Бабуля с заглавной буквы Б

Бабуля с заглавной буквы Б

Помню, утром мама разбудила меня и сказала, что я хороший мальчик.

— Что-то случилось? — спросил я.

— В школу не пойдёшь, — сказала мама, — сегодня у нас в планах — Бабуля

— А как учёба?

— Я уже спросила, что вы школе сегодня будете делать, — сказала мама, и её глаза блеснули каким-то едким сожалением, — ничего страшного. Ты и так у меня... не глупый, и даже умный

Я и умный? Мама не могла такое сказать. Обычно она называла меня недоразумением либо ласково "ошибочка" и критиковала меня за всё, даже за то, что дышу неправильно, только через рот, а надо вдыхать носом и выдыхать ртом. Я привык к тому, что мама указывала на мои косяки и в школе и дома, но к любви не привык. Нет, она любит меня. Я знаю это, и знал. Но чтобы она сказала о любви вслух — в новинку. Ещё неожиданнее, что она отпросила меня из школы. Однажды, когда с меня стекал пот, как из ведра(я даже боялся, что потоплю соседей снизу), и всё казалось мне, прохладным, даже обжигающий пальцы чай, моя мама металась из угла в угол, из комнаты в комнату, думая, отправить меня с температурой в школу, либо оставить дома. И пропускать уроки — плохо, но и приходить больным в школу — нежелательно. И как о ней могли подумать её коллеги?

А тут отпросила. В скором времени я понял в чём дело — Бабуля умерла. Неужели, чтобы я был хорошим мальчиком, нужно, чтобы кто-то умирал?

Мы зашли в белую, маленькую церковь. Внутри было полным-полно народа. Оказалось, что все — мои родственники, хотя из всех я знал лишь деда (мужа Бабули) и мою мать (дочку Бабули), а все остальные, как только увидели меня начали улыбаться и зашептали:

— Какой славный малыш!

— Ещё недавно был карапузом, а уже как вымахал.

— Ты же меня помнишь? — один из самых раздражительных вопросов.

Он настолько меня заколебал, что я уже готовился был крикнуть правду.

— Конечно, помню, — каждый раз отвечал и одаривал собеседника наивными, голубыми глазами.

Когда мы прошли через толпу незнакомых, но близких родственников, первое, что я увидел, был черный гроб, а в нём лежала Бабуля. Я почему-то вцепился взглядом за её кривой, длинный нос так, как будто ожидал, что сейчас Бабуля шмыгнет им, встанет и скажет:

— А вы все кто такие? — а затем узнает нас с мамой и кинется обнимать. Маму будет ругать за то, что худее, чем бабушкин сморщенный мизинец, а меня потрепет по голове и будет спрашивать, хорошо ли мама себя ведёт.

— На пять с плюсом, — отвечу я.

— На пять с плюсом? — спросит Бабуля.

— Сначала на два, но потом, после отработки...

Какая была бы встреча, но Бабуля не шмыгала. Она предательски лежала в гробу — бледная и даже уже менее родная. Я скрестил руки, думая, что мне не нужна такая Бабуля, бросающая меня, но разглядывая еë спокойное лицо, лицо, из-за которого я раньше скакал вокруг Бабули, слушая мамин готовый на выговор взгляд. Не могу простить Бабулю.

— Мам, я не хочу тут быть — сказал я.

Мой взгляд отворачивался от бабушкиных, безжизненных глаз которые раньше то и делали, что скакали с одной вещи на другую, и каждый скачок был всё быстрее, как она будто пыталась удивиться всему в мире.

— Нельзя так себя... — сказала мама и дëрнула мою руку. Она протяжно выдохнула, и её рассерженные глаза словно прощали мне всё. — Прости, малыш. Я не хочу кричать. Ты потерпи, я тебя полностью понимаю, — ещё раз дëрнула мою руку. — Сколько раз я тебя просила так не отводить взгляда!

