Apfelplatz

Глава 1. Прибытие

Поезд не остановился, а выдохся. Последний лязг буферов, последний клубящийся шипением пар, впитавшийся в сырой октябрьский воздух. За решетчатыми окнами теплушек проступали контуры лагеря: вымерзшая грязь аппельплаца, ряды одинаковых бараков, уходящих в серую даль, и колючая проволока, на которую, казалось, подвешено низкое небо.

Дверь с грохотом отъехала. Свет, резкий и безжалостный, ударил в лица.

— Вон! Быстрее! Все наружу!

Голоса, отточенные, как штыки. Анна вжалась в толпу, стараясь не потерять равновесия. Ноги, сведенные долгой дорогой, не слушались. Она сползла с подножки на утоптанную землю, пахнущую холодной золой и чем-то химически-сладким, от чего сводило скулы.

На перроне — строем, живая стена из серо-зеленого сукна. Офицеры. Они не суетились. Они наблюдали. Анна подняла голову, втягивая в легкие морозный воздух. Он обжигал, но возвращал к реальности. Дыши. Смотри. Запоминай.

Людей, жалкую серую массу, строили в ряды. Начался осмотр. Комендант лагеря, оберштурмфюрер Шрайбер, человек с лицом бухгалтера и ледяными глазами, неспешно прохаживался вдоль шеренги. Его сопровождал другой офицер. Тот был моложе, выше. Его движения были плавными, почти ленивыми, но в них читалась пружинистая, хищная готовность. Он не смотрел на толпу — он ее сканировал. Взгляд скользил по спинам, по вжатым в плечи головам, будто оценивая товар. Или мишени.

Эллиас. Лейтенант. Его имя, услышанное из уст Шрайбера, проскочило в сознании Анны и зацепилось там, острое и холодное. Говорили, он прибыл из Берлина. Специалист по «убеждению».

Анна стояла, выпрямив спину. Учительская привычка. Говорить, глядя в глаза. Видеть личность, даже в самом отъявленном хулигане. Эта привычка теперь могла убить. Но опустить взгляд — значило признать, что они стерли в тебе все, даже право видеть. Она смотрела поверх голов, на чадящие трубы крематория вдалеке. Ее народ еще не сломлен. Москва держится. Об этом шептались в теплушке.

Внезапно этот взгляд, скользящий, как луч прожектора, наткнулся на ее лицо и остановился.

Эллиас замер. Он дошел почти до конца шеренги и уже терял интерес. Очередная партия сырья для лагерной машины — изможденные, испуганные, сломленные еще до начала. И тут — эти глаза. Не стеклянные от ужаса, не пустые от отрешения. Золотисто-карие, как осенний дуб, держащий последние листья. В них горел не огонь — там была глубина. Твердая, холодная глубина породы. И они смотрели прямо на него. Не с вызовом. С констатацией. Я тебя вижу.

Это было настолько неожиданно, что Эллиас на секунду споткнулся о собственный шаг. Не физически — внутренне. Порядок, стройность его мира, где он был охотником, а все вокруг — добычей, дала микроскопическую трещину.

Шрайбер заметил. Его тонкие губы скривились в брезгливой усмешке. Он резко шагнул к Анне.

— Свинья! Глаза вниз! — его перчатка со свистом рассекла воздух и врезалась ей в лицо.

Боль, яркая и звонкая, разлилась по скуле. Анна качнулась, но устояла. Из уголка рта потекла теплая солоноватая струйка. Она не опустила головы. Она медленно перевела взгляд с Шрайбера на Эллиаса. И снова задержала его.

В этих глазах не было страха. Было понимание. И презрение. Чистое, как дистиллированная кислота.

Шрайбер закипел. Это был вызов не просто порядку, это был вызов ему лично.

— Расстрелять! — выдохнул он, обращаясь к часовому. — Эту русскую суку! Немедленно!

Часовой щелкнул затвором. Анна прикрыла глаза. Внутри все сжалось в ледяной комок. Но она не издала звука.

