Альберт. Падение вверх

Глава 1. Жёлтые стены

Мы будем с тобой заодно вечно, ты так и знай.

Я здесь, пока на земле, а ты – взлетай.

Взлетай, взлетай, выше над крышами.

Взлетай, взлетай! Прости, что так вышло...

Burito "Взлетай"

Альберт сидел на жёсткой кровати и печально смотрел сквозь решётку в окно. Внизу раскинулся заснеженный сквер с расчищенными лентами выложенных каменной плиткой дорожек, вдоль которых возвышались вековые липы, укрытые пушистым белым одеялом. За ними виднелся высокий забор из черных металлических прутьев, увенчанных на концах острыми пиками, походивший на гигантский арбалет с нацеленными в небо стрелами.

Сразу за забором протянулось оживлённое шоссе, проносились туда-сюда цветные машины, тихонько позвякивал бегущий по рельсам трамвайчик, с нарастающим гулом разгонялся по ровной дороге троллейбус. Еще дальше раскинулся город, он гудел, звенел, блестел яркими красками, наполнялся ароматами кофе и апельсинов, а позже, когда дневной свет угасал и уступал место вечерней синеве, обещал стать еще краше, расцвеченный квадратами зажжённых окон, огнями изящных фонарей и бесконечным множеством разноцветных праздничных гирлянд.

Альберт печально вздохнул.

Он безумно любил город. Ему нравилось сидеть на крыше какого-нибудь высокого здания и наблюдать за бурным водоворотом жизни внизу. Альберт разглядывал спешащих по своим делам людей в разноцветных одеждах, разномастные автомобили, то недвижимые в многочасовых пробках, то резво проносящиеся по дороге в лихорадочной спешке. Он любил наблюдать за огромными оранжевыми машинами, поливающими асфальт в дни летней жары и сгребающими снежные наносы зимой.

Радовали его изящные мосты, с чугунными невысокими парапетами; старинные низенькие домики, украшенные лепниной и сохранившие в своей архитектуре историю ушедших лет; высоченные стеклянно-бетонные башни, возносящиеся к небесам и в ненастную погоду словно исчезающие в толщах облаков; зеленые парки и скверы, приютившиеся между строениями, засаженные цветами и деревьями, дарящие летом сладостный аромат свежести, а зимой подставляющие обнаженные ветви разноцветным лампочкам.

Но несмотря на безграничную любовь, Альберт твердо знал, что не принадлежит этому городу, не является его частью, мало того, он не принадлежит этому миру вообще, и обязательно должен вернуться. Вернуться к тем, кто так упрямо и настойчиво разыскивает его, нетерпеливо зовет. Эти голоса словно звучат отовсюду и не вызывают ни страха, ни удивления - просто наполняют сердце трепетной радостью и пониманием, что его ждут.

Но чтобы вернуться, необходимо быть свободным, а можно ли считать себя таковым, когда окно загорожено решёткой, будто нарочно выкрашенной в бледно-голубой цвет, словно она должна слиться с небом и не так бросаться в глаза. А белая обшарпанная дверь закрыта снаружи на ключ, и отпирается только для того, чтобы впустить доктора или сестру.

Альберт встал и прошёлся из угла в угол, вспоминая, как впервые попал сюда, в это пространство с выкрашенными в жёлтый цвет стенами, железной кроватью, прикрученной к полу, и матовым плафоном, с чёрными точками попавших в вечный плен мушек.

Глава 2. В парке под липой

Альберт очнулся в парке, лёжа под высоченной липой, еще сохранившей остатки округлых листьев, только в это время года сменивших изумрудный цвет на ярко-жёлтый. Налетавшие порывы ветра трепали ветви дерева, и один за другим листья срывались вниз, чтобы покружиться в своём последнем танце, прежде чем опуститься на землю. Неожиданно вспомнился медовый аромат, которым наполняли воздух крохотные невзрачные цветочки жарким летом, и закрыв глаза, Альберт втянул носом воздух. Но сейчас чувствовалась лишь прохладная свежесть, да откуда-то ветер принёс сладковато-пряный запах кофе и свежеиспечённого багета.

Лежать было не совсем удобно, что-то твёрдое упиралось в плечо и давило в поясницу, но подниматься абсолютно не хотелось. Непреодолимая слабость не позволяла шевельнуть ни рукой, ни ногой, а в голове пульсировала ноющая боль. Вдруг кто-то резко схватил и потряс его за плечо. С большой неохотой Альберт медленно приоткрыл глаза. Над ним склонилось множество лиц, а мужчина в длинном пальто и чёрной шляпе продолжал так же усердно трясти его.

Толпа вокруг ровно гудела, и Альберт, сколько ни старался, никак не мог разобрать отдельных слов, каждая попытка сосредоточиться и вслушаться отдавалась вспышкой головной боли. Тогда он внимательно огляделся по сторонам, пытаясь понять, что же это за место. Его окружало множество высоких стройных деревьев, которые осень раскрасила во все оттенки жёлтого, красного и оранжевого. Местами выглядывали голубовато-зелёные ели, яркими пятнами выделявшиеся на фоне остальных деревьев. Между ними лежала дорожка из серого камня, вдоль которой по обеим сторонам стояли скамейки с металлическими, витиевато закрученными узорчатыми спинками. Где-то в конце тропы шумели проезжающие машины, шорох шин по асфальтовому покрытию отчётливо долетал сюда, а сквозь голые ветви деревьев поблёскивали окна высоченных небоскрёбов.

Мужчина, трясший Альберта за плечо, наконец убрал руку, и лишь продолжал внимательно и несколько удивленно рассматривать его, усердно шевеля губами. Наконец удалось усилием воли сосредоточиться на голосе незнакомца и, несколько раз тряхнув головой, Альберт услышал:

– Так вызвать скорую или нет?

Пришлось ещё некоторое время поразмыслить над этой фразой, и когда суть её наконец уяснилась, Альберт покачал головой из стороны в сторону.

– Ну как хотите, – пожал плечами мужчина в шляпе и, подхватив с земли портфель, торопливо зашагал по своим делам.

Остальные, постояв ещё какое-то время, тоже стали расходиться. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, Альберт осторожно поднялся и перешёл на ближайшую скамейку. Кончиками пальцев он провёл по узорной спирали, чувствуя приятную прохладу и лёгкую шероховатость металла.

Теперь предстояло самое сложное: вспомнить, кто он, как сюда попал и куда это – сюда. Итак, имя его Альберт, это помнилось весьма отчётливо и точно. Потом в памяти всплыло не то падение, не то полёт, которое и стало причиной его странного болезненного состояния. Поглядев вверх, он попытался определить, откуда же мог свалиться под липу. Но так и не сумел придумать правдоподобной версии, если только ему не пришло на ум зачем-то забраться на дерево.

Можно было спросить у прохожих, уж они точно должны ответить на вопрос – что это за город. Но Альберт не решался. Люди как-то странно поглядывали на него, а многие и вовсе старались обойти стороной. Наконец сухонькая старушка всё же приблизилась и хрипловатым голосом спросила:

– Милый, не холодно тебе?

Альберт посмотрел на её длинное пальто, толстый вязаный платок на голове и сапоги, отделанные пушистым мехом, потом перевёл взгляд на себя, и понял наконец, чем же привлекает внимание прохожих. На нем был тёмно-синий жилет, надетый на голое тело, такого же цвета брюки и лёгкие матерчатые мокасины на босу ногу. Вот только холода он не чувствовал, в этой одежде ему было вполне комфортно.

– Нет, – произнёс он с улыбкой. – Мне хорошо.

Старушка печально покачала головой, но больше приставать не стала и ушла. А Альберт подумал, стоит ли остаться в парке или лучше прогуляться по улицам города, зайти в какое-нибудь кафе, посидеть и послушать, о чём говорят окружающие. Возможно, именно это помогло бы разобраться и понять, что же всё-таки с ним произошло.

Но дальше размышлений Альберт не ушёл, а так и остался сидеть на скамейке до позднего вечера, с интересом и искренним любопытством наблюдая за происходящим вокруг. Мимо него торопливо шагали прохожие. Мужчины и женщины суетливо поглядывали на часы, разговаривали по телефону, смеялись и пускали в воздух колечки сигаретного дыма. Ярко накрашенные девицы, разряженные в странные куски ткани, к которым не подходило слово одежда – на их фоне даже Альберт выглядел более одетым – вальяжно прогуливались и стреляли глазками по сторонам. Торопливо пробегали крючковатые ссутулившиеся подростки с наушниками на голове, сосредоточенные на экранах телефонов и не замечающие ничего вокруг. Проносились стайки ребятишек с огромными портфелями, весёлые, неугомонные, без конца щебетавшие, словно птахи.

Альберт с любопытством наблюдал за динамичной жизнью вокруг, и это занятие приносило ему невообразимое удовольствие. Он любовался осенними расцветками крон и чёрным узором столбиков, к которым были приделаны урны, прислушивался к шороху листьев на ветру и к вою сирен на далёкой автостраде, пересчитывал вспыхивающие ярким светом окна и удивлялся переполненным автобусам, где люди стояли настолько плотно, будто перестали дышать. Его радовало абсолютно всё.

С интересом Альберт отметил, что многие прохожие что-то жевали или потягивали из разноцветных банок напитки, а он сам не испытывал потребности ни в еде, ни в жидкости. Он мог наслаждаться ароматами некоторых блюд и только, но жизненные силы ему добавляла не пища, для него существовал другой способ, совершенно отличный от людей.

Снова мысли вернулись к собственной персоне, и еще раз Альберт попытался найти хоть крохотную зацепку относительно своего существования до того момента, как очнулся под липой, но в этих воспоминаниях зияла огромная чёрная дыра. С одной стороны он ощущал себя одним из множества жителей города, а с другой интуитивно чувствовал, что отличен от них. Человек виделся ему целостной системой, в которой бесконечным циклом шёл обмен веществ, с поглощением и выделением энергии, постоянное самообновление. И что не менее важно, человек мог воспроизводить потомство в виде крошечных беспомощных младенцев, которых катали по скверу в разноцветных колясках женщины.

Себя же Альберт ощущал некой частью целого, крошечной клеткой бесконечно огромного живого организма, малюсенькой шестерёнкой в огромном сложном механизме, отдельной звёздочкой в гигантском скоплении галактик. Он рассмотрел свои ладони, похожие как две капли воды на ладони окружающих, и пришедшая мысль показалась чересчур гротескной. Она привела Альберта в состояние веселья, и он громко рассмеялся. Две молоденькие девицы, неспешно потягивающие горячий кофе на соседней лавочке, захихикали в ответ, но, поймав пристальный взгляд Альберта, быстро поднялись и пошли, изредка оборачиваясь и продолжая улыбаться.

Когда стало темнеть, пространство вокруг озарилось светом фонарей и гирлянд, развешанных на деревьях. С тёмного неба посыпались лёгкие невесомые снежинки, Альберт ловил их в ладони и внимательно рассматривал, удивляясь их необыкновенной непохожести друг на друга. Они довольно долго не таяли в его руках, а он не смел дышать и не шевелился, наслаждаясь их нежной красотой и прохладой. Редкие прохожие с удивлением поглядывали на странного человека, сидящего раздетым в такой холод, и покрутив у виска, лишь сильнее затягивали шарфы вокруг шеи. А Альберт не обращал на них внимания, понятие нормальности и ненормальности не укладывалось в его голове. Он продолжал сидеть, сложив руки на груди, и смотреть в небо, тёмное, закрытое плотным слоем тяжелых облаков и точно знал, что где-то светят сотни тысяч звёзд, сейчас невидимых, но тем не менее, таких манящих, зовущих, притягательных.

