А как поют сирены?

Право на борьбу

Тихий шум волн и скрип снастей трехмачтового судна «Морской Клык» царили в вечернем воздухе, но эта идиллия лопнула, как мыльный пузырь, когда из бирюзовой глубины вырвался оглушительный вой. Чудовищная звуковая волна, сминающая воздух, обрушилась на шхуну, заставляя деревянный корпус содрогаться.

— Сирены!

Крик матроса разорвал пространство. По палубе прокатилась волна сжатой, мгновенной паники, что тут же превратилась в слаженную сосредоточенность, действие. В одно отработанное до автоматизма движение, знакомое по множеству прошлых стычек, десятки рук рванулись к ушам. Их пальцы быстро втолкнули в слуховые проходы комки грубой промасленной шерсти, служившие спасительными берушами. Мир вокруг приглушился, и собственное дыхание стало громким в голове, заглушая внешний хаос.

И только тогда из наступающих сумерек бирюзовой глубины вновь вырвался тот самый Вой, на этот раз намного ближе и громче прежнего.

Матросы, прильнувшие к бортам в ожидании атаки, вздрогнули в унисон, но устояли на ногах. Их беруши, привычная броня против гласа сирен, сделали свое дело. Вой глушил мир, загонял мысли в вату, но не мог свалить их с ног. В наступившей тишине вместо словесных приказов в воздухе замелькали пальцы капитана, отдавая безмолвные команды. Резкий взмах рукой к левому борту для рулевого, сжатый кулак и резкое разжатие в сторону носовых орудий для боцмана. Команда исполняла эти сигналы, движимая смесью адреналина и страха, но сохраняя выученную дисциплину.

И тогда часть сирен пошла на решительный абордаж. Скользкие тени один за другим вынырнули у самых бортов, оттолкнувшись от спин своих дельфинов. В их перепончатых ладонях сверкнули трезубцы из черного коралла и стальные гарпуны, вырванные когда-то из человеческих рук. Первый абордажник, могучий самец, вонзил трезубец в борт рядом с канониром. Тот, оглушенный атакой, но все еще видящий угрозу, инстинктивно поднял мушкет, однако не успел выстрелить. Гарпунное ружье в руках сирены громко хлопнуло, и тяжелый наконечник прошил матроса насквозь, намертво закрепив стальной крюк в его легких. Почти сразу тело было выкинуто за борт в темнеющие воды.

Хаос на палубе постепенно обретал свою ужасную форму. Гарпуны и трезубцы безжалостно крушили деревянные планширы, вскрывали прочную обшивку, словно консервные ножи. Один из людей с горящим факелом попытался поджечь сети, у борта по которой лезли сирены, но получил трезубец в спину. Факел выпал из его ослабевших рук и упал на палубу, где тут же вспыхнула разлитая смоляная лужа. Едкий запах гари быстро смешался с соленым смрадом крови и моря, создавая отвратительную миазму.

Основная масса нападающих неумолимо приближалась к корме, где стояли прочные клетки с пленными — это и была главная цель их яростной атаки. Сирены с ожесточением били по заклепкам, ржавые прутья отчаянно скрежетали и медленно гнулись под их напором. Одна клетка уже была пустой.

Капитан Беккет, пригнувшись у штурвала, молча наблюдал за гибелью своего мира. Его лицо, обезображенное холодной яростью, оставалось непроницаемой маской, но под ней клокотал самый настоящий хаос.

«Клык» – две тысячи крон. Команда – четыреста, нет, пятьсот крон на подготовку замены. Добыча – пятьсот минимум.

Эти цифры проносились в его голове автоматически, как давно заученная молитва. С каждой новой сотней увеличивающаяся сумма набивала оскомину и поднимала в душе ярость.

Внезапно он метнулся, но не в сторону спасительных шлюпок, а прямиком к самой крепкой клетке у кормы, где в отчаянии билась, как птица о стекло, юная сирена с кожей цвета морской глубины. Лаура.

"Ценный товар."

Эта мысль коротко щелкнула в сознании, но тут же оборвалась, наткнувшись на необъяснимый силуэт.

Он увидел мальчика. Тот стоял у основания грот-мачты, не цепляясь за такелаж, не качаясь от бортовой качки, его босые ноги будто парили над залитой кровью палубой. И в его широких глазах было лишь чистое непонимание и немой вопрос, обращенный в пустоту.

— Прочь!

Взревел Беккет, инстинктивно отшатываясь. В глазах у него потемнело, а в ушах зазвенело, заглушая все остальные звуки.

"Ценный товар."

Капитан рванул ближайший обвязочный трос и с бешеной силой принялся прикручивать клетку с пленницей к себе, и уже собирался прыгнуть в шлюпку, но… послышался треск мачты, она падала, разрывая парус на куски. Несколько мгновений и обломок мачты был возле Беккета, тот тут же обвязал его веревкой.

