Белый шиповник

Младшая ветка

1959 год

Бэзил раздраженно фыркнул и, собравшись с силами, зашагал в сторону мрачного Роул-парка. Альберт (Бэзил уже привык называть отца по имени), в стельку пьяный и оттого внезапно добрый, отпустил его погостить к дяде и тетке, пока мама лежала в больнице. Хотя «погостить» — смешное слово, это скорее дома он гостил.

Да и «дом» тоже смешное слово.

С заснеженной еловой лапы сорвались снегири — один крупный, второй чуть меньше, но не настолько, чтобы быть птенцом. Да и какие птенцы в декабре…

Бэзил стряхнул с носа осыпавшиеся снежинки, и вдруг подумал, что снегирь помельче — сестричка того, большого.

У него вот тоже могла быть — слышал, как мама, перед тем, как уехать в Мунго, шепталась с мисс Флауэрс, своей подругой. Встречались они, когда Альберта не было дома — он мисс Флауэрс страшно ненавидел.

Мама забыла поставить «заглушку», и Бэзил слышал, как она плачет о какой-то «бедной девочке». Сначала он не понял, конечно...

Мисс Флауэрс утешала ее, гладила по рукам, и сказала, что поможет, но лучше бы «в самом деле уходить налегке, без ребенка, Аллс». Мама на это почти закричала: «А как же мой сын?!», и подружка, раздраженно зашипев, достала палочку и подошла к дверям — проверить, нет ли кого. После чего наконец-то поставила Заглушающее.

Но Бэзил успел услышать, что-то про свою наследственность, и про то, что лучше бы «парню остаться с папашей».

Мама в итоге не ушла. И сестричка не родилась.

Жаловаться нельзя

1964 год, лето

— Эй, дружище, что это с тобой? — весело спросил Петер. Но Эд даже не заметил упавший свёрток с книгами, хотя тот явно ударил его по ноге.

Мира — тоже почему-то враз помрачневшая — дёрнула Петера за рукав и кивнула подбородком на солнечную сторону улицы.

Там, под золотистыми лучами, стояли трое: здоровущий господин в дорогой мантии, хорошенькая кудрявая женщина и такой же кудрявый мальчишка, очень похожий на нее. Несмотря на серьёзное лицо, на вид парнишке было лет восемь-девять — но в руках он уже крутил волшебную палочку. Значит, ему все же одиннадцать…

Мальчик с крайне ответственным выражением взмахнул палочкой — и из неё посыпались ярко-синие искры вперемешку с золотистыми огоньками.

Женщина радостно рассмеялась, а мужчина посмотрел на парня, как на восьмое чудо света, и потрепал его по волосам — очень аккуратно, несмотря на внушительные размеры своей ладони.

— Рейвенкло! — донеслись до ребят слова господина. — Наши цвета! Ну, теперь хоть кто-то продолжит традицию…

Мальчик слегка напрягся — видимо, ему не понравились уже возложенные на него ожидания.

— Совсем неважно, куда Лео поступит, — проворковала женщина, обнимая его за плечи. — Гриффиндор, Слизерин, Рейвенкло — какая, в сущности, разница? Мы будем рады любому результату, правда?

Мальчик под ее руками расслабился и наконец-то тоже заулыбался.

— Да-да, конечно, — спешно заговорил мужчина. — Неважно, совершенно неважно… Подумать только! — счастливо воскликнул он, глядя, как парнишка снова машет палочкой и вызывает легкий дым. Как будто простенькая магия сына для него действительно была чудом.

«Хорошая семья» — подумал бы Петер, вот только он знал, что эти люди семьей не были.

Законная жена господина в дорогой мантии, дипломата Элфрида Роула, выглядела совершенно иначе и сейчас была во Франции, а его официальный сын стоял рядом с ним, Петером, и стеклянным взглядом смотрел на эту троицу.

— Он сказал, что на работе, что просто зашивается на службе… — почти прошептал Эд, не отрывая глаз от семейства.

Петер тоже почему-то как завроженный разглядывал их, несмотря на то, что Мира тянула его за руку куда-то вбок и даже шепотом ругалась на своём языке.

«Неужто позавидовал? — шепнул Петеру противный внутренний голос. — Ну да, есть чему: свой-то папаша уже готовый отдыхает поди…»

— Пойдёмте отсюда! Вы что, не понимаете, что нас сейчас заметят и будет отвратительная сцена?! — зло прошипела Мира. Ни дать ни взять богиня мщения: тёмные волосы растрепались на ветру, чёрные глаза чуть не светятся…

— Да, нам надо уходить, — Эд «отморозился», механическими движениями собрал книги, и они очень быстро убрались, стараясь не поворачиваться лицами к той части улицы, где ворковала радостная семья будущего первокурсника.

Отдышаться удалось только в «Дырявом котле».

— Произошло нечто постыдное, бл… — Эд горько усмехнулся, не замечая, что испачкал нос в кофе. Мира пару минут назад отошла в уборную, и выражений можно было не стесняться. — Пит, можно я побуду у тебя пару дней? Если это не стеснит… Мама и Сьюзен сейчас в отъезде, да и Бэзила тоже увезли, и я боюсь…

«Боишься оставаться с отцом один на один, ясно»

— …боюсь нарушить субординацию.

— Живи, сколько хочешь, — нервно хохотнул Петер. Пожалел: кажется, Эд понял это по-своему. — Правда, у нас в Тоттенхэме не пятизвездочный отель…

«Ну да, как раз вчера пырнули Тощего Билла — допрыгался он наконец-то со своим языком. Он вроде выжил, но…»

— Если я помешаю, то… — холодно начал Эд, напялив маску безукоризненной светской вежливости.

— Слушай, хватит, а, — стал кипятиться Петер. — Я ничего против никогда не имею, ты же знаешь! А насчет всей этой ситуации… Ну…

Тут он сбился: вот никогда не был мастером слова! Сюда бы Виолу сейчас или хоть Теда… Да даже хамло Ник лучше бы справился!

И Петер, как и боялся, выдал худшее:

— Бывает гораздо хуже!

— Ну да, — Эд не рассчитал силу и с громким стуком отставил чашку: так, что на него стали оборачиваться. — Мне жаловаться нельзя! Я, ублюдок проклятый, должен быть благодарен судьбе и моей милостивой семье! У меня, подброшенного, и деньги, и статус — а другие в моем чудесном положении побираются или вообще разлагаются в канаве!

Он шумно выдохнул и злобно посмотрел на вертлявого любопытного человечка в пурпурной мантии — тот сразу отвернулся от их столика.

— Я не то хотел сказать… — Петер почувствовал, что сильно покраснел.

Пару мгновений они помолчали.

— Прости, я вспылил… — Эд прикрыл глаза, как будто у него что-то болело. — Странно, я ведь знал про отца и мисс Браун. И про их сына тоже знал…

Он снова попытался усмехнуться:

— Со мной вот он за палочкой не ходил... Работа была.

— Да ничего, — Петер похлопал его по руке. — Давай представим, что мы их не видели, идет?

Друг отвернулся к окну и вяло кивнул.

Визит дедушки

1966 год, рождественские праздники

Сьюзен Белл, веснушчатая сквибка средних лет и неизвестного происхождения, вытирала пыль с массивного портрета своих опекунов, супругов Роул — Аякса и Камиллы.

Раньше она была воспитанницей в этой семье, а сейчас — экономкой, немножко гувернанткой и почти главой прислуги в одном лице.

Она вытирала пыль с картин (хотя могла бы поручить это дурехе Присси или смышленой Фионе) и размышляла о своей незадавшейся жизни.

Семьи у Сьюзен не случилось: родители, судя по всему, стерли ей память и вышвырнули из дома — потому что она оказалась сквибкой.

Благодетель Аякс, уважаемый чин в Департаменте Магического Правопорядка, поливал ее маслянным взглядом и норовил ущипнуть, и только заступничество Камиллы и их сыновей, Элфрида и Альберта, спасало ее от посягательств. От его взглядов Сьюзен и сбежала: в двадцать один год вышла замуж за красавца-моряка Томми, уехала в Ирландию и… через пять лет стояла у Элфрида на пороге, когда муж ушёл в море и не вернулся, оставив лишь долги. Местные бандиты предложили Сьюзен вернуть их весьма оригинальным способом. (Позже она случайно узнала, что Томми не погиб, а сменил имя и счастливо проводит время в притонах побережья Франции). А названный брат уладил с уголовниками все дела, принял и приютил ее, да еще и никогда ничем не попрекал. Его жена, француженка Эглантин, сначала показалась Сьюзен высокомерной и замороженной, а сейчас… она сама учила молоденьких служанок помнить о субординации и не воображать о себе, но с хозяйкой особняка Сьюзен почти дружила.

Собственных детей она не родила, но их с успехом заменяли ребята ее хозяев: Эверард, сын Элфрида, и Бэзил, мальчик Альберта, часто гостящий в доме дяди. Слишком часто гостящий в доме дяди.

Протерев портрет, Сьюзен стала слезать с наколдованной лестницы и вздохнула: в шестнадцать Альберт был тонким, поэтичным юношей…

Двадцать лет назад он взаимно полюбил горничную Китти, юное и прехорошенькое создание. Он готовился сбежать с ней… Ему, бедному, тогда никто не помог, никто ничего не объяснил: Камилла и Элфрид были в отъезде, а сама Сьюзен мало что сообразила в липком происходящем. Это сейчас она понимала, что Аякс, имеющий в народе говорящее прозвище «Старый Козел», насильно сделал Китти своей любовницей, заметив серьезные чувства Альберта. Причём, подал всё так, будто она на это радостно согласилась. Он собирался женить сына на богатой невесте, а не на прислуге, и пополнить свой сейф в Гриннготсе.

Так и вышло: теперь сейф второго после Блэков богача был еще более пузат. Правда, Альберт потерял человеческий облик, пил и буйствовал, его бедная жена подавленно терпела, а Бэзил… да, гостил в доме дяди.

«Это определенно стоило того. Не мог же сам Аякс Роул проиграть Фрэнсису Малфою[1], не мог же стать третьим толстосумом во всем государстве! Ему ведь и вторым тесно!»

Задумавшись, Сьюзен не заметила, что иллюзия лестницы стала таять. Опустив ногу в воздух, она вскрикнула и с полминуты балансировала, успев прикинуть, как больно будет ее простуженной пояснице.

— Стоять, мисс Белл! Держаться из последних сил! — бодро воскликнул появившийся (очень вовремя) в дверях Эверард. Он бросил в исчезающую лестницу каким-то заклинанием, и та снова затвердела. Эверард очень быстро для своего положения подошел к Сьюзен, и попытался снять с шаткой иллюзии.

Сама же мисс Белл, зная, что за годы достатка никак не стала худее, попыталась отбиваться:

— Эд, не рыцарствуй, я сама спущусь! И не слишком-то колдуй вне школы, тебе семнадцать только в мае!

Сьюзен была с обоими хозяйскими сыновьями с момента их рождения, поэтому общалась с ними очень вольно. Даже имена ей позволялось сокращать — правда, грубоватое «Эд» ей не слишком нравилось, но дурацкое и совершенно отдельное имечко «Эрвин», которым мальчика наградил его школьный дружок-немец, вдохновляло еще меньше. Увы, Сьюзен помнила времена Гриндевальда, поэтому не выносила этот язык. — Ох, не ворчи! — отмахнулся Эверард, но несмотря на деланную веселость, он выглядел виноватым.

— Прости, я должен был получше поработать над лестницей.

Сьюзен не удержалась и потрепала его по волосам. Делать это с каждым годом было всё сложнее: мальчик рос очень высоким.

— Ты что же, аппарируешь прямо в доме?! — Сьюзен озарила малоприятная догадка. Эд отвел глаза, и она поняла, что права. — Мерлин мой, но это же ужасно опасно! А если расщепит, изуродует?

— Сильнее, чем в детстве? — он мрачно фыркнул. — Да и вообще, я с пятнадцати практикуюсь. Хвататься за сердце было слишком уж патетично, Сьюзен сдержалась.

Зря, она конечно, начала этот разговор: конечно, Эд почти не подавал вида, но Сьюзен знала, что он переживает из-за хромоты и шрамов на левой щеке. В два с небольшим Эд заболел полиомиелитом, а когда с трудом пережил его — приключилась драконья оспа. Конечно, благодаря целителю Прюэтту последствия были не слишком тяжелые… но неизлечимые.

— Возьми мне, пожалуйста, одну книгу, такую синюю и толстую – она в библиотеке, но на самой верхней полке. Я без магии не достану…

Признаться честно, тот справочник о домашнем хозяйстве Сьюзен был даром не нужен – разве что тыкать в него неумеху Присси, но после случайного намека на инвалидность Эда ей захотелось как-то поднять ему настроение. И правда, лицо мальчика будто слегка посветлело. Без него ведь не справиться!

— А как же «нельзя колдовать дома до совершеннолетия»? — повторил он ее интонацию. — Или предлагаешь оклеветать почтенного дедушку?

Элфрид был на службе, Эглантин ушла по каким-то своим делам, а Аякс, уже лет двадцать почти не живущий в родовом поместье и греющий кости на югах не пойми с кем, неожиданно нанес визит. Сьюзен шутливо сделала заговорщицкий вид, оглянулась по сторонам и кивнула.

— Сейчас вернусь! — «Акцио» на большом расстоянии не пожелало работать, и Эд ушел. Сьюзен пока занялась камином — что-то он слегка барахлил в последнее время. Опять-таки, это была не ее работа, но с утра ее одолевала тревога, хотелось занять руки. Можно было, конечно, прогуляться, но душа не лежала.

«Старею, наверное» — подумалось ей. Сьюзен знала еще одну темную тайну семейства Роул, но не осуждала ни Элфрида, ни Эглантин. Потому, что считала: виноват во всем Старый Козел, и только он.

Когда-то в молодости дорогой благодетель… похоже, единственный раз влюбился. Если можно вообще про подобных людей так сказать. Но не выгнал же он Дженнифер Поттер из квартиры, где с ней сожительствовал: она сама сбежала, облив любовника презрением! Бедная девушка узнала, что Аякс-Еще-Не-Старый-Но-Козел украл разработки зелья у ее отца. Потом она умерла — возможно, от потрясения, а возможно, и от того, что нередко служит причиной гибели молодых женщин. Во всяком случае, младший сын Поттеров, Флимонт, родился сразу после смерти Дженнифер, когда его родителям было уже под шестьдесят.

Генри Поттер почти разорился, но вовремя собрался, и его лавка зелий вновь стала процветать. Но ни дочь, ни жену, сразу последовавшую за ней, было не вернуть. А Роул… в какой-то момент даже забыл, как выглядит магазин его жертв. И зашёл в лавочку вместе с шестилетним Элфридом. Конечно, вряд ли Генри Поттер готовился к такому и ждал убийцу каждый день, но… В общем, старик проклял Аякса, а Элфрид в тот момент был рядом. Если бы проклятие было профессиональным, то оно, конечно, затронуло бы и Альберта... Однако слова зельевара коснулись только старшего сына Старого Козла.

Тогда маленький Элфи ничего не понял, и через много лет спокойно женился на Эглантин, девушке своего круга. И… их дети стали умирать один за другим. В основном, еще в утробе, но одна девочка родилась прежде срока. Разумеется, мертвая. В ту пору Сьюзен уже служила здесь, все видела и слышала. Так и узнала о проклятии. Элфрид рассказал, что в тексте было что-то о пресечении чистокровного рода… Выходит, женись он на полукровке — ничего бы и не было. Хотя кто знает… Но с Поттера было уже не спросить: он отдал Богу душу, успев только поставить своего сына (или все же внука?) на ноги.

Эглантин тогда чуть не умерла — не от физических последствий, нет. Бедняжка… Хоть у Сьюзен не было родных детей, ей казалось, что она точно не пережила бы четыре такие истории, одна из которых увенчалась мертвой дочерью на руках. А ведь Эглантин только оклемалась после гибели своего брата: тот был во французском Сопротивлении и принял страшную смерть от рук гриндевальдовцев в самом конце войны.

После гибели дочери Элфрид и намекнул жене, что можно бы зачать ребенка… на стороне. И спустя пару лет Эглантин внезапно родила совершенно здорового мальчика — в срок, без проблем. Правда, похожего исключтельно на ее семью.

Об этом хозяйка недавно сама рассказала Сьюзен — знала, что та сохранит тайну от посторонних. Да и семья все равно давно догадывалась. Но Камилла была слишком выхолощена всем тем горем, что Аякс привнес в их жизнь, Альберт смотрел в бутылку, а Аланна, его жена, плакала и залечивала ссадины.

Элфрид же… потерпел года четыре и завел семью на стороне. Полукровка Ариадна Браун, милая женщина. И ее сын Реджинальд, похожий на покойную Камиллу. В этом году он поступил в Хогвартс – Рейвенкло, кажется.

Эглантин относилась к этому философски, любовницу и ее ребенка не ненавидела. Но развод не давала, да и Элфрид не просил.

Сьюзен нахмурилась — нет, все же Элфрида она не одобряла. Несмотря на то, что на фоне отца с братом он был сущий ангел, пасынка никогда не обижал, а племянника с невесткой вечно защищал.

…Послышалось шарканье и кряканье. «Вспомнила — вот и оно» — Сьюзен раздраженно заправила выбившуюся прядь за ухо.

Постукивая тростью, пред ее очи явился патриарх семейства, Аякс Роул — упитанный и седовласый. Ей захотелось зачерпнуть золы из камина и вымазать себе щеки — до того реальным вдруг стал страх из юности. Смешно, конечно — она давно не молода и не красива.

«А вот он все еще хорош…» — сделала Сьюзен неожиданный вывод, здороваясь с ним.

— А ты, дорогуша, не меняешься, — Старый Козел по-отечески потрепал ее по щеке. — Взяла малолетнего преступника себе в помощники?