Глава 3. На мосту

Вдруг на краешке сознания вспыхнула мимолетная идея: а может, ему надо туда, наверх, ближе к звёздам. Нестись в бесконечном полёте среди мириад драгоценных искр, в необъятном пространстве, наслаждаясь свободой. Альберт так и замер не дыша, сосредоточенно размышляя над этим, а потом повернув голову и скосив глаза, попытался разглядеть собственную спину – вдруг там присутствует пара замечательных крыльев. К его огромному сожалению, их не оказалось, но желание лететь нарастало. И чем сильнее оно становилось, тем интенсивнее зудело между лопаток.

Внезапный порыв заставил Альберта вскочить со скамейки и быстрым шагом направиться к выходу из парка. Он не понимал куда и зачем ему надо торопиться, но внутреннее стремление настойчиво подгоняло, и он не смел сопротивляться. Выбежав на тротуар, он на секунду замер в удивлении. Его взору предстала громадная шумная площадь, освещенная множеством фонарей. Мимо с огромной скоростью проносились автомобили, протяжно сигналя; толпы людей спешили по своим делам, они шагали в невероятной тесноте, но при этом совершенно не замечая друг друга. Разноцветные окошки светофоров, огромные светящиеся витрины кафе и магазинов, слепящие фары машин – город словно купался в ярких огнях.

Шумно вздохнув, Альберт огляделся по сторонам и, выбрав переулок поспокойнее, рванул туда. Идущие навстречу пешеходы шарахались в стороны от странного человека, бегущего с замершей на губах улыбкой и безумным блеском в глазах. Теперь он уже стремительно мчался вперёд, совершенно не замечая того, что происходило вокруг, пока ноги не вынесли его на мост, раскинувшийся над мутными водами реки. Обрадованный Альберт издал ликующий вопль и мгновенно оказался по ту сторону невысокого парапета.

Он часто дышал, находясь в предвкушении чего-то необычайного и крайне необходимого, подобного глотку воды для жаждущего в пустыне. Альберт понял, наконец, чем в первую очередь отличался от других людей: он мог прыгнуть с моста и понестись не камнем вниз, а взмыть вверх, подобно птице, ощущая небывалое чувство свободы и наполняясь живительной энергией. Обрадованный крохотным воспоминанием, он отпустил край ограждения и приготовился шагнуть вперёд. Но в то же самое мгновение его грубо ухватили за шиворот и буквально втащили обратно, уронив на тротуар.

Альберт удивлённо захлопал глазами, не до конца понимая, почему упал назад, хотя каждая клеточка его сознания стремилась вперёд, вверх. Сосредоточив взгляд на стоящем рядом человеке, Альберт с удивлением узнал того же незнакомца в шляпе, который упорно тряс его утром за плечо в парке.

– Снова ты, – недовольно произнёс мужчина. – Значит там была неудачная попытка свести счёты с жизнью, и теперь пришла идея сигануть с моста. Что же тебе не живётся-то, а?

Последнюю фразу незнакомец произнес с неимоверной усталостью в голосе.

– Мне очень надо, я должен это сделать, – почти плаксиво отозвался Альберт.

От неожиданности его радостное возбуждение угасло подобно пламени свечи на ветру, и теперь на том же краешке сознания возникло смутное сомнение в необходимости поступка, который он хотел совершить секунду назад.

– Должен?! – незнакомец снова с силой тряхнул Альберта за шиворот, словно таким способом слова могли дойти наилучшим образом. – Что за чушь! Кому и что человек должен, прыгая с моста?

– Человек и не должен… – неуверенно проговорил Альберт.

– А ты кто? Господь Бог или ангел во плоти? А может потомок Икара? – в голосе человека в шляпе слышалось злорадство, отпустив наконец Альберта и чуть усмехнувшись, он добавил. – Вот что, тебя надо отправить в одно замечательное место, там столько интересных людей можно встретить: и царя, и инопланетянина, и наместника Господа на земле. Там тебя, определённо, ждут.

– И там помогут осуществить мой замысел? – с надеждой в голосе спросил Альберт.

– О да! – тут же отозвался незнакомец, доставая телефон из кармана. – Там тебе точно окажут помощь, там всем помогают.

Альберт знал, что люди способны выручать друг друга в сложных ситуациях. Возможно, и правда есть такое место, где он сумеет обрести долгожданную свободу и разобраться со своим прошлым. Он с интересом рассматривал человека в шляпе, который полностью сосредоточился на разговоре по телефону. Это был полноватый мужчина, облачённый в длинное тёмное пальто, из-под которого выглядывали строгие брюки с остро заглаженными стрелками. Поверх пальто был намотан шарф в чёрно-серую клетку, ноги обуты в идеально начищенные ботинки, на голове – строгая чёрная шляпа. Разглядев безупречную одежду, Альберт принялся изучать лицо: маленькие глазки и довольно крупный нос, щёки гладко выбриты, волосы под шляпой аккуратно уложены, словно прилизаны друг к дружке. Вот только взгляд чересчур уставший, и продольная морщинка на лбу говорит о том, что ему часто приходится сердиться. Общий вид не так уж и безупречен.

«А ведь злость – плохое чувство. Бесконтрольный гнев, вышедший за грань осознанности может натворить много бед», – пронеслось в голове у Альберта.

Вдруг захотелось встать и убежать, но сомнение не дало этого сделать, ведь человек в шляпе пообещал помочь. Сомнение всегда порождает неуверенность в необходимости того или иного поступка. Да и чтобы изменить одно решение на другое, необходима альтернатива, а у Альберта на данный момент её не было. Он с лёгкостью мог рвануть обратно в парк, всё равно незнакомец вряд ли сумел бы догнать его, худого и жилистого, способного преодолеть без устали приличное расстояние – этот факт неожиданно возник в памяти. Но вместо того, чтобы сбежать, Альберт покорно сидел на тротуаре, привалившись спиной к ограждению, и ждал.

Прохожих на мосту в поздний час уже не было, лишь машины продолжали проноситься одна за одной, ослепляя светом фар. И усилился снегопад. Подняв глаза в небо, Альберт с детским восхищением наблюдал, как с высоты стремительно падают огромные пушистые хлопья. Прикасаясь к лицу, они на мгновение обдавали холодом, а затем таяли, оставляя тонкие ручейки влаги. Альберт вдруг вспомнил, что среди людей существует поверье, будто можно поймать сладкие, как сахарная вата, хлопья снега и, открыв рот, Альберт решил проверить этот факт. Ловя снежинки, он не замечал, как пристально разглядывает его незнакомец, а поймав взгляд, несколько смутился и чуть улыбнулся уголками губ.

– Красиво, когда идёт вот такой снег, – проговорил Альберт, глядя как белоснежная туча завихряется в ярком свете фонаря. – Вы верите, что среди хлопьев обязательно можно найти сладкие?

Человек в шляпе промолчал, но в его глазах промелькнуло удивление, и он вдруг тоже повернулся и принялся смотреть на снежную круговерть под фонарём.

– Жалеешь, что я стащил тебя оттуда? – неожиданно спросил он.

Альберт лишь неуверенно пожал плечами.

– Жизнь – она одна, какая бы ни была, и человек не вправе лишать себя её, – назидательно проговорил незнакомец. – Раз получил попытку жить – живи, хоть как, крутись, юли, выбирайся из ямы, лезь в гору, выворачивайся хоть наизнанку, но живи.

– А зачем юлить? – простодушно спросил Альберт.

– Ну уж тут кому как повезло. Кто в рубашке родился и везунчиком всю жизнь как блин в масле катается. А кому приходится из кожи вон лезть, чтобы сделать своё пребывание под солнцем более-менее комфортным, чтобы хоть изредка ловить удачу за хвост.

– А зачем? – снова повторил Альберт.

– Что значит зачем? Родители дали тебе жизнь, подарили, вот и живи. А придёт время отправиться на небеса, ну вот тогда значит… пора. Или может ты смертельно болен? – Вдруг спросил он.

– Нет, – покачал головой Альберт, потом помолчал и добавил. – А если болен, то можно вниз с моста, тогда выворачиваться и юлить уже не стоит?

Незнакомец еще пристальнее посмотрел на Альберта, словно не ожидал от него подобного вопроса, потом хмыкнул, и покачав головой, произнёс:

– А чёрт его знает, но если уже конец близок, так почему его не приблизить ещё.

– Ну если так важна каждая минута жизни, то можно что-то сделать. Не для других, так для себя. Насладиться неспешностью и гармонией природы, например. Увидеть, как волны с рокотом накатывают на мелкую гальку, или наблюдать, как снег одевает улицы в белые наряды, а может, поехать в горы и оттуда увидеть звёздное небо. Свет города скрывает красоту бесконечного пространства, а среди близких звёзд ощущение свободы подобно полёту птицы.

Альберт смотрел снизу вверх и наблюдал, как поднимаются в удивлении кустистые брови человека в шляпе. Наверно это длилось пару секунд, но он словно видел происходящее замедленно, и это вызвало улыбку на его лице.

– Знаешь-ка, что… – начал незнакомец.

В этот момент возле них остановилась машина скорой помощи и два бравых плечистых молодца появились из распахнутых дверей.

– Этот что ли Икар? – кивком указал один из них на Альберта.

Мужчина в шляпе лишь молча кивнул, но лицо его сделалось отчего-то грустным. Два санитара подхватили Альберта и повели к открытой двери машины. Он нисколько не сопротивлялся, вот только понял вдруг, что вряд ли эти люди чем-то сумеют помочь ему, но, не желая обидеть незнакомца, покорно полез внутрь. Напоследок обернувшись, он успел заметить, что тот выглядит растерянным и печальным, точно сомневается в правильности своего поступка. Но у незнакомца тоже не было альтернативы, а следовательно, и возможности что-то изменить.

Глава 4. Беседа с доктором

Заведение, в которое Альберта привезли два молчаливых здоровенных молодца, с первого взгляда показалось неприветливым. Это была унылая серая четырехэтажная коробка с зарешеченными окнами и тяжелой металлической входной дверью. Она встретила гостей протяжным тоскливым скрипом, а потом гулко ухнула за их спинами, единым махом отрезав путь к свободе. Внутри стояла тишина, но не та безмолвно-звенящая, что дарит ощущение покоя и отдыха от шумной суеты, а какая-то мертвенно-пугающая, пронизанная болезненной безысходностью.

Альберт понуро брёл по коридору, выкрашенному бледно-жёлтой краской, осторожно ступая по мелким коричневато-матовым плиткам, плохо промытым вдоль узких облупленных плинтусов. С каждым шагом всё явственнее ощущалось, что глупо надеяться обрести свободу там, где окна зарешечены толстыми прутьями, а воздух пропитан тоскливой безнадёжностью. И Альберт впервые ощутил неприятный тошный комок страха в горле. Для него свобода значила гораздо больше, нежели для любого человека, живущего на Земле, это он понял в ту самую минуту, когда дверь захлопнулась вслед за вошедшими.

А ещё догадался, что незнакомец в шляпе не обманул его, здесь действительно помогают. Но не таким как он, а людям, чьё психическое состояние пошатнулось, и маятник нормальности отклонился далеко в сторону. Но ему нужно не это, ведь он…

А кто он?..

Альберт шумно вздохнул, снова червь сомнения противно зашевелился внутри. Может, прохожий в шляпе всё правильно сделал, и его удел находиться здесь, в здании с бледно-жёлтыми стенами, белым потолком и матовыми плафонами, в которых на донышках кучками чернеют засохшие мушки. Они летели к свету, наслаждаясь свободой, а попали в ловушку, почти как он.