В этот самый миг корабль стал заваливаться набок. Капитан, привязанный к клетке и обломку покатился с борта корабля не в силах удержаться. Обрушилась черная волна, холодная как сама смерть, накрыв все соленой горой. Весь мир опрокинулся, закрутился в водовороте обломков, воплей и ледяной пены. Беккет, с оглушительной силой ударившись виском о жесткие прутья клетки, погрузился в безмолвную темноту.

Последнее, что он успел увидеть перед окончательным провалом — широкие, полные самого первобытного ужаса глаза Лауры за решеткой.

– – –

Сознание вернулось к Беккету вместе с болью, которая раскалывала его голову, а виски пульсировали в такт прибою. Его язык прилип к нёбу от мучительной жажды. Он лежал на спине, ощущая под собой неровную и мокрую поверхность обломка. Солнце палило нещадно, слепя его и отражаясь от солёных брызг. Вокруг простиралось бесконечное, равнодушное море, и лишь на горизонте виднелся остров — темная точка, казавшаяся миражом.

Он застонал, пытаясь сесть, и его тело отозвалось тупой болью в ребрах и плече. Капитан выдохнул, сокрушаясь о потере своих денег, и медленно повернул голову.

Там была она. Лаура. Запертая в своей прочной клетке, которая теперь криво стояла на том же плавучем щите. Она сидела, обнажённая, подтянув колени к груди и обхватив их перепончатыми руками. По ее телу пробегала мелкая, неконтролируемая дрожь — от холода, страха, истощения. Соленые капли стекали по ее гладкой коже, скользя по выпуклостям ребер и изгибу спины. Ее жабры, обычно скрытые на воздухе, были чуть приоткрыты, учащенно пульсировали. Огромные, темные, как бездонные лужи глаза девушки, были прикованы к Беккету, и в них читался первобытный ужас и чистая, неразбавленная ненависть к своему пленителю.

Беккет медленно поднялся на локти, игнорируя боль. Его холодный и оценивающий взгляд скользнул по ней, по клетке, по океану, к далекому острову. В голове тут же заработал привычный механизм, производящий быстрый расчет. Расстояние несколько десятков миль. Добраться до земли без помощи — маловероятно. Шансы выжить в одиночку, даже добравшись до острова, тоже сомнительно. Но у него оставался актив.

Его рука опустилась к поясу, где висел кожаный мешочек, промокший, но уцелевший благодаря крепкому узлу. Он расстегнул его, и внутри блеснул металл. Два ключа. Один — простой железный, от массивного замка клетки. Второй — меньше, со сложными мелкими зубцами, от того устройства, что плотно обхватывало горло Лауры, технологичного ошейника. Тяжелая металлическая полоса с едва заметными пазами и крошечным отверстием. Он прекрасно знал его механизм: попытка сильного крика или ультразвукового пения сирены — и стальные зажимы внутри сожмут горло, калеча или убивая. Это была гарантия молчания и покорности.

Беккет поднял оба ключа так, чтобы она их видела. Солнце сверкнуло на металле, и Лаура инстинктивно отпрянула, издавая шипящий звук, подобный разъяренной кошке, ее пальцы впились в ошейник.

— Ты хочешь жить?

Произнес он странными, протяжными звуками, будто имитируя флейту, при этом прищелкивая и клацая. Он говорил на языке сирен Южного океана.

Она шокировано молчала, не ожидая слышать свою речь из его уст.

— Помоги мне добраться до острова,

Продолжил он, указывая в сторону темной, небольшой полоски земли.

— Ты поплывешь и будешь тянуть этот обломок.

Он медленно поднял первый ключ, железный.

— Этот сейчас.

Ключ скрипнул в скважине, и тяжелый засов с грохотом отскочил. Дверь клетки распахнулась, но девушка не двигалась с места, боясь пошевелиться, ее взгляд был полон неверия.

Тогда Беккет поднял второй, маленький и зловещий ключик.

— А этот…

Он сделал паузу, ткнув пальцем в ошейник на ее шее и чувствуя под подушечкой ее учащенный пульс.

– Когда доставишь меня к людям. Тогда сниму. Откажешься…

Беккет сделал паузу, его ледяные глаза встретились с ее полными страха и ненависти.

– Сгниешь здесь в клетке. Солнце, соль, жажда не пожалеют даже создание глубин. Выбирай.

Лаура сжалась еще сильнее. Губы ее дрогнули, но не издали звука. В глазах мелькнуло воспоминание, голос матери.

"Людям нельзя доверять. Никогда. Их слова – паутина лжи."

Она резко замотала головой. Отказ. Немой, но абсолютный. Довериться человеку? Безумие.

Беккет не взорвался. Его лицо осталось каменным. Он знал их природу. Знакомство с врагом, с добычей – часть профессии.

– Хорошо.