— Минуту, господин оберштурмфюрер.

Голос Эллиаса прозвучал тихо, почти любезно. Он подошел ближе, никак не отрывая взгляда от Анны.

— Такая… интересная мимика. Похоже на вызов. Было бы жалко потратить её так просто.

Шрайбер нахмурился.

— Что вы предлагаете, лейтенант?

Эллиас улыбнулся. Это была недобрая, хищная улыбка.

— Мне нужна практика. А живые мишени всегда информативнее картонных. Отдайте её мне. Для игры.

Он говорил о ней, как о вещи. Но в его глазах, холодных, серо-стальных, как озеро в пасмурный день, плескалось любопытство. Азарт.

Шрайбер усмехнулся. Он знал «игры» Эллиаса. Мишени умирали. Всегда. Просто иногда не с первого выстрела.

— Как пожелаете. Ей сегодня везёт. — он кивнул часовому, и тот опустил винтовку.

Эллиас сделал последний шаг. Теперь он был так близко, что Анна чувствовала запах его кожи — дорогое мыло, холодная сталь, едва уловимая нота морозного воздуха. Он наклонился, его шепот был похож на шипение змеи.

— У тебя смелые глаза, фройляйн. Посмотрим, как долго они продержатся.

Потом он выпрямился и громко, четко скомандовал:

— Доставьте её на учебный плац. И найдите яблоко.

Глава 2. Яблоко

Учебный плац был пустынным, продуваемым ледяным ветром. В конце мишени — человеческие силуэты, изрешеченные пулями. Анну поставили к деревянному забору. Ей в руки сунули яблоко. Кислое, сморщенное, зимнее.

— На голову. Не уронить, — бросил один из солдат.

Руки не дрожали. Вот что было странно. Она поставила яблоко себе на голову. Холодный, твердый шар давил на темя. Мысли уплывали, оставалась только ледяная ясность. Она видела, как в двухстах метрах от нее Эллиас неспешно разминает плечи, берет винтовку Mauser 98k. Солдат аккуратно, почти почтительно, подает ему патрон.

Он вставил его в патронник. Звук щелчка донесся сквозь ветер.

Анна снова посмотрела на него. Сквозь расстояние, сквозь натянутую, как струна, тишину плаца. Она не молилась. Она просто смотрела. Вбирала в себя этот образ: стройная фигура в идеально сидящем мундире, сосредоточенное лицо, винтовка, становящаяся продолжением его руки. Вот он, твой палач. Посмотри на него хорошенько.

Эллиас прицелился. Мир сузился до мушки на конце ствола, до маленькой темной точки на бледном лице женщины у забора. Он видел ее глаза. Даже отсюда. Они не закрывались. Он привык к тому, что в этот момент люди зажмуриваются, плачут, падают на колени. Она стояла. Как статуя.

Стреляй, — говорил ему холодный, профессиональный внутренний голос. Просто сбей яблоко. Или не сбей. Неважно. Потом добьешь.

Но палец на спуске не давил. Эти глаза… Они выбивали его из колеи. Они не умоляли. Они — наблюдали. Записывали его в память, как он записывал свою жертву в прицел.

Ветер дул в бок, порывистый. Эллиас сделал поправку. Дыши ровно. Сердцебиение — спокойное, как всегда в момент выстрела. Но сегодня в его ритме был сбой. Легкое, раздражающее возбуждение. Не от предвкушения убийства. От чего-то другого.

Выстрел хлопнул, коротко и сухо, отдался эхом над плацем.

Яблоко на голове Анны взорвалось. Мелкие кусочки, брызги кислого сока осыпались ее волосы, щеки. Сердце на мгновение замерло, потом рванулось в бешеной гонке, отдаваясь в висках глухим стуком. Она стояла. Ноги были ватными, но держали.

Эллиас опустил винтовку. Солдат рядом что-то восхищенно пробормотал. Идеальный выстрел.