— Вы, вероятно, шутить изволите… — аккуратно спросила Сьюзен, отворачиваясь, чтобы Аякс не заметил выражения ее лица.

Дело было в том, что аккурат перед Рождеством в заброшенном хогвартском туалете случилась безобразная драка. Карадок Дирборн, первокурсник-хаффлпаффец уверял, что его туда привел Люциус Малфой, однокурсник со Слизерина – якобы нужна была помощь. А там его поджидали «взрослые мальчики»: Бартоломью Бёрк с «телохранителем» Гербертом Гойлом и Виктуалиной Эйвери, своей Прекрасной Дамой. Люциус просто поработал приманкой.

Нашлись свидетели, утверждающие, что компания из этих слизеринцев с начала года изводила Дирборна, особенно, после того, как он ответил, что они «сами грязнокровки, раз обзываются», а на разговоры о чести запел неприличную песню «Убили маггла, убили, ни за что замочили».

Директор, правда, было непонятно, как в заброшенном туалете оказался Эд — мальчику пришлось признаться, что он там уже два года курит. Виктуалина, испугавшись наказания, разрыдалась и подтвердила слова Дирборна: Бёрк, Гойл и Малфой сначала совали его головой в унитаз, а потом решили развлечься, поджигая его форму иллюзией — но явился Эд с сигаретами и попытался это пресечь. Бёрк с Гойлом получили свое, но Люциус нашел способ избежать наказания: в потасовке он ударился из-за шальных заклинаний, и целый день «умирал» в Больничном Крыле, хотя мадам Дэвис исцелила его за пятнадцать минут. И неважно, что сам Эд пробыл там куда дольше (ему попали по больной ноге) — Абраксас Малфой принесся в школу на всех парах, и стал обвинять администрацию и «несдержанного, ненормального старосту этих барсуков» в избиении. В итоге, чтобы не было скандала, в Хогвартс пришлось приехать и родителям Эда, и решать вопрос «полюбовно».

«Возмутительная история, — Сьюзен снова нервно поправила непослушные волосы. — Теперь мальчику неловко перед отцом, а еще из-за того, что в глазах окружающих он ударил ребенка. Элфрид ведь заплатил — значит, было, за что».

А Элфрид просто только так умел решать проблемы. И боялся скандалов. Но имел при этом вторую семью и держал у себя дома незаконнорожденного сына жены, да.

— Выскажусь, — крякнул Аякс, садясь в кресло, и подбородки его дрогнули. — Мысль моя в том, что что у человека, рожденного в неправедном сожительстве, в обмане, пускай и по согласию… — он выдержал актерскую паузу. — Короче говоря, когда дитя появилось в грязи, у него не может быть других наклонностей. Конечно, парень будет порочен. Его даже природа будто отметила… — Аякс тихо засмеялся. — Хромает, как Ричард Третий, еще и на щеке, как клеймо... Даже художественно как-то. Символизм, докси его дери! — тут он уже всхохотнул.

Сьюзен почувствовала, что кровь предательски бьет в щеки, а саму ее трясет. Аякс Роул — папаша множества бастардов, совратитель, вор, лжец, оборотень в погонах, вивисектор собственной семьи — глубокомысленно изрекает!

Дополнительные очки Слизерину за то, что сей престарелый студент — автор беды, случившейся в браке его старшего сына. И слома младшего сына — тоже.

«Мерзкое насекомое!» — подумала Сьюзен, а вслух спросила как можно более учтиво:

— Да ну, хозяин, это сплетня, равно как и история с Дженнифер Поттер!

И пусть ест! Но по спине все же пополз холодок — наглость-то неслыханная. Однако Аякс… прекрасно расслышав ее, лишь скучно смотрел в окно. «Вот настолько мы все для него домовые эльфы. Плевал на всё, лишь бы деньги работали»

Но хуже всего было то, что из библиотеки вернулся Эд. И он всё слышал. И, судя по слегка скошенному взгляду Старого Козла, он видел, что тот давно здесь стоит. Для того и говорил.

— Я никого не бил, это меня и первоклассника избили, — глаза у Эда вспыхнули, не смог все же сдержаться. Впрочем, он очень быстро взял себя в руки. — Здравствуйте, мистер Роул. Прошу прощения за неучтивость. Однако я в любом случае просил бы не оскорблять моих родителей. Презумпция невиновности — вы, как юрист, должны понимать. Оскорбляйте меня, если хотите, но не их.

Сьюзен напряглась, сжимая тряпку в руке

— «Прошу, просил…», — поморщился Старый Козел. — Доброе утро, — пожал он плечами, бесстрастно скользнув глазами по формальному внуку.

— Мне, в общем-то, безразлично, что ты там делал, дорогой мой, — патриарх побарабанил по набалдашнику трости. — Хотите – можете вместе с Бэзилом извращенным сексом с юношами заниматься, или грязнокровок осеменять – мне плевать. Но так, чтобы это не влетало семье в кнат. Ты меня понял?

— Конечно, — Эд отвесил ядовитый полупоклон. — Приму к сведению. Хорошего дня, мистер Роул. И вышел, стараясь не прихрамывать. Аякс, разумеется, увидел эти потуги и фыркнул — негромко, но чтобы его слышали:

— Защитник...

Сьюзен, борясь с давним желанием вымазать морду хозяина грязной тряпкой, быстро откланялась и бросилась следом — но не успела.

«Видимо, аппарировал к драккловой матери с территории… А ему ведь сейчас нельзя, только зажили ушибы! И вообще, маленький еще для аппарации…»

Букет фиалок

1967 год

— Хэй, Сюзанна, хэй, Сюзанна, ты зачем в семнадцать лет… — в забытом всеми коридоре была отличная акустика, и Эрвин вопиял, как в последний раз. Несколько нервничал перед свиданием, вероятно.

Забавнее, конечно, было петь с бэк-вокалом — например, с напарницей Эмми Сметвик, или с Шив О’Мэллори, которая и учила его этой песне — не подозревая, что Эрвина, хорошего мальчика, уже научил неприличным куплетам сын деревенского художника, маггл по происхождению.

Они, бывало, пели все вместе — но сейчас все его друзья дописывали экзамен по ЗоТИ. Только он и Ник уже справились — но Ник заявил, что пойдет валяться в кусты в обнимку с бутылкой спирта. Хотелось и одновременно не хотелось поглядеть на это…

Но поглядеть пришлось на третьекурсницу со Слизерина, о мантию которой — почему-то та валялась на полу — он чуть не запнулся.

Кэрол Мелифлуа сидела на подоконнике, прижимаясь к стеклу — вся растрепанная, хотя она обычно идеально выглаживала одежду и даже кудрявые от природы волосы фанатично выпрямляла.

— Мисс Мелифлуа! — окрикнул ее Эрвин: а что, имел право, как староста.

Что-то с ней было не так. Совсем не по-слизерински девчонка выглядела.

Кэрол неловко повернулась и охнула, чуть не сверзившись с подоконника.

Эрвин быстро (насколько проклятая нога позволяла) подошел к ней и чуть не охнул сам: ее спина была в кровавых подтеках — кровь запачкала и форменную блузку, и даже немного окно.

— Что с вами?! — Эрвин попытался понять, где у нее рана и сквозь тонкую ткань заметил крупный рубец. Из него-то кровь и сочилась.

— Наказали… — выдохнула Кэрол. — Диппет назначил.

— За что?! — она была из таких откровенных «зубрил» (хуже его самого, а это сложно!), что даже заподозрить за ней шалости было нельзя. Ей только очков с толстыми линзами да обгрызенных ногтей не хватало для образа уставшей отличницы. И судя по пальцам, которыми она рефлекторно впилась в подоконник, обгрызенные ногти таки присутствовали.

— За драку, — Кэрол зло усмехнулась через боль. — Безжалостно… избила мисс Хорнби. Прингл, подлец… и как он… будет… в старости умирать, а?

— За какую еще драку? — Эрвин ей, конечно, не поверил: уж скорее, Плакса Миртл на кого-то нападет, чем эта.

Кэрол не ответила — закрыла глаза, качнулась вперед, и, судя по всему, приготовилась к отправке в вечность.

«А ты больше дебильных вопросов задавай!»

Эрвин тихо выругался и поддержал ее, чтобы не упала. Огляделся по сторонам: нет, никого в коридоре, как назло. А ведь нужно как-то дотащить Мелифлуа до больничного крыла и не уронить... Послать мисс Макмиллан Патронус (он уже практиковался с телесным) или левитировать пострадавшую почему-то в голову не пришло.

А нести Кэрол так, с открытой раной, было опасно и болезненно для нее. Надо было что-то срочно придумать.

И он не придумал ничего лучше, чем аккуратно задрать ей блузку на спине и попытаться остановить кровь заклинанием. Он уже опробовал его на зайчонке летом, хоть было и сложно — ободранный лисицей зверек был в разы меньше, лягался и верещал, как резанный.

Эрвин еще раз посмотрел по сторонам: ему на репутацию было плевать, а вот Кэрол не хотелось бы компрометировать. Если в коридор заявится сплетник (и неважно, какого пола) — то, что «староста Хаффлпаффа яростно сорвал с третьекурсницы Слизерина одежду» к вечеру будет знать вся школа.

Надо обязательно поставить в известность профессора Дамблдора — садиста Прингла уже нет мочи терпеть. Самого Эрвина за все семь лет секли раза три-четыре — но там хотя бы заслуженно было! А здесь… «Пошел старый по беспределу», как сказал бы Ник.

За что так девочку-третьекурсницу избивать! Мог бы и слегка пройтись, раз уж назначили: она ведь не семикурсник-рецидивист, как сам Эрвин с компанией! Не говоря уже о том, что девчонок вообще нельзя бить, да еще и мужчине — это же позорно, каково им перед старым пропойцей раздеваться! Директор Диппет мог раскошелиться на женщину, пусть бы она наказания девочек исполняла, раз уж так хочется чьих-то страданий.

А Дамблдор единственный пытался что-то поменять с розгами, пробовал влиять на Диппета — да только все без толку.

…Кажется, формула сработала — кровотечение стало останавливаться и края раны начали сходиться. Но у Мелифлуа, похоже, поднялась температура — придерживая ее, Эрвин даже через блузку почувствовал, что девочка совсем горячая.

Ох, как невовремя она пришла в себя! Разумеется, тут же принялась оберегать свою честь: злобно сощурилась, собрала последние силы и стала отбиваться — прямо как тот зайчонок.

— Да нужна ты мне больно! — не выдержал Эрвин, чувствуя, как краска заливает лицо: творился маггловский цирк, да и только. — Меня маленькие не интересуют, поверь!

Мелифлуа запыхтела и вцепилась в свою запачканную блузу, как в последний оплот — что ж, пускай, он все равно уже все сделал.

Эрвин порылся в карманах — о чудо, пузырек с обезболивающим зельем оказался на месте. Он носил его на случай сильных болей в ноге, хотя обычно курил в таких случаях — он же не барышня, чтобы все время таблеточки кушать!

— Пей! Быстро! — скомандовал он, надеясь, что голос звучит достаточно сурово. Кэрол недоверчиво поднесла пузырек к губам, поглядев так, будто там не лекарство, а джин. Но все же выпила, морщась.

— Ну да, не лимонад, — вздохнул Эрвин, отвернувшись к окну. — До дна надо.

Вот же удивительно: майский день все так же слепил солнцем и благоухал цветами — и жизнь продолжалась, несмотря на чьи-то беды. А Эрвина почему-то всегда пугали проявления зла при белом свете. Значит, оно настолько распоясалось, это зло, что происходит не под покровом ночи… У него даже боггарт был дурацкий: черная фигура под золотисто-розовыми лучами.

И почему…

Возможно, из-за того, что ни один летний ясный день не помогал справиться с болью ни после полиомиелита, ни после драконьей оспы? А может, с тех пор, как Эрвин в детстве случайно подслушал рассказ мамы про гибель ее любимого брата — оказалось, что ей известие о смерти тоже пришло погожим утром.

— Полегчало? — спросил он у Кэрол. Он продолжал придерживать ее, чтобы она не свалилась и не прислонялась к прохладному стеклу: еще простудиться не хватало, у чистокровных девочек обычно здоровье никакое.

Мелифлуа кивнула, да и по ней было видно: испарина ушла, щеки слегка порозовели.

— Я смогу дойти сама… — прошептала она.

— Не сможешь, — Эрвин подавил вздох: Ленора, наверное, уже полчаса его ждёт в саду, а он тут резвится… Она сдала экзамен вчера, экстерном — она вообще такая умная!

— Не вздумай брыкаться и выдираться! — мрачно предупредил он и поднял растерявшуюся Кэрол с окна. А что будет, если он ее уронит, со своей-то хромотой… Как бы взять ее получше, чтобы не травмировать? Придется придерживать ниже спины, а ей это не понравится.

«Точно: сопит недовольно, но хоть молчит»

— Давай, за шею берись… Ух, пальцы холодные какие! — да еще и мокрые, как будто снега за воротник насыпали!

— Ага, как у лягушки, — фыркнула пострадавшая, устраиваясь у него на руках. — Фирменное блюдо «Лягушачьи пальчики» знакомо вам, судя по вашему происхождению?

— Судя по твоей фамилии, тебе оно тоже знакомо, — Эрвин покачал головой: что ж, ей действительно стало легче, раз хамить пытается, канарейка подбитая. — Не больно?

— Нет… — глухо отозвалась Кэрол. — Вы же понимаете, что если нас увидят, то вам придётся взять меня в жены?

«Волшебная картина, конечно: хромой раскрасавец спасает ядовитую малолетку в окровавленных одеждах. В какую бы книгу это вставить?»

— Не самый худший вариант, — усмехнулся он. — Вот если бы я Прингла на себе нес…

Кэрол крупно вздрогнула — вот же он идиот, незачем было упоминать завхоза!

— Так что ты, прилежная девочка, натворила с Хорнби? — надо было как-то сменить тему. — Я был сегодня в больничном крыле и ее там не видел.

Мнение о хорошенькой «дюймовочке» Констанс Хорнби Эрвин составил в год ее поступления, причем уже второго сентября — и маленькая пакостница за это время удивила разве что постоянством.

— Спросите у своей толстухи Боунс… — буркнула Кэрол, завозившись.

— При чем здесь Амелия? — Эрвин так удивился, что даже чуть замедлил шаг. — Она мирная!

Они свернули в другой пустынный коридор, однако им все же стали попадаться редкие студенты. Но их было немного, к счастью: Эрвин уже пожалел, что не набросил на Мелифлуа мантию. Не хотелось, чтобы ее видели в таком состоянии. Да и сама девчонка точно не хотела этого — сердце у нее так и бухало.

По пути пришлось остановить одного социально активного четверокурсника из «своих», Амоса Диггори, и велеть ему сбегать к мисс Макмиллан. Тот вытаращил глаза, но вроде понял, что от него хотят.

— А Боунс боится пауков? — неожиданно спросила Кэрол.

— Ну да, есть немного… А что? — не понял Эрвин.

Вот что могла натворить добрейшая толстушка Амелия, «ботаник» и очкарик в юбке?! Ох, Мерлин, еще и с ней разбираться… Не даст мелюзга наладить личную жизнь!

— Немного… — Кэрол хмыкнула. — Хорнби насылала на Боунс иллюзии, а та визжала, как поросенок перед забоем. Я с Хорнби просто поговорить хотела, но… слово за слово, и я первая «проявила агрессию». Толкнула ее, в общем. А она как заорала, что ее убивают, — Кэрол поморщилась. — Тварь…

Эрвин присвистнул — он видел, как «умирающая» Констанс трепалась с подружками в Большом Зале.

«Подождите, а где же Амелия?»

— Вот она! — воскликнули неподалеку.

— А вот и Боунс… — пробурчала Кэрол хриплым голосом. А ведь он раньше был другим — выходит, сорвала, когда кричала?...

На них выскочила целая процессия: низенькая вихрастая Амелия тащила за собой и встревоженную красавицу-старосту Эмми Сметвик, и вечно бледненькую мисс Макмиллан.

— Диггори обидится, что мисс целительница здесь, а не там, — хмыкнула Кэрол. — А знаете, меня еще на руках не носили, — добавила она, лукаво блеснув зелеными глазенками. — Цветочек тоже мне? — кивнула вредная девчонка подбородком куда-то вниз.

Эрвин раздосадовано охнул (чтобы не выругаться): букет фиалок он сдуру сунул в карман, и они все скомкались. Выжила лишь одна — и гордо торчала из пришедшего в негодность букета. Подарка для Леноры.

— Тебе, кому же еще, — вздохнул Эрвин, глядя на этот позор.

«Только козам на корм теперь!»

Брачная история

1971 год, лето

Кэрол вдохнула, как перед погружением:

— Я на самом деле никакая не девушка. Эйвери, и все те, кто обзывают меня шлюхой… они вообще-то говорят правду. Мои родители налгали, чтобы продать меня тебе, — тут она криво усмехнулась, — Подороже продать.

И заговорила скороговоркой, стараясь не смотреть на мужа и вообще ни на чем не фиксироваться:

— У Скитер всё правильно написано: этот… человек взял меня силой, но я действительно пошла с ним сама…

«В пустой-то кабинет, с мужчиной, пусть он и профессор… Как после этого я могу хоть в чьих-то глазах оставаться жертвой? Мерлин, кто бы еще, кроме меня, не понял, что значит фраза “Давайте обсудим это лично”?!»

— И действительно ткнула его в плечо, — да, одним из перьев, там на столе много валялось – на том столе, в который он ее пребольно вжимал, одновременно разбираясь с брюками.

И ткнула бы еще раз, и еще раз, и очень много раз бы еще била его везде, куда достанет — даже не за то, что надругался физически, а за то, что лишил последней надежды, иллюзии, что с ней тоже могут… по-настоящему, как с человеком.

