Аймани

Глава 1

Вдоль поросшего травой и репейником просёлка темнели крошечные одинаковые домики колхоза. Косые густоволосые берёзки стояли по дороге, клонились к чернеющему вдалеке лесу. Перед ними тянулись низкие столбы электропередачи, увешанные тремя рядами тонких, повисших дугой проводов. Стадом волочились коровы, громко мычали, подъедали на обочинах пожухлые холодные цветы. Деревенские бабы под вечер отпёрли им ворота, и животные разбредались по своим дворам.

Была поздняя осень, и жжёный запах прелой ботвы вместе с клубами дыма разносился по колхозу. Новый молодой чабан гнал стадо, гордо сидя на коне. Старухи махали ему рукой, подзывая на несколько слов. Мужики перешучивались из-за забора, на минутку-другую отвлекаясь от огородов. Но все тут же умолкали, когда видели, что следом — мокрые, запыхавшиеся — шли к своему дому бывший чабан Айдар и его старый однорукий тесть Берек.

Худая кляча, переставляя потрескавшиеся заросшие копыта, плелась за ними с порожним, присыпанным ветками седлом — заготовленные брёвна пришлось сбросить в малиннике. По белёным стенам их дома рябью било красное закатное солнце. Айдар свистнул Береку, и старик привязал клячу к покосившемуся заборчику участка. Ни одна корова не свернула к закрытой калитке.

Дверь со скрипом открылась, и со злостью Айдар хлопнул ею о косяк. Жирные неуклюжие мухи кружили по веранде, стукаясь в маленькие квадратики окон. Синяя краска полопалась на старых досках пристройки, и сквозь щели между ними гулял морозный октябрьский ветер. Айдар скинул с ног калоши, стянул ичиги и швырнул на порог. Он умыл в рукомойнике полное, заросшее щетиной чёрное лицо и прошёл в дом. Берек вошёл следом. Старик запер дверь на задвижку, с трудом разулся и умылся.

Белые, кривые в трещинах стены отражали желтоватый свет лампочки под потолком. Узкий короткий коридор вёл в большую комнату, где, бормоча под нос, играла вязаными куклами Гулейха. Бледная, худенькая для своих лет девчушка сидела на стёганом коврике. Айдар прошёл в комнату, уселся грузно за стол. Из крошечной кухни выбежала Аймани, даже не взглянув на Берека. На голове у неё был платок, она не поднимала от пола сухого угловатого лица. Девушка поставила перед мужем прохладную бутылку и поцарапанный гранёный стакан.

Берек повесил фуражку на гвоздь у двери. Аймани как раз возвращалась на кухню, она легонько приобняла отца, помогла снять потёртую военную шинель. Под шинелью на выцветшей гимнастёрке тускло блеснула медаль. Старик благодарно кивнул и прохромал через коридор, сел напротив Айдара, прислонившись спиной к печи.

Дрова потрескивали за стеной. С кухни тянулся водянистый солёный запах супа. Ещё до еды Айдар налил полный стакан и выпил одним махом. Гулейха мельком глянула на отца, и Берек достал из кармана шишку и легонько тронул внучку за плечо. Глаза девочки округлились: шишка была большая, щетинистая, как ёж. Она звонко засмеялась, убежала в угол комнаты, где любила прятать свои игрушки.

— Что? — Айдар качнул головой. — Шишку принёс, дурак старый? Лучше б грибов нарвал, хоть какой-то толк от калеки был бы…

От его дыхания несло спиртной горечью. Он опустил глаза в стол и налил ещё один стакан.

— Карает меня Бог… Перешёл я где-то ему дорогу.

Берек промолчал. Он потёр культю под рукавом гимнастёрки: к дождю она всегда ныла. Из угла доносилось шуршание: Гулейха укладывала шишку спать в шкатулку.