Но Эллиас не слушал. Он смотрел на женщину. Она медленно, будто в трансе, провела рукой по волосам, смахнула кусочек яблока. Потом снова подняла на него взгляд. И в этом взгляде не было облегчения. Не было благодарности. Была все та же ледяная глубина. И впервые за много лет Эллиас почувствовал что-то вроде… недоумения. Он сохранил ей жизнь. А она смотрела на него так, будто он только что совершил самое отвратительное надругательство.

Вместо того чтобы погаснуть, интерес внутри него вспыхнул с новой силой. Он хотел было приказать привести ее к себе, но остановился. Нет. Слишком просто.

— Обратно в барак, — бросил он солдату, не отводя глаз от Анны. — Но теперь она под моим особым надзором. Понятно?

Он повернулся и пошел прочь, оставляя ее стоять у забора, в одежде, пропахшей порохом и гнилыми фруктами. У него впервые за долгое время было чувство, что игра только началась. И он еще не понял, кто в ней мишень.

Глава 3. Зонт

Последующие дни стали для Анны серой полосой унижений и страха, прошитой острыми иглами странного внимания. Ее не тронули, но и не оставили в покое. Она ловила на себе его взгляд во время вечерних поверок — он стоял на ступенях комендатуры, курил, наблюдая. Его присутствие висело над ней незримой, но тяжелой тенью.

Однажды ее отрядили разгружать уголь у лагерных складов. Работа каторжная, черная, пыль въедалась в кожу, в легкие. Небо с утра нависло свинцовым колпаком, и к полудню хлынул холодный, пронизывающий дождь. Он не омывал, он заливал грязь, превращая ее в липкую, ледяную жижу. Анна, промокшая насквозь, уже не чувствовала рук, а мешки с углем будто наливались свинцом.

И вдруг над ее головой перестало барабанить. Капли перестали бить по затылку и плечам. Она замерла, сгорбленная под невидимой ношей, потом медленно выпрямилась и обернулась.

Позади, в полушаге, стоял Эллиас. В черной шинели, в фуражке с капельками дождя на козырьке. В его вытянутой руке был раскрыт большой черный офицерский зонт. Он держал его так, чтобы тень от купола полностью накрыла ее.

Дождь стекал с его плеч, с краев зонта, образуя вокруг них хрупкую, прозрачную стену. Внутри этого пространства было тихо. Только шум ливня вокруг и хриплое дыхание Анны.

Она смотрела на него, не в силах найти в своем опустошенном сознании ни слова, ни жеста. Вода с ее волос стекала по лицу, смешиваясь с угольной пылью. Эллиас смотрел на нее внимательно, изучающе, как энтомолог на редкий, пойманный в ловушку экземпляр. Его лицо было непроницаемо.

Он не сказал ничего. Не предложил помощи. Не отдал приказа. Он просто стоял и смотрел. На ее промокшую, грязную одежду, на синие от холода пальцы, вцепившиеся в мешок, на капли, скатывающиеся с ресниц. В его взгляде не было жалости. Было холодное, почти научное любопытство. До каких пределов?

Длинная минута тянулась в тишине, нарушаемой только дождем. Потом Эллиас медленно, не меняя выражения лица, кивнул — едва заметное движение подбородка. И развернулся. Зонт ушел вместе с ним, и ледяные струи снова обрушились на Анну, ударив с удвоенной силой.

Он ушел, не оглянувшись, шагая по грязи так, будто шел по паркету в опере. А она осталась стоять под дождем, с мешком угля в онемевших руках, с новым, леденящим душу пониманием: для него она была не человеком, не врагом. Она была загадкой. И он собирался ее разгадывать. Методом разрушения.

Глава 4. Кровь на губах

Он нашел ее у барака, в узком проходе между стеной и поленницей дров. Сумерки сгущались, окрашивая все в сизый, неуловимый цвет. Анна тащила тяжелое бревно, спотыкаясь о промерзшую землю.