Что ж, видимо, по-настоящему — не для всех. Не для нее точно.

— Ты бы не понял, наверное, что тебе загнали бросовый товар, мои родители… В общем, сам знаешь — есть зелья, которые восстанавливают честь, — тут она не выдержала и снова усмехнулась.

Зал перед глазами слегка плыл — так было всегда, когда Кэрол сильно переживала. Но сейчас это на руку. Лицо Эрвина ей видеть не хотелось. Ведь теперь надо было сказать самое страшное, самое постыдное, самое липкое и холодное.

— И еще… Звучит, как в банальном романе, конечно, но я сразу оказалась в положении.

Да, как ни странно, одного раза хватило. А кто-то годами не может, при помощи-то лучших целителей.

Краем глаза Кэрол заметила, что супруг, который до признания сидел, как каменный, слегка встрепенулся.

«Нет, дорогой, бояться не стоит, бастарда я тебе навязывать не буду»

— Семья не могла допустить такой позор, но вышвырнуть меня они не решились — всё-таки еще надеялись заработать… Поэтому я выпила специальное зелье, и все проблемы ушли.

На этом месте Кэрол начал разбирать нервный смех: вспомнилось, как она пыталась от всех сбежать, как ее поймали, заперли, как она одно за другим выпила сначала абортивное зелье, а потом и то, которое восстанавливает девственность… Оба, к слову, были довольно токсичные. Особенно вместе.

— И когда я сказала, что согласна в будущем рожать, что запросто это сделаю — я солгала: эти составы могли привести к бесплодию. И я не знаю, в каком состоянии мое здоровье сейчас.

Ну вот и всё. Кажется, ничего не забыла.

Тишина стояла долго. Кэрол наконец прямо посмотрела на Эрвина. Он молчал, глядя перед собой, и вид у него был такой, будто его огрели бладжером по голове.

«И молчит. Ну вот зачем он молчит?! Говорил бы уже всё, что думает!»

Идеально было бы, конечно, услышать ровное «Убирайся», или что-то в этом роде. И Кэрол пошла бы собирать свои вещи, а даже если бы не дали — что ж, можно убраться и налегке.

Разумеется, к родителям она не вернется, да и у сестры больше помощи не попросит — хватит уже с Колетт, в самом деле. И у Меди своя жизнь, стыдно все время лезть.

Так что она просто уйдет — а там хоть в бордель, какая уже разница. За нее еще неплохо приплатят: все-таки чистокровная, образованная, и, возможно, стерильная, это удобно.

«Вот только если Роул взбесится и захочет отомстить, моей семейке несдобровать… И если maman с papa мне безразличны, то как же Колетт?! А вдруг и на Кастора как-то перекинется? Вот идиотка, опять подставила близких!»

Кэрол почувствовала, как замерзли пальцы и нос.

— Как же так-то… — наконец «отморзился» муженёк.

«Пафосное начало… Худшие опасения сбываются. Ладно, Кастора не тронут: он мой кузен, его это не касается, и вообще тётя Араминта — из Блэков. Но Колетт…»

Она нервно взялась за спинку стула и негромко уточнила:

— Что именно «как же так»?

Хотя и так понятно, что. Как же посмели продать порченную девку, которая не наштампует наследников гордому роду.

«А вдруг ударит? Вон, он Фоули вчера поучил маленько, ручку его девичью заломил… А я, дура, еще обольстилась: „Меня защитили“, как же. Но вчера я еще была его жена, а сегодня уже точно нет»

— Как можно так поступать со своими детьми, вот что! — Эрвин подскочил и начал бестолково ходить туда-сюда. Похоже, впечатлился: на скулах выступили красные пятна.

Кэрол негромко закашлялась: хотела что-то сказать, но от недоумения забыла все слова, да и голос сел, кажется.

— Подожди, — он остановился. — А к Колетт и вашему младшему брату родители… так же относятся?

Кэрол, забыв на секунду о своем удивлении, постаралась широко улыбнуться — и почему-то очень сильно закололо в глазах.

— Нет, что ты. Колетт — любимица мамы, она ее обожает. А Кэлвин — он долгожданный мальчик, как к нему можно дурно относиться…

Эрвин как-то странно на нее посмотрел — Кэрол не могла сходу определить, что в этом взгляде намешано. Нет, жалости не было: он не смотрел, как сердобольные кумушки, когда она, вместо нормального заклинания, вызывала жалкий сноп искр («Слава Мерлину, ты хоть не сквиб» — поздравление от матушки на первое сентября). За жалость Кэрол почти ненавидела — но иногда замечала ее и у любимой сестры, и у единственной подруги Меди. Ну, что ж поделать… Но Эрвин смотрел на нее иначе, это не казалось унизительным.

— Так, — он как-то резковато опустил глаза и перешел на деловой тон. — Ты говоришь, что не проверялась после этой замечательной комбинации ядов?

— Нет, а когда…

— Значит, надо провериться как можно скорее. Эта дрянь, которой тебя напоили, может не только на репродукцию повлиять. Я не пугаю, но выяснить, все ли в порядке, необходимо.

— А если нет — надо бы поторопиться расторгнуть брак по причине неспособности одной из сторон исполнить супружеский долг, — Кэрол сама не поняла, зачем говорит так язвительно и грубо.

Но ей было нужно, обязательно нужно понять, как он теперь на нее смотрит — на вот такую, больную и некачественную.

— Что? При чем здесь… — муж, кажется, не понял. Ну, мужчина, что с него взять.

Ан нет, понял: сел рядом — слишком резко, Кэрол слегка вздрогнула, потому что до сих пор нервничала от близкого присутствия любых мужчин — и снова распалился, Блэки у него в роду, что ли?

— Кэрол, я же дал тебе обещание, мы же договорились, — говорил Эрвин, однако, спокойно и твердо.

«Так, наверное, психов у себя на работе уговаривает. Впрочем, я сейчас мало от них отличаюсь»

— Когда мы договаривались, ты не знал всех нюансов. Я их скрыла.

— Они не так важны. Ты в свою семью не вернешься, — глаза у мужа вдруг блеснули какой-то откровенно гриффской дурью. — Хочешь, я тебе Обет дам, ну, чтобы ты не переживала? Там ничего сложного, на самом деле…

— Эрвин завозился в поисках волшебной палочки, и Кэрол с ужасом поняла, что он не шутит.

— Прекрати! Я не согласна, я против! Это же смертельно опасно! — она, не задумавшись, схватила его за руку.

— Ну ладно, — Эрвин по-мальчишески пожал плечами: и это человек, экстерном окончивший целительские курсы, которого хвалят старшие коллеги!

Кэрол постаралась нахмуриться, но не получилось.

Он вдруг аккуратно коснулся ее плеча — плохой знак, профессор тоже с невинных жестов начинал — но сейчас ей не стало так страшно, как обычно бывало от прикосновений мужчин.

Кэрол не отодвинулась.

— Не волнуйся, я никому тебя в обиду не дам, — видимо, Эрвин решил оперировать фразами из детских книг.

«Ну да, разве что сам обидишь, когда надоест в рыцаря играть»

— Я понимаю, после всего, что тебе сделали, доверять словам невозможно, а поступков пока не было. Но я постараюсь.

— Как это «не было»? — Кэрол нахмурилась. — А вчерашний Фоули?

— Да ну его, придурочного, — Эрвин смешно поморщился.

Она не совсем поняла, что происходит: ей по-дурацки сильно захотелось прижаться к нему. И Кэрол почти уже подалась вперед, но вовремя остановила себя.

«Забыла, чем заканчивается твоя безмозглая блажь? Постыдилась бы»

О пользе скандалов

1971 год, зима

Кэрол хмурилась, тихонько посапывая: от холода, но больше — от негодования. Ну вот, теперь она выставила себя полной дурой — и чего ради?

Развод ей никто не даст — да Кэрол и сама не попросит, идти ей некуда. Разве что опять искать партию среди обозлённых обедневших и старых извращуг. Всё же не совсем зря она угодила на Слизерин: истерика кончилась, остался голый расчёт. Объективно — а её колледж ценил объективность — Эрвин был отличным вариантом: неагрессивный, воспитанный, терпеливый, ни в каких делах не замешанный, сверх того — молодой, богатый и даже симпатичный.

И спрашивается — какого драккла ещё нужно Кэрол для полного счастья? Эрвин вошёл в ее положение и до сих пор не сделал то, на что имел право с той минуты, как их расписали в Министерстве. И Кэрол воображала, что он ни с кем не гуляет? Молодой мужчина, причём отнюдь не уродливый?

Как же… Кэрол поморщилась, вспоминая высокую стройную фигуру, густые волосы и беломраморное лицо Леноры Яксли — точнее, теперь Прюэтт. Как такой красотке не хватило умений поймать добычу лучше, чем бедный и дёрганный сквиб? Ах да, она — эмансипе, она работает сама, не опираясь ни на папашу, ни на мужа! Как смело! Куда уж Кэрол до неё — вечной иждивенке с внешностью маггловского пупса-переростка!

Хорошо, что они выбрались в театр, теперь ей стало ясно всё… Как Эрвин вздрогнул, увидев Ленору! Весь белый стал, слов найти не мог. Правда, быстро взял себя в руки — о погоде начал рассуждать. И Яксли-то тоже вся побледнела! Зато Прюэтт не заметил ничего, святая простота… А ведь и троллю понятно, что они давно в связи! В школе не получилось — ничего, теперь наверстывают…

Может, и не только с Ленорой её дорогой муженёк резвится — крутил же он роман с прожженной светской львицей Милдред Шафик, целый год ведь крутил… Правда, это было задолго до их свадьбы, но неважно. Кэрол опять досадно сморщилась, вспомнив уже третью девушку — школьную подружку Эрвина, гр… магглокровку О’Мэллори, которая её всегда раздражала пробирающим взглядом и ядовитыми комментариями, да и вообще злила вся целиком: от толстых пяток до веснушчатого лица. Кто знает, может, он и с ней…

«Дурной же у тебя вкус, — мстительно подумала Кэрол, пока муж набрасывал на неё плед. — Мне не сравниться с Ленорой, но я уж точно лучше твоей квадратной ирландки с глухим голосом!»

— Ты не ударилась, ноги не ободрала? — мрачно осведомился Эрвин, водя вокруг неё палочкой.

Кэрол моргнула и почувствовала, что все ее праведные и гневные мысли пропали, оставив лишь горькую пустоту. Вот сидит она такая оскорбленная и злая, словно королева — а ведь это он выловил её из пруда, в котором Кэрол увязла, в припадке обиды убежав из дома! При том, что у Эрвина сегодня явно расшалилась искалеченная нога — она уже научилась замечать это по его движениям.

— Всё в порядке, я не ударилась, и вообще сама могу высушиться, — тихо ответила Кэрол, опустив глаза. Вовремя: в них защипало.

Ну почему, почему у неё всё так нелепо, так неправильно получается?! Куда она собиралась идти в темноте, в одной ночной рубашке, да ещё и через лес? Независимость свою доказывала? В итоге чуть не попалась гриндилоу, вымокла и разбудила не только мужа, но и всю округу. Позор… Хорошо ещё, палочку с собой взяла — хоть на помощь сумела позвать.

Эрвин вдруг уселся прямо на пол и внимательно посмотрел на Кэрол.

— Ты можешь мне объяснить, что происходит? Какой докси тебя цапнул? Всё ведь было хорошо, тебе спектакль понравился… Или… — он нахмурился. — … тебе опять кошмары снятся?

— Твоими стараниями — нет, — она постаралась выдавить улыбку. — Просто… я как увидела тебя с этой Як… миссис Прюэтт, так и потеряла остатки разума. Не знаю, что это на меня нашло.

Эрвин удивленно вскинул брови, но тут же что-то вспомнил и цинично усмехнулся. Странно. Такого Кэрол за ним раньше не замечала.

— Так тебя это разволновало? Но я держался в рамках приличия, просто поддержал разговор. Если ты переживаешь за статус, то я никак нас не скомпрометирую. А с миссис Прюэтт, — он выделил новое имя красотки Леноры. — У нас ничего нет, да и не было никогда, если не считать розыгрыш, который организовал мой дорогой братец.

Кэрол кивнула и отвернулась к окну, за которым чернела весенняя ночь. Эмоции её буквально переполняли, путали мысли и перехватывали дыхание. Она понимала, что сегодня случится важный поворот — и страшный, и неизбежный. Жутко, но Кэрол сама решила, что ему — быть.

«Какие крупные звёзды… Наверное, на них тоже живут женщины-инопланетянки, и их мужья тоже ни драккла не понимают».

— Я приревновала тебя к ней, — четко проговорила она.

— Приревновала? — будь ситуация поспокойнее, Кэрол бы постаралась хорошо запомнить эти глаза, полезшие на лоб. Но через секунду дражайший супруг засмеялся над ней, как над маленькой: — Ну что за глупости!

Сердце пропустило удар.

— Почему глупости? — ровно прошипела она, в упор разглядывая этого мерзавца. Выходит, он настолько не видит в ней женщину, что и представить себе не может её ревность? Да за кого Роул ее держит, за домашнего эльфа? Ну да, верно — за домашнего эльфа, которого он, такой прекрасный и замечательный, пожалел, как своих пациентов или того ужасного трехглавого пса. Уже второй раз за эту проклятую ночь Кэрол подумала, что попытайся она вызвать Аваду — у неё бы вышло.

— Да потому что это глупости! Ревность, придумаешь тоже! — Эрвин предательски вспыхнул и отвернулся. Пару секунд он молчал: наверное, пытался сдержать себя, но его, как говорится, «понесло»:

— Для ревности нужна любовь, а ты меня полюбить не можешь, это очевидно. Что тут любить-то? Меня и дома никогда не бывает, только поздно ночью прихожу. И наверняка я утомляю тебя своими нудными разговорами, — он печально усмехнулся. — Да и вообще… — он презрительно махнул рукой.

Кэрол тупо посмотрела на него — такого поворота она совсем не ожидала:

— Ну и что с того, что поздно? И я вовсе не утомляюсь!

Эрвин вскинул руку — вроде бы призывал помолчать, но выглядело так, будто он вздумал от неё защищаться.

— Кэрол, мы же договорились не фальшивить. Без этого дракклового этикета жизнь гораздо проще.

«Идиот! Да что ты вообще понимаешь! Я тебе призналась, а ты, как тетерев, одно и то же повторяешь, даже голову свою пустую так же задрал…» — Кэрол негодующе сжала край пледа.

Пора идти ва-банк, как говаривал Тед Тонкс. Правда, она не совсем понимала, как правильно действовать… да и к пикси правила!

Выдохнув, она подалась вперёд, быстро обхватила физиономию этого идиота и неумело ткнулась ему в губы.

На секунду в голове промелькнула паника, что ей не ответят, но Эрвин ответил — при этом, судорожно схватил Кэрол за талию, и она сразу поняла, что все месяцы их брака он ни с кем не гулял. А может, даже дольше... Но страшно ей почему-то не стало — наоборот, по спине словно пробежал ток. У Кэрол закружилось перед глазами, и она не поняла, сколько времени прошло, пока они наконец расцепились.

— Ты… чего это… — раскрасневшегося наследника древнего рода надо было видеть, и ей стоило усилий не захихикать в такой ответственный момент. В самом деле, обидится ещё, цветочек эдакий.

— Это мой ответ, — Кэрол вздернула подбородок. — Про любовь, ревность и все остальное.

Эрвин посмотрел на неё затуманенным, пугающим взглядом. Кэрол охватил знакомый, тянущий страх: она решила, что сейчас он начнёт её хватать — так делал Дагворт, а других мужчин она не знала.

Что теперь поделать, она сама на это пошла…

Но Эрвин аккуратно прижал ее к себе с таким трагичным видом, словно несчастный Ромео из пьесы маггла Шекспира. Руки у него слегка подрагивали.

— Сил уже нет, люблю — и давно! — выдохнул он наконец.

— Что же ты молчал всё время?! — Кэрол даже слегка стукнула его по плечу.

— Пугать тебя не хотел, — просто ответил Эрвин. — Да и сам боялся. Недостойно настоящего джентльмена, да?

— Мне не нравятся настоящие.

Своя атмосфера

1974 год

Джордж Суоллоу, вчерашний выпускник целительских курсов, перестал улыбаться весеннему утру и округлил глаза.

В кабинете профессора колдомедицины А. Л. Прюэтта висел омерзительно-яркий макет женской груди с искусно вылепленным шанкром. Хотя волоски на макете мужского достоинства, признаться, были исполнены даже с большей тонкостью. На члене язвы, разумеется, тоже были. Как и сыпь на широченной спине — третьем макете.

— Скульптор, — подмигнул Тед Тонкс, отыскивая в ящике забытую карточку. — Сам ваяет.

Но это-то ладно: Джордж на учебе и вживую такое видал — однако довершали триптих стихи собственного сочинения Прюэтта.

— Пойдемте, передам вас прямо в лапы монстра, он вроде бы в ординаторской, — Тонкс, медведь белобрысый, утянул Джорджа из вотчины профессора, и он не успел дочитать стихотворение.

Но успел увидеть слова «если будешь ты совать», «в кровать», «покупать» и «надевать».

Холст с «поэмой» был взят в раму и украшен золотистыми вензелями.

…В ординаторской Прюэтт не обнаружился, зато там была прямо-таки художественная пара: девушка лет двадцати двух, с темными вьющимися волосами и черными живыми глазами, яркая гордой и неприступной красотой, и рыжий молодой человек чуть постарше, похожий сразу на всех прекрасных рыцарей — или все же принцев? Нет, маловато спеси — из романтических книг.

Не поспорить, вместе они смотрелись поэтично. И весьма гармонично ругались, мешая гэльский и ирландский… судя по всему мат, да. «Рыцарь» еще и присовокуплял к ругани какие-то слова на неведомом Джорджу языке. Немецкий, что ли? Нет, вряд ли.