— Ведь всё как надо было. — Айдар стукнул пальцем по столу. — Что я теперь не так делаю? Берёзонька — сухая, ровная. — Он бормотал в стакан, готовясь выпить. — Валили тихо, сучья порубили, клячу навьючили. Ещё бы час… и дома!

Айдар выпил, сморщился и шумно занюхал рукавом.

— Кузьмич, тварь, пасёт меня! «Стой!»… тьфу, — цыкнул Айдар, — стрелять он будет. Уши выкрутил бы леснику этому. Да, чтоб его волки драли, Рахима позвал с собой. Участковому жалуется, сука! Сидели, ждали. Знали, значит! Донёс кто-то. Весь колхоз знает, куда Айдар ходит. Каждая собака знает. Сидят за заборами, глазами пялятся, а потом бегут к Рахиму, шепчут. Думают, я не вижу. Всё я вижу!

Он налил снова. Бутылка звякнула о край стакана.

— Что молчишь? — Айдар сурово посмотрел на Берека. — Сказал «бежим» — значит бежать надо. Нет, ковыляет позади как баран. Упал и лежит в грязи, кряхтит. Надо было бросить тебя там: гляди, Кузьмич застрелил бы, избавил бы… — Он говорил громко, с досадой. — А нет, я же, добрейшая душа, воротился, за шиворот потащил! Через бурелом понёс. Ветки мне всю морду отхлестали, хоть бы благодарен был!

— Спасибо… — тихо промолвил Берек.

— Да хер ли мне твоё спасибо! — сорвался Айдар. — Я пилу бросил, топор бросил. Последний топор, отцовский!

Айдар хлебнул из стакана. Он зажмурился, нахмурил брови и уронил голову на руки.

— Теперь Кузьмич топор в контору отнесёт, на стол положит при всех. Смотрите, мол, чей. А завтра Рахим придёт с бумагой. Штраф. А чем платить? Чем? Скотину забрали, работу забрали, топор, и тот забрали…

Голос его дрожал, стал жалобным, почти детским.

— Боже, я ведь не вор. Я печь топить хотел. Зима скоро. Девку застудим.

Берек кивнул. Он смотрел не на зятя, а на внучку в углу, которая баюкала свою шишку.

— Не за что меня Богу карать, — сказал Айдар тише. — Не за что. Я разве хуже других? Кузьмич сам дрова колхозные налево возит, все знают. Рахим у председателя гуся каждую осень берёт. А на них Бог не смотрит. На меня смотрит.

Он замолчал. На кухне звякнул половник, зашипела вода, пролитая на горячую плиту. Айдар поднял голову и уставился в коридор.

— Аймани! — рявкнул он. — Долго ещё? Помрём тут с голоду, пока ты возишься!

На кухне стихло. Послышались быстрые шаги, и в коридоре показалась Аймани с двумя мисками в руках. Она поставила их на стол: одну перед мужем, другую перед отцом. Положила рядом полбуханки хлеба, нож и деревянные ложки. Суп был мутный и жидкий: несколько кружков картошки, разваренная лапша да лук, плавающий сверху. Себе она не налила и вернулась к кухонной двери, встала в проёме, вытирая руки о передник.

Айдар зачерпнул ложку. Посмотрел на еду мутными пьяными глазами в свете тусклой лампочки, медленно вылил обратно.

— Это что? — Его низкий бас ударил по ушам.

Он посмотрел на жену. Аймани молчала. Айдар отодвинул миску, расправив крепкие рабочие плечи.

— Отвечай! — прикрикнул он. — Что это?

Аймани дёрнулась от голоса.

— Я спрашиваю, что это? Вода с луком? Я весь день по лесу бегаю, а дома кормят водой.

Он отхлебнул, вздохнув. Поморщился и всё-таки начал есть, громко, жадно, капая на стол.

