет и ощущение наступающего холода. Даже отражения неба в стёклах машин кажутся зверски ледяными. Воздух остыл, и его отрезвляющая холодность мгновенно возвращает из собственных мыслей в реальность. Реальность — это тюремный надзиратель, у нее уже давно нет чувств, способности сопереживать. Реальность — это вечер или утро, которое наступит всё равно, и этому утру абсолютно плевать на то, чего ты желаешь или чему противишься, что ты чувствуешь и о чем мечтаешь. Вот и всё. Ладно, собрался и пошел. О, какое несчастье: со мной в одном лифте едут, сверкая солнечной улыбкой предстоящей лени, человек-фасад Федя и Людочка.

Опа! Лифт остановился. Никто никуда не едет. Трос дернулся — просадка сантиметров на пять. Тормозные клинья сели прочно. Воздуха на троих в этой коробке хватит часа на три без духоты. Пять лет назад в такой момент я бы содрал ногти о двери, потому что в кармане плавился чек на дозу, а время текло как воск. На сухую, в запертой комнате, привязанный к кровати собственным брючным ремнем, я выучил: паника — это дешевка. Слабость — это выбор. Посмотрим, как будут ломаться эти двое.

— Опаньки, — Федя нервно хохотнул, его палец с силой вдавил кнопку первого этажа. — Не понял. Нам на парковку вообще-то надо. Я в автосервис опаздываю, мне бампер по каско меняют.

Людочка прижала к груди сумку:

— Ой, Федор… А если мы упадем? Я читала, что лифты иногда…

— Малыш, ну ты что? — Федя снисходительно улыбнулся, но верхняя губа у него влажно блестела. Он достал шестнадцатый Айфон в золотом чехле. — Тут системы безопасности. Сейчас лифтеру наберу. Связи нет… Елки, «ешка» только горит.

Внутренний монолог (Федя):

«Только бы не автосервис. Десять тысяч за просрочку приемки. Черт, черт, черт. Смс от банка придет через сорок минут, списание за автокредит. На карте ноль. Если бампер не поставят сегодня, я не смогу выставить машину на Авито, чтобы перекрыть микрозайм. Люда смотрит. Надо держать лицо. Я успешный. Я Ведущий специалист!».

Внутренний монолог (Людочка):

«Ох, какой он сильный, какое мужественное лицо челюсть, всегда ровная спина. Мы застряли. Боже, мы застряли вместе. Это знак. Наверное, это судьба. Главное, чтобы этот… пижон из отдела продаж не испортил все. Все что-то суетится, как школьник. Постоял бы спокойно хотя бы минутку».

Прошло тридцать минут.

«Температура поднялась, — фиксировал про себя Герой. — Пахнет дешевым мужским потом и сладкими духами из „Л’Этуаля“. Смесь мещанского страха и суеты. Федя уже трижды пнул стену. Его обувь — искусственная кожа под Италию. Они не умеют находиться наедине с тишиной. Им обязательно нужно заполнять пространство шумом. Ну что, мальчики и девочки, как вам сейчас поможет популярная психология, потакающая вашему эгоизму? В этой темноте вы, успешные, общительные и яркие, превращаетесь в испуганное, пахнущее потом стадо. А лифтер? А лифтер сейчас пьет пиво на окраине города».

— Да какого ху… — Федя осекся, глянув на Людочку.

— Какого лешего они там спят?! Я уже в диспетчерскую через эту чертову кнопку три раза орал. Сказали: «Ждите, мастер едет». Откуда он едет, из Владивостока?!

Людочка робко повернулась к Герою: — Вам жарко? Вы весь бледный… — Она полезла в сумочку, шурша обертками.

— Водичку хотите? У меня есть «Святой источник», непитый.

— Спасибо, обойдусь, — сухо ответил он. — Люда, вода вам и самой понадобится.

— Давай сюда, — Федя резко выхватил бутылку из рук девушки. — Горло пересохло. Кондей тут не работает, твари экономные.

Внутренний монолог (Людочка):

«Федя, упал бы ты в обморок сейчас или сквозь стену ушел, — бешено крутилось в голове у Людочки, пока она смотрела на него. — Пьет. Это все не тебе, кретин, ты недоразвитый! Мне иногда кажется, что ты по сравнению с ним остался подростком со своим айфоном, дешевый павлин. А он… Он такой мужественный, спокойный, сильный, так хочется к нему прижаться, только бы не заплакать сейчас… Но почему он всегда так на меня и на всех смотрит? Как будто мы мебель — матовые серые шкафы. Как же мне до тебя достучаться, мой любимый монумент?».

Федя судорожно сжимал в руке пластик, а внутри у него все горело.