Казалось, сейчас они подерутся.

А в углу сидел еще один тип — одного с рыжим возраста, на вид злющий и уставший. Вот он был похож на надменную особь королевских кровей: так должен выглядеть типичный чистокровный мерзавец, который плетёт интриги в Министерстве и бьет прислугу хлыстом. Левой рукой он подпирал щеку, в правой держал дымящуюся кружку — и казалось, уже был готов выплеснуть содержимое на спину шумному рыжему. Джордж, пожалуй, попытался бы влезть между ними всеми — но он помнил по школе, что Эд Роул, внук второго богача островов, не станет швыряться кипятком, а Ник Сметвик, хоть и слизеринец, но девчонку не ударит. Уж скорее это сделает сама девчонка — Мэрайя, дочь гордых шотландцев МакДугаллов, кулаками работать умела всегда.

— Думаю, моих друзей и ваших будущих коллег вы узнаете, Джордж, — елейно улыбнулся Тед, по-пасторски сложив руки на груди. — Но на всякий случай: целитель Сметвик – наша знаменитость, целитель МакДугалл — молодое дарование, целитель Роул — более известен, как Мистер Многодетный Папаша Мунго…

— …и целитель Тонкс, вскрывает тела без заклинаний, ибо язык у него, как бритва, — мрачно покосился на коллегу «папаша», отвлекаясь от спины Сметвика. — У меня всего-то двое детей, если ты заб… — тут он заметил новенького и соорудил доброжелательное выражение лица. — Здравствуйте, первокурсник Суоллоу! Простите наш моветон. У нас здесь своя атмосфера.

Джордж помахал рукой, как в школе: Роул был старостой Хаффлпаффа, его родного факультета.

Вспомнилось, как усерьезненный Эд показывал ему, Карадоку Дирборну и Ноэми Уинтерманн, как правильно управлять метлой, а староста девочек, Эмили Сметвик, немножко ругалась и поила их всех чаем после тренировок. И они оба защищали их троицу грязнокровок от гадкого отличника Бёрка, толстяка Гойла, девицы Эйвери и их общего прихлебателя Малфоя. Да, хорошее было время…

Из потока воспоминаний Джорджа вырвал сиплый, неприятный голос:

— Я не понял! Больные сами себя перевяжут, или что?!

Сухощавый, невысокий и юркий человек, весь веснушчатый, как яйцо дикой птицы, появился в ординаторской совершенно внезапно.

— Вы здесь чем занимаетесь – от-ды-хаете? А ну быстро все трое по местам, и чтобы без звука! Я сказал без звука, Сметвик, если хочешь хоть минуту еще здесь проработать!

«А вот и, собственно, профессор А. Л. Прюэтт…»

— Бегите отсюда, пока не поздно, сделайте вид, что не приходили, — ухмыляясь, шепнул Тед.

— У меня диплом с отличием! — так же тихо возмутился Джордж.

— Ну… Положите свой диплом под горшок с цветком.

Шарфик, трость и группа Queen

1974 год, лето

В больнице были те самые минуты странной тишины — даже целитель Прюэтт, похоже, куда-то подевался: Ник насмешничал, что к своей любовнице, художнице-сквибке из Нью-Йорка, а Эд злился и говорил другу не сплетничать.

Каждый распоряжался этим «даром фей» по-своему: сам Джордж, закончив с пальцами расщепившейся при аппарации бабули, отхлебывал кофе в ординаторской и уже предвкушал «чудесные» сутки — говорят же, что когда пожелаешь хорошей смены, то начинаются танцы с пикси. А вот юная медиведьма, Шерри Стоун, наверное, забыла об этом и пожелала…

Ох, как на нее все зыркнули! Прюэтт даже гаркнул в первую секунду — но сразу смягчился, а то Шерри чуть не разрыдалась. Джордж с Эдом, забыв о суеверии, в унисон стали защищать ее от неумолимого рыжего чудища, хотя то уже не требовалось.

Роул потом проводил ее до лифта — видимо, рассказывал по пути про другие суеверия и про то, что на вспышки Прюэтта не стоит обращать внимание.

А Джордж на прощание всучил Шерри большой кусок отменного кекса — мама передала, а она в выпечке была мастер — и надеялся, что та все же не расплакалась. Совсем юная и ужасно худая — приходилось сомневаться, ела ли девочка сегодня. Шерри шел всего-то шестнадцатый год — и из Хогвартса ее выгнали. Выгнали с позором: якобы она пыталась из глупости открыть Тайную Комнату, чтобы сразить живущего там легендарного змея. Разумеется, ничего не получилось, Комнату никто даже не нашел, но Шерри обнаружили без сознания, в заброшенном туалете, с фолиантом по темной магии седьмого курса — конечно же, пропавшим из Запретной секции. Но что самое плохое — нашли следы проведения ритуала на крови.

(На прошлом дежурстве она со смехом рассказала, что нашедший ее Люциус Малфой фыркнул, что «Имбециальная грязнокровка пошла на традиции войной»)

Джордж покривился, и не горький кофе был тому виной: он помнил, как Малфой, мерзкий тип, донимал и его, и его друзей — «Грязную троицу», так слизеринцы их звали. И теперь он совсем уж докатился… Это ведь наверняка он с дружками искал Тайную Комнату, а четвероклассницу Шерри они просто подставили!

Глупее обвинение не придумаешь, но улики… А еще Стоун была нищая магглорожденная из приюта — очень удобно, не правда ли? Профессора, увы, не смогли пойти против ДМП, даже Дамблдор не смог. Правда, именно он, да еще МакГонагалл, и, внезапно, Слагхорн помогли выброшенной из жизни и оплеванной Шерри найти работу. А Прюэтт, «Свирепый изверг» и «Рыжая баньши» взял ее в штат без лишних вопросов.

Кажется, он даже надавил на Лайонфилда — главного целителя, человека добродушного, но слишком уж занятого репутацией госпиталя.

Так что и Прюэтт, и другие медики за Шерри присматривали. Особенно усердствовала хорошенькая Мириам Страут — перспективная, но немного замкнутая целительница. Джордж, к стыду своему, почему-то чуждался симпатичной коллеги. С остальными было легче, даже с чистокровными.

— Вот же дурочка, — Элпис Нотт, сидящая рядом с ним медиведьма, покачала головой и указала на забытый Шерри газовый шарфик. Ну что ж, сейчас уже тепло, и до своей комнаты в «Котле» она дойдет без него — а потом Джордж или Элпис занесут ей пропажу.

Элпис решила взять эту ношу на себя: она положила шарф в сумочку, после чего вернулась к своему занятию.

Мисс Нотт осваивала новое хобби (оказывается, позорное с точки зрения чистокровок) — вязание.

Мэрайя пару минут назад усвистала к пациенту — очень быстро, как низзл, нанюхавшийся кошачьей мяты.

Не было видно и Теда, почти-друга Джорджа (во всяком случае, он сам так считал, а вот мнение Теда кто же знает…)

Эд грыз печенье — сладкое, но чересчур твердое — и наслаждался новой песней группы Queen: как-то настроил радио на маггловскую волну. Он даже слегка качал головой в такт и шевелил пальцами свободной руки, будто играл на невидимом пианино.

Джордж незаметно улыбнулся — наверное, в таких семьях, как Роулы, детей добровольно-принудительно обучают музыке. Эд вообще музицировать любил — вспомнилось, как он на седьмом курсе распевал в коридоре неприличную матросскую песню «Эй, Сюзанна!» вместе с Шивон О’Мэллори, еще одной старшей хаффлпаффкой. Интересно, где теперь работает Шивон?… Немного резкая на язык была девчонка, но при этом очень добрая и щедрая.

…Двери в ординаторскую заскрипели: Ник недавно выдал, что в них еще сам Мунго Бонам стучался, а Джорджу они нравились — такие старые и волшебные!

И как раз Сметвик к ним и влетел.

— Роул, тебе бы в магическую эстраду, — выпалил он, взмыленный, вороша руками в рыжих волосах и беспорядочно ходя по ординаторской. Видимо, Прюэтт не аппарировал ни к какой художнице, а поймал Ника в коридоре и «любовно» отчитал. У них вообще были «свои» отношения, эдакая граница любви с ненавистью, как сказала бы мама. — С ногами бы тебя оторвали, ей-Мерлин.

— Не раньше, чем ты отправишься в цирк, — лениво выдохнул Эд, со звоном отставив тарелку. Такой тон он всегда делал, когда смущался: видимо, намек на ноги его задел. — Думаю, тебе бы там тоже были очень рады.

— Ты полагаешь? — подделался Ник под его тон и «королевскому английскому». — А в магическом или маггловском?

— Желательно, в древнеримском.

— А я бы и сам уже не отказался! — сплюнуть Нику помешала, наверное, только дама.

— Прюэтт? — негромко уточнил Эд.

— Да он, сука такая, бл… — Ник вобрал в себя побольше воздуха, чтобы взорваться нецензурщиной — о его ирландском темпераменте вкупе с пропиской в Лютном переулке знали все, и Джордж успел его прервать:

— Не надо! Здесь девушка! — он кивнул на меланхолично сидящую Элпис, которая и бровью не повела.

Эд просто раздраженно постучал кулаком по лбу, указывая подбородком на нее.

Зато сама мисс Нотт медленно отложила вязание, вальяжно пригладила накрахмаленный до хруста халат и со смеющимися глазами проронила:

— Эд, Джордж, дорогие, не волнуйтесь — я три месяца работала в лавке, прошу прощения, Однояйцевого Джо, и там аудитория выражалась покрепче, чем милый Николас.

Ник покраснел и решил извинится перед утонченным слухом леди — правда, в своем стиле: он шутливо отвесил ей поклон и чуть не задел при этом полку с любимым цветком Прюэтта.

Неизвестно, какими силами Эд удержался от комментариев — по лицу его, как говаривала Мэрайя, текст пробегал сам собой.

Но Сметвику и на цветок, и на эмоции друга было явно плевать — он вновь запустил лапу в вихры и стал расхаживать туда-сюда.

— Ник, ты себе так скальп сорвешь, а профессор и Джеральдс все же того не стоят, — мягко сказала Элпис.

— Не мешай ему, он там ум ищет, — Эд похлопал руками по карманам, и, нащупав там сигареты, дотронулся до плеча Ника. — Пойдём, пока время есть.

Тот вздохнул и поплелся за ним в курилку.

— Истинные медики, — фыркнула Элпис им вслед. — Прочли лекцию о вреде кофеина и курения, после чего выпили по чайнику неразбавленного кофе прямо в курительной комнате. Наверное, Баньши не прощает Нику Джеральдса, — сменила она тему.

Джордж перестал изучать обожаемый Прюэттом вазон (у цветочка даже было имя — Клэр):

— Почему? Его же выписали позавчера, все было хорошо…

Надо сказать, что Джеральдса в отделении боялись больше, чем министерской проверки и рыжего профессора вместе взятых. Ветеран Второй Мировой, фактурный сухой старик с блестящими безумием светло-карими глазами пугал даже уборщицу Энни — редкую ругательницу и драчунью: за хождение по помытому полу можно было оказаться вытянутым ее тряпкой. Буквально. Но даже она старого пациента опасалась и убиралась в его палате тихо.

— Как бы не так! Ты просто еще не знаешь, что сотворил Ник, ты ведь тогда не дежурил, — Элпис безразлично повела плечиком, но внимание Джорджа уже страшно распалилось.

— И что же?… — тоже деланно-безразлично уточнил он, отпивая из чашки и не заметив, что она уже пустая. А ведь его всегда учили, что сплетничать нехорошо… Вот ведь Элпис!

Та нарочито посмотрела в летнее утро за окном, взмахнула ресницами, тонко усмехнулась — и все же не стала долго томить:

— Помнишь, как он приходил в себя после наркоза и чуть не загрыз меня — спутал с гриндевальдовской шпионкой из своего бурного прошлого?

Джордж мрачно кивнул: о да, он помнил, как Джеральдс ухватил бедную Элпис за рукав и начал бормотать что-то про кудрявую тварь, которая помогала убивать его соратников и сдохла без суда — а теперь вдруг оказалась живой.

Элпис тихо рассмеялась, вновь взяв спицы — но он заметил в этом смехе, в морщинках вокруг ее глаз, да и во всей ее фигуре тревогу и злость. Неудивительно: несмотря на то, что Джеральдс был не в себе, вряд ли приятно нарваться на сравнение с нацисткой.

К тому же, Джордж знал, что эта тема болезненна для нее: Элпис порвала отношения со своей семьей, а ее брат… как раз стал Упивающимся, и отец его поддерживал. От дочери же он отрекся, более того — явился в Министерство и устроил чуть ли не дебош: требовал, чтобы у нее отобрали «родовую фамилию» и оставили «одну кличку, как у собаки».

(Когда группка молоденьких медиведьм решила обсудить это в столовой Мунго, Элпис громко заявила, что в таком случае от своей «клички» она тоже готова отказаться, и будет пользоваться лишь вторым именем — Юфимия, которое ей дала покойная мать. Но пока и первое имя, и фамилия были при ней)

— Так вот, — хмыкнула Элпис, невесело отсмеявшись. — Оказывается, он и Мэрайю чем-то задел, причем, будучи «чистым». И Эду что-то высказывал про недостаточную компетенцию. Приятный джентльмен, что и говорить… А наш огненный рыцарь решил ему отомстить. Перед выпиской Джеральдса Ник не сдержался и поскандалил с ним. Усомнился в его героизме. Грязные у него методы, мол, были на войне, судя по той шпионке. Старик тогда опять Мэрайю обидел, кажется…

Джордж присвистнул и чуть не уронил чашку.

— А что за это было Нику?… — спустя пару секунд спросил он. — И пациенту, я надеюсь, не сделалось хуже?…

— С пациентом ничего не сделалось, а вот Ник огреб, — вздохнула Элпис. — Ты никогда не замечал трость у кровати пострадавшего? Ну так вот, нашему герою повезло ее прочувствовать на себе…

Джордж молчал, прикрывая рот пустой кофейной чашкой и силился не хрюкнуть: его злил надменный и озлобленный старик, но его было и жаль, как одинокого и больного человека, чья молодость пришлась на самую страшную войну; жаль было и Ника, конечно — побитого и опозоренного на весь госпиталь. Пострадал за любовь, выходит… Вся ситуация была, как в плохом цирке — к счастью, хоть не древнеримском, раз обошлось без жертв.

Некстати в голову полезли картинки: отточеным прыжком Джеральдс подскакивает с койки и начинает гонять Сметвика по всей палате тяжелой тростью с набалдашником, да на радость остальным больным…

— А все теперь знают про Ника?… — аккуратно спросил Джордж.

— Старый паук вопил и сквернословил на все пять этажей, — поморщилась Элпис. — Потом вопил и сквернословил Прюэтт — этажа на четыре. Так что Николасу сейчас трудно, да. Тонкс и Роул вот поддерживают, как могут… — девушка помолчала пару секунд, но потом подняла на него злой взгляд. — Зря он так со стариком, неправильно бить по больному — но разве Джеральдс был к нам справедлив?!

Джорджу оставалось только руками развести.

— Грешно сплетничать! — громко хмыкнул этот самый Николас, стоя в проеме. — Меня уже за другое отмудохали, а тебя, дорогая, ожидают.

В этот раз старую скрипучую дверь он открыл неслышно.

«Это знак, чтобы больше не трепать других» — решил Джордж и, неловко улыбнувшись, прошел мимо Ника — тот принял напыщенный, наглый вид.

Что ж, сутки и правда начинались беспокойно.

Порядочные люди

1981 год, октябрь

— И все же я не понимаю… — исключительно вежливым тоном спросил Мид, холодно сверля глазами целителя Роула. — Мы не понимаем, как это вы там уцелели. Столько дней — и все же вы живы и почти здоровы… В отличии от Карадока Дирборна.

У Шерри сбилось дыхание и она отвернулась, чтобы никто не видел ее лицо. Какие мерзости говорил этот Мид! Почти здоровы — и это пациенту, которого всего пять дней назад перевели из спецпалаты! Еще и беднягу Карадока упомянул, сволочь! Шерри немного знала Дирборна по Хогвартсу: он уже выпускался, когда она только поступила. Тоже хаффлпаффец, как и она… был. Нет, решительно невозможно было применять к доброму, веселому парню это «был»… Шерри сморгнула слезы: она слабо верила в счастливый исход, да и целитель Роул был уверен, что Дирборн погиб, хоть и не видел своими глазами его смерть. Ему, как медику, виднее, наверное… О судьбе Карадока он обмолвился лишь пару раз, но, похоже, постоянно об этом думал и это здорово мешало его выздоровлению.

Зато Мид глумился и улыбался, все ему было нипочем! А ведь ей сначала даже понравился статный аврор, окутанный ореолом борца с Упивающимися… Впрочем, Шерри знала, что не умеет разбираться в людях.

— Мистер Мид, прошу прощения, но почти здоровый человек, как вы изволили выразиться, лишь недавно был переведен из реанимации, и я бы просила вас… — начала она твердо, но ее тут же перебили:

— Вы не понимаете? — злобно усмехнулся целитель Роул, сложив руки на груди.

Шерри он дал знак рукой, чтобы она не вмешивалась.

— Что ж, тогда можете спросить это у самих подозреваемых, Лестрейнджей… Ах, да! — Роул картинно взмахнул руками. — Вы же им так ничего и не смогли предъявить, какая жалость…

На несколько секунд в палате воцарилась тишина — было слышно, как за окном хрипло кричит старый большой ворон, и как муха, застрявшая между оконных стекло, бьется то в одно, то в другое.