— Раньше у нас мясо было, — проговорил Айдар с набитым ртом, как будто оправдывался. — Каждую неделю было. Шесть овец своих, две коровы, телёнок. Сметану на базар носили. Я чабаном был, отец! Лучшим чабаном в колхозе. Весь аул мне скот доверял, каждое утро гнал, каждый вечер пригонял, и ни одна голова не пропала. Ни одна!

— Хорошим был. Уж я-то знаю… — ответил Берек.

Он прижал буханку культей к груди и оторвал корку пальцами. Крошки посыпались на гимнастёрку. Протянул Айдару. Тот, не глядя, схватил, надкусил хлеб и зачерпнул ещё глоток супа. Доели они молча. Берек пытался не злить зятя, да тот багровел только от того, что видел, как неуклюже и несподручно старик ел суп.

За два года двор Айдара сильно обеднел. Когда был чабаном, он по лету водил стада на мокрые, ещё не обсохшие от дождей поля, где какая-нибудь бурёнка обязательно объедалась клеверу. Через пару часов животное пучило, и оно не могло есть, болело и умирало. Айдар, как опытный погонщик, конечно, знал об этом, и находил свою выгоду: менял больную корову у хозяев на телёнка. Айдар знал, то ли от насмотренности, то ли от удачи, где именно надо подколоть животину, чтобы газы спокойно вышли. Иногда не получалось, но взрослая корова ценилась втрое дороже телёнка, потому одного удачного случая хватало, чтобы покрыть дело с лихвой. Так его двор стал большим, зажиточным.

— Сказали, что я коров клевером травлю… Твари они, вот кто! Я виноват, что их коровы клевером объедаются? Сами, как раздует, в слёзы бросались: пропала скотина. Спасибо пусть скажут, что я вообще их менял такими. Кто ещё купит дохлую? Никто! А я её выхаживал!

Айдар хлебнул водки прямо из бутылки, минуя стакан. Берек хорошо помнил, как предупреждал зятя, но тот не слушал. Когда отравилась шестая корова, Айдара вызвали на товарищеский суд. Собрали колхоз в клубе, и председатель за столом, под портретом Ленина, объявил, что всю скотину Айдара отпишут в общественную собственность. Зульфия-апа, которая жила на отшибе у полей, божилась, что сама видела, как Айдар гнал коров к клеверу. Её поддержали сенокосцы Сагит с Муратом, и ни один человек не высказался против. По общему согласию, Айдара погнали с работы. Из района позвали нового чабана, а старого заклеймили тунеядцем и врагом коммунистического движения.

С тех пор Айдар начал по-чёрному пить, и хозяйство постепенно, за несколько зим, пришло в упадок. Огород зарос высоким сухим чертополохом, сарай повалился, а двор покрылся жёсткой многолетней травой. Всё в жизни бывшего чабана стало не таким: неправильным, несправедливым. В своих бедах он видел происки других людей, считал себя уязвлённым и незаслуженно оболганным. И всякая неудача теперь омрачалась его общим потяжелевшим, как и он сам, характером.

На жизнь мужчина зарабатывал бесхитростно — то с тока вынесет в носках зерна на целый мешок, то прикормит соседских кур на свой участок, а в последнее время воровал лес. Колхоз топился круглый год: летом местные любили баню и самовары на природе, а зимой сама суровая погода принуждала топить печи. Им с тестем не раз делали прилюдный выговор, что никак не отвадило Айдара от тяги к воровству и другим способам лёгкой наживы.

Однако неправильно было бы сказать, что его тянуло именно к преступному ремеслу. Айдар в глубине души был человеком горделивым, настоящим честолюбцем, который наслаждался тем, что имел в обществе высокий статус. И самое обидное для него было не то, что семью лишили достатка, а именно новое положение отщепенца и изгоя. Оно уязвляло мужское достоинство. Он лучше всех разбирался в животных, был лучшим наездником в колхозе и всё равно волочил несчастное существование.