Новая волна страха нахлынула на Альберта. Нельзя допускать подобного состояния, оно же как злость, оно разрушает. Ведь страх оправдан лишь когда возникает угроза существованию, когда необходимо действовать под воздействием вырывающегося на волю адреналина, чтобы спасти свою жизнь. А что сейчас вызвало это чувство? Неужели решётки на окнах? Но ведь существует дверь, значит всегда можно выйти наружу. Успокоенный пришедшей идеей, Альберт вошёл следом за санитарами в кабинет и сел на предложенный стул. Спустя несколько минут появился щуплый пожилой человек в белом халате и таком же белом высоком колпаке. Он был в очках с довольно толстыми линзами, отчего его глаза походили на рыбьи, и с устало-вымученной улыбкой на устах, которая, судя по морщинкам, никогда не сходила с его лица.

– Ну здравствуй, голубчик, – произнёс доктор бархатным голосом и дрожащей рукой поправил очки, потом наклонился и внимательным долгим взглядом посмотрел в глаза Альберту. – Меня зовут Борис Никанорович. А вы можете назвать своё имя?

– Альберт, так меня зовут.

– Хорошо, Альберт, а что ещё вы можете о себе рассказать? – неторопливо, разделяя слова, спросил доктор, усаживаясь на стул, стоящий напротив.

– Я помню только, как сегодня очнулся в парке, там было очень красиво и чудесно пахло липами. А потом прохожий в чёрной в шляпе сказал, что вы мне поможете вспомнить, кто я, и вернуться. Поможете обрести свободу.

– Липы и впрямь чудесно пахнут, – быстро закивал доктор сухоньким подбородком. – Но обычно летом. А сейчас, голубчик, начало зимы. Хотя память человеческая способна хранить любимые ароматы. А помочь-то мы обязательно поможем, только надо сперва успокоиться как следует и точно определить, куда же вам надо вернуться.

Альберт расстроился из-за собственной оплошности, ведь запах лип он и, вправду, только вспоминал, а на деле-то с веток слетали остатки жёлтых листьев и кружились первые снежинки. А если рассказать о мыслях, посетивших его на мосту, так и вовсе доктор решит, что попал он по адресу. Тогда о желанной свободе останется лишь мечтать.

– Я пока не могу этого вспомнить, но найти ответ могут помочь звёзды, – тихо, почти шёпотом, произнес Альберт, и указал на потолок.

Борис Никанорович внимательно посмотрел наверх, где белели полосками люминесцентные лампы, словно ответ, и вправду, должен был появиться там сию же секунду, а потом перевёл взгляд на одного из санитаров.

– Его с моста сняли, лететь собирался, – басовитым голосом отозвался тот.

– Лететь, значит, – доктор покачал очки на переносице и обратился к Альберту. – Давайте-ка, голубчик, отправим вас пока в палату отдохнуть. Хороший сон – залог здоровья. А завтра будем думать, как же вам помочь.

– Мне не нужно спать, – с улыбкой покачал головой Альберт. – У меня нет такой необходимости.

– И сколько же вы можете обходиться без сна, позвольте спросить? – с интересом приподнял брови Борис Никанорович.

– Сколько угодно, – пожав плечами, ответил Альберт.

Доктор снова переглянулся с санитаром, покусал немного нижнюю губу и дал указание отвести пациента в одиночную палату, а сам, печально вздохнув, переместился за стол, где принялся что-то быстро записывать.

Альберт послушно встал и направился к выходу, впереди и позади него, громко топая тяжёлыми ботинками, шагали санитары. Они неспешно поднимались наверх, и Альберт с грустью отмечал, что на каждом этаже коридор отделён от лестничной площадки тяжёлой металлической дверью, которая делает путь к желанной свободе ещё более недоступным.

На последнем этаже вертикальная лестница поднималась к квадратному деревянному люку, на котором темнел большущий амбарный замок. «А ведь вот она крыша, почти рядом, шагнуть бы на край и унестись ввысь, прочь от этого места», – пронеслось в голове Альберта. Но замок выглядел достаточно крепким, и, грустно вздохнув, новоприбывший пациент продолжил путь.

Его палата оказалась по левой стене, сразу за железной дверью. Внутри не было абсолютно ничего лишнего: стояла металлическая кровать, застеленная желтоватым застиранным бельём и низенькая прикроватная тумбочка с ободранным краем. В углу приютилась небольшая округлая раковина с крошечным краником, с кончика которого изредка срывалась блестящая капелька воды. Зарешеченное окно выходило в больничный сквер, где в свете уличных фонарей виднелись черные кроны деревьев, успевшие укрыться тонким белым покрывалом.

Пока Альберт с тоской оглядывался по сторонам, санитары вышли, и снаружи в замочной скважине несколько раз с щелчком провернулся ключ. Бросив печальный взгляд на закрытую дверь, он неторопливо подошёл к окну и остановился, вглядываясь в тёмное небо, с которого пушистыми хлопьями продолжал падать снег. Альберт изо всех сил прислушивался к себе, пытаясь понять, что он ощущает, что чувствует, находясь здесь. На первый план выступила тревога, которую прежде всего, вызывала запертая дверь и решётка с толстыми прутьями. Они ограничивали свободу и не позволяли воплотить в жизнь собственные желания, совершить поступки, диктуемые внутренним голосом. Раньше Альберт слушал биение своего сердца и знал, что так оно гонит кровь по сосудам, а сейчас оно отчаянно трепыхалось в груди, болезненно реагируя на заточение в крохотной палате, больше похожей на клетку.

А следом за тревогой волнами набегал страх, вызванный невозможностью вспомнить в полной мере информацию о собственной персоне. За всё это время лишь отдельные понятия, мысли, идеи проносились в голове, но целостной картины не было. Он попытался взглянуть на себя глазами доктора, и увидел жалкого, напуганного пациента, пытающегося доказать необходимость собственных поступков, смысла которых он пока не мог объяснить даже самому себе.

Глава 5. Мучительные видения

Альберт осторожно присел на краешек кровати и провёл ладонью по шершавой простыне, дотронулся до чёрной щербинки на белой металлической спинке кровати, понаблюдал за капельками воды, срывающимися с тихим стуком в раковину. Снова поднялся и прошёлся из угла в угол, прислушиваясь к собственным ощущениям. Стены давили, давил потолок, спёртый воздух не позволял вдохнуть полной грудью. Новая волна страха обрушилась на Альберта будто громадная океанская волна. Прочная решётка, три толстых двери и тяжелый амбарный замок отделяли его от желанной свободы, а ещё, и это было гораздо страшнее, у него не было доводов, чтобы убедить доктора в собственной нормальности.

У окна Альберт замер. Теперь он рассматривал не укутанные снегом деревья, а собственное отражение. На фоне стены, выкрашенной до половины всё той же бледно-жёлтой краской, он выглядел также бледно. На него смотрело худое лицо с узкими скулами и вытянутым подбородком, в громадных серо-голубых глазах застыла тень усталости и невыразимой печали. Тонкий нос и узкая линия губ выглядели весьма аристократично, и это позабавило Альберта, заставив слегка улыбнуться и перевести взгляд на длинные вьющиеся белокурые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Он с интересом изучал собственное отражение, будто видел его впервые в жизни. И чем больше он вглядывался, тем сильнее казалось, будто воздух за спиной тихонько колышется, как бы обозначая два огромных овала, сужающихся книзу, и тут же отчаянно зачесалось между лопатками.

Неожиданно щёлкнул замок, но Альберт даже не повернулся, разглядывая вошедшего в отражении стекла. В палату, сияя широкой добрейшей улыбкой на морщинистом лице, буквально вплыла румяная полноватая сестра, в халате снежно-белого цвета, с туго зачёсанными в пучок седыми волосами. Она неторопливо подошла к Альберту и встала позади, словно желая понять, за чем же он так внимательно наблюдает, ведь в темноте за окном при включенном свете ничего не видно. Он встретился с ней взглядом, потом посмотрел на её руки, которые сжимали два пластмассовых стаканчика. Один совсем крошечный, с несколькими разноцветными пилюлями, а другой побольше, наполненный прозрачной жидкостью.

– Ну что, мой хороший, – ласково произнесла она, стараясь снова поймать и удержать взгляд Альберта. – Давай-ка с тобой примем лекарство, оно немножко горькое, но я вот водички принесла побольше. Пей, мой хороший. Борис Никанорович назначил, он толк знает, всем помогает и тебе поможет. Сейчас поспишь как следует, к утру будешь огурчиком.

Альберт с тревогой посмотрел на стаканчик и нервно закусил губу. Принимать лекарства ему совершенно не хотелось. Он знал, что они прекрасно помогают при болезнях, но ведь он-то не болен. Сестра глядела на него так ласково и улыбалась так успокаивающе, что у Альберта пропало всякое желание спорить с ней и доказывать собственную правоту, по поводу которой снова возникло сомнение. Сделав глубокий вдох, он проглотил лекарства, совершенно не почувствовав их вкуса, быстро глотнул воды и отвернулся.

– А теперь ложись, а я утром приду. Если в туалет понадобится, то там под кроватью рукой пошаришь. Спи, мой хороший.

С этими словами сестра удалилась, провернув два раза ключ в замочной скважине. Свет потух, и Альберта окружила темнота. Он несколько раз моргнул и дождался, пока глаза привыкнут к мраку. Как только очертания мебели в палате стали вполне различимыми, он наклонился и принялся разглядывать под кроватью странный овальный сосуд с отверстием в верхней части. Альберт повертел головой и так и сяк, но впервые не сумел определить назначение предмета.

«Ну да ладно, надо лечь», – пронеслось у него в голове.

Альберт иногда любил полежать, но ему важно было не просто находиться в горизонтальном положении, а созерцать голубое или звёздное небо, чувствовать мягкость изумрудной травы или приятную шероховатость мелкого песка, вдыхать свежий воздух после грозы или влажный, задуваемый на берег морским бризом. И чувствовать безграничную свободу. Здесь же он мог наблюдать лишь тёмный безжизненный квадрат окна и крошечный кусочек неба, затянутый плотными тучами. Альберт попытался повернуть кровать таким образом, чтобы лежать на спине и смотреть в окно, но она была надёжно прикручена к полу, и он не сумел сдвинуть её с места.

Тогда он улёгся на бок и не мигая уставился на тёмную стену. Неожиданно над дверью засветился небольшой плафон, лампочка в нём не давала достаточно света, оставляя в палате лёгкий полумрак, но теперь светильник отражался в окне. Альберт с невыразимой тоской смотрел на яркий жёлтый круг, вспыхнувший в чёрном ночном небе, будто там появилась и неудержимо притягивала к себе неведомая планета.

Проглоченные таблетки действовали мучительно. Казалось, в стенки желудка втыкались тысячи иголок, которые нещадно кололи изнутри, причиняя Альберту страдание. Он перевернулся на спину и замер, глядя в потолок и боясь пошевелиться. Каждое движение вызывало новый приступ нестерпимой боли, и он принялся считать выдуманные звёздочки в надежде поскорее уснуть.

Но на него пилюли оказывали совершенно другое действие, и вместо спасительного забытья возникали смутные образы, неясные и тревожные. Хотелось сосредоточиться, разобраться, распознать, попытаться отыскать среди них что-то важное о себе, но образы всё время исчезали, оставляя после себя противный блестяще-влажный вязкий след, словно от проползшего мерзкого слизняка. Альберт пытался ступать по мерцающей липкой полосе, идти вслед за ускользающими тенями, но даже в мыслях окружающее пространство уплывало из-под ног. Оно переворачивалось, изгибалось, ломалось, и он без конца скользил и падал, страдая от нарастающей боли.