— Не советую вам заниматься клоунадой, — мрачно постановил Мид, вставая. — Ваша профессия, безусловно, крайне важна, — тут он презрительно скользнул взглядом и по Шерри. — Но ваше происхождение и отсутствие алиби наводят на вопросы — а показания преступника, содержащегося в КПЗ, Аврорат не засчитывает, они просто смешны. Забавно, что пока мы проливали кровь в стычках с сектантами, вы…

«Не забыл красиво откинуть полы алой мантии, — с неприязнью подумала Шерри. — Киношный герой, ей-Богу!»

Она уже твердо решила выпроводить Мида прочь, но тут вздрогнула от неожиданности:

— Какую кровь?! — рявкнул старик Джеральдс, приподняв свои мощи с соседней кровати. — У меня сын товарища в Аврорате служит, знаю я, как мудаки вроде тебя, дознаватели проклятые, кровь проливают! Харю красную, как зад у бабуина, наел, сука!… — дальнейшее Шерри предпочла не запоминать: постаралась, как советовала миссис Таунсенд, «отключить сознание» и успокоить вышедшего из себя Джеральдса: на вид ему было лет сто десять — сто одиннадцать, нехорошо такому тревожиться.

И надо бы выпустить муху наконец.

Из воспоминаний о Первой войне

1981 год

Тяжёлые шаги приближались неумолимо, словно в темницу к смертнику спускался палач.

«А что не так-то? — про себя усмехнулся Эрвин. — Мы и есть смертники, а это наши палачи».

В подвале стоял лютый холод, хоть иногда у него и получалось вызвать согревающие чары без палочки. Но все равно было очень зябко, до стука в зубах, поэтому они с Карадоком частенько жались друг к другу. Что ни говори, а вдвоём всё же не так страшно, хотя Эрвин очень хотел бы, чтобы Карадок внезапно исчез, удрал, аппарировал… Товарища по несчастью каждый день таскали на допросы. Точнее, допросом это может назвать только очень интеллигентны человек: на деле это были пытки, самые настоящие — Круциатусом. Впрочем, судя по следам на боках и животе Карадока, чистокровные господа не гнушались просто повалить пленника на пол и обрабатывать ногами.

Вчера Дирборна вернули едва живым. Перед «сеансом» он словно чувствовал, что Лестрейнджи с цепи сорвутся — отвернулся, жалко зажмурился и еле слышно шептал: «Не могу, больше не могу, не могу». Эрвину на секунду показалось, что рядом с ним сидит тот самый одиннадцатилетний мальчишка, который когда-то во все глаза таращился на алый поезд, и остро захотелось заавадить и дорогую сестрицу, и ее мясника-мужа. Но кто же даст ему палочку?!

Эрвин с Карадоком учились на одном факультете, только тот был на пять лет младше. А ещё он был магглорожденным и словно притягивал к себе самых злобных слизеринцев и самых беспринципных рейвенкловцев; Эрвину с Шив постоянно приходилось приглядывать за непоседой и отгонять от него обидчиков. А этот солнечный дурак каждый раз вставал, отряхивался и, широко улыбаясь, продолжал любить и этот враждебный ему мир, и тот, другой — не менее опасный.

Чтобы отвлечься от холода и боли, они постоянно болтали о всякой ерунде — хотя Эрвин не сравнивал своё состояние с тем, что приходилось переживать Дирборну. Его-то и допрашивали всего два раза, а Круциатусами швыряли так, для острастки.

Карадок, с трудом шевеля прокушенными губами, рассказывал о детстве в Рейнхилле, о маггловской школе, о тихих вечерах в небольшом городке, где сплетня может на время испортить жизнь, а неподходящая одежда расценивается, как вызов. Рассказал он и о своей однокласснице, Саманте Николс, в которую был влюблён с первого школьного дня. Дружбу с этой Самантой не разрушили ни отъезд Карадока в Хогвартс, ни новость, что он — волшебник, ни его постоянные отлучки.

— Мы поженились полгода назад, — Карадок измученно прикрывал глаза, но улыбался. — А недавно, перед той стычкой, Сэм сказала, что беременна… Я так офигел, ни полслова сказать сначала не мог!

Эрвин тоже улыбался: его реакция, когда Кэрол забеременела Финном, была похожей — выдернуло из прострации только напряженное женино «Ты не рад, я смотрю». Как хорошо, что ему хватило мозгов выслать их всех в Лион! Там до них никто не доберётся, даже если Великий Сифилитик победит. Хотя нет, не может эта тварь победить — просто не может, и всё. Чистый урод: даже книжные злодеи, при всех своих зверствах, порой любили хотя бы близких — а этот придурок почти довёл родную дочь до гибели, до состояния обскура! Подумать только, обвинял Мину в сквибстве — вот только у них с Кэрол она через несколько месяцев заколдовала! Неровно, вспышками, но тем не менее. А уж какие прелестные порядки Сифилитик завёл в Блэк-Холле: являясь туда, он сначала осведомлялся, не осваивает ли шестилетняя девочка высшую магию, после чего брезгливо морщился и велел дочери целовать его руку. Однажды Мина по привычке попыталась проделать такое с ним — у Эрвина чуть у самого не случилась вспышка от жалости к ребёнку и бессильной злобы на ее родителей.

А Беллатрикс смотрела на это существо, словно на бога, и, судя по появлению Мины — не только смотрела…

— Почему вы тянули-то со свадьбой? — как-то спросил Эрвин, стараясь отогнать мысли об этом зоопарке любви. — Если у вас со школы…

— Сэм ценит независимость. Да и я заработать хотел, — простодушно ответил Карадок. — Я ведь нищий совсем, из родни одна старая тётка была. Вот и начал работать сразу после школы, где придётся. Даже у козла Фоули задержался, он такой забавный расист — грязнокровка грязнокровкой, а прибыль прибылью! — Дирборн хрипло засмеялся. — Не сидеть же мне у Сэм на шее!

— А была возможность?

— А то! У неё от родителей остались дом и аптека: они, бедные, в теракте погибли. Вроде бы проделки ИРА, но у нас не писали об этом, конечно…

— А она знает про Орден?

— В общих чертах… Ругала меня постоянно, требовала вернуться в маггловский мир или хотя бы перейти на другую должность.

И ведь далекая и незнакомая маггла Саманта была абсолютно права! Куда ему в Орден, да ещё и на полевую работу, в гущу стычек! Кто только принял его в боевики — неужто Аластор? Эрвин порой мрачно думал, что если выживет — обязательно даст бывшему однокурснику в морду. Хотя и низко это, у него на лице и так живого места нет… Вообще говорили, что Карадок неплохо владел щитами и обезоруживающим заклинанием, поэтому приносил в боях пользу. И всё же сюда он попал именно с поля брани, потому что не смог убить юного Упиванца.

…А шаги всё приближались. Упиванцы, кажется, были в отличном настроении — на лестнице слышались бодрые разговоры, шутки и смех.

Карадок со вчерашнего дня всё время спал — точнее, впадал в забытьё, трясясь от холода и, вероятно, жара. Эрвин проклял всё на свете, вспоминая, как лет шесть назад подумал было осваивать беспалочковую магию — и тут же забыл. У него, правда, через раз получалось наколдовывать слабенькое противовоспалительное, но разве это помощь…

Карадок дёрнулся и пришёл в себя — услышал это конское ржание, вероятно. Он беспомощно обхватил себя руками, с отчаянием посмотрел на дверь — и вдруг на его полудетском, несмотря на возраст, лице появилась холодная решимость.

— Староста Роул, ты там жив? — он легонько толкнул Эрвина в бок.

— А как же. Не дождутся, — мрачно ответил тот, стараясь не выдавать собственный испуг.

— Я почему-то знаю, что ты отсюда выйдешь, — твёрдо продолжал Карадок. — А вот со мной всё, ты это сам видишь наверняка. Так что слушай внимательно и запоминай, я очень тебя прошу.

Эрвин и хотел бы выдать какую-нибудь слащавую утешительную трель, но у него не хватило на это совести.

— Так, ну про Рейнхилл ты помнишь, наверное — это в графстве Мерсисайд. Там небольшая улочка, Суол-авеню… Да, мы на ней выросли, — Карадок тараторил, боясь не успеть рассказать всё нужное. — Дом 58, он узкий такой, зажат другими домами. У него дверь приметная, ярко-синяя, отец Сэм любил оригинальничать. И ручка забавная, в форме кисти. Ты этот дом сразу заметишь… А если нет — спроси Саманту Дирборн, ее знают хорошо.

Карадок немного задыхался — не то от нервов, не то пневмония начиналась.

— Я не в праве просить нести дурные вести… Но мне больше некого… Скажи ей, что я их не бросал, никогда бы не бросил! Просто так случилось…

— Я скажу, — Эрвин вдруг почувствовал, что голос совсем сипит, а по горлу катается ком. — Рейнхилл… Суол-стоит, 58-й дом…

— Синяя дверь, запомни!

— И ручка в форме кисти, да.

Карадок расслаблено откинулся на камни, будто боль его покинула, и спокойно улыбнулся:

— Спасибо…

Дверь наконец-то с грохотом отворилась — по-человечески Упивающиеся никогда не входили. Родольфус с доброжелательным интересом оглядел их, будто они и не пленники вовсе, а их гости. Беллатрикс смотрела презрительно.

— Ну что? — приветливо спросил Лестрейндж, склонив голову набок. — Не надумал поделиться с нами тайнами, а, грязнокровка?

Его жена расхохоталась:

— Дорогой, повтори ещё раз — животное явно не понимает нашу речь!

— Здорово, суки! — жизнерадостно проорал Карадок. — Никаких тайн от коллектива я не держу. А ваш хозяин как поживает? Ещё не рассказал на собрании о своей родословной? А то у нас много интересных слухов ходит — почему это вдруг самому чистокровному магу понадобился псевдоним…

Эрвин толкал его локтем, велел заткнуться — хотя и понимал, что Карадок нарочно нарывается, потому что нет больше сил терпеть.

Может, его план и удался бы — у Беллы раздулись ноздри, она схватилась за палочку — но Родольфус остановил жену:

— Тёмный Лорд велел добыть информацию. Потом с ним разберёшься, видишь — доходит уже, нельзя просто так… — и он, схватив Дирборна за шиворот, поволок его к выходу.

— Какой же ты, блядь, умный, — не выдержал Эрвин и даже попытался вцепиться в Лестрейнджа. — Как мозгов не хватает понять, что он у вас от первого же залпа умрет и ничего не расскажет?! Дайте хоть пару дней отлежаться, лепиле этому своему покажите!

Белла всё-таки удовлетворила свои наклонности: шарахнула его Круциатусом и за личную дерзость, и за слова Карадока о Милорде. На этот раз пыточное получилось превосходное: долгое и качественное.

Эрвин отключился и не увидел, как Дирборна увели. Только в ушах стоял смех Родольфуса:

— Да оставь ты, сам сдохнет! Природа закончит начатое. Герои… У вас даже могил не будет.

На прощание он связал ему руки каким-то жутким заклинанием — казалось, будто веревка вгрызается в запястья.

Эрвин все осознавал, несмотря на начавшуюся лихорадку и острую фазу сестрицы — у той были какие-то неприятности, она ещё несколько раз спускалась в подвал и отводила душу.

Он осознавал, что Карадока не вернули ни в тот день, ни в последующие семь. А на восьмой дверь взломали, и кто-то со смутно знакомым голосом куда-то его поволок. И полностью Эрвин очнулся только от ужасно резкого света в Мунго.

***

Кэрол тихонько открыла дверь — как в детстве, когда боялась разбудить мамашу с ее вечной мигренью. Вот, получилось совсем беззвучно — значит, не потеряла навыки за одиннадцать лет спокойной жизни.

Ей повезло: сейчас в палате никого, кроме Эрвина, не было. Здесь лежали лишь он, да ещё один человек, судя по идеально застланным койкам. Но тот бедолага куда-то подевался, только чьи-то заботливые передачки на столике указывали, что место занято.

Неслышными шажками Кэрол заскользила к койке Эрвина. Конечно, она сразу его узнала — и ещё в дверях почувствовала, как по горлу прокатывается спазм. Муж был сильно выше среднего роста, и вечно шутил, что ему было бы удобнее носить Кэрол за пазухой — а теперь, свернувшись под казенным одеялом, Эрвин казался таким маленьким и беззащитным… Как её кузен Кастор лет пятнадцать назад, когда дорогая тётя Минта розгами «делала из слабого отродья Мелифлуа мужчину». Но Кастор, покойник, никогда не был истощенным — а у Эрвина все вены просвечивались. Когда Кэрол подошла к нему вплотную, у неё совсем уж нестерпимо сжалось в груди — но шуметь было нельзя, поэтому она беззвучно заплакала, просто «пустила ручьи из глаз», как говаривала Колетт. У Кэрол с детства был идеально отработан этот механизм.

Эрвин всегда был таким сильным, таким выносливым, с ним Кэрол действительно ничего не боялась — а сейчас он больше походил на привидение.

Неудивительно — два с лишним месяца в подвале какой-то упиванской мрази…

Бёрк, активист, донёс дружкам, что целитель Роул тесно общается с орденцами. Эти варвары с грохотом нагрянули в их дом — Эрвин как раз говорил с Кэрол по каминной связи. Он наврал что-то про косорукость их эльфийки и грубо, с концами, разорвал связь, чтобы никто не мог отследить ее местоположение. Как ужасно было всё это время осознавать, что его скрутили грязные убийцы и уволокли в мучения и смерть, пока Кэрол удобно сидела в безопасности!

Она в какой-то момент почти сорвалась в Лондон — спрашивать, узнавать, искать, делать хоть что нибудь! — благо, Колетт осадила её так, как только она умела. Кэрол тогда впервые в жизни впала в истерику, но продолжалось это недолго: леди не может позволять себе такое безобразие, к тому же, её крики могли услышать дети. Ради них Кэрол и пришла в себя, оставив мысли о возвращении.

Страшно подумать, но у неё к двадцати девяти годам было уже четверо хулиганов — и с кем они останутся, если с их непутевой мамочкой что-то случится? Малышка Кэсси и так постоянно болела в, казалось бы, мягком климате. Да ещё у Мины, несчастной девочки, случались приступы паники, Кэрол нередко оставалась с ней ночевать. После них Мина выглядела смущенной и даже нездоровой, как будто была в чем-то виновата. Вот Финн и Эффи, как ни странно, почти не донимали выходками — удивительно! Решили пожалеть мать, не иначе…

Оставлять их одних Кэрол было мучительно. Ей ничего не оставалось, кроме густого, липкого, отупляющего ожидания. И она начала ждать. Связываться с Петером — и ждать.

Она знала, что Эрвин обязательно жив, другого даже не предполагала. Но когда Тедди Тонкс открыл камин и треснутым голосом крикнул, что он нашёлся — Кэрол почувствовала, как в душе растёт что-то огромное, распирающее, слишком большое и сильное. Поэтому и рухнула без чувств.

Приехать сразу она не смогла — Тед сказал, что Упиванцы совсем сошли с резьбы и особое внимание уделяют «предателям»: тем, кто их не поддерживает или вообще связывает жизнь с грязнокровками. Меди и Дора уже прятались под Фиделиусом, Тед же со дня на день ждал визита ублюдков, но больных не бросал.

Кэрол под понятие «предатель» с точки зрения волдемортовых прихвостней тоже попадала.

«Он все равно даже не в сознании, и посетителей я к нему ещё долго не пущу! Сиди там и не высовывайся!» — велел обычно вежливый Тонкс, тяжело моргая красными от усталости глазами.

Кэрол и засела — за письма. Ей очень хотелось быть рядом хотя бы так. И пускай Эрвин ещё нескоро их прочтёт — это совсем не важно. Как же она была счастлива, когда спустя бесконечную вереницу тягучих дней ей стали приходить ответы! Судя по кудрявому почерку, писала их одна из молоденьких медиведьм, Шерри Дэвис — но однажды Кэрол узнала размашистые, острые буквы целительницы Элпис Таунсенд. Замечательная девушка, такая серьёзная, хотя они с Кэрол почти ровесницы… Именно она помогла родиться на свет Эффи, в честь неё (второе имя целительницы было Юфимия) девочку и назвали.

Но всё это было неважно, совсем неважно. Какая разница, кто пишет под диктовку, если она узнаёт типичные фразочки и обороты Эрвина!

А спустя месяц Кэрол узнала, что Неназываемый погиб… Убился о годовалого мальчика, Гарри Поттера. Смешно даже. Было бы смешно, если бы он перед этим не залил Британию кровью. Его последнее свершение — убийство матери Гарри, молоденькой Лили Эванс, которая заслоняла кроватку собой. Безносая сволочь.

…Эрвин слегка пошевелился — напряжённо и очень осторожно. Так двигаются люди, которые боятся разбередить раны, и если это происходит даже во сне… Значит, страх боли уже очень глубоко въелся в разум.

Кэрол встала на колени возле кровати и стала жадно всматриваться в лицо Эрвина, которое она не видела так близко вот уже девять месяцев, а последние три — не видела совсем. Он дышал совсем тихо, как будто и спящим старался вести себя прилично. Иссиня бледный, полупрозрачный, стриженный, с жуткими следами на запястьях — чем его связывали, от чего такое вообще может остаться?! Одну руку Эрвин по-детски сунул под щеку, вторая безвольно свисала с койки. Кэрол, мысленно ругая себя за эгоизм, аккуратно погладила её. Вроде бы он спал крепко…

Она ещё раз невесомо прошлась пальцами по его запястью, и тут же замерла: Эрвин вздрогнул и разлепил веки. Удивления в его взгляде не было: он лишь слабо улыбнулся, потянулся к ней и легонько дотронулся до выбившейся прядки. Но на этом, видимо, силы у него кончились, и он снова уснул.

Кэрол неслышно выдохнула и решила уйти — нехорошо волновать больного человека ради своих прихотей! Она уже начала подниматься с колен, когда муж вдруг знакомо нахмурился и снова открыл глаза. На этот раз он смотрел совершенно осознанно. И так же осознанно заговорил тоном замученного геморроем Прингла:

— Ты что здесь делаешь?