— Оставь, — сказал он тихо, появившись перед ней словно из тени.

Анна вздрогнула, бревно выскользнуло из рук и с глухим стуком упало. Она попятилась, но спиной уперлась в холодные, шершавые бревна поленницы. Дороги назад не было.

Эллиас приблизился. Он снял перчатку, медленно, будто давая ей время осознать каждое движение. Его рука, бледная, с длинными пальцами, пахнущая кожей и табаком, поднялась к ее лицу. Он провел тыльной стороной ладони по ее щеке, смазывая грязь и след давно высохших слез. Прикосновение было ледяным.

— Какая расточительность, — прошептал он. Его дыхание, пахнущее кофе и шнапсом, обожгло ее кожу. — Такие глаза… в таком месте.

Анна сжалась, стараясь просочиться в дерево. Ненависть, горячая и густая, поднялась у нее в горле. Она молчала, сжимая зубы до боли.

— Ты должна быть благодарна, — его голос стал жестче. — Я мог бы оставить тебя под дождем. Или забыть на стрельбище. Но ты… интересуешь меня.

Его рука скользнула с щеки на шею, большим пальцем он надавил на подбородок, заставляя ее поднять голову выше. Его лицо было так близко, что она видела мельчайшие детали: тонкую сетку морщинок у глаз, жесткую щетину на щеках, абсолютную пустоту в серых зрачках, в которых теперь отражалось ее собственное, искаженное страхом и ненавистью лицо.

— Я хочу услышать, как ты сломаешься. Хочу увидеть, как этот свет в глазах погаснет, — он говорил почти ласково. — И я добьюсь этого.

Его губы грубо прижались к ее губам. Это был не поцелуй. Это был акт обладания, метка, жест унижения. В его прикосновении была жадная, хищная уверенность.

И тогда внутри Анны что-то щелкнуло. Не страх. Ярость. Чистая, первобытная, животная ярость.

Она не оттолкнула его. Она ответила. Не страстью — зубами.

Ее челюсти сомкнулись на его нижней губе с такой силой, что она почувствовала хрящ и теплый, соленый, медный привкус крови, хлынувшей ей в рот.

Эллиас резко отпрянул с глухим, больше удивленным, чем болезненным вскриком. Он прижал руку к губе, и сквозь пальцы просочилась темная струйка.

Анна, вся дрожа от адреналина, выскользнула из ловушки между ним и поленницей и бросилась бежать. Не оглядываясь, в сторону женского барака, в наступающие сумерки.

Она ждала выстрела в спину. Криков. Погони.

Но позади было мертвенно тихо. И потом — звук. Не крик. Тихий, сдавленный, а затем все более нарастающий… смех. Хриплый, неподдельный смех Эллиаса, раскатывавшийся в холодном вечернем воздухе.

Она обернулась на повороте. Он стоял все там же, вытирая кровь с губ тыльной стороной ладони. И смеялся. В его глазах, прищуренных от смеха, не было злости. Там пылал азарт. Дикий, неконтролируемый. Как у охотника, которого только что поцарапал считавшийся безобидным зверь.

Она убежала. А он еще долго стоял в темноте, прижимая окровавленный платок к губе, и чувствовал, как эта боль, острая и живая, разжигает в нем огонь сильнее, чем любая легкая победа. Она укусила. Она укусила. Это было лучше, чем покорность. Это значило, что борьба будет настоящей.

Глава 5. Переводчица

Приказ пришел на следующее утро. Анну забрали из общего барака и перевели в каморку при лагерной канцелярии. Это было крошечное, сырое помещение без окна, но с дверью, которую закрывали снаружи. Здесь была койка с тонким матрасом, табурет и стол. Для лагеря — невиданная роскошь. Для Анны — новая клетка.

Эллиас не появлялся несколько дней. Но его присутствие ощущалось в этом «повышении». Снизили нормы на общих работах, в пайке иногда попадалась лишняя картофелина или кусок маргарина. Охрана смотрела на нее с молчаливым, зловещим любопытством. Она была вещью лейтенанта. Заведомо обреченной, но пока неприкосновенной.