Сказал он спокойно, почти развязно.

– Тогда вот как поступим.

Он протянул руку с маленьким ключом от ошейника.

— Я отдам ключ тебе. Ты снимешь эту удавку сама, своими руками, как только я буду в месте с людьми. Сделка?

Уголки его губ дрогнули в подобии усмешки. Но в этот миг в его взгляде на миг мелькнула тень чего-то усталого и раздраженного, будто он отгонял назойливую мысль, после чего его глаза, холодные и сфокусированные, снова вернулись к Лауре.

Глаза Лауры расширились, глядя на ключ. В ее сознании пронеслась быстрая искра мысли, арифметика рисков. Ключ от ошейника… у нее? Контроль над смертельной угрозой пусть и в обмен на спасение этого монстра… Но это шанс! И всегда оставалась возможность уйти в случае опасности.

Медленно, с нескрываемым недоверием, она вытянула руку. Ее перепончатые пальцы дрожали. Она схватила маленький, холодный ключ и быстро отдернула руку обратно, как от огня. Потом, не сводя с него глаз, нащупала тонкий кожаный шнурок с десятком жемчужин у себя на шее — единственное, что было на ней, кроме ошейника, — продела шнурок сквозь ключ и затянула узел. Теперь ключ лежал на коже её очаровательной груди.

Она кивнула. Один раз. Резко, но уверенно. Договор был скреплен.

Твои слова...

Плавание к острову было медленной пыткой под палящим солнцем. Лаура скользила в воде рядом с обломком, к которому был привязан толстый канат, обмотанный вокруг ее талии. Она буксировала тяжелую ношу, работая сильными перепончатыми ногами. Каждые пять минут ее движение прерывалось. Она всплывала выше, ноздри раздувались, вдыхая воздух, а жабры на шее, розовые щели, на мгновение приоткрывались чуть шире, будто помогая насытить кровь, прежде чем снова сомкнуться. Потом – снова мощный рывок под воду.

Беккет, полулежа на плавучем щите, не мог оторвать глаз. Не только из-за выносливости "двигателя". Что он ощутил сам, выдохшись уже через полчаса плавания "буксиром". Но были и иные моменты прекрасного - девушка водного народа. Солнце играло на ее мокрой коже цвета темного нефрита, подчеркивая гладкие изгибы спины, упругие ягодицы. Капли воды скатывались по выпуклостям лопаток, по узкой талии, исчезая в воде у ее бедер. Когда она выныривала, обнажая грудь с темными, набухшими от холода сосками, его дыхание на миг сбивалось. Влечение? Да, примитивное, животное. К иному существу, к чему-то абсолютно чужому и дико притягательному. Он мысленно отрезвлял себя, но взгляд снова и снова скользил по ее сильному, грациозному телу, по тому, как мышцы играли под гладкой кожей при каждом толчке. За три часа плавания они не проронили ни слова. Молчание между ними было густым, но теперь в нем вибрировало напряжение.

Остров вырос из горизонта: пляж, пальмы, скалы. Когда обломок коснулся отмели, Беккет сполз в воду, с усилием вытаскивая тяжелый щит на песок. Боль в ребрах напомнила о себе. Лаура освободилась от каната и мгновенно отплыла метров на десять, застыв по пояс в воде, как настороженная лань. Но ее огромные темные глаза теперь не выражали только страх. В них горел пытливый, почти детский интерес.

Беккет, кряхтя, начал рыться в выброшенных на берег обломках. Нашел обрывок троса, ржавый крюк, осколок стекла. Лаура медленно, осторожно подплыла ближе. Когда он начал мастерить, привязывая стекло к тросу как грузило, она наблюдала, склонив голову набок, как птица. Ее перепончатые пальцы нервно перебирали воду.

– Что... это? – её певучий голос с акцентами на которые способны лишь сирены, прозвучал неожиданно близко. Она указала на крюк в его руках.

Беккет вздрогнул, от неожиданности и от близости ее голого тела. Запах моря и чего-то дикого, незнакомого.

– Удочка

Сказал он с улыбкой, не глядя.

– Рыба клюнет, проглотит и не вырвется. Крюк зацепит ее изнутри

Он забросил снасть в воду. Лаура сморщила нос.

– Жестоко

Прошептала она, но не отплыла. Ее взгляд скользнул по его огниву, ножу у пояса, мокрой рубахе. Все это было чуждо, пугающе, но невероятно интересно. Любопытство подростка боролось с инстинктом бегства.

Он поймал первую рыбу – серебристую корифену. Лаура наблюдала, как он ловко прикончил ее ударом камня по голове, как очистил чешую ножом. Потом он достал огниво. Чиркнул стержнем о кремень. Искры.