Практически всю ночь Альберта преследовали кошмарные призрачные видения. Он балансировал на подвешенном над чёрной бездной канате и срывался, цеплялся одними лишь кончиками пальцев, из последних сил карабкался, поднимался и снова падал. И канат всё больше и больше напоминал живую скользкую и бесконечно длинную змею, которая так и норовила скрутиться в кольца и сбросить идущего. А внутри Альберта жил своей жизнью колючий ёж, который беспрестанно сворачивался и разворачивался, вгоняя острые иглы в плоть всё глубже и глубже.

Альберт попытался открыть глаза, но и в реальности его окружали чудовищные нелепые образы: кровать с застиранным желтоватым бельём и замочной скважиной посередине; квадратная тумбочка в очках с толстыми линзами и добродушными морщинами; тёмный квадрат окна, в котором ярко, до боли в глазах, светилась планета, далёкая и зовущая. Последний образ так манил Альберта, что по щекам покатились горячие слёзы, его первые слёзы, до этого момента он и не знал, что глаза могут выделять странную солоноватую жидкость. Он метался по кровати, до крови искусав губы, пока планета не начала исчезать, растворяться в рассветных сумерках. Лишь когда цвет небосвода почти сравнялся с бледным светом лампы, боль отпустила его.

Но долгожданного облегчения это не принесло, потому что на смену колючим иглам и призрачным видениям пришли странные голоса. Они появились из ниоткуда, может, из той самой бездны, над которой блестел и извивался бесконечный канат или из пространства, где ярко светилась одинокая далёкая планета, а может, из далёкого космоса, где горели яркими точками мириады звёзд.

В какой-то миг будто кто-то невидимый резко повернул ручку громкости, пространство вокруг зашипело и затрещало, зашелестело подобно старинному радио, наполняя эфир его именем.

– Альберт! Альберт, откликнись! – шептали и кричали голоса одновременно. – Альберт! Отзовись, Альберт!

– Я здесь, – тихо проговорил он, чувствуя, как новая горячая капля стекает по щеке, тревожа аппарат для перегонки крови в груди. – Я здесь.

– Наверх, Альберт! Наверх! – не унимались требовательные и вездесущие невидимки. – Ввысь! Мы ждём!

– Я хочу, но не могу, – прошептал он едва слышно, и, поджав колени к самой груди, калачиком свернулся на кровати. – Они стараются мне помочь, но это очень больно.

– Мы ждём наверху, Альберт! Мы не уйдём без тебя!...

Глава 6. Попытка к бегству

В этой позе застал его Борис Никанорович, неожиданно появившийся в палате ранним утром. Альберт совершенно не обратил на него внимания. Он слышал только собственное дыхание, трепещуще-дрожащее, прерывисто-беспокойное и больше ничего.

Доктор приблизился, постоял у кровати, обхватив одну ладонь другой и внимательно прислушиваясь, потом тихонько сжал запястье пациента кончиками пальцев и достал из кармана старомодные часы на цепочке. Удивленно хмыкнул и принялся аккуратно трясти Альберта за плечо.

«Опять…», – пронеслось у него в голове.

В этот момент Альберту казалось, что он снова лежит под липой, а рядом стоит человек в шляпе. И вот сейчас настал важный момент, когда он, наконец, сможет объяснить, кто он такой на самом деле и каким образом оказался под деревом в парке. Незнакомец всё поймёт и не станет вызывать санитаров, не отправит Альберта в заведение с жёлтыми стенами и бледной горящей лампочкой, стремящейся выдать себя за далёкую планету, не отошлёт туда, где вместо помощи заставят проглотить горсть мучительно колющих иголок.

Или не сможет объяснить?

Альберт всхлипнул и ещё крепче обнял себя, ощущая коленями собственное горячее дыхание. Он потёрся щекой…

Стоп! Это же не земля, это шершавая больничная застиранная простыня. И липы никакой нет, а значит, нет и незнакомца.

Тогда Альберт заставил себя открыть глаза и оглянуться. И тут же встретился взглядом с большущими рыбьими зрачками, выглядывающими из-за толстых линз. Доктор приветливо улыбнулся, а на Альберта накатила волна отчаяния.

– Голубчик, что с вами? Неважно себя чувствуете? – Участливо спросил доктор, не переставая улыбаться.

Альберт едва заметно кивнул.

– Странно, лекарство должно было помочь вам уснуть и выспаться как следует, – неуверенно пожал плечами доктор.

– Очень плохое лекарство. Мне очень больно. – Прошептал Альберт и провёл кончиком языка по пересохшим губам. – Можно не пить больше таблеток?

– Конечно, голубчик, конечно. Если сон наладится, то и не надо вам их принимать. Вы же будете спать?

Альберт снова кивнул. Он готов был согласиться на что угодно, лишь бы подобные мучительные видения не повторились.

– Ну и замечательно, – быстро закивал Борис Никанорович. – Вам, голубчик, ничего не удалось вспомнить о себе?

– Меня очень ждут, там, наверху, – тихо произнёс Альберт, закрывая глаза и отворачиваясь от доктора.

– А кто вас там ждёт?

– Мои…, – Альберт замешкался. – Мои друзья.

– Друзья – это прекрасно, я бы с удовольствием передал вас здорового и полного сил вашим друзьям, а ещё лучше родным. Есть у вас родные?

– Мы все друг другу родные, – чуть слышно отозвался Альберт. – Мне очень хочется к ним, они так громко зовут меня.

– А как же вы узнали, что они вас зовут? – в голосе доктора прозвучало искреннее удивление.

– Я слышу их голоса, – вздохнул Альберт, отлично понимая, что этими словами лишь делает себе хуже. Но ведь он говорит правду.

– Вот как. Ну что же, и в этой ситуации мы попробуем помочь. Обязательно поможем. А таблеток больше не будет, голубчик, не будет.

Борис Никанорович легонько погладил Альберта по плечу и, печально вздохнув, вышел.

Через час ключ в замке снова щёлкнул, в палату вошла незнакомая молоденькая сестра, сжимая в руках поднос. Альберт лежал теперь лицом к двери и молча наблюдал, как девушка расставляет на тумбочке посуду. В блестящей металлической чашке лежала горка серо-белой массы, совершенно отвратительной на вид, а в эмалированной кружке с отбитым краешком плескалась не менее отвратительная мутно-коричневая жидкость. Альберт поморщился, он помнил, что люди обязаны есть и чувствовал, что предстоит новый неприятный разговор с доктором.

– Покушайте, пожалуйста, это каша и чай, – приятным нежным голосом произнесла сестра и улыбнулась.

У неё были большущие серо-зелёные глаза, длинная коса, уложенная вокруг головы и милые ямочки на щеках. Альберт улыбнулся в ответ, но ничего не ответил. Не было у него ни сил, ни желания доказывать, что он не нуждается в пище.

А сестра вытащила из кармана белую ручку и, вставив её в небольшое отверстие, открыла окно. Палату мгновенно наполнили звуки улицы: весёлая воробьиная перепалка с громким и нескладным чириканьем, отдалённый гул машин, шорохи ветра.

Альберт тут же поднялся и, пошатываясь от слабости, подошёл к окну. Оперевшись руками о подоконник, он упёрся лбом в прохладное стекло и замер. Там, за бледно-голубой решеткой, кипела свободная жизнь, вольготная, позволяющая совершать то, к чему отчаянно стремится душа. Да, были ограничения, запреты на некоторые вещи, но без них не существовало бы порядка, лишь невообразимый хаос.

Растрёпанный коричневый воробей камнем упал с небес и уселся прямо на карниз. Он чуть повернул на бок крошечную головку и глядел чёрными блестящими глазками-бусинками прямо на Альберта, который не смел шелохнуться, боясь спугнуть маленькую птаху. Но вот воробью надоело, он мигом соскочил вниз, и, расправив крылья, понёсся к ближайшей берёзе.

– Как это здорово – иметь крылья, – прошептал Альберт и передёрнул лопатками, где-то между ними снова отчаянно зудело.

– Что?

Этот возглас заставил Альберта вздрогнуть, он уже и забыл, что в палате до сих пор находится сестра.

– Нет, ничего, – быстро проговорил он, не сводя глаз с крошечной птички, устроившейся на самой верхушке ветвистого дерева.

– Позвольте, я закрою окно. – Тронула Альберта за плечо сестра. – Иначе станет холодно и вы простудитесь.

– Не надо, пожалуйста, – умоляюще протянул он. – Пусть ещё немного побудет открытым, я очень хочу слышать звуки улицы.

– Ну только недолго, – с неохотой откликнулась девушка. – Я зайду забрать тарелки и тогда закрою.

Вернувшись, она застала Альберта в той же самой позе. Он так и стоял, прижавшись лбом к стеклу, и совершенно не притронулся к завтраку. Девушка молча надавила на раму и повернула ручку, заставив Альберта отойти в сторону. Потом забрала еду, и вышла, недовольно хлопнув дверью.

Видимо она нажаловалась доктору, потому что, спустя пару минут, он снова появился на пороге.

– Ну что же вы, голубчик, не притронулись к еде, это никуда не годится, – Борис Никанорович сердито погрозил пальцем и продолжил. – Вы же хотите, чтобы мы помогли вам, а сами оказываете полнейшее сопротивление.

– Мне не нужна еда, – устало откликнулся Альберт, и глядя в глаза доктору, отчаянно прошептал. – Отпустите меня, отпустите меня, пожалуйста, я хочу уйти, хочу на свободу.

– Позвольте, милый мой, – удивлённо проговорил доктор, проигнорировав последнюю фразу. – Как же вам ни сон не нужен, ни еда. Что же вы, не человек?

– В вашем понимании человек, – кивнул Альберт.

Брови доктора удивлённо приподнялись.

– А в вашем? – спросил он. – Может, вы всё-таки попытаетесь объяснить, кто вы?

– Я не помню, – устало выдохнул Альберт, – никак не получается вспомнить. Но там, – и он кивнул неопределённо в сторону окна, – там я точно сумею это сделать и вернуться к тем, кто...

Неожиданно он заметил, что доктор забыл запереть входную дверь, и безумная мысль мгновенной вспышкой озарила сознание. Где-то далёкий голос выкрикивал его имя снова и снова, настойчиво звал, не теряя надежды быть услышанным. И Альберт единым рывком бросился к выходу. Он выскочил в коридор, торопливо озираясь по сторонам: справа – запертая на замок металлическая дверь, слева – приоткрытое окно.

Туда! Бегом!

Альберт не видел и не слышал, что происходит вокруг. Лишь краем глаза успел заметить несколько удивлённых лиц, осторожно выглядывающих из приоткрытых дверей, а в середине коридора узнал приходившую накануне сестру, испуганно вжавшуюся в стену.

«Надо же, оказывается не всех пациентов запирают на замок», – пронеслось в голове.

Оконный проём приближался с огромной скоростью, там ярко голубел клочок неба, показавшийся между серыми лохматыми тучами, он представлялся лучиком надежды на обретение свободы. Буквально в двух шагах Альберт заметил, что небо и тут разлиновано в клетку. Он подскочил, рванул что есть мочи старенькую деревянную раму и буквально повис на решётке, на точно такой же решётке, как в его палате, так же обманчиво выкрашенной в голубой цвет. Он изо всех сил вцепился в неё, судорожно вздрагивая от рыданий, и принялся отчаянно дёргать за ненавистные прутья.

Вдруг острая боль пронзила плечо. Дыхание сбилось. Окружающее пространство завертелось, закружилось, рассыпалось на тысячу цветных осколков. Хватая ртом воздух, он повернул голову, и сквозь мутную пелену сумел разглядеть плечистого высоченного санитара. Тот сжимал толстыми пальцами небольшой шприц, на кончике иглы которого блестела крошечная прозрачная капелька. Ноги Альберта безвольно подогнулись, и он обессилено повис на решётке.