Внутренний монолог (Федя):

«Голова раскалывается. Если мастер не приедет до пяти, банк заблокирует счет. Там лимит по кредитке под ноль. А завтра Костя звал в ресторан отмечать повышение. Как я скажу, что у меня нет трех косарей на депозит? Придется врать, что отравился. Позор. Какой позор».

Внутренний монолог (Герой):

«Пять лет назад во время ломки в запертой заброшке я не пил трое суток, — равнодушно вспоминал Герой, глядя в серый угол кабины. — Я вылизывал конденсат с труб. А этот клоун готов выть из-за легкой жажды. Обезвоживание наступает через трое суток, ничтожества. Держи спину. Не смотри на них».

Прошло сорок пять минут.

«Сорок пять минут, — отметил Герой. — Время, когда у меня начинался первый озноб, если задерживали закладку. У этих двоих начинается ментальная ломка. Фасад Феди дает трещину. Ха, боже, до чего же смешно наблюдать за этим недалеким. Он снял пиджак — подмышками огромные соляные круги. Людочка начинает шмыгать носом. Слабаки. Стоит убрать из-под ног их привычную паркетную реальность, как они превращаются в слизней».

— Слышь, мужик, — Федя повернулся к нему, тяжело дыша. — Ты че молчишь? Тебе вообще пофиг? Позвони со своего, может, у тебя ловит?

— Не ловит, — отрезал Герой. Голос прозвучал сухо, как приговор судьи.

— И всё? Нам тут до утра сидеть, по-твоему? У меня сделка! У меня клиент горит! — Федя соврал, но так яростно, что сам почти поверил.

— Если будете активно дышать, нам всем троим может не хватить воздуха. Предлагаю вам сесть на пол и беречь кислород, — тихо сказал Герой.

— Че?! Ах ты… Ты мне еще указывать будешь? Да я! Тебе вообще похеру? Ну конечно, тебе-то куда торопиться, тебя дома никто не ждет, у тебя ни встреч, ни дел, ни денег. Живешь на копейки, ходишь в одних штанах три года, амбиций ноль. Робот нищебродский.

— А он всегда такой! — вдруг взорвалась Людочка, повернувшись к Феде, но глядя в упор на Героя. — Ему на всех наплевать. Ты вообще живой? Ты человека во мне видишь?! Я два года на тебя смотрю, а ты как стена мертвая. Ты что, святой, или у тебя сердца нет?

— Святой? — Герой тихо, горько усмехнулся, и в этой усмешке сквозили глубокое уныние и обреченность. — Ах, Людочка, какая же вы наивная, домашняя девочка. Вы выдумали себе рыцаря, потому что вам скучно жить. Вы хотите чистой, возвышенной любви? А знаете ли вы, откуда берется эта моя «чистота»? Я не святой, Людочка. Я — пепелище, пустота и ничто. Психологический кастрат. Я выжег в себе всё, что может гореть, всё, чем можно чувствовать. Потому что, когда во мне горело, я ради одной дозы был готов на что угодно, а пальцы у меня дрожали так, что я не мог застегнуть эти чертовы пуговицы. Мое лицо — это не добродетель. Это намордник на бешеной обезьяне. И если я этот намордник сейчас сниму, если я подпущу вас ближе — я вас не уберегу. Я вас сожру, растопчу и даже не вспомню вашего имени на утро. Вы ищете во мне силу, а здесь — только трупный холод. Отойдите к стене, Людочка. Ваши девичьи вздохи и приторные духи меня не впечатляют. Не ломайте себе жизнь, не бейте нагайкой дохлую лошадь, она больше никуда не побежит.

А ты, Федя... Все в офисе знают, что ты живешь в кредит и твоя жизнь — подделка, так что прекращай этот маскарад тщеславия.

Людочка резко отвернулась в угол и горько заплакала. В кабине повисла тяжелая, душная тишина, которую вдруг нарушил странный, надрывный всхлип.

— Да, я в дерьме... — прошептал Федя, сползая по стенке. — У меня тридцать микрозаймов, чувак. Мне звонят каждые пятнадцать минут. Если меня уволят, мне край, они бабушку найдут...Он заплакал — некрасиво, слюняво, как маленький ребенок. Его дорогой айфон валялся рядом на грязном полу, но Федя на него даже не смотрел.

— Меня воспитывала бабушка, мы жили в полной нищете… Мне в детстве к старым штанам надшивали лоскуты, чтобы они не были короткими, и в таком виде я шел в школу! Ты понимаешь, что это такое?! Меня гнобили всем классом. Они короткие... Бабушка, они опять короткие! Федя начал судорожно, до треска швов, натягивать свои дорогие брендовые брюки вниз, к самым туфлям, пытаясь исступленно закрыть щиколотки.