Лаура инстинктивно отпрянула, глаза расширились от знакомого ужаса. "Огонь!" Но она не уплыла. Замерла на мелководье, когда маленькое пламя запрыгало на сухой пальмовой ветке, разгораясь. Ее грудь учащенно вздымалась, но взгляд был прикован к пляшущим языкам. Страх боролся с очарованием. Она видела огонь только как орудие разрушения. Видеть его здесь, рожденным для... чего?

Беккет насадил рыбу на палку и поднес к костру. Жир затрещал, запах дыма и жареного мяса поплыл по воздуху. Он чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Когда рыба покрылась золотистой корочкой, он посыпал ее крупной морской солью что достал из высохшей засоленной лужи. Потом повернулся к ней. Она стояла по колено в воде, всего в паре метров от костра, все еще напряженная, но не убегающая.

– Голодна?

Спросил он. Голос звучал чуть мягче обычного. Он отломил большой, дымящийся кусок белого мяса.

Лаура молча кивнула, не отрывая глаз от еды. Запах был... незнакомый, манящий.

Беккет сделал шаг к кромке воды и протянул кусок рыбы на открытой ладони. Жар шел от мяса, аромат щекотал ноздри.

Девушка медленно подошла. Когда она брала рыбу, её перепончатые пальцы до сустава первой фаланги осторожно коснулись его ладони, теплой и шершавой. Кратковременный контакт, кожа к коже. Она быстро отдернула руку, как от огня, но рыбу не уронила. Отплыла на шаг назад. Осторожно понюхала. Потом, с выражением предельной концентрации, откусила маленький кусочек.

На ее лице разыгралась драма. Глаза распахнулись невероятно широко. Она замерла, пережевывая. Тепло разливалось по рту. Хрустящая корочка. Нежная мякоть внутри. И соль – она делала вкус... глубоким, все это делало еду непохожим ни на что из ее мира.

Следующий кусок был больше. Она ела жадно, забыв на миг о страхе, о костре, о его присутствии. Теперь она сидела, касаясь бедром его ноги, на губах блестел жир. Низкое, почти мурлыкающее урчание вырвалось из её груди.

И вдруг – по щекам, гладким, как дельфинья кожа, покатились слезы. Соленые, как море.

– Горячая рыба так вкусна и хороша... огонь великолепен, — прошептала она, и голос дрожал от переполнявших чувств.

В этот миг Беккет ощутил на своем плече легкое, невесомое прикосновение. Детская ладонь легла в тихом одобряющем жесте. Ни тепла, ни дыхания — только призрачное давление и молчаливое одобрение. Что-то в груди сжалось.

– Жареная рыба.

Слова вырвались сипло. Он резко отшатнулся к костру, ощутив на щеках давно забытый, детский жар. Неосознанно желая скрыть это, его пальцы, насаживая рыбу, сжали палку до побелевших костяшек.

Вечер опустился на остров, окрашивая небо в багрянец. Лаура, разморенная теплом костра, лежала на песке и не сводила задумчивого взгляда с костра и с широкой спины человека.

"Мать говорила: «Люди – монстры». Но этот... он дал тепло. Новый вкус... Он не бросил рыбу в песок, а протянул на ладони. Может... не все люди плохие? Может... он не такой?" Разум девочки стал медленно забывать все несчастья, ее сердце успокаивалось с шумом моря.

– Твои слова... – начала она на своём языке, и воздух наполнился низким, бархатным гулом, который, не прерываясь, взмыл к серебристой высоте, заставляя вибрировать стекляшки в кармане Беккета. – ...они ломаются на полпути. Как треснувшая раковина.

Беккет, чинивший крюк, взглянул на неё. Он понимал. Целые фразы, сотканные из одной непрерывной, переливающейся ноты.

– Человеческое горло... негибкое, – ответил он, переходя на её язык. Звук, выходивший из его губ, был грубым и ломаным. Он не мог тянуть ноту – лишь отрывисто прорычал басовый исток, силой голосовых связок вытолкнул её на среднюю высоту, а дальше – обрыв. Слово «негибкое» он передал гортанным щелчком, похожим на звук ломающейся ветки. Это было уродливо, но понятно.

Лаура сморщила нос, но в её глазах вспыхнул интерес.

– Зачем... ты учил наши песни? – её вопрос на этот раз прозвучал короче, в более узком диапазоне, будто она инстинктивно упрощала речь для него.

В голове у Беккета молнией пронеслась холодная, отточенная формула: «Умный товар дороже. Их разговоры — сеть. Видишь все нити: вожака, слабака, готовящего побег». Но произнести это вслух — значит разбить хрупкое стекло, что стояло между ними. Вместо этого он подобрал иные слова, перевёл их на её мелодичный язык.

– Чтобы понимать... чьи песни сильнее, – сказал он вслух, и его гортанные щелчки звучали почти как искреннее любопытство. – Чей голос ведёт косяк. Чьи советы... ценят сородичи. Сила вашего народа... в этих сетях из звуков.