Аймани, по его жёсткому, жгучему от обиды ощущению, стала клеймом «недомужчины». Она была младше Айдара на тринадцать лет. Когда они женились, он только стал чабаном в колхозе. Уже тогда Айдар прикладывался к бутылке и, бывало, колотил по пьяни супругу. Однажды, когда он возвращался из пивнушки, ещё молодая нерожавшая Аймани, по глупости, начала его отчитывать, и Айдар избил её так, что на следующее утро девушка разродилась мёртвым первенцем. Они похоронили мальчика на мусульманском кладбище за рощей.

В то время Аймани позволяла себе слёзы и много дней проплакала у пустой колыбели. Айдар топил горе на дне стакана: пропадал в полях с утра до вечера, а ночью был в гостях и играл в карты. Он гнал от себя любое подозрение в том, что своими руками убил сына, и всё равно, в минуты шаткого хмельного тумана в голове, эта мысль цепляла его. В такие моменты он становился злым, угрюмым и часто затевал драку с собутыльником. Возвращался домой побитым и поддатым, и от вида красного заплаканного лица Аймани в нём потихоньку разрастался гнев. В очередной раз вернувшись с пьянки и увидев ревущую у колыбели жену, Айдар избил её черенком лопаты и выгнал в сарай. Всю ночь девушка пролежала на сене, а утром зарыла своё горе глубоко в душе. Она стала тихой, смиренной, и только красивое круглое лицо отразило эту внутреннюю перемену — осунулось и болезненно побледнело. Аймани потом ещё долго не могла родить, а когда снова понесла, второй ребёнок тоже родился мёртвым. Айдар всё ждал сына, но их семья спустя семь лет брака приросла лишь слабенькой щуплой девочкой, которую назвали Гулейха.

Берек видел это, но не мог повлиять. Когда Айдар появился в колхозе, Берек уже был стар. Он вернулся с фронта одноруким калекой. Его жена умерла в годы войны от голода, а сыновей они не нарожали, так что некому было выполнять тяжёлую мужскую работу. Пока Аймани росла, с большим трудом справлялся Берек, но вскоре его здоровье начало сдавать. Пришлось искать мужа для только повзрослевшей дочери. Небогатый ветеран-калека едва ли мог предложить хоть какое-то приданое, кроме своего маленького домика. Молодой чабан вошёл в их семью, и Береку казалось, что у дочери наконец-то появилась опора. Все надежды были похоронены вместе с внуком.

Когда Берек взял синего, бездыханного младенца в руку, с солдатской праведной злобой он кинулся бить просыхавшего с ночи Айдара. Он, конечно, не мог тягаться с ним, и зять швырнул старика с крыльца дома, как беспризорную собаку. Той холодной осенью Берек оставил в земле за берёзовой рощей не только крошечное, завёрнутое в саван тело — он похоронил в безымянной могиле собственную старость. У него на глазах иссох, провалился фундамент, на котором строилось будущее. Под комьями промёрзшей глины остались несостоявшееся продолжение рода, ненародившийся детский смех и та тихая, защищённая жизнь Аймани, ради которой Берек тянул походную лямку и гнулся под пулями через всю Европу.

Айдар набил рот хлебом, шумно разжёвывая плотную корку. Хмель гулял в его жилах, наливая плечи мертвенной, дурной тяжестью, и взгляд мужчины то и дело соскальзывал в угол комнаты. Там, на затоптанном стёганом коврике, Берек пристроился на корточках возле маленькой Гулейхи. Старик левой, единственной рукой катал по ладони серый шарик, слепленный из ржаного мякиша. Пальцы у него были узловатые, изрезанные шрамами, но двигались на удивление ловко. Он чуть заметно надавил ногтем, прочертил двумя полосками глаза, затем тонкой дугой рот, и показал девчушке. Гулейха, прикрыв ладошками лицо, звонко рассмеялась.

Айдар замер.

— Надо мной весь аул смеётся, — процедил он, бросив ложку. Суп брызнул на стол. — Недавно Жанибек при всех сказал, что я сына супруге сделать не могу.