Когда он наконец вспомнил о ней, это был вызов в его кабинет. Комната в административном бараке пахла воском, свежей краской и табаком. На столе — аккуратные стопки бумаг, дорогая чернильница, фотография в серебряной рамке (пожилая женщина в строгом венском платье). На стене — подробная карта Восточного фронта, утыканная флажками.

Эллиас сидел, откинувшись в кресле. На его губе заживал небольшой шрам. Увидев его, Анна почувствовала горькое удовлетворение.

— Вы говорите по-немецки, — это был не вопрос, а констатация. Его голос был ровным, деловым. — Мне нужен переводчик на допросах. Нынешние... не справляются. Ты будешь переводить то, что я говорю, и то, что они отвечают. Дословно. Поняла?

Он смотрел на нее, ожидая протеста, страха, чего угодно. Анна молчала. Учительница внутри нее с отвращением отвергала эту роль. Но заключенная понимала: отказ — мгновенная смерть. А жить — значит помнить. И, возможно, свидетельствовать.

— Я поняла, — ответила она на чистом немецком, без акцента, который годами оттачивала на уроках в школе под Смоленском.

Эллиас едва заметно поднял бровь. Качество ее языка, видимо, превзошло ожидания. Он кивнул.

— Хорошо. Тогда начнём.

Первый допрос был кошмаром, в который она шагнула с открытыми глазами. Это был молодой партизан, пойманный с оружием. Его уже избили. Эллиас вел допрос с ледяной, почти скучающей эффективностью. Он не кричал. Он задавал вопросы тихо, внятно, как врач, констатирующий симптомы. Когда ответа не было, он просто кивал стоявшему рядом унтер-офицеру. Тот бил. Кулаком, плетью, резиновой дубинкой.

— Переведи, — говорил Эллиас, когда партизан, захлебываясь кровью, что-то бормотал. — Дословно.

Анна переводила. Ее голос звучал чужим, плоским, как граммофонная пластинка. Она смотрела в глаза избитому человеку, и в них читала сначала надежду («Своя!»), потом недоумение, а потом — ту же самую ненависть, которую она испытывала к Эллиасу. Она стала частью машины. Его инструментом.

Эллиас наблюдал за ней. Ему казалось, он демонстрирует силу, контроль, превосходство своей расы и системы. Он ждал, когда этот непоколебимый свет в ее глазах наконец дрогнет, погаснет от ужаса и соучастия.

Но свет не гас. Он менялся. От человеческого сострадания он закалялся во что-то иное. В сталь. В лед. В абсолютное, немое презрение. Она смотрела на него не как на силу природы, а как на что-то патологическое. На больного, опасного идиота, исполняющего чужой безумный сценарий. И этот взгляд — взгляд не жертвы на палача, а скорее ученого на ядовитую бактерию под микроскопом — бесил его больше криков и проклятий.

Однажды, после особенно тяжелого допроса, когда от пленного унтер-офицер унес только окровавленную груду тряпья, Эллиас задержал Анну в кабинете.

— Ну что? — спросил он, закуривая. — Все еще веришь в победу своего народа? Видела, как легко все ломается? Как исчезает вера, когда бьют по костям?

Анна стояла у двери, вся напряженная, как струна. В ее одежде был запах крови и пота — не ее, чужой.

— Вы ломаете тела, — сказала она тихо, глядя в пространство над его головой. — Это не имеет отношения к вере. Вера — она внутри. Ее нельзя выбить кулаком. Можно только убить носителя. И вы этим занимаетесь.

Он резко хлопнул ладонью по столу. Сигарета подпрыгнула.

— Ты думаешь, ты сильнее? Ты просто еще не дошла до своего предела. Я найду его.

— И что тогда? — впервые она посмотрела прямо на него. В ее золотисто-карих глазах отражалось пламя его зажигалки. — Вы убьете меня? Это и есть ваша великая победа? Убить беззащитную женщину? Поздравляю, лейтенант. Вы уже почти всего добились.