Лаура слушала, и её собственный голос смягчился, потерял верхние, режущие ухо обертоны.

– Ты говоришь... как старый кит, что помнит все голоса океана., – прошептала она, и в её словах, теперь звучавших в узком, тёплом диапазоне, было не осуждение, а странная ясность. – В твоём голосе... тяжесть.

Беккет ничего не ответил. Но в тишине, последовавшей за её словами, не было прежней вражды. Было общее резонирование двух существ из разных миров.

---

Архипелаг жил своей дикой симфонией. Утра застилали землю сероватым туманом, закаты окрашивали лагуны в огненно-рыжие тона, ночи накрывали бархатным покрывалом, расшитым мириадами звезд.

И в эти вечера Беккет творил свое колдовство. У костра разворачивался театр одного актера, где он был и богом, и пророком, и певцом.

Он рассказывал ей о мире людей, и сам заражался собственными сказками. Его голос, все еще грубый и ломаный, обретал странную мощь, когда он живописал каменные гнезда, что вздымались к небу до самых облаков. Говорил о книгах – застывших снах на шкурах, в которых шептались голоса тысячелетий. О музыке, что вырывалась из медных глоток и возникала от прикосновения к рядам костяных клавиш на деревянных "ящиках", – музыке, что могла заставить старика плясать, а воина – плакать.

Он не лгал. Он – приукрашивал. И с каждым новым широко распахнутым глазом Лауры, с каждым ее тихим аханьем, его истории становились все масштабнее, цветастее, волшебнее. Ее вера в его слова делала их реальнее для него самого. В ее глазах он был не работорговцем, а волшебником, хранящим ключи от всех чудес Вселенной. И он начинал верить в этого придуманного ею человека.

Лаура впитывала его слова, как губка впитывает первую каплю дождя после засухи. Она сидела у костра, поджав колени, подбородок на руках, ее огромные темные глаза, отражавшие пламя, были полны доверия и благоговения. Мир людей перестал быть страшной абстракцией. Он стал сказкой, которую рассказывал он. Ее проводник.

– Твои слова... – её шёпот едва слышен над шепотом волн. – Они как теплые камни на холодном песке. Он замер, чувствуя прикосновение её холодных пальцев через тонкую ткань рубахи. Никто не касался его так — без требования, без расчета, просто следуя порыву. – Камни? – его собственный голос прозвучал хрипло. – Да. – её губы тронула улыбка. А голос пел нежнейшие ноты – Днем солнце их нагревает... и даже когда ночь становится холодной, они всё еще хранят тепло. Так и твои рассказы. Они греют изнутри, даже когда тебя нет рядом.

Беккет улыбнулся – мягкой, теплой улыбкой, какой она никогда у него не видела. Это была улыбка не капитана, а человека, который сам забыл о своей жестокой жизненной роли.

Стены рушились, дистанция таяла, как морозный узор на солнце. Сначала это были взгляды. Длинные, изучающие. Он ловил ее на том, что она наблюдает, как он чинит сети, как точит нож, и в ее взгляде не было страха, только любопытство и растущее понимание.

И вот новый рассвет заливал бухту молочным светом. Лаура вышла из воды, и каждая кадка на её коже вспыхивала алмазной искрой. Беккет, с утра чинивший сети, застыл с обрывком верёвки в руках. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по изгибу её спины, по линии бедра.

И в этот миг он понял — она видит. Видит его взгляд.

Их глаза встретились над мерцающим песком. В её огромных, тёмных зрачках не было ни страха, ни упрёка — лишь тихое, бездонное понимание. И вместо того, чтобы отвернуться, смущённая, она замедлила движение. Её рука с наслаждением провела по мокрым волосам, откидывая их назад, а грудь и плечи мягко выгнулись навстречу солнцу — небрежный, но откровенно-сознательный жест, адресованный только ему.

Что-то ёкнуло у Беккета под рёбрами, горячее и острое. Он дрогнул и первым отвёл взгляд, сглотнув сухой ком в горле. Диалог был состоявшимся приговором.

И из-за спины Лауры, у самой кромки воды, он увидел его. Мальчик сидел на корточках, обхватив колени, и беззвучно смеялся, задрав голову к небу. Потом, будто почувствовав на себе взгляд Беккета, он обернулся, приложил палец к губам в шаловливом жесте, и его фигура растаяла в солнечных бликах, словно её и не было.

Беккет резко встряхнул головой, прогоняя видение, и снова уставился на снасти. Но теперь его взгляд был прикован не к ним, а к горизонту. К едва заметной, как дымка, полосе на стыке неба и моря. К неподвижному, влажному зною, повисшему в воздухе. К улетающим вдаль чайкам.

«К вечеру накроет», — отчеканило в нем чутье, выработанное за два десятка лет в море. Холодный ливень с порывистым ветром. Спать на песке под таким — верная смерть от переохлаждения.