– Буянить тут не надо, – басовито пробубнил санитар, резким движением поднимая Альберта за шиворот. – Доктор этого не любит.

Глава 7. Больничная еда и апельсин

Больше недели Альберт находился в жутко подавленном состоянии. Его нисколько не интересовало происходящее вокруг. Он не обращал внимания ни на заходившего по утрам доктора, ни на сестёр, которые молча заглядывали по несколько раз на дню, не помнил, когда получал лекарства. Лишь изредка ощущал точечную боль от укола и вздрагивал, ожидая тошнотворного состояния, предшествующего тому моменту, когда его поглотит чёрная безжизненная пустота.

Абсолютная апатия возникла у Альберта, и не только к происходящему вокруг, но даже к собственным мыслям и редким обрывкам фраз неведомых голосов. Днём Альберт лежал, глядя на матовый плафон, и пересчитывал в сотый раз замурованных навечно мушек. Он чувствовал себя одним из этих крошечных насекомых, точно таким же заложником в палате с жёлтыми стенами и решётками, как и они в круглом светильнике. А ночью он вглядывался в чёрный провал окна, в осколок тьмы, в пространство мрака, олицетворяющее беспросветность и полное отсутствие надежды. Там по-прежнему ярким пятном отражалась тусклая лампочка, освещавшая палату по ночам. Только она уже не манила его к себе, будто неведомая планета, а казалась приманкой в ловушке: полетишь на её свет и останешься замурованным в стеклянной сфере на веки вечные, опалённый жаром искусственного светила.

Изредка сквозь сонно-ватную пелену Альберт слышал разговоры и шарканье ног по коридору. Иногда кто-то из пациентов принимался барабанить в железную дверь, выкрикивая короткие односложные фразы или отборно ругаясь. Тогда дверь с лязгом открывалась и слышался басовитый голос санитара. После его появления всё смолкало, ватная тишина надолго расползалась по всему этажу.

В такие моменты Альберту иногда казалось, что он покинул ненавистную палату и несётся в свободном полёте, разрывая собственным телом толщу облаков. Полёт вызывал приятные ощущения, там за бело-серыми тучами пряталось звёздное небо, которое вот-вот должно было предстать его взору. Тогда Альберт, окрылённый чувством свободы, погружался на некоторое время в состояние радостного забытья. Вот только достигнуть края облаков не давали новые звуки за дверью или боль от иглы и растекающееся по сосудам лекарство, каждый раз возвращая его в исходное состояние – на постель с застиранным шершавым бельём.

Но однажды Альберта разбудил яркий свет. Солнце, наконец, проглянуло сквозь тучи и теперь ослепительно сверкало, отражаясь от снега, от свисающих с решётки сосулек, от металлических блестящих крыш. Оконное стекло по углам причудливо украсил морозный узор, искрящийся в отблесках солнечного света.

Альберт прислушался к собственным ощущениям: не было больше безразличного состояния, впервые захотелось встать с кровати. Но он не торопился. Вскоре должен прийти доктор, а разговаривать с ним не было никакого желания. Тянулись минуты ожидания, а Борис Никанорович не появлялся. Зато заглянула молоденькая сестра, на этот раз без шприцов и таблеток, а снова с миской каши и кружкой чая. Альберт сел, ощущая непривычную дрожь и лёгкое покалывание в ногах.

– Я вижу, вам лучше, – с улыбкой произнесла сестра. – Попробуйте позавтракать, вам нужно восстанавливать силы.

Она поставила еду и повернулась к выходу.

– А можно открыть окно? – шёпотом спросил Альберт, умоляюще глядя на девушку.

– Нет, не сегодня, – покачала головой сестра, обернувшись через плечо. – Сегодня сильный мороз. В палате станет слишком холодно.

С этими словами она вышла, и Альберт не услышал знакомого щелчка дверного замка. Мало того, когда железная дверь заскрипела, не последовало характерного удара, с которым она захлопывалась. Ему стало чрезвычайно любопытно. Это было второе приятное чувство, появившееся после череды полнейшей апатии. Медленно поднявшись на ноги, Альберт уцепился за спинку кровати. Совершать резкие движения он опасался, тогда возникал странный эффект, при котором палата и окружающие предметы словно уплывали в сторону, а потолок и пол смещались, меняясь местами. Придерживаясь ладонью за стену, он прокрался к двери, тихонько толкнул от себя, и она с лёгкостью открылась.

Осторожно выглянув, Альберт заметил в центре коридора сестру с каталкой, на которой та везла большущие кастрюли и, стоя спиной к его палате, накладывала новую порцию каши в металлическую чашку. Странно, но железная дверь также оказалась приоткрытой. Дождавшись, пока сестра войдёт к очередному пациенту, Альберт тихонько прокрался к выходу и буквально просочился на лестничную клетку.

На этом утренние чудеса не закончились: на люке отсутствовал тяжёлый амбарный замок, а на крыше слышались странное скрежетание и шорохи. Быстро поднявшись по лестнице, Альберт тихонько приоткрыл люк и увидел мужчину, который толкал перед собой деревянную лопату и отдалялся к противоположному краю крыши. Тогда, рывком откинув крышку, окрылённый надеждой Альберт, кинулся в другую от мужчины с лопатой сторону. И тут же попал в объятия его напарника, одетого в длинный зелёный халат и шапку-ушанку, во рту дворник держал сигарету, на кончике которой тлел красноватый крошечный огонёк.

– Это куда ж ты собрался-то, а? – крепко сжимая Альберта, проговорил он. – Сигануть, что ли, хошь?

И, не дожидаясь ответа, поволок его обратно к люку. Внизу с огромными испуганными глазами стояла сестра, только что обнаружившая пропажу Альберта.

– Чего же не следишь, Машка, – весело крикнул мужчина. – Пациенты-то разбегаются у тебя.

– А вы-то чего дверь не заперли? – сердито погрозила она кулаком в пространство. – За всем самой следить надо!

Альберт молча спустился по лестнице, его ладони всё ещё чувствовали обжигающую прохладу снега, а лёгкие покалывало от морозного воздуха. Войдя в палату, он тяжело повалился на кровать и закрыл глаза. Сестра молча стояла рядом, слышалось только её взволнованное дыхание. Тогда Альберт повернулся к ней и с мольбой в голосе произнёс:

– Не говорите ничего доктору, пожалуйста. Я не хочу больше уколов. Я съем вашу еду, только не говорите.

– Вообще-то, я не имею права скрывать такие вещи от Бориса Никаноровича, – сердито произнесла сестра. – Зачем вы полезли на крышу?

– Мне просто хочется на улицу, – соврал Альберт. – Очень хочется вдохнуть свежего воздуха и постоять на снегу.

– Я скажу об этом доктору, возможно, он разрешит небольшую прогулку. Но только при условии, что вы начнёте кушать.

– Попробую, – печально вздохнул Альберт, с отвращения разглядывая серо-белую массу.

Вкуса он совершенно не чувствовал. Альберт знал, что люди едят для пополнения энергии и получения питательных веществ, но он черпал их отовсюду: из свежего воздуха, от солнечного света, да даже испытывая радостные эмоции он пополнял копилку жизненных сил. Орган, служащий для переваривания пищи, оставался неким рудиментом, без которого он вполне мог обойтись. Противноватую массу приходилось заталкивать внутрь через силу, морщась и испытывая приступ отвращения от каждой ложки, удивляясь, как при таком количестве продуктов на полках магазинов, здесь могли кормить жутким отвратительным месивом. Наконец, опустошив миску, он судорожно вздохнул, теперь предстояло выпить коричневатую жижу, именуемую чаем. Отхлебнув глоток, Альберт пришёл к выводу, что напиток немного приятнее, но удовольствия также не получил. Закончив, он прислушался к собственным ощущениям. Внутри теперь лежал тяжёлый камень, жутко мешающий дышать и свободно двигаться.

Альберт совершенно не заметил той довольной улыбки, которой наградила его сестра, забирая пустую посуду. Он вдруг вспомнил, что при желании может усвоить любую пищу, вот только её вид и аромат должны вызывать приятные эмоции. Должно появиться желание попробовать, вкусить, насладиться, а сегодняшняя странная масса, названная кашей, вызывала лишь неприязнь. Дождавшись, пока сестра закроет дверь, он подошёл к раковине и освободил организм от мучительной тяжести, мысленно ругая себя, что не догадался сразу избавиться от содержимого миски подобным способом. Мгновенного облегчения не последовало – пришлось лечь, и, сложив руки на животе, Альберт стал считать секунды, минуты, ожидая возвращения привычного состояния лёгкости.

«Странные люди, – размышлял он, – сначала дают лекарства, которые горстью игл втыкаются изнутри, затем еду, вызывающую ощущение проглоченного булыжника, и это они придумали, чтобы помогать. Но ведь должно же быть в этом мире что-то, вызывающее приятные чувства».

И тут ему неожиданно вспомнился апельсин. Оранжевый, ароматный, кисло-сладкий фрукт, разломленный с силой напополам, обнаживший яркую сочную мякоть и брызнувший благоухающими каплями сока. Крохотная долька могла вызвать целую гамму эмоций: от лёгкого удовольствия до райского наслаждения. Она заставляла каждую клеточку организма трепетать от невероятнейшего, просто неземного, блаженства.

Альберт открыл глаза и замер не дыша. Вынырнувший из недр памяти солнечный цитрус помог вспомнить, как он впервые оказался в этом мире, на этой планете, в городе, который никогда не укрывался белоснежным покровом, а дышал жаром и источал запах нагретой земли. Его белокаменные строения едва заметно колыхались в зыбком горячем воздухе. Свободно дышалось лишь у бескрайних водных просторов, там, где длинные, тяжёлые, вознёсшиеся высоким гребнем волны с нарастающим гулом и равномерным плеском накатывали на россыпи мелкого белого песка.

А ещё он был не один, с ним рядом стояла женщина в короткой тунике цвета ночного неба, усеянной мелкими блёстками, похожими на светящуюся пыль далёких звёзд. Длинные чёрные волосы развивались на ветру, скрывая черты лица, матовая бледная кожа будто светилась в сгущающихся сумерках. Незнакомка замерла в томительном ожидании, устремив взгляд в бесконечность океанской дали.

Альберт снова и снова напрягал память, пытаясь вспомнить другие детали того дня, но тщетно.

– Кто же та женщина? – спросил он вслух, словно окружающее пространство могло дать ответить. – И кто, всё-таки, я?

Глава 8. Прогулка

Сестра сдержала обещание по поводу прогулки, хотя Альберт не очень на это надеялся. Ему казалось, что доктор сразу догадается об истинных причинах, заставивших пациента рвануть на крышу. Но Борис Никанорович при их следующей встрече не сказал ни слова о неудачном побеге, а ещё через два дня ему, наконец, позволили прогуляться по территории больничного сквера.

Альберт искренне обрадовался и с удивлением рассматривал большущую пуховую куртку и толстые брюки на плотной подкладке, которые следовало надеть для выхода на улицу. На самом деле он хотел почувствовать всем телом морозную прохладу, ощутить, как ледяные иголочки приятно покалывают кожу, но спорить с сестрой не стал. Уж лучше надеть странную куртку, чем получить запрет и остаться в душной палате.