Он встал, медленно обошел стол. Она не отступила. Он был так близко, что видел, как вздрагивают ее ноздри, как сжаты челюсти.

— Я добьюсь, чтобы ты попросила, — прошипел он. — Попросила о пощаде. О жизни. О… чем угодно.

— Мечтайте, — выдохнула она и, не дожидаясь разрешения, повернулась и вышла.

Дверь закрылась. Эллиас остался один. В комнате пахло ее — дешевым лагерным мылом, угольной пылью и несгибаемой волей. Он потушил сигарету, раздавив ее в пепельнице с такой силой, что хрусталь жалобно взвизгнул, проехав по столу. Она была неправа. Его победа будет не в ее смерти. Его победа будет в том, чтобы заставить этот взгляд смотреть на него иначе. Чтобы зажечь в этих глазах что-то кроме ненависти. Страсть. Страх. Зависимость. Что угодно. Лишь бы сломать эту невыносимую цельность.

Глава 6. Предложение

Наступила зима. Лютый, пронизывающий холод сковал лагерь. Анна продолжала ходить на допросы. Она стала призраком канцелярии — молчаливым, бледным, переводящим чужую боль с немецкого на русский и обратно. Иногда по ночам ей снилось, что она говорит только его словами, что ее голос навсегда стал эхом его приказов. Она просыпалась в холодном поту, кусая кулак, чтобы не закричать.

Эллиас, казалось, отступил. Он был корректен, холоден, полностью погружен в работу. Но однажды вечером, когда она уже собралась уходить, он закрыл дверь на ключ. Звук щелчка был мягким, но окончательным.

— Садись, — сказал он, не глядя на нее, наливая в два граненых стакана коньяк из угловатого графина.

Анна осталась стоять. Он пододвинул один стакан к краю стола.

— Пей. Ты выглядишь как смерть.

— Я не хочу, — сказала она.

— Я приказал, — его голос не повысился, но в нем зазвучала сталь.

Она сделала глоток. Огонь распространился по желудку, на секунду отогнав ледяную дрожь.

Эллиас сел в кресле, откинулся, изучая ее через полумрак кабинета. Единственный свет исходил от настольной лампы, выхватывая из темноты его скулы, ее скрещенные на груди руки.

— Я получаю перевод, — начал он неожиданно. — В Берлин. В Гестапо. Больше возможностей. Карьера.

Анна молчала. Что ей до его карьеры?

— С собой я могу взять… сотрудницу. Переводчицу. — он сделал паузу. — Или жену.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и нелепые, как свинцовые шары. Анна не поверила своим ушам. Она уставилась на него, пытаясь найти в его лице признаки насмешки, нового изощренного издевательства. Его лицо было серьезно. Страшно серьезно.

— Жену? — она повторила слово, как будто впервые слышала его. — Вы сходите с ума.

— Это практично, — отрезал он, но в его тоне была натянутость. — У меня есть положение. Мне нужна… соответствующая спутница. Умная. Сильная. Способная выжить. Ты выжила. Более того, ты осталась собой. Это ценно.

«Осталась собой». Эти слова, прозвучавшие из его уст, были для нее самым чудовищным оскорблением.

— Я — заключенная концлагеря. Вы — офицер СС. Между нами пропасть. И в этой пропасте — кровь моего народа. Моих друзей. Моих учеников. — ее голос дрожал, но не от страха, а от невыразимой ярости. — Вы пытали людей у меня на глазах. Заставляли меня в этом участвовать. И теперь предлагаете… брак?

Он встал и подошел к ней. Его глаза в полутьме казались совсем черными.

— Война все меняет. Стирает границы. Ты не представляешь, что будет после. Я могу дать тебе жизнь. Настоящую жизнь. Без голода, без страха, без этой грязи. — он жестом обвел комнату, будто имел в виду весь лагерь. — В Вене. У меня там дом. Мать. Она полюбила бы тебя.