– Лаура, – его голос прозвучал непривычно собранно и жестко, заставив ее встрепенуться. – Нам нужна крыша. К вечеру будет шторм.

Она посмотрела на ясное, почти безоблачное небо, потом на него с недоумением. – Буря? Но солнце...

– Не буря. Ливень. – Он ткнул пальцем в сторону той самой дымки. – Видишь? Там туча. Ветер сменился. Воздух тяжелый. Собирай большие листья, самые широкие. И гибкие прутья, толще пальца.

Работа закипела. Беккет срубил несколько длинных жердей своим ножом, вбил их в песок каркасом. Лаура, сначала неумело, а потом с растущим азартом, таскала охапки листьев и лиан.

– Зачем так много слоев? – спросила она, наблюдая, как он укладывает листья внахлест, как черепицу. – Чтобы вода стекала, а не лилась внутрь. – А под водой мы иначе строим, – оживилась она, принимаясь оплетать каркас лианой по его примеру. – Мы находим камни с дырками... или ракушки-великаны. Кладем друг на друга, а потом сажаем на них живые ветвящиеся кораллы. Они растут и скрепляют всё. Получаются пещеры. А раньше, мне рассказывали, мы строили башни! Высокие! До самой поверхности! Но... ваши корабли... Вы стали нас находить из-за башен... Больше не строим.

Лаура заметно погрустнела, и Беккет почувствовал, что ему это неприятно... Он положил свою руку ей на плечо, а она, как кошка, прижалась к ней щекой и улыбнулась. А потом, вновь ожив, стала рассказывать о подводном мире, о рыбах, об их играх и праздниках.

Он слушал, кивая, и сплетал листья к прутьям, формируя симпатичную зеленую хижину. Её болтовня не раздражала, а наполняла работу осмысленностью. Она была не просто помощником. Она была партнером, привносящим в их общее дело свою морскую мудрость.

Когда первые тяжелые капли упали на песок, они уже были внутри готовой хижины. Они сидели внутри, слушая приглушенные звуки, как ливень обрушивается на их творение, но внутрь просачивались лишь единичные капли. Запах мокрой земли и листьев смешался с запахом ее мокрой кожи.

Помещение было крошечным, закрытым наполовину. У выхода тлел костер. Чтобы не упираться головой в скошенную крышу и не задеть огонь, им приходилось сидеть очень близко. Их бедра и плечи соприкасались, Лаура все продолжала болтать.

– И когда палочку находят и откапывают, она сама всплывает, и теперь «жертвы» могут не прятаться, а мешать воде поймать палочку, пока она не всплыла, а когда она всплывет, то первый, кто ее возьмет, и становится новым водой, все закрываю глаза и ждут, пока он спрячет и закопает палочку, но он обязательно должен оставить ее кончик не закопанным!

Беккет слушал, и уголки его губ дрогнули в почти незаметной улыбке. Ее рассказ был таким... беззаботным. – Я тоже играл в игры, – сказал он, и его голос в темноте хижины прозвучал приглушенно и глубже. – Вот была моя любимая. Только не в воде. А.. в белом «водном камне» ... Снегу. – Он увидел её недоумение и попытался облечь чудо в слова. – Это когда настолько холодно, что вода становится твердой. А снег... он как маленькие звёздочки из этой твёрдой воды. Они падают с неба, как тихий, холодный дождь, и укрывают всё вокруг.

Лаура замолкла, завороженная, её милый ротик приоткрылся от изумления. Беккет, чуть откашлявшись, продолжил, говоря всё более увлечённо и поэтично, наслаждаясь её вниманием.

– Мы строили из него крепости. Лепили шары – снежки – и бросались ими друг в друга. А после, так и не поняв, кто победил, а кто проиграл, холодные, мокрые, но счастливые, бежали домой. Руки замерзали до синевы... – Он ненадолго замолкал, подбирая слова на её языке. – А потом мы пили горячий напиток из горьких трав. Он обжигал губы, но согревал изнутри. И ты забывал о холоде, оставалось только счастье.

Он замолк, сам удивлённый, что эти картинки, похороненные под слоем лет и цинизма, всё еще живы. Лаура смотрела на него, и в её глазах отражалась не просто жажда знаний, а глубокая, почти болезненная нежность. Он открыл ей не очередное чудо света, а кусочек собственной, давно забытой души.

Тишину в хижине нарушал только ровный шум прибоя и потрескивание костра. Усталость от долгого дня строительства, тепло от огня и сытость медленно опьяняли их. Лаура сначала просто склонила голову ему на плечо. Потом её веки начали слипаться, а рассказ о снежных крепостях смешался с сюжетом её снов.

Она уснула.