Начались похороны. Священник, толстый дядька с подкрашенной под седину бороду окинул на нас очи, в которых фиолетовый туман клубился, скрывая невиданную смертным мудрость, и стал отпевать. Все вздрогнули. Я сам вздрогнул от глубокого голоса священника, но чтобы не показать всем, что я верю в сказки про Бога, Христа и всю их шайку, я хмыкнул так, чтобы вся церковь услышала меня. Мамины зелёные глаза прожгли мой затылок, но я хмыкнул ещё раз и на этот раз громче предыдущего, что даже очи священника встрепенулись, и его пугливые, выпученные глазëнки нырнули в молитвенник, вспоминая , на каком слове он споткнулся. Священник перекрестился и кинул взгляд вверх, а затем обернулся ко мне и угрожающе поднял брови. Я хотел улыбнуться и сказать что-то противное, что-то например, давайте быстрее, но я поник головой, дав понять, что раскаялся в своих грехах.

Бормотание дядьки в свою бороду продолжилось. Священник поглядывал на меня изредка, и в такие моменты на его лике появлялась улыбочка, под которой подрагивал какой-то смешок, и очи загорались гордостью за себя, но вскоре его глубокий тембр скрипнул, и за ним вылился тихий смешок.

Дед, вздыбив мощную грудь, на которой 23 февраля гремела рота орденов, так закашлял, что вся церковь затряслась. Горящие свечи зашатались туда-сюда. Огонь одной свечи едва не задел старый рисунок какого-то чела с желтым кругом на голове, но дед кашлянул ещё раз, и та самая свеча завалилась в обратную сторону, пока не встала прямо. Жаль. Я надеялся на пожар.

На священника кашель деда сработал, и толстый дядька продолжил отпевание, изредка кланяясь глазами моему дедушке.

Всё стало скучно и уныло. Мама держала своё лицо, чтоб даже слезинки не пробегала по нему, хотя, когда она мельком глядела на меня, закрывала глаза и глубоко вздыхала. В те минуты её ресницы засверкали крупинками слёз. Дед даже не глядел на Бабулю. Видно тоже обиделся. Его злобные глаза выстреливали в каждого, даже меня, когда я зевал, не прикрывая рот ладонью. Зевота прошла и выпрямил спину, готовясь отдать честь деду, но его уже добрый взгляд с улыбкой мне как будто передал, что дед догадался, что я собираюсь неосознанно отдать честь ему, и что не надо этого делать, и что он горд своим будущим лейтенантом. Я от смущение отвернулся и уже собрался вести себя смирно, но меня шандарахнула мысль. Я же хотел свалить! Все уже выстроились в очередь,и каждый целовал Бабулю в слишком гладкий лоб, а я озирался на выход. Как можно целовать... куклу?

Что за кукла? Почему я только сейчас заметил, что Бабуля была без своих морщин и еë неживые зелëные, как хвоинки, уже не живые, но ещё способные уколоть в самое сердце, глаза казались каким-то тусклыми. Без блеска. Да и если присмотреться, а я так и сделал тогда, то зрачок расплылся кляксой по глазу, хоть и не так заметно, как вы могли представит, но это был круг, который лопнул, и у которого краска слегка вытекла. Самую малость.

Я это заметил, когда подходил к Бабуле поцеловать её в лоб. И тут я остолбенел и впился глазами оказывается в куклу. Не может моя Бабуля помолодеть или в рай, то есть под землю, мы летим молодыми?

Я обернулся к маме, которая была за мной. Её глаза испуганно дëрнулись и осматривали меня, затем она нахмурилась бледное личико, и её рот искривился, но сдержено, чтобы никто не увидел. Мама уже готовилась крикнуть на меня, но зубы стукнулись друг о друга, что аж у меня дëсна как будто сжались от боли.

— Что с тобой, недоразумение моё? — спросила мама ласково, но голос дрожал, а взгляд был такой, когда она ставила мне двойки по русскому языку — равнодушный. Еще она в такие моменты отходила от меня, скривив лицо так, словно я урод.

— Мне надо целовать? — спросил я, зная ответ.

— А чего непонятного? И давай быстрее. Не тупи.