Берек повернулся, Гулейха умолкла.

— И ты сидишь, ржёшь, старик. — Айдар подался вперёд, и стол жалобно скрипнул под его весом. — Жрёшь мой хлеб, калека, на шее сидишь. Сам сына не родил, и дочь твоя не родила. Пустая порода. Никакого толку от вашей крови нет, одна гниль.

Он медленно перевёл наливающийся яростью взгляд на кухонный проём. Аймани чуть заметно вздрогнула. Избегая смотреть на мужа, она стискивала в руках край серого засаленного полотенца.

— Чего застыла? Думаешь, забыл? Я всё помню. Двоих пацанов в землю зарыл из-за тебя! Одну живую девку родила, и та хилая, бледная, как поганка. Мулла сказал, что это за грехи.

Айдар плюнул в миску. Его губы задрожали.

— Соседки говорят, ты проклятая. Вся плоть твоя гнилая. За что ты со мной так?

Аймани не ответила. Она даже не повернула головы, продолжая смотреть на потрескавшуюся кладку печи. Ни единого звука, ни вздоха не слетело с её губ. И эта гробовая, покорная тишина окончательно сломала Айдара. Он заплакал. Скупо. Без слёз. Лицо его сморщилось, и сквозь ноздри вырывалось горячее пьяное дыхание.

— Что я сделал Богу? — заскулил он. Бас его превратился в жалкий, животный плач. — За что мне такая? В чём я хуже Сагита, в чём хуже Мурата? У всех сыновья.

Бутылка была пуста. Айдар рыдал навзрыд, раскачиваясь над столом.

— Был бы сын — пастухом бы вырос, помощником. А так кому я всё оставлю? На кого дом брошу?

Его бормотания разносились по комнате сквозь всхлипы, и наконец солёные капли побежали по щетине, размазывая грязь. Берек сидел в углу. Гулейха от страха забралась к деду на колени, обхватив его шею. Вдруг Айдар шмыгнул носом, лицо его на мгновение разгладилось.

— Гулейха... — позвал он, протягивая к ней огромные руки. — Иди сюда. Сына нет, дай хоть тебя пригрею.

Девочка вжалась в Берека ещё сильнее, переводя взгляд с отца на деда. Она медлила. Старик мягко кивнул внучке, и Гулейха сползла на пол и мелкими шажками подошла к столу. Айдар усадил её на колени и принялся гладить по голове, обнимать и плакать ей в макушку. Как зверёк, она сидела неподвижно, выпрямив спину. От отца разило дешёвой водкой и мокрой прелой землёй. Его заскорузлая рука, исцарапанная острыми ветками, путалась в её светлых волосах.

Так же резко Айдар затих. Он открыл покрасневшие глаза и кулаком ударил по столешнице. Миска подпрыгнула, перевернулась, стакан покатился и упал на пол. Гулейха съёжилась и выскользнула из его объятий.

— Все вон! — рявкнул Айдар, поднимаясь во весь рост и опрокидывая табурет. — Вон из моего дома, твари! Чтобы духу вашего здесь не было!

— Айдар, сынок, не надо! — бросился к нему Берек.

Айдар отпихнул старика к стене. Тяжело дыша, он со звериной беспричинной злобой смотрел на супругу. Гулейха встала перед отцом. Плача, она бессильно толкала его от матери, стучала кулачком по коленке. Айдар лишь на мгновение перевёл бешеные глаза на дочь, и Берек тут же подхватил девчонку и побежал на веранду.

— Не обижай маму! — кричала Гулейха, махая руками и ногами.

Старик выскочил в прохладную пристройку и закрыл за собой дверь, прижавшись к ней спиной. Было темно. Глухая ночь сгустилась за окнами, накрыв улицу почерневшим сводом. По веранде разносились испуганное дыхание Берека и визг Гулейхи. Удар. За ним сразу плач. Мужской крик. Ещё удар и грохот перевёрнутого стола.