От неожиданности Кэрол опешила и просипела:

— Я? Стою…

— Вижу, что стоишь, а пол холодный! — Эрвин, бледный и слабый, тем не менее, живо присел на кровати, ухватил её за плечи и попытался поднять на ноги. Кэрол, впрочем, уже встала сама.

— Зачем ты здесь? — он непонимающе смотрел на неё. — Когда ты здесь?… А дети? С тобой?

Кэрол отрицательно помотала головой, из-за чего прическа окончательно пришла в негодность, да и драккл с ней.

— Они с Колетт и Жаном остались.

Эрвин откинулся на подушку — всё-таки нельзя ему пока так активничать! — и потёр висок:

— Слава Мерлину, хоть их ты сюда не привезла! — он прищурился и тоскливо, обессилено посмотрел на неё. — Кэрри, здесь же война, здесь убивают!

Кэрол передернула плечами: дорогой муж иногда строил из себя всезнающего мудреца, который наставляет безмозглую студентку (то есть, ее), и, признаться, его тон страшно выводил ее из себя.

Но сейчас она постаралась сдержаться и лишь немного поджала губы:

—Я вообще-то тоже общаюсь с друзьями. Он умер наконец, разве нет?

И не надо держать её за глупую курицу!

Эрвин усмехнулся своей полуснисходительной улыбочкой — каждый раз хотелось дать ему по лбу, но слишком уж мило у него получалось — и покачал головой:

— Он-то, может, и умер, хотя тело не нашли — тебе не кажется это странным?

— После всего, что он с собой делал — не кажется, — нетерпеливо перебила Кэрол. — Да ты вспомни, он же на человека не был похож!

— Хорошо, но… — Эрвин кивнул и вдруг поморщился, схватившись за шею.

Кэрол мгновенно подлетела к нему и принялась поправлять подушку. В груди снова защемило от сочувствия и острого стыда: человек отдыхал, а она всё порушила! Ещё и заставляет его нервничать, дура…

— Может, тебе лучше лечь? Я позову дежурного — кто у вас сегодня, миссис Таунсенд?

— Прекращай, — он ловко перехватил ее беспокойные руки. — Это остаточное явление, скоро пройдёт. Ничего страшного.

— Для тебя всё – ничего страшного, разве что копье промеж глаз застрянет, — проворчала Кэрол. —Тогда ты заметишь, потому что смотреть мешает.

Эрвин рассмеялся — негромко, но все же. Она решила, что это точно хороший знак: когда людям совсем плохо, их не рассмешишь. Кэрол немного расслабилась, но когда он приобнял её за талию и усадил рядом с собой, вдруг почувствовала на щеках жар — всё-таки они не виделись почти год…

Замечательные мысли для больничной палаты! Что бы сказала на это миссис Гринграсс[1], интересно? А Меди? Обе краснели бы, вот что!

— Они тебя Круциатусом мучили? — Кэрол отогнала недостойные помыслы и задумалась. Второе непростительное как раз могло долго отдаваться в нервных окончаниях.

— Будут они на меня Круциатус тратить, — хмыкнул он. — Думаешь, я такая важная птица? Никаких военных тайн я не знал, а то, что орденцев штопал — так они это сразу поняли. Застудился просто, пока сидел. Сейчас уже вообще всё хорошо, вот пару недель назад меня знатно лихорадило…

Кэрол вздохнула и прижалась щекой к его плечу. Слова Эрвина звучали логично, и она решила поверить.

— По поводу пыток… — он напрягся и сильно помрачнел. — Лорд, может быть, действительно преставился, но его свора шастает по всей Британии. Ты знаешь, что сделали с

Лонгботтомами? — спросил Эрвин совсем тихо. — Буквально… позавчера.

Кэрол зажмурилась и мелко закивала: о судьбе всегда спокойного Фрэнка и его улыбчивой жены Элис думать совсем не хотелось, мороз продирал спину. О том, что с ними случилось, не писали во французских газетах — только Мерлину известно, откуда Жан узнал эти жуткие новости. Поздний ребёнок в богатой семье, вечный баловень и просто жизнерадостный человек, он явно не привык к таким леденящим историям, и пока Жан рассказывал, на его лице стоял натуральный ужас. У бедняги, кажется, даже пальцы подрагивали — а вот Колетт отреагировала иначе: выслушав супруга, она лишь сжала кулаки и проходила весь день молча. Что ж, Лонгботтомы заслужили, чтобы о них хотя бы помолчали.

Эрвин снова болезненно завозился, и от Кэрол не укрылось, что он закусывает губы и смотрит в потолок. Она знала, почему: он всегда так делал, когда пережидал боли в искалеченной ноге. Значит, сейчас ему было плохо…

— Я позову целителя, — глухо пробормотала Кэрол, осторожно спускаясь на пол. — И пойду уже, тебе нужен покой.

Эрвин, однако, был не согласен с таким положением вещей.

— Пойдёшь, — он удержал её на койке. — Чуть позже пойдешь... И портключом отправишься в Лион – к сестре, к ребятам... Как они? С ними все хорошо?

Кэрол не стала рассказывать, с каким аппетитом в Кэсси вцепляются все сезонные вирусы, да и про состояние Мины решила пока помолчать – всё же ей стало гораздо легче, чем год назад, а это главное. Да и про то, что портключ у неё был в один конец, она решила сказать позже: когда Эрвин об этом узнает, он точно не обрадуется. Но что он понимает, в конце-то концов!

Белый шиповник

1997 год

Торфинн Роул, доживя до двадцати пяти лет, считал себя сдержанным взрослым человеком. Но три вещи все ещё выбивали его из колеи: когда кто-то пытался за него решать, заносчивость их ловца — козла Филдса — и буквально всё, что делал его дорогой отец в последнее время. Впрочем, тот умудрялся сочетать заносчивость Филдса с желанием решать всё и за всех.

— Я к тебе обращаюсь! Немедленно вернись! — Отец почти кричал, хотя за ним такого не водилось. И шёл он быстро, несмотря на изуродованную в далеком детстве ногу.

«Ему же нельзя так бегать, ночью опять будет обезбол глотать!» — Финн, тщетно понадеявшись, что сможет улизнуть от разборки, остановился и прикрыл глаза.

— А я и не ухожу никуда. — Он вскинул подбородок: всем казалось, что в такие моменты он показывает свой гонор, но на деле Финн просто хотел скрыть эмоции.

— Ещё раз: кем-кем ты стал? К чему тебя этот отморозок Аластор готовит на пару с почтенным директором, который явно сошёл с ума?! Я ещё с ними пообщаюсь, подожди!

Финн почувствовал, как щеки заливает краска. Ну почему, почему именно тогда, когда всё в его жизни налаживается, когда он находит своё призвание, когда его привечают такие важные люди, когда наконец-то отпускает ноющая тоска по Доре — именно тогда появляется папаша и начинает ломать хрупкое, зыбкое и, главное, личное, принадлежащее только Финну! Причём ломать он пытается в полной уверенности, что имеет право! Конечно, он ведь всегда прав, а что до чувств других — «сейчас будет больно, но зато потом полегчает».

Ну да, именно эту фразочку отец ляпнул после того, как их с Дорой роман вскрылся. Они поэтому и не афишировали отношения: знали, что их папаши устроят цирк из-за «родственного брака», как будто им заняться больше нечем. Можно подумать, в их мире кузены никогда не женились, а если и женились, то обязательно потом рожали каких-нибудь хвостатых и рогатых уродцев!

Хреново живётся, когда вдруг выясняется, что покойная бабуля имела адюльтер с Блэком, что и говорить… Хотя винить, в общем-то, некого: трагедии в стиле маггла Шекспира не вышло, просто Дора, в отличие от самого Финна, слишком серьезно восприняла доводы старых козл… дипломированных медиков.

Отец остановился и оперся о ствол молоденькой липы. Ну вот, побегал — и наверняка начались боли… Души коснулась запоздалая жалость, но совсем слегка.

Финн презирал себя за это, но порой он чувствовал, что к любви примешивается настоящая живая ненависть. Точнее, одного человека — того, что до последнего катал его на плечах, утешал в болезнях и защищал от любых несправедливостей — он по-прежнему любил, а вот другого, который сейчас стоял напротив и готовился в очередной раз ездить по его жизни гусеницами, Финн бы предпочёл наблюдать раз в год за каким-нибудь мещанским торжеством.

— Даже не думай им что-то говорить, — глухо просипел он, слегка разозлившись, что это «им» прозвучало так благоговейно.

Хотя чего стесняться: да, ему было гораздо теплее и спокойнее в компании «сумасшедшего директора» и «отморозка», чем здесь, в Роул-парке. Хорошо ещё, что живет он отдельно и сам себя обеспечивает…

— Я знаю, тебе это не важно, но я не прощу — слышишь? — никогда!

Отец вдруг внимательно на него посмотрел каким-то непонятным взглядом. И Финна этот взгляд поцарапал: ему показалось, что все его мысли были на виду. Стало жутко стыдно — ну вот всегда так, хотя в чем он не прав?! И ведь дорогой родитель действительно мог «прогуляться» в его голове, незаметненько так… Да нет, не мог, он никогда так не делал. Или всё-таки мог?..

— Можно подумать, ты меня простил, чтобы этим пугать, — неожиданно тихо сказал отец и на секунду отвернулся. — Но сейчас не это важно. Ты хоть понимаешь, что тебя используют? Просто из-за врожденной легилименции, а не потому что ты какой-то особенный для Дамблдора или Моуди? Спору нет, у них свои причины. — Тут он уже знакомо и цинично усмехнулся.

— Не можешь не унизить меня? — Финн сам не понял, почему его заколотило от ярости. — Неудачный сынок получился, безмозглый и неусидчивый, да? И из всех талантов — только врождённый, ничем не заслуженный! Не то, что у тебя, ты ведь всегда добивался высот честными трудами!

Странно, но в этот момент Финн был счастлив: он наконец выплеснул из себя всё, что давно лежало на душе и травило. Он всегда подозревал, что отец смотрит на него снисходительно, как на эльфа-дурачка. Как же: извечный троечник, непоседа, «тупоумный» и «пустоголовый», «с поленом вместо нужной части тела» — у них вообще-то не были приняты оскорбления, но пару раз Финну перепало. За дело, он не спорил… Но почему-то запомнилось.

И вот впервые в жизни появилась достойная цель — и папаша тут же постарался втоптать её в грязь! Слаще ему, что ли, живётся, если сын — ничтожество? Другой бы гордился!

— Да кто тебя унижает? — Отец вытаращился с искренним удивлением. — Ты бы хоть подумал, зачем мне это надо?

«Не понимает? Действительно? И снова намекнул, что я придурок. — Финну захотелось бешено рассмеяться. Но он уже взрослый мужчина, поэтому пришлось лишь отвернуться и проглотить истерику. — Да всё он понимает, просто играет роль добродетельного главы семейства до конца».

— Тогда зачем ты мешаешь моему триумфу и клевещешь на людей, которые приняли меня и ценят? — Вот так, спокойно и без эмоций, хоть и пафосно.

Финн был горд своей выдержкой и втайне надеялся удивить. Но когда он обернулся, то вздрогнул: отец смотрел с таким выражением, которое и описать невозможно.

— Триумфу? — едва слышно прошипел он, с трудом вздыхая, и всё-таки сорвался на крик: — Триумфу, твою мать?! Да ты вообще понимаешь, что такое работа в стане врага, триумфатор ты хренов?! Ты осознаешь, чем тебе придётся заниматься?!

Финн немного выпал в осадок: таким он отца ещё не видел. Поэтому какое-то время он молчал, переваривая, что тот, оказывается, умеет орать не хуже дяди Ника. Это что он, выходит, сдерживался всё время?

— Для начала тебя кровью повяжут — знаешь, что это такое? — Отец уже успокоился и говорил нормально, только нервно обхватил себя. — Можешь уже к этому готовиться. Они всех новых так проверяют, и тем более — неблагонадёжных. Ты же не можешь быть благонадежным с такими родителями, как мы… Они тебя втравят в исключительную мерзость, даже не сомневайся. И тогда никакой Дамблдор не поможет. Потому что твоей задачей будет не вызывать подозрений.

Финну впервые за эти дни стало холодно: мысленно он ещё отбивался от доводов, пытался над ними смеяться, но где-то внутри будто наросла корка льда. И ведь ещё с утра такого не было!

— Я всё прекрасно понимаю. — Он постарался безучастно пожать плечами. — Мне это объяснили, и я сам не такой законченный дегенерат, что бы ты обо мне ни думал.

Отец, раскрасневшийся и взбешённый, готовый чуть ли не в драку полезть, вдруг уронил руки и беспомощно посмотрел на Финна.

— Понимает он… Да что ты можешь понимать о гражданской войне, когда семьи рушатся, когда брат на брата идёт? И что ты можешь знать об этих фашистах?

Ну нет, это было совсем несправедливо, и Финн, уже жалевший о своей несдержанности, снова вспыхнул:

— Да уж знаю с восьми лет, поверь!

Опять перед глазами встал тот августовский пасмурный день, отошедшие на сорок минут родители, их перепуганная нянечка Дея, онемевшая от страха Мина и плачущая Эффи…

Упиванцы зачем-то крутились вокруг Роул-парка, подошли прямо к дому: топтались там, переговаривались, хохотали и покуривали. Финн тихонько вывел сестёр и эльфийку через черный ход, не забыв прихватить мамину сломанную палочку. Они спрятались в сарае — побоялись пробираться в лес, ведь там тоже могли дежурить бандиты. Финн упёрся спиной в холодную стену и нацелил палочку на двери, ожидая, что вот сейчас, сейчас… Когда в сарай наконец-то зашли, его накрыла волна безнадежного, отупляющего страха — он даже не сразу понял, что это не Упиванцы, а мама с папой. Финн слабо помнил, что было дальше: кажется, он не мог встать, не мог расцепить пальцы и выпустить палочку — отец чем-то отвлёк, и только тогда получилось. А потом были кошмары, паника при скрипе дверей, нервная привычка оглядывать сад и округу из окна… Дядя Ник в итоге скорректировал воспоминание, оно стало мутным и непонятным, вызывающим лишь смутную тревогу. И так было долго, но потом картины из детства опять вылезли. Подсознание — вещь неизученная, как говорил он же.

Забавно: семнадцать лет прошло, а холодный пот все ещё прошибал, как распоследнего труса.

— Ты что… помнишь это? — Отец смотрел так, будто ему в голову бладжер прилетел. — Но мы же…

— Сначала не помнил, а потом вспомнил, какая сейчас, к дракклам, разница… Вы же не обливиэйтом мне его вырезали.

Это было бы гораздо рискованнее: в газетах о таком не пишут, но не все сеансы обливиэйта заканчиваются благополучно.

Финн зло пнул какой-то камешек и раздраженно выдохнул: белый шиповник, который мама любовно высаживала вокруг дома, сейчас благоухал одуряюще, и хотелось не наслаждаться ароматом, а вырвать и смять цветы.

Отец помнит этот случай, так почему же он не может понять его? Почему до него никак не доходит, что Финн хочет не дать этим тварям шататься по чужим домам, пугать других детей и вывешивать над крышами метки? Им же просто повезло тогда, а вот Боунсов убили: всю семью, включая самого младшего, трехлетнего… И семью следователя Подмора тоже взорвали, а ведь он до последнего отказывался применять к подозреваемым пытки, хоть Министерство и разрешало…

Почему же отцу непонятно, что Финн, как честный человек, не должен допустить, чтобы женщины с детьми спешно убегали за границу, а мужчины оставались — и за правое дело оказывались в плену, под круцио и ботинками палачей? Он же сам это прошёл! Маме он мог сколько угодно врать, что просто заболел пневмонией в подвале, но Финн всё понял ещё в восемьдесят первом.

— Я хочу сделать что-то нужное, а не оставаться племенным квиддичным конем в сложные времена. — Он почувствовал, что устал от перебранки, и даже шикарное ругательство, придуманное козлом Филдсом на заре их общей карьеры, не развеселило.

— Ах, как красиво говоришь! — Отец издевательски всплеснул руками. — Герой ты мой, настоящий гриффиндорец! Вот только на деле ты просто хочешь выдрючиться, как и обычно! Скучно жить без риска, да?! Тебе уже мало опасности сломать шею на матчах, чего покрепче хочется?!

Финн не мог больше слушать: казалось, его лупят наотмашь без вины. Сломать шею ему не хотелось — хотелось присесть и закрыться руками.

— Ты же сам не отсиживался тогда… — Может, хоть так до папаши дойдёт? — При том, что у тебя уже мы были! Я-то хоть не семейный!

— Это другое! — Отец снова покраснел и досадливо поморщился: случайно схватился за ветку и до крови порвал ладонь о шипы. — Я не лез на рожон, просто делал свою работу! И вас я обезопасил, как мог!

— Ну да. — Финн не смог удержать ядовитую ухмылку. — А что же они тебя, такого тихого, в подвал усадили?

— Просто за то, что я был не с ними! Соображаешь? Грядёт такой же кошмар, опять будут хватать всех без разбору, а ты добровольно суёшь голову в пекло!

«Давай, рассказывай. — Финн удивился, насколько наивным его считают. — Да любой эльф знает, что ты помогал Ордену… За это они тебя и оприходовали. Но мне так нельзя, нет!»

— А я тоже хочу просто делать свою работу! И она у меня — такая!

— Уйди, пока не поздно, я прошу тебя, откажись! — Отец на секунду даже протянул к нему ладони, но, увидев глухую стену в глазах Финна, спохватился и гневно сложил руки на груди. — Ты бахвалишься, что не семейный, что тебе, в отличие от меня, подставить некого… А нас ты в расчёт не берёшь? Мать с сёстрами тебе уже не важны? Ты не думал, что с ними сотворят, если провалишься?