Он говорил о Вене как о сказочной стране. А она думала о Смоленске, о своем классе, о яблонях в школьном саду, которые, наверное, все вырубили на дрова.

— При каких условиях? — спросила она, и в ее голосе прозвучала ледяная, мертвенная насмешка. — При условии, что я забуду, кто я? Забуду, что вы такое? Стану милой фрау Эллиас, буду варить вам кофе и обсуждать с вашей матушкой моду, пока вы будете продолжать… эту работу?

Он схватил ее за подбородок. Сильно.

— Условие одно. Ты перестанешь смотреть на меня, как смотришь сейчас.

— А как я на вас смотрю, лейтенант?

— Как на чудовище, — выдохнул он. — Я не чудовище, Анна. Я солдат. Я делаю то, что необходимо для победы. Для нового порядка.

Впервые он назвал ее по имени. Это прозвучало интимно и отвратительно.

— Тогда я никогда не перестану, — тихо, но отчетливо сказала она. — Потому что вы и есть чудовище. И никакой «новый порядок» этого не изменит. Убейте меня. Отправьте в крематорий. Но не предлагайте мне стать частью вашего кошмара.

Его пальцы разжались. В его глазах мелькнуло что-то странное. Не гнев. Скорее, досадливое восхищение, смешанное с безнадежностью. Он отвернулся.

— Иди.

Она не заставила себя ждать. Выскочила в коридор и побежала к своей каморке, чувствуя, как ее тошнит от коньяка, от его слов, от этого безумного, искривленного мира, где пытка и предложение руки и сердца могли исходить из одних уст.

Эллиас остался один. Он выпил свой коньяк, потом ее. «Никогда не перестану». Он верил ей. И это было самым страшным. Он мог сломать тело, но не этот дух. Он хотел обладать именно им — этим светом, этой силой. А обладать можно только тем, что согласилось принадлежать. Или тем, что мертво.

И тогда в его холодном, расчетливом уме, всегда находившем выход из любой оперативной ситуации, начал вызревать другой план. Отчаянный, безумный, единственный, который мог дать ему шанс. Если ее нельзя сломать здесь и сейчас… может быть, ее можно перезагрузить. Стереть этот лагерь из ее памяти, дать новую жизнь. И уже в той жизни… завоевать.

Глава 7

План требовал жестокой театральности и безупречного исполнения. Эллиас был мастером и того, и другого.

Он выбрал день, когда начальник лагеря Шрайбер уехал в комендатуру района. В лагере царило нервное затишье. Анну, как обычно, вызвали в канцелярию, но не к Эллиасу, а для перевода каких-то накладных. Это была рутина.

Внезапно по лагерю прокатился тревожный гудок. Затем — лай служебных овчарок, переходящий в исступленное рычание. Крики охранников. Беготня.

— Побег! Побег! — ревели голоса.

Анна замерла у окна канцелярии. Она видела, как к собачьему вольеру сбегаются солдаты. В вольер что-то бросили. Труп? Из бараков выгоняли всех заключенных на плац — стандартная процедура после побега для переклички и устрашения.

Ее тоже вытолкнули в строй. Морозный воздух обжигал легкие. На вышках — пулеметчики. Освещение было включено, хотя до вечера было далеко. Командовал построением Эллиас. Его лицо было искажено ледяной яростью, которую Анна никогда раньше не видела.

— Бежала одна из заключенных! — его голос, усиленный мегафоном, резал тишину. — Поймана и ликвидирована собаками! Пусть это будет уроком всем!

Он приказал вынести «тело» для всеобщего обозрения. Четыре солдата поставили окровавленные носилки перед строем. То, что лежало на них, было почти неузнаваемо. Женская фигура в лохмотьях лагерной робы, лицо и тело обезображены собачьими клыками. Волосы — темные, спутанные кровью. На шее — едва заметная нитка-шнурок с крошечным крестиком. Такую же носила Анна, спрятанную под одеждой. Ей стало плохо.