— Моя мама... — тихо, сквозь рыдания, заговорила из своего угла Людочка. — Она инвалид, но она меня жрет. Каждый день. Если я задержусь хотя бы на двадцать минут — она имитирует сердечный приступ, вызывает скорую. Я не могу уйти от нее, я буду последней тварью, если уйду. Я думала, ты... ты другой. А ты такой же холодный.

Прошло полтора часа.

Физиология берет свое. Воздух в кабине стал тяжелым. Федя сидит в углу, уткнувшись в телефон. Его дорогой костюм трется о грязный пол. Людочка тихо хнычет, поджав ноги. «Они ломаются так быстро, потому что их стержень сделан из папье-маше, — равнодушно фиксировал про себя Герой. — Из лайков, рассрочек и пятничных баров. Они не держали себя в полуторасуточной ломке в холодном поту на полу заброшки, среди шприцов и блевотины, зная, что если встанут — сдохнут. Этот лифт для меня — курорт».

— Они нас бросили, — всхлипнула Людочка, размазывая слезы по щекам.

— Федя… сделайте что-нибудь. Расшатайте двери…— Люда, отвали, а? — огрызнулся Федя. Фасад рухнул окончательно. — Чем я их расшатаю? Членом своим?! Голова раскалывается. Динамик этот гребаный молчит.

— Как вы со мной разговариваете? — Людочка опешила, ее голос сорвался на писк.

А у Феди внутри все сжималось от ужаса: «Всё. Списание прошло. Смс придет, как только сеть появится. Завтра — штраф за просрочку бампера. Коллекторы из микрофинансирования начнут звонить бабушке. Зачем я купил этот телефон? Зачем я взял эту машину? Жрал бы доширак, жил бы в общаге… Господи, за что мне всё это?».

Прошло два часа.

«Два часа, — отметил Герой. — В кабине пахнет животным отчаянием». Федя грыз ногти. Людочка сидела в противоположном углу, уткнувшись лбом в колени. Мещанская комедия закончилась, началась реальная жизнь — унылая, безжалостная. Они уже ненавидели друг друга. Они ненавидели себя. «А я стою. Шпиль Адмиралтейства не гнется. Моя обезьяна внутри смиренно сидит, опустив голову, задушенная моей волей. Я победил этот мир еще тогда, в том провинциальном городишке. А эти двое проиграли его в обычном застрявшем лифте». Сверху раздался тяжелый металлический удар. Диспетчерский динамик хрипнул:

— Эй, в кабине! Живые есть? Мастер на крыше, сейчас начнем ручной спуск. Без паники. Федя даже не поднял головы. Он лишь глухо, по-собачьи заскулил. Людочка подняла заплаканное лицо, посмотрела на Героя. Он стоял точно так же, как два часа назад. Ни капли пота на лбу. Ни единой складки на рубашке.

— Вы… вы железный? — шепотом спросила она.

Герой не ответил. Логика его выживания не предполагала разговоров с пассажирами тонущего корабля. Створки лифта со скрежетом разошлись на первом этаже. В щель ударил яркий белый свет вестибюля и хлынул прохладный воздух с улицы. Федя выскочил первым, едва не свистнув с ног уставшего слесаря в грязной робе. Он бежал к выходу, лихорадочно листая оживший телефон, его лицо кривилось от летящих уведомлений о списании долгов. Глянцевый фасад улетел в помойку. Людочка вышла медленно, волоча за собой сумку, с совершенно отрешенным выражением лица. Она даже не посмотрела в сторону Героя. Ее иллюзорный мир перевернулся, она шла к дверям как чумная.

Герой вышел последним. Он поправил воротник, кинул лифтеру «спасибо» и ровным, размеренным шагом пошел к стеклянным дверям. На улице начинался мелкий холодный дождь. Четвертый час его личного расписания требовал тридцатиминутной пешей прогулки до дома. Спина была прямой, в кармане ощущалась Конфетка в блестящем фантике от Людочки. Мир вокруг был серым, слабым и пошлым, но его внутренний мир оставался в абсолютной, звенящей неприкосновенности.

По дороге Герой размышлял: «Ах, так вот в чем причина их поведения и разговоров? Видимо, спокойнее мне надо относиться к людям. Большинство из того, что они делают, — это из-за их слабости, а поэтому их нужно не наказывать, а жалеть. Я жесток, а мир безразличен. Может, пора поучиться у мира? По сути говоря, я и сам заперт в этой „нормальной“ жизни, как в клетке. Дисциплина — это не признак превосходства, а точно такой же лоскут, пришитый к коротким штанам. Вот и вся суть манифеста одинокого рыцаря в пустом замке».