Финн вдруг со сжимающим чувством осознал, что нет, не думал. Но не потому, что ему плевать на них, просто о провале он как-то тоже не задумывался… Да и вообще, они с отцом вместе старались убедить маму и девочек снова уехать к тете Колетт или сесть под Фиделиус — хоть в чём-то они сейчас оставались союзниками.

— Они уедут, скоро всё получится, — твёрдо заключил Финн. — И почему обязательно «провалишься?». Почему надо настолько в меня не верить?

— Да не уедут они никуда! — Отца снова «сорвало». — Они большими патриотками стали, тоже хотят родине послужить! Мало этой проблемы, так теперь ещё и ты! Говорю — убирайся отсюда, пока с предложением Метку принять не прицепились, а ты сам уже вляпался по самые… Знаешь, — он слегка отдышался, — со мной сидел один парень, вот такой, как ты. Карадок прожил всего две недели. Когда его привели, он был молодой, здоровый и сильный, а когда уводили в последний раз — превратился в развалину! И даже если бы ему помогли прямо в ту секунду, он бы все равно умер! Потому что его истязали каждый божий день!

Финн почему-то понял, что отец не врет, хоть он никогда раньше не рассказывал о днях в застенке.

— И что ты предлагаешь делать? — Надо же как-то заканчивать этот балаган. — Убежать всем скопом или молчать, пока они сами не придут по наши души? А может, поддержать их, чтобы плохого не вышло?

Отец вздрогнул и нехорошо взглянул на него:

— Имей совесть, Торфинн. Ты уже все границы не то, что перешёл — перескочил. И я не предлагаю тебе молчать. Я просто не понимаю, зачем тебе сдалась эта разведдеятельность! Ты же посыпешься!

Опять унижает, да что же такое сегодня!

— В открытом бою ты бы справился, да… Ты, может, и людей за собой бы повёл. Но шпионство — это же не твоё! Разведчик должен быть осторожный и желательно беспринципный, чтобы совесть потом не мучила! Из Кэсси и то лучше шпионка получится, она хоть сдерживаться умеет!

Финн и сам понял, что сейчас скажет недопустимые слова, но остановиться не смог:

— Да? Что ж, сейчас напишу Моуди и хорошенько закутаюсь в мамину юбку. И, с твоего разрешения, может, пойду к вам санитаром подработать — ведь куда благороднее тихонько бороться с последствиями, а не безмозгло предотвращать их!

«Твою мать, что я несу!» — успел подумать Финн. И успел посмотреть в папины глаза, злые и почему-то затравленные. А потом тот влепил ему пощечину.

Финн не понял, больно ли — только машинально прижал ладонь к щеке. Ощущение было новым — папа никогда не бил ни его, ни уж тем более сестёр. Не считать же избиением (и вообще наказанием) те невесомые шлепки по заду тонким справочником, которые Финн получил раза два за особенно дебильные выходки? К тому же он не стеснялся выдираться и убегать, зная, что папа не сможет его догнать, а тормозить магией или отыгрываться потом не станет.

Тогда больно не было. А сейчас — было.

Для отца ощущение тоже было новым — он отшатнулся и схватил себя за руку, словно обжегся. Вид у него был совсем растерянный, он непонимающе посмотрел на эту руку, как будто не верил, что ударил…

«Мерлин, как же всё неправильно… И зачем я так, под дых — он столько сделал во время Первой войны…» — Финн почувствовал, что сил продолжать скандал не осталось. Их не хватало даже на то, чтобы гордо задирать подбородок.

— Прости меня, — глухо отозвался отец. — Я не хотел…

Мерлин, он ссутулился, как первоклассник перед завхозом! Куда только весь запал делся: стоял с перевёрнутым лицом, будто какая трагедия случилась.

Финн выдавил слабую улыбку:

— Да я сам нарвался. Это ты меня прости. То, что я нагородил про вашу работу… Это всё неправда.

Почему-то густой запах шиповника перестал раздражать. Финн почувствовал странную слабость, как после долгого плача. Захотелось присесть, и он очень неаристократично шлепнулся на скамейку. Отец сел рядом — по-сиротски, на край.

— Можно? — Он потянулся осмотреть пострадавшую щеку и натурально побелел. — Боже, да я тебе её разбил…

Финн нахмурился: след от удара горел, конечно, но не так уж сильно ему двинули, чтобы рассечь кожу.

— Так это же твоя кровь, — он кивнул на кустарник, — ты за него схватился, помнишь?

— А, ну да. — Отец с облегчением выдохнул, пару раз провёл палочкой, и боль отступила. — Такие красивые цветы, а все в шипах… — Он попытался улыбнуться, но вкупе с провалившимся взглядом это выглядело жутко.

Финн некстати подумал, что всё самое красивое и лучшее подобно шиповнику: благородство, любовь, жертвенность — всё это обязательно покрывают уродливые шипы непонимания, страха и несвоевременности.

— Не знаю, что на меня нашло… Это больше никогда не повторится, обещаю, — отец говорил тихо, но очень горестно. — Знаешь, мне как-то ваш дедушка тоже закатил — ну да я сам был виноват, методично выводил его.

— Да ну? — Финн не поверил. Дед Алфи, большой и тёплый, всегда казался ему образцом уравновешенности даже в сравнении с папой.

— Не думай о нем плохо, я очень старался в тот день. — Он слабо усмехнулся, но всё равно выглядел несчастным. — С радостью обвинил его во всех смертных грехах, ещё и ядовито. И вроде он прав был, но по морде получать так унизительно… Я тогда решил, что если свои дети будут — пальцем не трону, что бы ни натворили. А с тобой, видишь, сколько раз нарушил — сегодня просто высший класс…

Слушать было тягостно — Финн вспомнил, как в детстве шутливо тыкался отцу в плечо, когда хотел внимания, и сейчас сделал так же. Тот удивленно вздрогнул, но потом полузабытым движением приобнял его.

И, несмотря на безобразный скандал, что-то щелкнуло и наладилось — как маггловская лампочка, если ее покрутить. Показалось, что не было всех этих дней и месяцев, что сейчас по-прежнему девяносто третий. И всё хорошо, всё спокойно.

«А ведь мы с ним не общаемся нормально четыре года. — Финн раньше не подсчитывал, и сейчас эта цифра его ужаснула. — Четыре года, твою же… Из которых два — практически не разговариваем. Точнее, не разговариваю. Это же я устроил, не он».

Стало стыдно и до странного грустно: как будто пропустил что-то важное, и теперь это никак не вернуть, да и времени не осталось.

— Пойми, пожалуйста, — отец прервал паузу, — я очень переживаю за тебя. За всех вас. И не могу справиться. Впервые в жизни, представляешь? Я же помню, что они творили, мы по вызовам постоянно мотались… — Он болезненно поморщился. — Я и сам спрашивал себя: а достаточно ли делаю? Или правда тихонько отсиживаюсь, пока другие пытаются предотвратить?

— Да я не это имел в виду… — Было невыносимо слышать, как рисковавший жизнью папа оправдывается из-за глупого жестокого хамства.

— Какая сейчас разница… — Он махнул рукой. — Всё начинается снова. Мерлин, почему же оно не сдохло в восемьдесят первом?! Мы так радовались, думали, что больше — никогда…

Финн подавил нервный смешок: Тёмный Лорд, которого отец обозвал «оно», представился уродливым и мелким существом, которое может только шипеть приказы и заставлять слуг носиться с собою. Что поделать, он никогда не относился к лидеру Упивающихся с должным трепетом — может, потому что дочь Великого и Ужасного уже семнадцать лет жила с ним в одном доме? Точную историю появления Мины в их семье Финн не знал, он только слышал, что раньше её звали Дельфи. И что вроде бы Малфоям она оказалась не нужна, а Тонксам её не хотел отдавать умирающий Сигнус.

— Теперь мы с ними разберёмся, — уверенно заявил Финн. — Не может же Лорд постоянно возрождаться! Да и прихвостни его, ссыкуны, себя уже показали… Посливались, как только главарь о младенца разбился!

— Не выражайся. — Отец постарался напустить в голос строгости. — Представляю, чего ты уже от Аластора нахватался.

— Да чего ты его честишь?! — Финн обиженно заерзал. — Моуди — нормальный мужик! Уж он-то точно настоящий гриффиндорец!

— А кто спорит… — вдруг резко и ехидно бросил отец. — Такой он тебе друг, прямо папаша-командир! Аж завидно! Вот только он тебя из зубов Упиванцев не вытащит, если это будет не-це-ле-сооб-раз-но.

Финн замер: постоянные отцовы придирки к Моуди вкупе с его собственными восторгами… Он что, решил, что ему подобрали замену?

«А что, разве не так? Да нет, конечно, Моуди просто начальник!»

— Думаешь, я совсем дубовый стал? Думаешь, не понял, что ты меня возненавидел после того, что мы с Тедом сделали? — Догадка неумолимо подтверждалась. — Не хочешь меня видеть — пожалуйста, но мать зачем наказываешь? Появляешься на пять минут — меня же нет в эти дни, мог бы и подольше побыть!

— Мама говорила, у тебя дежурства… — пролепетал Финн с бессмысленным видом.

Дежурства, как же… Не было никаких дежурств. Просто папа заранее узнавал, когда Его Высочество соизволит переступить порог, и не появлялся дома сам, дабы не истязать раненую психику сыночка своим видом. Интересно, где он шатался такими вечерами? Друзья друзьями, но отец не выворачивал никому свои драмы и очень сердился, если они всё же всплывали на поверхность. Разве что к Тонксам он мог пойти… Там бы поняли.

«Торфинн, мне это надоело. Прекрати казнить отца, он виноват разве что в своей близорукости — ты сам знаешь, он бы никогда не навредил вам с умыслом, — говорила мама и смотрела очень странно, будто ей чужие глаза вставили. — К тому же никто не заставлял вас расставаться».

«Тебе показалось, maman, мы не в ссоре, просто я очень много работаю…» — отвечал он.

«И он много работает, — однажды вспылила мама и с неожиданной силой чуть не швырнула любимую чашку. — Ну, трудитесь. Я устала между вами метаться. Ей-Богу, вы хуже самых нервных слизеринок, ещё начните травиться зельями! Это называется мужчины!»

Вспомнился последний важный матч — тогда им удалось разгромить «Пушки Педдл» с позорным счетом. И в конце, купаясь в славе, Финн вдруг увидел знакомую фигуру среди болельщиков. Но она очень быстро растворилась в толпе.

«Ах ты, сука, гордый и оскорбленный! И как все охраняют твоё душевное равновесие! И как сладко плавать в обидах! Ну что ж, неровен час убьют к мордредовой бабушке, вот там и продолжишь страдать. Всё-таки ты скотина, Торфинн Роул, грубая душой и неспособная посмотреть дальше своего носа. Зазнайка Голдштейн была права».

— Конечно, у меня были дежурства, — спохватился отец, скосив взгляд: лгать он худо-бедно научился, но до уровня было далеко. — Удачно… совпадало.

— Я не возненавидел… — тихо отозвался Финн. — Твои порезы надо залечить. — Он потянулся к раненой папиной ладони, но тот его мягко остановил.

— Не ходи к ним. — Эверард Роул, который всю жизнь посмеивался над любыми бедами, просил слабым и незнакомым голосом — зная, что это бессмысленно.

Ободранной рукой он сжимал оторванный в запале цветок и не замечал того. Шиповник — смятый и исступленно ароматный перед смертью — запачкался в крови, и Финн, не склонный к философским думам, решил, что это похоже на чью-то молодую душу — сломанную и раздавленную просто так, походя, потому что такое время.

— Я не могу не пойти. Считаешь меня придурком?

— Нет. Я горжусь тобой.

Перерыв

1998 год, июль

Сад уже засыпал и готовился к осени, несмотря на август. Листья в этом году быстро пожелтели, высохли и обтрепались, а трава походила на тряпку, которую истерзал кто-то из питомцев Хагрида. Но даже такая погода радовала Кэрол и казалась ей праздником. Эрвин от слабости задремал, не выпуская ее руку — последствия событий этого года давали знать. Но ничего, Кэрол ещё посидит, не будить же…

Упивающихся повергли ещё в мае, но её война продолжалась, и только теперь она смогла выдохнуть.

Никто не верил, что Эстер Голдштейн сможет смягчить процесс, Кэрол лишь робко надеялась, что муж отделается «условкой». Но девочка умудрилась добыть сведения, которые были утеряны — и доказывали, что Эрвин помогал Ордену Феникса. И его коллеги свидетельствовали, чуть ли не вся больница явилась — даже бедолага Джордж, которому самому стоило быть в палате после Азкабана.

Поэтому ни промозглость, ни закат лета не расстраивали Кэрол, ведь ей так повезло — вся её семья пережила воцарение Лорда, все остались при ней, и даже пополнение случилось… Правда, сын еще весной отправился на какое-то задание, предупредив, что писать не сможет — но иногда у Кэрол на душе будто пикси скреблись. Зря, конечно…

Неожиданность

2001 год

В двери скреблись тихо, но настойчиво. Кэрол тяжело вздохнула: хоть она не спала, вставать с кресла вовсе не хотелось. Ее мучили боли в спине (Ник сказал — нервические), мучила слабость.

«А ведь мне нет ещё пятидесяти…» — подумала она без эмоций.

Муж ещё спал на втором этаже и ничего не слышал, да и не хотела Кэрол, чтобы он просыпался: у него было ночное дежурство. Ему вообще сейчас было тяжело: несмотря на три года мира, эта бездарность Август Фадж по кличке Сепсис всё пытался вставлять ему палки в колеса.

Снова шорох и скрип.

Мерлин, у Мины же есть ключи! Неужели потеряла? Аппарировала бы прямо в дом, к чему здесь этикет?

Кэрол спустилась вниз, шаркая тапочками.

«Ну сейчас я ей устрою…»

— Памина, ты не могла бы в следующий раз явиться сюда, а не выламывать двери? — ехидно начала Кэрол, но вдруг осеклась, захлебнулась словами и мыслями.

На пороге стоял Финн. Погибший агент Министерства, возвращавший долг родине где-то в Ирландии. Её старший ребёнок и единственный сын.

С минуту они молча смотрели друг на друга, будто не узнавая: Финн сильно похудел, давно не брился и, судя по ввалившимся глазам, плохо спал. Но даже если бы он изменился в десять раз сильнее, Кэрол узнала бы его лицо из сотен других лиц.

— Мама, — наконец хрипло сказал он, и хлопнулся на колени, по-детски тыкаясь ей в живот. — Мамочка…

— Три года… — прошептала она. — Мы же тебя… Три года!

Зимой девяносто восьмого к ним пришёл строгий человек в очках, который, многозначительно дёрнув бровью, заявил, что он из особого отдела Министерства. После чего он официально отрапортовал, что Торфинн Роул пропал при исполнении особо важного задания, и что рассчитывать на чудесное воскрешение не стоит. Так и сказал: «чудесное воскрешение» и «не стоит». После чего так же быстро и незаметно исчез. Кэрол тогда чуть не задохнулась от клокочущего ужаса, две недели Ник удерживал её на пятом этаже. Кошмарное место… Ещё и выписал множество мерзких составов, которые она до сих пор пила. Эрвин эти две недели ходил с совершенно безразличным видом — а потом свалился с инфарктом, еле спасли.

Ни заключения о смерти, ни тела сына им, разумеется, не выдали — Торфинн числился пропавшим без вести. Нет тела — нет и уверенности, но совсем недавно Кэрол отметила, что, похоже, смирилась с тем, что её мальчика нет нигде на свете. Самого красивого, самого умного, её самого первого…

А теперь он стоял перед ней в прихожей и бормотал что-то невнятное дергающимся ртом — живой и невредимый?!

— Как же так вышло? — сквозь слёзы проговорила Кэрол, неверяще поглаживая его волосы. — Нам сказали…

— Знаю. Но я никак не мог сообщить, правда… Запрещено… было.

Нет, это точно был её Финн — весь такой, как надо, до последней черточки, и Кэрол, опустившись с ним рядом, зарыдала, подвывая, как неотесанная прачка — от невыносимого натиска в груди и голове.

Непонятно, сколько они так простояли, вцепившись друг в друга — но в какой-то момент она уловила хлопок совсем рядом с собой.

— Кэрри, что здесь… — Эрвин таки проснулся от её криков, и решил сразу аппарировать, не спускаясь — что ж, у него это получалось виртуозно.

Кэрол обернулась к мужу — он стоял, схватившись за поручень, и смотрел на них непонимающим, диким взглядом.

— Здравствуй, папа, — просипел Финн, продолжая судорожно сжимать её своими ручищами.

— Здравствуй, — наконец «отморозился» Эрвин, но выражать радость он что-то не торопился: напротив, весь подобрался, как перед боем.

Вдруг Финн охнул и отшатнулся, едва удерживаясь на коленях — а Кэрол заметила, что у Эрвина из рукава торчала палочка. И из неё почему-то шёл сизый дым.

— Ты что вытворяешь?! — воскликнула она, готовая и свою палочку пустить в ход. А что прикажете делать, если речь идёт о ее сыне? — Совсем спятил?!

— Это проверочное заклятие, выявляет следы оборотки и расположенность к метаморфизму, — автоматически отрапортовал муж, но шок снова разошёлся по его лицу.

— Никогда не слышал о таком, — пробормотал Финн, потирая ушибленный бок.

— Оно редкое… — Эрвин тряхнул головой и медленно стал подходить к ним. — Так это правда ты?

Он аккуратно взял Финна за руку, будто тот был фарфоровый, и засучил ему рукав — там чернели следы метки. Кэрол поморщилась: ужасно было вспоминать, как Ник деактивировал клеймо Волдеморта, как ее мальчик страдал и метался от боли…

Похоже, шрамы окончательно убедили Эрвина в том, что перед ним сын, а не напившийся оборотки шпион. Кэрол посмотрела на него и поняла, что он плачет: как обычно, почти незаметно для других. Выдавали его только неровное дыхание и покрасневшие глаза.