— Смотрите и запоминайте! — кричал Эллиас. — Бегство — это смерть!

Его взгляд скользнул по строю, на секунду задержался на Анне. В его глазах не было ничего. Пустота профессионального палача. Потом он отдал честь, развернулся и ушел.

Вечером, когда заключенных загнали в бараки, а лагерь погрузился в гнетущую тишину, дверь в ее каморку открылась без стука.

Вошел Эллиас. Он был в черном кожаном плаще, без знаков различия. В руках — сверток.

— Быстро. Надень это, — он бросил сверток к ее ногам. Там была теплая гражданская одежда: платье, пальто, берет, туфли. Все скромное, но добротное. И паспорт.

Анна смотрела на него, не понимая.

— Это что? Еще одна игра?

— Твоя смерть уже состоялась, — сказал он быстро, тихо. — Труп в крематории. В документах — пометка. Анна Петрова, расстреляна при попытке к бегству. Ее больше нет.

Он шагнул ближе. Его лицо в свете одинокой лампочки было напряженным, почти одержимым.

— Сейчас я выведу тебя через задние ворота. Там ждет машина. Она отвезет тебя на железнодорожную станцию. В этом паспорте ты — Анна Келер, фольксдойче из Румынии, беженка. Билет до Вены лежит в кармане. Там адрес.

Он протянул ей листок. Улица, дом, район.

— Это адрес моей матери. Скажешь, что прислал я. Что ты знакома со мной. Она тебя примет. Она ничего не знает о… об этом. — он мотнул головой, указывая на лагерь за стеной. — Жди там.

Анна стояла, ошеломленная. Ее разум отказывался воспринимать этот абсурд.

— Ждать чего? — прошептала она. — Вас? Вы думаете, я поеду к вашей матери? Буду ждать, пока вы закончите здесь свою «работу» и приедете… завоевывать меня? Вы с ума сошли.

— ДА! — его шепот превратился в яростный шип. Он схватил ее за плечи, встряхнул. — Да, я, возможно, сошел с ума! Ты этого и добивалась, нет? Ты показала мне, что есть что-то… за пределами этого. За пределами приказов, грязи, смерти. Ты живая. По-настоящему живая. А все здесь — уже трупы, включая меня. Но там… там может быть другой я. И другая ты.

Он говорил с такой страстной убежденностью, с такой искренней, пусть и чудовищно эгоцентричной, верой в эту фантазию, что на секунду Анна онемела. Он не просто играл. Он поверил в свой же план спасения-пленения.

— Я ненавижу вас, — сказала она тихо, глядя прямо в его безумные, полные надежды глаза. — Каждой клеточкой своего существа. Я никогда не перестану.

— Ненавидь, — быстро ответил он. — Но живи. И жди. Война закончится. Все изменится. И тогда… тогда мы начнем с чистого листа. Без этого места. Без униформы. Как мужчина и женщина.

Он отпустил ее, отступил шаг, словно давая ей пространство для решения. Перед ней лежала свобода. Отравленная, страшная, связанная с ним невидимой нитью, но — свобода. Шанс увидеть снова небо, не огороженное колючкой. Шанс… на месть? На то, чтобы рассказать миру? Или просто на то, чтобы вдохнуть воздух, в котором нет запаха крематория.

Она посмотрела на одежду. На паспорт. На ключ от клетки, отлитый в форме безумия.

— А если я не поеду в Вену? Если я просто исчезну?

Эллиас улыбнулся. Это была усталая, печальная улыбка.

— Тогда ты просто будешь жива. И это уже будет моей победой. Потому что я дал тебе жизнь, когда должен был отнять. И часть тебя навсегда будет это помнить.

Он был прав. И в этом была вся его гениальность и вся его патология. Даже этот жест «милосердия» был актом тотального обладания.

Молча, не спуская с него глаз, Анна наклонилась и подняла сверток.