— Не обижай! — снова завопила девочка.

Берек прошёл на порог и накинул калоши.

— Деда, пусти! — просила она. — Он маму бьёт! Пусти!

Старик вынес внучку на улицу. Позади раздавался плач Аймани. Губы у Берека вздрагивали, и он едва сдерживался, чтобы не заплакать. Он хлопнул дверью и присел на ступеньку. Гулейха вырывалась из его объятий.

— Деда! — кричала она и от безысходности стучала кулаками по его плечам.

Берек прижал девочку ухом к своей груди, закрыв ладонью второе. Медаль на гимнастёрке холодила её щёку. Даже теперь он слышал, как кричала и ревела Аймани. Где-то вдалеке лаяли собаки, совы протяжно ухали на ветках, и ветер ласково трепал берёзы. Высоко в безоблачном синеватом небе мириады звёзд смотрели на него. Щербатый месяц плыл на запад, и за ним раной раскинулся Млечный Путь. Гулейха дрожала и всхлипывала. Берек не заметил, как и по его щекам побежали слёзы. Он смотрел на небо, пытаясь забыться, но удары Айдара гремели в ушах, и за каждым следовал крик Аймани.

Она скулила, билась о стены, и ответом на всё был лишь крик Айдара. Он кричал ей: «За что?» — а потом бил. Кричал и бил снова и снова. Каждый визг Аймани Берек ощущал как удар по самому себе. Он то дёргался, то вскакивал. Наконец он встал, посадил Гулейху на ступеньку и взялся за ручку двери.

— Куда идёшь, дурак старый? — послышался голос.

Через забор стояла соседка. Свет горел в их доме, любопытные дети выглядывали в окна.

— Сиди. Пустая она у тебя, Бог её проклял. Сиди, не то и тебя зашибёт. Щас добесится и успокоится.

Берек стоял, не отпуская ручки. Потом разжал пальцы и опустился обратно на ступеньку. Соседка зевнула и ушла в дом. Дверь за ней хлопнула. Свет у соседей погас.

В доме Берека ещё какое-то время не утихал шум. А потом стало тихо — ни криков, ни ударов, только раз что-то тяжело упало на пол, и тишина. Кляча переступала с ноги на ногу, фыркала. Берек прислушался. Он ждал, что Аймани заплачет, но она молчала.

Вскоре Гулейха уснула. Старик завернул её в гимнастёрку и положил к себе на колени. Не шевелясь, он просидел до рассвета. Месяц ушёл за деревья. Звёзды побледнели одна за другой, и небо над берёзами медленно налилось серебром.

Иней лежал на траве, и начало потихоньку рассветать, когда вдруг дверь скрипнула. На пороге стоял Айдар. Он был трезв. Его серое лицо опухло, рубаха была разорвана у ворота. Он не посмотрел на старика. Бросил на крыльцо шинель Берека и сказал хрипло:

— Укрой девку.

Берек укрыл. Гулейха пошевелилась под шинелью. Снова уснула.

— Пошли, — сказал Айдар.

Старик поднялся и вошёл в дом. Дверь с веранды была открыта, по коридору разбросана посуда. Табурет валялся перевёрнутый. Стол был опрокинут на стену, и у печи темнело пятно, присыпанное золой. Рядом лежала Аймани, завёрнутая в одеяло. Её посиневшее разбитое лицо выглядывало из-за кромки. Берек упал на колени. Он сжался в комок и ревел, пока Айдар молча завязывал одеяло в узел.

— Не ной! — рявкнул он старику. — Хватай, не то и тебя пришибу.

Айдар поднял жену за плечи. Берек утёр лицо, взялся за край одеяла у ног. Аймани оказалась совсем лёгкой. Через веранду они вынесли её мимо спящей Гулейхи. Колхоз ещё спал. Дорога вела вниз, к лесу, и под ногами уже захрустела обледеневшая трава.