Кроме Альберта сестра вывела на прогулку ещё троих пациентов. Первым появился щуплый невысокий паренёк, постоянно улыбающийся и потирающий себя дрожащей ладонью по щеке. За ним следом вышел высокий и нескладный верзила с огромными печальными глазами, смотрящими словно в никуда, он беспрестанно мычал под нос печальную мелодию. А третьей оказалась молоденькая, невероятно худенькая девушка, тихая и бледная, больше напоминающая тень, нежели живого человека. Чуть приоткрыв пухлые губки, девушка смотрела в одну точку и, сцепив ладони вместе, быстро-быстро вращала большими пальцами.

Альберт пристально вглядывался в каждого из пациентов. Он старался понять: что же такого произошло в жизни этих людей? Что вызвало настолько странные изменения? Перед ним будто находились хрупкие пустые оболочки, навеки потерявшие внутреннюю осмысленную сущность. Троица нисколько не заинтересовалась Альбертом, они выстроились в цепочку и гуськом пошли по одной из расчищенных дорожек.

– Можно я посижу на скамейке? – спросил он у сестры. – Вон под той липой. – И Альберт указал на заснеженное дерево, невероятным образом укутанное белым одеялом.

Сестра задумалась, перевела взгляд с Альберта на неторопливо удаляющихся пациентов и, махнув рукой, быстро проговорила:

– Хорошо, только без глупостей. – Она с серьёзным видом погрозила пальцем. – И недолго, а то простудитесь.

Альберт улыбнулся и кивнул. Сестра вздохнула и побежала вслед за троицей, которая уже успела добрести до забора. Они переминались с ноги на ногу, не соображая, в какую сторону им необходимо свернуть.

Усевшись под липу, Альберт вдохнул полной грудью бодрящий морозный воздух, ощущая каждой клеточкой тела, как организм избавляется от пыльной затхлости больничной палаты. Он зачерпнул горсть белых хлопьев и блаженствовал, чувствуя, как приятно покалывает ладони, как потихоньку снег начинает таять, как появляющиеся капельки воды сглаживают неровности и превращают бесформенный комок в тугой гладкий шар. Альберт с улыбкой гладил его кончиками пальцев и представлял такой же круглый и прекрасный на вкус апельсин.

«Интересно, а та женщина пробовала этот чудесный фрукт? Знает ли она, сколько удовольствия может принести всего лишь одна крошечная долька?» – пронеслось у него в голове. Но ответов на эти вопросы он не знал.

Целый час Альберт любовался зимними красотами. Пусть внутри здания царила атмосфера безнадёжности и уныния, зато больничный сквер искрился и сверкал на солнце мириадами крохотных драгоценных камней, заставляя жмуриться от ярких отблесков. Местами на белом покрывале виднелись длинные полосы чёрточек-следов от птичьих лапок, они составляли сложные лабиринты вокруг толстых стволов заснеженных деревьев и кустарников.

Любуясь и созерцая окружающую красоту, хоть и ограниченную безликим четырехэтажным зданием с одной стороны и чёрными арбалетными стрелами забора с другой, Альберт наполнялся живительной энергией. Ему хотелось вскочить со скамейки, пуститься бегом, прислушиваясь к скрипучему хрусту под подошвами ботинок, и, сделав отчаянный прыжок, взмыть вверх, в голубые дали, пронестись над крышами высоток, над лентами скованных льдом рек, над гладкоснежными полями и тёмно-зелеными шапками ельника. А потом, возможно, пустится в южном направлении, туда, где плещет размеренно океанская волна, накатываясь на пологий берег. И в какой-нибудь тёплой стране найти апельсиновое дерево, увешенное яркими сочными плодами, улечься под ним и созерцать оранжевые цитрусы в предвкушении того момента, когда вожделенный фрукт окажется в его руках и брызнет в стороны ароматным соком. Альберт улыбнулся собственным мыслям, ласково покачал снежок в ладони и метко запустил им в спинку соседней скамейки.

Прогулки скрасили пребывание в унылой палате, и даже доктор удивился резкому улучшению состояния Альберта. А он приноровился аккуратно и незаметно выливать еду в раковину, изредка отхлёбывая пару глотков сладкого чая, и сумел усилием воли уменьшить побочные эффекты от лекарственных препаратов, которые всё в тех же крошечных стаканчиках приносили два раза в день сёстры. В беседах с доктором Альберт отделывался общими фразами, но неведомые голоса упорно продолжали звать его и желание забраться на крышу и прыгнуть никуда не исчезло. Возвращаясь в палату, Альберт подолгу неподвижно сидел на кровати, глядя на отражение плафона в окне и изводил себя попытками извлечь из глубин памяти хотя бы ещё одну крошечную деталь собственного прошлого, теряя впустую накопленную на прогулке энергию.

Так продолжалось до очередного выхода на улицу. В тот день случилось странное: сначала девушка-тень упрямо замерла на крыльце и категорически отказалась идти по дорожке, плохо расчищенной после прошедшего накануне снегопада, и пока сестра её уговаривала, щуплый паренёк с диким хохотом рванул по сугробам к воротам. Верзила остался стоять с широко раскрытыми глазами и разинутым от удивления ртом, лишь тыча пальцем вперёд и что-то нечленораздельно мыча. Сестра заметила бегуна довольно поздно и в отчаянии рванула следом, оставив подопечных возле крыльца.

Пока длилась погоня, внутрь здания с деревянными лопатами наперевес вошли дворники и, громко топая тяжёлыми сапогами, стали подниматься к люку. Такой шанс упускать было нельзя. Отыскав глазами сестру, уже сердито отчитывающую бегуна у самых ворот, Альберт аккуратно прошмыгнул за мужчинами. Затаив дыхание, он поднимался следом, прижимаясь спиной к стене и стараясь ничем себя не выдать. На третьем этаже он замер в ожидании, пока дворники, гремя ключами, открывали замок и выбирались наружу. Подождав, пока крышка люка со стуком опуститься, Альберт мысленно пожелал себе удачи, а затем практически взлетел по вертикальной лестнице. Осторожно выглянув наружу, он нашёл глазами мужчин, а повертев головой, обнаружил, что справа высится вентиляционная шахта, за которой вполне можно встать в полный рост. Когда Альберт убедился, что оба дворника гребут снег в противоположном направлении, он быстро выбрался и, пригнувшись, добежал до укрытия. Пару минут он стоял неподвижно, ожидая услышать хруст снега под тяжелыми шагами, но, видимо, никто ничего не заметил, и беглец выдохнул с облегчением.

Грязно-серое низкое небо нависло над зданием больницы, над дворниками с лопатами, над крышами города, грозя обрушить новую порцию осадков. Среди лохмато-рваных облаков с огромной скоростью проносились призрачные тени. При взгляде на них у Альберта начала невыносимо зудеть спина. Он вывернул руку, стараясь почесать доставляющее дискомфорт место, и на мгновение кончики пальцев ощутили тугие отростки, торчащие у лопаток. Тогда он завёл за спину другую руку, и она на короткий миг коснулась чего-то воздушного, нежно-мягкого.

– Ты ангел? – прозвучал рядом голос.

Альберт вздрогнул и обернулся. Позади него, оперевшись ладонью о шахту вентиляции, стояла девушка-теньи в её взгляде сейчас не было пустоты. Она, чуть склонив голову набок, с удивлением разглядывала нечто за спиной Альберта. И это чудесное видение невероятным образом вернуло её к жизни.

– Я не помню, кто я, – с печалью в голосе проговорил он. – И не могу вспомнить.

– Ты ангел, – прошептала она утвердительно и улыбнулась.

Её глаза светились от восхищения и искренней радости, впервые за всё то время, которое они провели вместе на прогулках. Девушка подняла руку и нежно провела по воздуху, словно за его спиной действительно находились крылья, и она их отчетливо видела. Или так оно и было?

Вопрос уже готов был сорваться с губ Альберта, но в это самое мгновение он снова услышал голоса:

– Альберт! Мы видим тебя, мы идём на помощь… Лети, Альберт, лети!

– Я здесь, – прошептал он, поднимая глаза вверх. – Я здесь и готов взмыть в небо.

Он ступил на край крыши, и девушка шагнула следом.

– Спускайся вниз, тебя, наверно, ищут, – проговорил он с надеждой, что она послушается.

Но девушка мёртвой хваткой вцепилась в его ладонь. Сердце Альберта трепетало. Он страстно желал шагнуть вперёд и не мог подобрать слов, чтобы уговорить девушку отпустить его. Сзади послышался хруст снега, кто-то быстрым шагом приближался к ним, значит его замысел раскрыли, и теперь исход дела могли решить доли секунды.

Глава 9. Сомнения доктора

– Пожалуйста, отпусти меня, – с мольбой в голосе обратился Альберт к девушке. – Я должен улететь и не могу забрать тебя. У меня не хватит сил – мы упадём и разобьёмся.

Она отступила, судорожно всхлипывая, по её щекам катились крупные шарики слёз. Сердце Альберта разрывалось на части. Ему отчаянно хотелось рвануть в вышину, присоединиться к безликим теням, которые продолжали настойчиво звать его, но он не мог просто так оставить печальную пациентку. Он не желал, чтобы искренняя радость, вспыхнувшая в её глазах мгновение назад, снова сменилась безнадёжной чёрной пустотой.

Стремление взлететь, однако, пересилило. Печально улыбнувшись, он быстро махнул девушке рукой и качнулся вперёд. Но мир в тот же миг перевернулся вверх тормашками, а ворот куртки больно впился в шею. Задыхаясь, Альберт рухнул на утоптанный снег, крепко ударившись головой об угол вентиляционной шахты. Перед затуманившимся взором поплыли разноцветные пятна, из которых попеременно появлялось то испуганное лицо пациентки, то сердитые рыбьи глаза доктора, то открывшиеся в удивлении рты подбежавших дворников. Борис Никанорович грозил пальцем, и губы его двигались, но голова Альберта гудела набатным колоколом от сильного удара.

Его грубо подняли и поставили на ноги, но происходящее в реальности словно отгородилось пёстрым занавесом. Яркие образы из недр памяти нахлынули с силой цунами. Они заполнили окружающее пространство, и разрозненные воспоминания, подобно мозаике, стали складываться в стройные ряды, дополняя друг друга, составляя целостную картинку его прежней жизни. Нашлось в этом рисунке место для апельсина, для женщины в тунике со звёздами, для невидимых зовущих голосов и для многого другого. Теперь Альберт мог с лёгкостью ответить на зов, чувствуя радость тех, кто столько времени потратил на его поиски среди миллионов людей, среди тысяч городов на огромной планете. Он чувствовал себя усталым путником, наконец-то отыскавшим дорогу к собственному прошлому.

Полностью прийти в себя Альберту удалось только в кабинете у доктора. Борис Никанорович сидел за столом, подперев голову руками. Выглядел он осунувшимся и очень уставшим, словно груз забот именно в этот момент достиг острого пика и у доктора не осталось сил решать чужие проблемы. Он долго молча всматривался в пациента, будто пытался во внешнем облике найти ответ на вопрос об очередном побеге на крышу.

– Альберт, ну скажите мне, почему вам не живётся на этом свете? – наконец проговорил он, стягивая колпак с головы и проводя ладонью по редким седым волосам.

– Нет, вы не правы, я не собираюсь раствориться в небытии, – помотал головой Альберт.

Борис Никанорович снова внимательно посмотрел на пациента, который больше не сидел скрючившись на стуле и не озирался испуганно по сторонам, как в день первой встречи. Альберт привалился к спинке, уверенно расправив плечи и сложив руки на груди, исчезли печальные морщинки вокруг рта, на щеках заиграл здоровый румянец. Он выглядел так, будто обрёл, наконец, собственное Я, сумел выудить его из пучины беспамятства.

– А с какой же целью вы лезете на верхотуру?