Беккет же лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в её дыхание и в голоса прошлого, что откликнулись в нём сегодня. В хижину вполз пронизывающий ночной холод. Дождь давно закончился, костер догорал. Древний, как сам мир, инстинкт заставил спящую Лауру искать источник тепла. Не просыпаясь, она прижалась к его боку, запутав ноги между его ног и прислонившись к нему всем торсом.

По спине Беккета пробежали мурашки. Он не дрогнул. Не оттолкнул. Он лежал неподвижно, чувствуя, как гладкость её кожи, холодной снаружи, постепенно наполняется теплом от его тела. Слышал её ровное, спокойное дыхание, которое влажным тёплым облачком ложилось на его шею. И тогда, так же медленно и инстинктивно, он повернулся к ней.

Его рука, тяжелая и уверенная, легла на её талию, притягивая её ещё ближе. Не для страсти. Не для обладания. Это был жест защиты. Заботы. Ответ на её доверие, рождённый в темноте тем же первобытным чувством, что заставлял её искать тепло. Он отдал её телу своё тепло, а её душе – хрупкую, совершенную иллюзию безопасности.

И в этой тесной хижине, под вечный аккомпанемент океана, две одинокие души, враг и жертва, нашли временное пристанище в объятиях друг друга.

Житие

На утро шторм отступил, оставив после себя вымытый, свежий мир. Они сидели у кромки воды, греясь под прояснившимся солнцем, и наблюдали, как волны возвращают выброшенные за ночь водоросли.

Лаура, обхватив колени, смотрела на бескрайний горизонт. — Ваши каменные гнезда... они всегда у воды? — спросила она, ее голос был тихим и задумчивым. Беккет, чинивший порванную сеть, отвлекся от работы. — Конечно. Река — это дорога. Море — богатство. Лаура медленно кивнула, как будто получила ответ на давний вопрос. — Поэтому вы и пришли за нами... — тихо заключила она, не как обвинение, а как констатацию закона природы. — Вам нужен берег. И нам нужен берег. Двум народам в одной бухте не поместиться. Одному придется уйти. Она произнесла это с такой безропотной печалью, что у Беккета сжалось сердце. В ее словах не было злобы, лишь понимание неизбежного. — Не всегда есть правильный выбор, — хрипло сказал он, глядя на ее профиль. — Иногда есть только выбор, который делаешь. Их взгляды встретились, и в этот миг между ними было не просто влечение, а молчаливое признание всей тяжести мира, который их разделял и который они сейчас пытались забыть.

Время шло, а кораблей на горизонте все не было. Это давило капитану на нервы; в голове мелькали истории о людях, что жили на островах годами. Он откусил кусок от рыбы, снова этот вкус... и сколько еще он будет его ощущать? Уже даже сушеное мясо было бы счастьем!

Терпение Беккета лопнуло. Рыба, рыба и еще раз рыба. Его тело, привыкшее к хлебу, мясу и крупам, изнывало от однообразия, да и эта рыба только лишний раз напоминала ему его ситуацию. Взяв свой самодельный лук, он направился к скалам, где гнездились глупые, жирные олуши.

Лаура, что весело плескалась на берегу, увидев уходящего мужчину со «штукой», которую он мастерил последние дни, как тень, последовала за ним. – Что мы будем делать? – спросила она с любопытством. Беккет сначала посмотрел на нее неуверенно, но накопившееся раздражение взяло свое. – Охотиться, – коротко бросил он, натягивая тетиву и целясь в ближайшую птицу. – Охотиться? – ее голос прозвучал недоуменно. – Но... на кого? – На птицу.

Он не успел отпустить тетиву. Ее пронзительный, полный ужаса крик оглушил его. – НЕТ! Она бросилась вперед, заслонив собой птицу. – Ты не можешь! Они же посланники неба! Они приносят вести от Великого Ветра и Солнца! Убить их – все равно что плюнуть в лицо богам!

Беккет опустил лук, его лицо исказила гримаса раздражения. – Отлично. Тогда пусть твои боги пришлют мне жареного кабана! Я не сирена, чтобы трескать одну рыбу! Мое тело требует другой пищи! – Но это... это убийство! – в ее глазах стояли слезы. – Это не убийство! Это – еда! – его голос загремел, эхом отражаясь от скал. – Так же, как рыба, как фрукты – еда! Или ты думаешь, я должен страдать и не есть мясо из-за твоих суеверий?!

– Они не суеверия! – выкрикнула она, и по ее щекам потекли слезы. – Это... это... ты снова становишься монстром!

Слово «монстр» повисло в воздухе, раскаленное и острое, как клинок. Беккет увидел, как сжалось ее лицо, как дрожат ее плечи. Он видел перед собой не противника, а напуганную девушку, защищающую свой мир.

– Можешь идти молиться своим пернатым богам, а я буду их есть! – прорычал он и вновь натянул тетиву.