— Так где ты шлялся всё это время, паскудник?! — Эрвин бессильно потряс кулаком в воздухе. — Мы же уже похоронили тебя!

— Я бы сказал, я бы отправил… — Финн покаянно опустил голову и ткнулся отцу в плечо. — Но нам не разрешали, это было опасно…

— Мерлин, откуда ты только взялся, такой пустоголовый! Вечно лезешь во всякое… — Эрвин обхватил его так крепко, будто Финн мог в любой момент исчезнуть.

Кэрол усмехнулась — наследственность у их оболтуса была с обеих сторон никудышная: её кузен Кастор полез в борьбу против Лорда сломя голову, а кузен Эрвина, Сириус, вообще прожил такую жизнь, что не дай Бог никому.

Конец Второй войны

Полгода спустя

Финн направился на кухню — приобретённое за эти несколько лет чутьё подсказало, что тишина там живая. И это ему не понравилось…

Тихонечко протиснувшись к дверям, Финн убедился, что там действительно кто-то шевелится. Захотелось выматериться — вдруг это его дружки по кружку «Убей всех магглокровок» явились отомстить за предательство? Предательство, смешно… Как будто он им хоть минуту был верен!

Или те, из Ирландии, приперлись, с них станется… Хотя нет, не приперлись — приперся. Кто-то один. Может, и не человек даже, а, допустим, скрытень: отец и дядя Тед как-то рассказывали, что эта тварь сильно поранила маленького наследника Шафиков, требовалось даже переливание…

Финн бесшумно замер и бросил невербальное Хоменум Ревилио — нет, там притаился человек, не тварь. Что ж, тем лучше: дезориентировать незваного гостя он точно сможет, а там посмотрит — если что, коллег вызовет одним нажатием. Хорошую штуку в Аврорате придумали…

Финн собрался, выдохнул и со всей силы пнул дверь — Моуди учил, что внезапный шум пугает противника. Швырнул Петрификусом — мало ли, вдруг воришка залез, не боевыми же его прикладывать — и сразу же зажег Люмос Максима. Он успел подумать, что для вора незнакомец слишком уж ловко пригнулся и слишком уж быстро пустил в него Инкарцеро — благо, промахнулся.

— Финн, мать твою, вот что ты вытворяешь?! — прошипел отец, перестав целиться в него. — Ты зачем шум такой поднял, сбегутся же сейчас! Погаси этот прожектор!

Сердце попустило удар, и закипавшие в крови злость и азарт стали оседать. Финн послушно погасил Люмос, а отец зажег небольшую настольную лампу, обеспокоено поглядывая в дверной проем — но никто так и не проснулся. Финн обернулся, хотя знал, что мама засыпала только со снотворными зельями и разбудить ее мог лишь хор баньши. Марси, жена, тоже не прибежала: наверное, очень намаялась сегодня с приболевшим Арти.

— А что ты здесь делаешь? — тупо спросил он, ещё не до конца осознав, что тревога была ложная.

— Сижу, — отец усмехнулся и развёл руками. — Уж прости, не заверил у тебя письменное разрешение, больше не повторится, — добавил он ехидно.

Финн только сейчас почувствовал, что в кухне стоит резкий запах дыма — впрочем, отец уже его развеял магией. Забавно: он, швыряясь в темноте заклинаниями, так и не выпустил сигарету из пальцев.

Сколько Финн себя помнил, папа курил какую-то невообразимую дрянь: наверное, крепче этой гадости ни у них, ни у магглов просто не продавали. Когда ему было лет четырнадцать, он решил начать осваивать сей загадочный путь, но от пары затяжек его натурально вывернуло. «Ну нет, с такого начинать нельзя! — посмеивался отец, снимая с Финна приступ тошноты. — Ты бы у дяди Пита, что ли, стрельнул, у него они тоненькие, почти дамские…».

— Ты же бросал вроде, — нахмурился он, выныривая из воспоминаний и наблюдая, как родитель тушит сигарету в пепельнице, отнюдь не пустой.

Конечно, Финну рассказывали не так уж много, но он понял, что в его отсутствие тот успел полежать в больнице не то с инфарктом, не то с чем похуже. Каждый раз когда Финн об этом думал — а ещё об исхудавшей и побледневшей маме, и о Кэсси с племянницей — у него самого становилось жутко тяжело на сердце. Конечно, из-за бед Эффи и Мины тоже плохо спалось по ночам, но в их трагедиях он не был виноват лично. А вот в том, что случилось с родителями и самой младшей сестренкой… Если бы он не захотел вернуть Упиванцам должок, не подумал вызвездиться…

— С тобой бросишь, — хмыкнул отец, очищая пепельницу. — То врываешься с палочкой наперевес, то на три года пропадаешь. Матери не говори, — он снова покосился на дверь.

— Что я слышу! — Финн шутливо округлил глаза. — Тебя всё-таки загнали прямо под каблук?

— Спохватился! Я там все тридцать лет просидел, согнувшись — продыху нет!

Финн не выдержал и прыснул: представил, как папа, со своим двухметровым ростом, согнулся в три погибели и покорно забился под каблучок маминой крошечной туфельки.

— Тяжко?

— А то! В тюрьме и то вольготнее: полезные напитки, режим терпимый, да и компания интересная… Эй, ты чего, тебе плохо, что ли?

Напоминание об Азкабане, суде и трёх месяцах в камере ударило куда-то под дых, так что да — пожалуй, от него стало дурно. И ведь пока папу терзали допросами и обвиняли хрен знает в чем, Финн не был рядом — его самого чуть не осудили, хорошо, Снайдер из особого отдела помог… Он и Мид, редкий ублюдок, его и обработали, хотя после бесконечной кровавой пелены, страха раскрытия и известия о гибели Доры Финну было почти плевать на себя — пускай сажают, если так хочется. Но Мид начал елейно намекать на судьбу его семьи — убил бы урода на месте, да не вышло. Снайдер пообещал, что похлопочет об отце, но вскоре погиб от рук недобитков. А Мид, разобиженный на всех чистокровок псевдоправедник, естественно, помогать не стал. И никаких писем, ни единой весточки нельзя было послать домой, ничего…

— Нет, а что такое? — Финн постарался состроить невинное выражение лица.

— Да ты бы на себя посмотрел, весь белый стал, — зло проворчал отец. — Шляешься по дому по ночам, с чего бы… Боли мучают? Или думаешь, что я не знаю про твою сломанную спину?

Финн раздраженно сжал правую кисть левой рукой — дурацкая привычка, он так делал каждый раз когда злился.

Конечно, наивно было думать, что целитель с тридцатилетним опытом потихоньку не просканирует его — их всех учили специальным чарам, которые проверяют пациента на предмет сокрытия болезней или их незнания.

И все же Финн надеялся утаить свои травмы, полученные в одной из стычек. К тому же, в белфастском госпитале его подлатали не хуже, чем в Мунго. Наверное, покойной тете Шив понравилась бы столь высокая оценка ирландских колдомедиков…

— Ну, я не настолько тупой, — он наконец ядовито отозвался. — А ты думаешь, что я не знаю про твоё сердце? Раз спокойно укуриваешься?

— Это, по-твоему, спокойно? — отец возмущённо передернул плечами. — Я в собственном доме прячусь в темноте от жены и детишек, как распоследний Малфой — от гнева Повелителя!

— Малфой бухал, а не курил, — мрачно напомнил Финн, зажав улыбку: несмотря ни на что, папино вечное ехидство осталось при нём.

— Да мне безразлично, чем эта краса слизеринских подземелий там занимался, — отец брезгливо поморщился. — Хотя странно, пьянство ведь вредит коже и лишает волосы первозданной мягкости, как он не учитывал…

Финну вспомнилось, как Люциус Малфой таскался по своему роскошному поместью: совершенно разбитый, издерганный и действительно не выпускающий бокал из дрожащих пальцев. Одного взгляда на бывшего светского франта было достаточно, чтобы понять: он уже давно ничего не учитывает, этим занимается миссис Малфой. Тетя Нарцисса… Забавно быто осознавать, что спесивая, холодная жена Люциуса и сошедшая с ума садистка Беллатрикс — его, Торфинна Роула, близкая родня.

— И всё-таки, я тебя маме сдам, если снова застану, — вернулся Финн к изначальной теме.

— Предатель, — вздохнул отец. — Я думал, у меня хоть один союзник в этом женском царстве есть.

Письмо без адресата

2 мая 2008 года

Здравствуй, Кукушка.

С очередной годовщиной победы тебя.

Тётя Меди отдала мне твоё письмо десять лет назад, а отвечаю я на него только сейчас — прости за промедление. Но писать я буду много — думаю, если бы тебе пришлось читать, ты бы сто раз пожалела.

Даже и не припомню, как у тебя появилась это прозвище… Ан нет, вспомнил: кто-то сказал, что твоё имя означает эту милую птицу, и наша дружелюбная компания стала дразниться. Но ничего, мы же выяснили, что ты — никакая не пичуга, справляющая надобности в чужих гнёздах, а дар нимф. И Смит в глаз получил. А что — стихийная магия, я-то тут при чем…

Выяснить — выясняли, а прозвище осталось. Между нами. Ты почему-то не обижалась, если я тебя так звал. Ты даже на пресловутую «Нимфадору» не обижалась.

Помнишь, как мы услышали в лесу кукование и решили сыграть в ту русскую игру, как дядя Ник учил? Ну, про «сколько жить»? Я первый спросил, и мы со счету сбились — столько она не замолкала. А на тебе — устала, и пропела всего пятнадцать раз. Потом мы начали засыпать беднягу вопросами: где и как нам придётся жить… Ты хотела стать звездой слава родичей-Блэков покоя не давала, что ли? А я ничего особенного и не хотел: разве что мечтал о приключениях — не лежать же всю жизнь камнем… Бедная птица вскоре улетела, а мы убежали праздновать твой десятый день рождения.

Представляешь, хоть твою детскую кличку никто не знает — находятся те, кто обзывает тебя кукушкой за то, что ты якобы бросила Тедди. Вон Изольда МакНейр, курица пергидрольная, вывела целую теорию и трепала ее по бабским салонам. По ее мнению, ты не пережила гибель дяди Теда и… хм… сомнительное поведение Люпина. Поэтому свихнулась и ринулась погибать, оставив сына тёте Меди.

Чуть ли не самоубийцей тебя называла да притворно жалела.

Скажите пожалуйста, какая умница! А то, что сама гуляла с мясником Яксли, забыла. Теперь пытается делать вид, что не занимала никакую сторону в этой войне, а осведомляла Министерство под давлением… Ничего, дурные воспоминания не мешают жить в Яксли-холле. Ну да ладно, я намекнул Изольде на неблагонадежность, теперь она молчит. А я порой чувствую себя достойным сыном режима Крауча. Ты не думай, я никуда ее не вызывал, просто запретил трепать твоё имя. Но все равно паршиво на душе.

Я же теперь работник твоего ведомства. Смешно: аврор Роул… Обычно бывших спортсменов берут охранять… кхем… предприятия в Лютном, а я вот, за порядком слежу — первый в нашей фамилии. Ох, нет, ещё Старый Козел прадед Аякс следил… Так следил, что нашей семье до сих пор икается.

Сейчас, кстати, любят лезть в родословные старых семейств, модно это стало. Рита Скитер без работы не сидит. Поди скоро выяснит, что наша ветка — незаконная, и к Роулам не имеет никакого отношения…

Ты, к счастью, не видела новое творение Скитер — прости, я это книгой назвать не могу. Скажем так, набор стоящего от грязи белья сборник под лаконичным названием «Блэки». После чтения отчаянно хочется прополоскать мозги. Помню, как папа напряжённо ее пролистал, приговаривая, что, если найдёт там веселую историю своего рождения Сигнуса Третьего — подаст на Скитер в суд. Не нашёл: Рита осторожна, и глумится над пресекшимися Блэками, стараясь не трогать ещё живые семьи.

Это она зря, конечно, те ещё сказки Шехерезады упускает. Мы с тобой отлично вписались бы! Уже вижу текст:

«Они — кузены; он — сын внебрачного, она — дочь отринутой, и они — вместе…

Глава первая: когда у развратника с дурной наследственностью зародились его тёмные помыслы, ему едва исполнилось четырнадцать…».

Запретная любовь и всё такое, ага. Разошлось бы, как сахарные перья.

Хотя я боролся с наклонностями, знаешь ли! Честно представлял, что целую Мэнди Данэм, дочку нашего местного пастора. Или, например, Рэй — ну, Рэй Тальберг, пусть она и старше на два года.

Но как только я пытался всерьёз взять кого-то из девчонок за руку взять, я приличный — у меня перед глазами вставала ты. Твои глаза, волосы разноцветные, улыбка… И становилось так стыдно и тоскливо, что хоть вешайся. Не поверишь, я даже стишки убогие слагал но приводить их здесь не буду.

И знаешь, пусть бы меня осудили, растоптали, пусть хоть толпой бы рвали — но лучше времени, чем с тобой, у меня не было и уже не будет, и я никогда не откажусь от своих слов. Та поездка на последний курс, замок этот заклинивший, твой поцелуй — я даже и не подозревал, что ты тоже… Помню, тогда туман стоял, а потом солнце так ярко выглянуло! Я шторку дергаю, чтобы в глаза не било — а ты смеёшься и приговариваешь: «Солнце моё, смотри не туда, а на меня!»

Теперь я смотрю на рассветные лучи, и думаю: где ты вообще, есть ли у вас там рассветы? С кем ты их встречаешь? Хотя известное дело — с кем… Я до сих пор иногда бешено ревную тебя к Люпину — дурная кровь в действии, однако. А ведь сам отнюдь не святой.

Ну да ладно, чего уж теперь беситься… Хорошо с тобой, плохо без тебя — вот и весь ответ. В первые дни после твоей смерти хотелось под Круцио или маггловскую плеть лечь: чтобы по голове, по плечам били — лишь бы перебили мысли. Ну ничего, огреб по башке в камере, и успокоился чуток.

Ты, главное, не переживай: тётя Меди — не одна, мы все за ней присматриваем. Ух, она бы мне устроила за это «присматриваем», она ведь самостоятельная… Конечно, ей сначала очень тяжело пришлось — но это в прошлом. Продолжает наукой заниматься, недавно смогла доказать что-то про колебания магических частиц — мне Тедди разъяснял популярно, но я тупой и всё забыл не воспринял информацию.

Видишь, какой у тебя сын талантливый, в свои-то десять. И серьёзный такой, усидчивый. Только своим даром не особенно пользуется. Я уж подумал, что его достают за непохожесть, попытался разговорить — ни в какую, Тедди если упрется, то из него не вытрясешь. Тётя Меди, Гарри — даже Уизли не смогли добиться! Только вчера неожиданно рассказал, в чем дело. По большому секрету, само собой.

Ты только вдумайся в этот постулат! Твой сын не балуется перевоплощениями, потому что «не хочет смущать сверстников, обделённых особенными талантами»! Так и сказал, ну честное мерлиновское! У меня создаётся впечатление, что это не мне четвёртый десяток ломится, а ему…

Тедди ехать в школу только в следующем году, но он уже сейчас нервничает, кажется. Неудивительно: старая добрая межфакультетская грызня, по-моему, выходит на принципиально новый уровень. Наверное, такого даже после Первой войны не было.

Ясное дело, парень переживает. Но ничего, всё-таки он сын героев войны и крестник самого Поттера, это должно повлиять. А если не повлияет — мы с Гарри разберёмся. Я тебе обещаю.

Порой самому страшновато становится: Арти через пару лет тоже в Хогвартс отправляться, а уж как родная школа расцветёт к поступлению Лиззи... Она у меня девочка тонкая. Тревожно как-то, порой даже подумываю организовать им домашнее обучение — к счастью, Марси регулярно вправляет мне мозги обратно.

Да, ты правильно поняла, это мои жена и дети. Как видишь, я вовсе не храню верность твоей памяти, несмотря на высокий слог. Ну я же мужчина, мне положено размножаться, да и фамилию надо продолжать… Шутка, если что.

Знаешь, Тедди почему-то хочет на Гриффиндор, но думает, что не попадёт туда, и грустит. Тоже мне, трагедия: разве свет клином сошёлся на одном Доме? Гарри хорошо ввернул, что выпускникам «благородного колледжа» — всегда гробы со скидкой. Точнее и не скажешь: я как вспомню, что мы с Джо и Чарли в школе творили — просто подлинные дебилы с одной гладкой извилиной на всех.

А Тедди и здесь нашёлся с ответом: мол, а кто тогда станет защищать страну от новых Лордов, если не будет гриффиндорцев? Кто пойдёт по их следу?

Меня, если честно, мороз продрал, да и Гарри явно не по себе стало.

Вроде все взрослые люди и должны понимать, что шушера неистребима, но так не хочется, так не хочется новых… А ведь они уже есть: два года назад теракт в Косом шарахнул, было много жертв. Сволочи эти себя Вальпургиевыми рыцарями обозвали етить их через… Пересажали мы их, конечно, да не всех.

А вообще всё нормально, всё терпимо.

Письмо это я, конечно же, сожгу. Не хочу, чтобы Марси нашла: хоть она всё знает, а записки умершим невестам не считаются изменой — всё равно расстроится. Ей и так в мужья достался не прекрасный принц, а я — уже повод посочувствовать.

Так что я уничтожу последнее доказательство того, что мы были, и буду жить без тебя. Поначалу придётся туго, но я постараюсь.

Всегда любящий тебя,

кузен Финн

Также известный, как предатель родины, недоаврор, вырожденец и совершенно неприемлемый семьянин.

P. S. Прости за пунктуацию: ты же знаешь, я вечный троечник.