Нос у Бабули похудел, глаза измельчали, хоть и в них узнавался её взгляд, обветренные губы (зачем-то при жизни она слизывала помаду с них. Бабуля говорила, что так вспоминала свою гулкую молодость, когда дед бросался на неё, как пуля. Не знаю, зачем бросался и при чëм тут губы. Бил что ли? Не, дед даже своих солдат не бил, а тут Бабуля) — обветренные губы застыли в полуулыбке, как обычно готовясь кинуть острую шутку, что все тут, как куклы. Играют в похороны. Но теперь губы на вид из пластика, глаза, словно они нарисованы цветными карандашами, и нос не шмыгал каждые пять минут.

— Вов, давай, быстрей, — сказала мама, — люди ждут. Я не хочу кричать! — она повысила голос, и, услышав, сказала — А, ну, быстро целуй! Даже тут умудряешься! — она встретила взгляд деда, влажный и сердитый взгляд, и поникла головой.

Я чувствовал, что в моём животе что-то булькало и перемешивалось, и там всё сжалось. Я поморщил лицо от боли. Хотелось скривиться в три погибели и метнуться в туалет, но взгляд всех в церкви блюдил надо мной, и я, выдохнув, сжал губы в поцелуй.

Вблизи, нос к носу, я вздрогнул от того, что увидел, кто передо мной. Впервые видел эту старуху, которая даже не пахла пирожками с вишней и тортом с маскарпоне. От неё ничем не пахло. Передо мной лежала кукла, которая ничем не была похожа на Бабулю. Хотя нет. Она пахла хлоркой. Я вдохнул её новый запах, и аромат защекотал мои ноздри и я чихнул, закрыв нос ладонью.

— Вов! — мама уже не сдерживала себя. Кричала изо всех сил.

Я закрыл глаза. Меня перекрючивало от одной мысли, что я поцелую дряхлую старуху, которая притворилась моей Бабулей. А почему только я вижу, что перед нами фальшивка, другая, не наша? И почему все целовали? И почему мне надо целовать не пойми кого? Не буду. Пойду и всё скажу им, что нашу Бабулю украли.

Я обернулся к маме и грозно встретился с её взглядом. Застыл. Обернулся. Поцеловал куклу. А затем крикнул, что даже сам оглох от себя:

— Зачем я должен целовать эту куклу? !

Какая-то тяжесть, давившая на меня тогда, спала, и я свободно задышал. Оказывается, я задыхался, но не осознавал этого. Я посмотрел на всех вокруг. Дед орал на меня. Он был весь красный. Мама вцепилась в деда, чтобы отцепить меня от дедушкиных крепких рук, которые уже чесались наказать солдатика, снимая с брюк ремень.

Интересно, что в этот момент я ничего не слышал, и все почему-то показались мне игрушками, с которыми можно поиграть, и я засиял от радости и обнял маму, свою любимую игрушку номер 2.

Еë лицо исказилось, правый глаз запульсировал, и казалось, что она накинется на меня, но она, толкнула меня так, что я оказался вне церкви, и сказала:

— Дома поговорим. Вот почему нельзя быть хорошим мальчиком? Почему ты меня не любишь? Зачем всё это, Бабуля?!

Меж них всех, между толпой я видел свою самую любимую куклу. Бабулю с заглавной буквой «Б». Она сама попросила меня так называть, а если писал о ней, то требовала, чтобы всегда, всегда с заглавной буквой.

Дверь в церковь закрылась. Я взглянул на тихое небо, и с него как будто спускались нити на мои руки и ноги.

Я пытался ухватиться за них своими плюшевыми руками, но они проскальзывали мимо моих пальцев. Стоп, плюшевыми руками? Какими плюшевыми руками? Я оглядел свои руки, и они были из плоти и кожи. Мои руки. Хорошие руки. Я облегчëнно вздохнул и почему-то расстроился, что я — не игрушка, как моя бабушка, и в моей голове мелькнула идея — стану я игрушкой. Буду как Бабуля. Веселиться. Есть. Шутить. Улыбаться. И всегда развлекаться. И когда-нибудь я обязательно стану игрушкой.