– Мне нужен прыжок в свободное пространство, чтобы поймать восходящие потоки и устремиться вверх, – самым серьёзным тоном заявил Альберт. – Я не собираюсь падать вниз.

– Но любой предмет, брошенный с высоты, падает вниз, – доктор схватил со стола лист бумаги и подбросил к потолку. Лист покружился и с тихим шуршанием приземлился посреди кабинета, а Борис Никанорович уверенно выставил вперёд ладони, указывая на неопровержимое доказательство. – И с человеком происходит так же, потому что у него нет крыльев, и он не может воспарить подобно птице.

– Человек не может, – утвердительно кивнул Альберт. – Я уже говорил об этом в тот день, когда меня привезли сюда.

– Кто же вы, Альберт? И если можете летать, где ваши крылья?

Тот многозначительно теребил длинными тонкими пальцами подбородок. Он желал рассказать всю правду о себе, но осознавал теперь, что перед ним сидит человек, воспринимающий услышанное через призму своей профессии. И всё, что не увязывалось с существующей картиной мира, принятой им за точку отсчёта, всё, что сильно отклонялось от абстрактного понятия нормальности, он относил к расстройствам психики, которые требовали либо небольшой коррекции, либо долгого и принудительного лечения. Хотелось подобрать слова настолько убедительные, чтобы доктор поверил.

– У вас, у людей, считается, что за пределами системы, которую вы называете Солнечной, жизни нет. Ваши учёные, безусловно, предполагают её наличие, но только гипотетически. Так вот, я могу сказать, что жизнь, определённо, есть. Жизнь, опять же, в вашем понимании…

– Вот как, – нервно перебил доктор. – Ну объясните тогда, что это значит в вашем понимании.

Альберт встал, и позади него воздух всколыхнулся, отчего пожухлые листья традесканции легонько качнулись.

– В моём понимании жизнь – это свобода, это ощущение себя частью целого, бесконечного по своей сути, частью мироздания. И я наслаждаюсь свободой, я получаю удовольствие от возможности находиться именно там, где мне в данный момент комфортнее всего. Это может быть любая точка вселенной, размеры которой сложно объяснить через вашу систему измерений, среди бесконечного числа звёзд и галактик. А ещё это может быть планета, условия на которой весьма близки к вашей. Я могу сказать точно – таких планет множество, и они не безжизненны.

– Хорошо, – кивнул доктор, откинувшись на спинку стула. – Пусть вы перемещаетесь между планетами, но вам же необходимо питаться, дышать. А ведь даже детям известно, что в космическом пространстве нет воздуха.

Альберт улыбнулся, так искренне, будто он сейчас разговаривал с ребёнком, пытаясь объяснить устройство мира.

– Мы существуем во вселенной уже достаточно долго, и у нас есть определённая цель. Поэтому мы с лёгкостью можем обходиться без кислорода, еды и воды. Любой привязанный к планете организм попросту погибнет, если его лишить этих важных элементов. А я могу надолго останавливать процесс обмена веществ в организме – что-то сродни вашего понятия анабиоза. Да и на планете мне не нужна пища: энергию для дальнейшей жизни можно получать через созерцание.

– Созерцание? – доктор удивлённо поднял бровь.

– Именно, – кивнул Альберт, снова сложив руки на груди. – Состояние отрешённости, сосредоточенность на чём-то прекрасном, возможность испытывать в такие моменты множество самых разнообразных эмоций. Естественно, положительных. Именно они конструктивны. Всё остальное деструктивно – оно может с лёгкостью уничтожить даже такую отлаженную систему, как моя. Да что я вам рассказываю, здесь в горах Тибета живут монахи, способные достигать подобного состояния и продолжительное время обходиться без еды, воды, они легко переносят холод, им удалось в процессе долгих тренировок выработать стойкость, обрести силу духа.

– Хорошо, пусть так. А как же вы летаете? – Спросил доктор.

Тогда Альберт повернулся к нему вполоборота, обнял себя за бока и, прижав подбородок к груди, закрыл глаза. Воздух за его спиной начал сгущаться, поплыл, словно в летний жаркий день над разогретым асфальтом. Струящиеся потоки скручивались, перемещались, извивались в пределах определённого пространства, очерчивающего два громадных крыла. Длинная нить традесканции зацепилась за верхнюю часть субстанции и взлетела к потолку. Затем марево исчезло, опустившись сверху вниз потоком крошечных искорок, и Альберт, открыв глаза, повернулся к доктору лицом, а с цветочной плети осыпались на пол засохшие листочки.

– Кто вы, Альберт? – снова спросил Борис Никанорович, снимая очки и потирая глаза кончиками пальцев. – Ангел? Демон? Инопланетное существо? Кто?

Глава 10. Истинная сущность

Альберт заливисто расхохотался и вернулся на стул.

– Инопланетное существо? – повторил он, продолжая улыбаться. – Этот термин не применим ко мне по одной простой причине: не существует той планеты, которую я мог бы считать своим домом. Я абсолютно не привязан к местам, вещам и другим обитателям бесконечной вселенной. Я бы назвал себя её частицей. Вам же известно, что тело состоит из разнообразных клеток, которые взаимодействуют, и это есть основа жизни. Так вот я, в некоторой степени, – живая клетка вселенной. А по поводу ангелов и демонов – тут сложнее. Это же существа, выдуманные жителями этой планеты. Возможно, кто-то заметил одного из нас в полёте и родилась легенда об ангелах.

Доктор усмехнулся и потер щёки ладонями.

– Знаете, Альберт, там, – и доктор кивком указал на потолок, – там наверху кого только нет. Есть царственные особы с зашкаливающей манией величия, есть наместники Бога, есть те, кто слышат голоса, музыку или видят странные видения, галлюцинации. А есть вообще те, кто замкнулся в себе и считает, что никакого мира вокруг нет, а значит, и смысла находиться в нём тоже нет, и подобно вам, ищет пути, чтобы расстаться с жизнью. Я много чего видел, слышал, и ваша история, она ведь во многом похожа на сотни других. Вы думаете здесь не было демонов и инопланетян? Были и неоднократно. Вид ваших крыльев впечатляет, но и магов и фокусников пришлось повидать немало. Я не могу взять и поверить в вашу историю, в то, что с крыши вы шагнёте вверх, понимаете? Я просто не имею права поверить вам на слово, именно потому, что это не укладывается в моё миропредставление. Кстати, а что же с вами тогда случилось, если вы очнулись в беспамятстве и так долго не могли прийти в себя?

– Я позволил себе испытать сильную злость, даже ненависть, и это привело к печальным последствиям, – пожал плечами Альберт, вернув серьёзное выражение лица. – Другие дарвиты*, так мы зовёмся, не любят вашу планету. По многим причинам. В основном они не понимают того избытка негативных эмоций, которые проявляют люди. Для нас это противоестественно. Мы безмерно уважаем друг друга, несмотря на то, что тоже имеем разные характеры и привычки. Но злость разрушительна, и я в этом убедился на личном опыте.

– Ну хорошо, пусть на секунду я вам поверил, – кивнул доктор. – Вы сказали, что у вас есть цель. И в чём же она заключается? Летать и созерцать, наполняясь энергией? Любоваться красотами бесконечных пространств? Перескакивать подобно бабочкам с планеты на планету? У человека такие понятия связаны с бездельем или ленью, они разрушают структуру личности, ухудшают умственные способности. Безусловно, человеку тоже важно останавливаться иногда и давать себе отдых, любуясь на цветущие вишни в саду или голубое небо над головой. Но, прежде всего, человеку необходимо трудиться, физически ли, умственно, но работать, созидать, видеть результаты своей деятельности.

– Скажите, доктор, а вы искренне верите, что появление на вашей планете такой сложной живой системы как человек, наделённой сознанием, способной мыслить, многоступенчато развиваться и творить, умеющей мечтать и воображать, – что, между прочим, больше не свойственно никому из живущих вокруг вас существ – связано с развитием простейших, с эволюцией их от одноклеточных организмов дальше по ступеням развития? Или вы продолжаете верить, что какой-нибудь высокоорганизованный примат однажды сумеет стать человеком?

– Постойте, – доктор даже приосанился, – вы хотите сказать, что человек появился благодаря вам?

– Да, – просто ответил Альберт. – Тот тип живых организмов, который является копией дарвитов – во вселенной есть и другие, но не о них речь – появляется на планете благодаря процессу деления клеток. Вы называете это митозом, если не ошибаюсь. Так вот, каждый из нас имеет возможность создать собственную копию и не единожды, как и любая клетка вашего организма. А дальше эти копии живут и развиваются без нашего вмешательства. И ещё в отличии от дарвитов они не могут подниматься в воздух – это наша исключительная привилегия. Можно сказать, что наша цель – это организация жизни во вселенной, создание одного из типов разумных существ.

– И много планет удалось заселить таким образом?

– Достаточно, но вряд ли вы в скором времени узнаете друг о друге. В плане освоения космоса вы находитесь на более-менее одинаковых стадиях, и это не случайно.

– А вы, получается, бессмертны? – в голосе доктора прозвучал скептицизм.

– Лишь в определённых пределах. Ваша жизнь исчисляется, исходя из продолжительности существования клеток вашего организма, мы же существуем, исходя из условий организации и развития вселенной. По сути, это одно и то же, просто рамки исчисления времени разные.

– Ну тогда, сугубо с моей точки зрения, выходит, что ваши копии совершенно недолговечны и ненадёжны, можно было продолжительность жизни побольше заложить, – доктор нервно усмехнулся.

– Нет, – покачал головой Альберт. – С точки зрения временных параметров на конкретной планете и во вселенной в целом – эти отрезки одинаковы. Вам это сложно понять, но это так. Живём мы с вами одинаково, но с точки зрения вашего времяисчисления, да, мы в какой-то степени бессмертны.

– Боже мой, какая чушь, – проговорил доктор, усмехнувшись, он встал, прошёлся у стола и снова нацепил очки. – Иногда я жалею, что стал психиатром, очень жалею. В силу данной профессии мне приходится выслушивать десятки историй, рождённых больным воображением. Хотя, должен признать: ваша более масштабна в отличии от других. Вы возомнили себя не наместником Бога, а возвеличились до его уровня. Ценный экземпляр!

– Значит, я не сумел вас убедить, – Альберт грустно вздохнул, и плечи его снова ссутулились.

– Альберт, друг мой, – устало произнёс доктор, – меня каждый новый пациент пытается убедить в истинности своей истории, и что же, я должен поверить безоговорочно и отпустить? Представляете, если я вам всем поверю и выпущу, каких дел вы наворотите.

– Да, болезни среди людей встречаются странные, но это не наша вина. Мы создаём совершенные организмы, а дальше вполне могут происходить мутации. – Альберт помолчал. – Я бы сделал только одну вещь, если бы оказался на свободе.

– И какую же? В очередной раз сиганули с крыши или с моста?

– Сиганул бы, – утвердительно кивнул Альберт. – А ещё никогда бы сюда больше не вернулся. Никогда, несмотря на мою безграничную любовь к вашей планете. – И мысленно добавил: «И к апельсинам».

Борис Никанорович устало махнул рукой и позвал санитара – Альберта снова проводили в ненавистную палату.

***

Утром у кабинета Бориса Никаноровича переминались с ноги на ногу сёстры, заступившие на дежурство. На обеих в буквальном смысле не было лица.

– Вы должны сами это увидеть, – почти хором проговорили они.

Борис Никанорович покачал головой, торопливо сбросил пальто и шапку на стул, стянул с крючка халат и, надевая его на ходу, направился к палате Альберта. Он был уверен, что именно этот пациент вызвал беспокойство среди персонала. Вставляя ключ в дверной замок, доктор готовился к самому худшему. Но каково же было его удивление, когда в палате он увидел сидящими на кровати двух близнецов, пару Альбертов. Они отличались только тем, что один был одет в больничную пижаму, а другой завернулся в простыню. И ещё тот, который соорудил себе древнеримскую тогу, выглядел уверенным и самодовольным, а другой – растерянным и словно непонимающим, что происходит.

Наконец, кое-как совладав с собственными эмоциями, доктор захлопнул дверь перед носом у сестёр и прижался к ней спиной.

– Мне оставалось только доказать живым примером, что мои слова являются правдой от начала и до конца, – проговорил Альберт, завёрнутый в простыню. – Это – практически я, причём абсолютно в том же состоянии, в каком попал сюда некоторое время назад: в беспамятстве и попытке спрыгнуть с моста. Это было невероятно сложно подкорректировать, но, вроде бы, я справился. У него нет истории жизни, которую необходимо вспомнить, – я оставляю эту задачу вам. Он поверит всему и останется здесь до конца. Возможно, вам удастся вылечить его, в вашем понимании, и отпустить на свободу, но я бы хотел, чтобы он остался здесь. Мне так будет спокойнее. Он ничего не знает о жизни на этой планете, он не представляет даже крох той долгой истории, которую прошло человечество на Земле. Я вам говорил – наша задача запустить цикл разумной жизни, мы не имеем права создавать копии там, где подобная жизнь давным-давно существует. Мне пришлось нарушить правила. Надеюсь, это является веским доказательством моих слов? Теперь я могу обрести свободу?

– Но как? – спросил обескураженный доктор, его вмиг побледневшее лицо покрылось испариной, он так и стоял, прислонившись к двери, будто без неё вмиг лишился бы опоры и рухнул.

– Вы наблюдали под микроскопом, как делится клетка? Вот примерно так же. Теперь у вас останется пациент и не возникнет никаких проблем с законом, вы же всё равно не выпустили бы меня отсюда в страхе быть наказанным. Ведь именно это вас и пугает, что я прыгну, разобьюсь, и вы окажетесь виноватым. А с чувством вины жить весьма неприятно: оно тяготит и лишает жизнь красок. Но вы неплохой человек, вы мне даже чем-то нравитесь. Именно поэтому я жертвую частицей себя.

– Жертвуете? – удивился доктор. – Но, как я понял, происходящее здесь для вас в порядке вещей.

– Вы меня будто не слышите, – устало отозвался Альберт. – Я создал копию на заселённой планете, нарушив собственные законы. Мне придётся понести за это наказание, но это неважно. Я был слишком привязан к вашей планете – это чувство редко проявляется у дарвитов. Видите ли, сильная привязанность к чему-то порождает негативные эмоции, а они мешают наслаждаться свободой. Появляется желание быть рядом, ощущать принадлежность предмета, иметь его в своей власти, будь то кружка, из которой вы постоянно пьёте чай, или другой человек, в компании которого вы непременно желаете находиться, а может быть и целая планета – неважно. Любая попытка отнять вожделенный предмет приводит к вспышке злости, к ненависти. Эти чувства мешают свободному полёту, заставляют не парить в вышине, а камнем нестись вниз, расшибаясь и теряя память.

Доктор молчал, потрясение не проходило, и он никак не мог сообразить, что же делать дальше.

– Просто отпустите меня, – проговорил Альберт в унисон мыслей Бориса Никаноровича и добавил, кивнув в сторону копии. – А ему дайте снотворного, он проснётся с чувством, что эта сцена была обычным ночным видением. Да!.. И сёстрам тоже посоветуйте принять успокоительного, будем считать, что у них разыгралось воображение.

*Дарвит – образовано от латинского dare vitam – дарить жизнь.

Глава 11. Свободен!

Борис Никанорович, ссутулившись, замер возле окна. Он то снимал, то снова надевал очки, то вынимал из кармана шариковую ручку, то клал её обратно. Расчищенная от снега дорожка хорошо просматривалась из его кабинета до самых ворот. Сейчас по ней неторопливо уходил Альберт в той самой куртке, которую ему выдали для прогулок. Доктор настоял, чтобы именно в таком виде пациент покинул заведение: на улице стоял сильный мороз и человек, одетый в летние брюки и жилетку, непременно привлёк бы внимание прохожих, а то и органов правопорядка. Альберт уверенно шагал вперёд, и воздух за его спиной колыхался и перетекал, вырисовывая очертания крыльев. Остановившись у ворот, он повернулся и помахал ладонью.

Дожидаться темноты Альберт решил в том же самом парке, в котором он неудачно приземлился пару месяцев назад. Он уселся на скамейку, снова кончиками пальцев провёл по металлической завитушке и улыбнулся. В парке в этот день было немноголюдно, в основном прогуливались женщины с колясками и стайками пробегала весёлая ребятня.

Когда полностью стемнело и прохожих стало совсем мало, Альберт вернулся к мосту, вспоминая, как карета скорой помощи увезла его в заведение с жёлтыми стенами. Положив руки на край парапета, он смотрел на замёрзшую реку и на город, раскинувшийся по обе стороны моста. Сейчас он выглядел ещё краше, усыпанный чистейшим белым снегом и расцвеченный сотнями разноцветных гирлянд в преддверии праздника. В небе мерцали одинокие звёздочки, самые яркие, сумевшие пробиться сквозь отблески городских огней. Эта ночь обещала быть ясной и морозной.

Неожиданно рядом кто-то кашлянул. Альберт обернулся, и его губы растянулись в довольной улыбке. Возле него, смущённо переминаясь с ноги на ногу, стоял тот самый человек в шляпе. Он держал пакет с продуктами и, видимо, хотел что-то сказать, но никак не решался. Наконец, переборов собственную неуверенность, он произнёс:

– Знаете, я очень рад вас видеть. Всё это время я очень переживал – правильно ли поступил в ту ночь. Но меня так научили: если кто-то пытается расправиться с жизнью, то следует приложить максимум усилий, чтобы спасти человека.

Прохожий замолчал и посмотрел в сторону площади, где виднелась яркая синяя звезда, венчавшая громадную праздничную ель. И Альберт не спешил заговорить. Он чувствовал, что человек в шляпе не закончил свою речь.

– Мне уже тогда показалось, что вы не сумасшедший. Просто внутреннее чутьё подсказало. Я много думал о ваших рассуждениях и пришёл к выводу, что вы, безусловно, правы: люди перестали останавливаться и наблюдать за красотой окружающей действительности. Я… я в ту ночь впервые попробовал снег и, знаете, мне даже показалось, что удалось поймать сладкую снежинку. И ещё, знаете, я почему-то верю, что вы полетите не вниз, а вверх, вот верю, хоть это и противоречит логике. А сегодня и вовсе предпраздничная ночь, она сама по себе удивительная.

Альберт рассмеялся.

– Люди любят чудеса и ждут их. Даже когда твердят, что подобная вера присуща маленьким детям, – они лукавят. Каждый взрослый надеется стать свидетелем чего-то необычного, волшебного, сказочного.

Собеседник согласно кивнул.

– У вас в пакете случайно нет апельсина? – спросил вдруг, прищурившись, Альберт.

– Есть, – отозвался удивлённый прохожий. – Целый килограмм, хотите?

– Дайте мне один, пожалуйста. Я хочу вспомнить и понадёжнее сохранить в памяти прекрасный аромат и вкус.

Человек в шляпе порылся в пакете и, выудив огромный ярко-оранжевый цитрус, протянул его Альберту. Тот осторожно взял, покачал апельсин на ладони, погладил кончиками пальцев шершавую кожуру, потом с усилием надорвал толстую кожицу и поднёс к лицу, шумно втягивая воздух.

– В каждом мире есть что-то чудесное, – многозначительно произнёс он. – Здесь мне нравятся огни ночных городов, рокот накатывающих океанских волн и апельсины.

– Хм, – прохожий усмехнулся. – Вы улетите отсюда? – спросил он, помолчав.

– Я улечу и останусь одновременно, – пробуя кисловатую дольку, ответил Альберт. – Можете навещать меня в том самом заведении. Я не расскажу вам о других мирах и о полётах, но, возможно, окажусь интересным собеседником, – тут всё зависит от доктора. Да, и ещё. Заодно проведайте худенькую девушку, похожую на тень. Я не знаю её имени, но она всегда выходила со мной на прогулку. Жаль, что не успел с ней попрощаться. Но, думаю, она не станет сильно горевать: ей удалось прикоснуться к чуду, и это ей помогло.

В небе мелькнул едва заметный полупрозрачный силуэт, и Альберт быстро проговорил:

– А сейчас идите, мне хочется побыть одному. И спасибо за апельсин!

Прохожий молча кивнул, приподнял шляпу в знак прощания и неторопливо побрёл по тротуару, изредка оборачиваясь. Альберт продолжал стоять у парапета, отправляя в рот дольку за долькой, медленно рассасывая и наслаждаясь вкусом. Над рекой проносились быстрые тени, их уже было несколько, и они ощутимо нервничали. Альберт понимал, что его заждались, но всё равно не торопился. Ему хотелось как следует запомнить последнюю ночь на этой планете.

Неожиданно одна из теней стремительно метнулась вниз. И вот уже на мосту стояли двое: Альберт и стройная женщина в короткой тунике цвета ночного неба, с матово-бледной кожей и длинными чёрными волосами, собранными в тугой хвост.

– Красиво здесь, правда? – спросил он, протягивая сочную дольку.

– Да, – согласилась она, бережно взяв угощение тонкими длинными пальцами и внимательно разглядывая его. – Ты пожертвовал частью себя ради этого мира, думаешь – оно того стоило?

– Не знаю, – пожал плечами Альберт. – Но они придумали слишком много способов удерживать друг друга насильно, причём и душевных, и физических. А ведь когда-то многие из них любили свободу не меньше нас. Для меня это был единственный способ вырваться.

– Знаешь, – проговорила она и переливчато засмеялась. – Мне вот пришло в голову: а может, именно благодаря тебе в людях формируется привязанность? Ты – её носитель и каждый раз передаёшь частицу при новом формировании разумной жизни.

– Так же, как ты передаёшь некоторым женщинам свой облик? – с хитрой улыбкой спросил Альберт.

Она кивнула и повернула к нему лицо. Теперь узкие, чуть раскосые глаза с лёгкой усмешкой смотрели на Альберта.

– Но теперь тебя отстранят от следующего заселения – вот и увидим, что из этого получится, – уже совершенно серьёзно проговорила она. – Кстати, что ты мне дал? Мне понравилось.

– Это апельсин. Они растут только здесь, к сожалению, – с ноткой грусти ответил Альберт. – Ну что, полетели?

Женщина быстро скользнула за парапет, Альберт последовал за ней. В эту предпраздничную ночь на мосту не было машин, иначе наверняка нашёлся бы желающий остановить их. Вдохнув полной грудью морозный воздух, Альберт сосредоточился на собственных крыльях, чувствуя их мощь и силу, ощущая готовность с лёгкостью удержать худое тело в потоках воздуха. Взявшись за руки, они посмотрели друг на друга и, весело рассмеявшись, шагнули вперёд. На миг показалось, что двое сорвались вниз, но лишь на короткий миг. Вскоре две лёгкие тени кружились, поднимаясь всё выше и выше над землёй. Если бы внимательный прохожий как следует присмотрелся, то в очертаниях теней сумел бы разглядеть человеческие фигуры с огромными парами крыльев.

Кто знает, может, кому-то в эту ночь повезло и он осуществил желание стать свидетелем чуда, увидев в небесах парящих ангелов.