Он не смотрел, как она, рыдая, убежала. Стоял, тяжело дыша, с натянутой тетивой, смотрел на орудие в своих руках. Его лицо исказила гримаса, и он с яростью пустил стрелу в воздух, а потом сломал свой лук о колено.

– Черт... Что я делаю...

Немного потоптавшись на месте, он пошел искать ее. Лаура была на их общем пляже. Сидела, обхватив колени, и смотрела на море. Ее глаза были красными от слез.

Он сел рядом, не говоря ни слова. Протянул ей спелый манго, который сорвал по дороге. – Я не буду охотиться на птиц, – тихо сказал он.

Она молча взяла фрукт. Потом ее рука легла поверх его. – А я... прости... попробую понять, что для тебя птица – не посланник, – еще тише ответила она.

И они сидели, и смотрели в горизонт. В совместном молчании они принимали то, что их миры никогда не будут идеально подходить друг другу, но они могут искать компромисс. Эта ссора и это перемирие связали их крепче, чем любая идиллия.

В ночь, когда луна висела низко, огромная и серебряная, заливая все вокруг мистическим светом. Море шептало успокаивающе. Они бродили по кромке воды, босиком, следы тут же смывались волной. Лаура смеялась, рассказывая о проказах дельфинов в ее коммуне. Ее смех был звонким, как колокольчик, ее кожа под луной переливалась перламутром. Она существом из другой реальности – его сказки.

Прошло несколько дней после их ссоры. Дни взаимных уступок, тихих разговоров и совместного труда. Результат этого труда стоял перед ними теперь — уже не временная хижина, а настоящий, пусть и маленький, дом. Фале, как называли бы такие постройки люди на южных островах. Стены из плотно сплетенных прутьев, прочная крыша, украшенная причудливыми кораллами, которые нашла и принесла Лаура. У входа висели гирлянды из ракушек, мелодично позванивавшие на ветру. Рядом по-прежнему стояла их первая, полуразвалившаяся хижина — немой свидетель начала всего, хранитель самых хрупких и теплых воспоминаний.

Пара стояла, любуясь своим детищем в лучах заходящего солнца. В ее глазах светилась гордость, в его — редкое, глубокое удовлетворение. Это был не просто кров. Это был их первый общий дом.

Он посмотрел на нее, и что-то в нем дрогнуло — потребность отметить этот миг, сделать его священным. Он мягко взял ее за талию и потянул к себе, развернув в изящной танцевальной позе.

– У нас, у людей, принято праздновать подобное, – сказал он, и его голос звучал тепло и торжественно. – Мы идем в место, где звучат песни и голоса инструментов... и танцуем. – Это те самые медные глотки и ящики с костяшками? – оживилась Лаура, вспоминая его прошлые рассказы. Он улыбнулся. – И они в том числе. Но есть и другие... Может, наши танцы не так грациозны, как ваши под водой, но... давай я научу тебя.

Лаура рассмеялась, ее смех смешался с шелестом волн. – Но у нас же нет музыки!

Он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд стал серьезным, почти молящим. – Так спой. Твой голос... он прекраснее любого инструмента в мире. Я хочу услышать твою песню. Песнь прекрасной сирены, что сводит людей с ума от красоты.

Восторг в ее глазах сменился мгновенной тенью страха. Ее пальцы инстинктивно потянулись к горлу, к холодному металлу ошейника. – Петь? Но если я... – она не договорила, но он понял. Понял прекрасно. Он сам был творцом этого «если».

Он видел, как ее вера в него борется с животным страхом перед болью. Медленно, давая ей время отпрянуть, он поднял руку. Его пальцы коснулись не кожи, а маленького ключа на ее жемчужном ожерелье.

Ни слова не говоря, он вставил ключ в замочную скважину и повернул. Раздался тихий, но отчетливый щелчок. Механизм был обезврежен. Ошейник остался на месте, тяжелый и уродливый, но теперь он был просто куском металла. Не клеткой.

Но он не снял его. Его руки дрогнули, отхватить последнюю цепь... Снять ее — значило бы окончательно разрушить стену между «капитаном» и «человеком», признать их равноправие до конца. Он был к этому не готов. Он подарил ей свободу голоса, но не свободу от себя.

И тогда Лаура запела.

Ее голос сорвался с места чистым, низким звуком, рождающимся из самой глубины океана. Он нарастал, поднимаясь ввысь, заполняя собой вечерний воздух, переливаясь обертонами, что были слышны не ушами, а кожей. Это была песня без человеческих слов, но полная смысла — песнь о волне, о ее странствии в бескрайнем океане, о том, как она росла, бушевала и, наконец, завершила свой счастливый путь, разлившись на берегу.

И под эту неземную музыку Беккет повел ее в танце. Его движения были не неуклюжими, а выверенными, профессиональными, отточенными капитанской грацией и годами твердой почвы под ногами. Лаура, чье тело было самой музыкой, с легкостью угадывала ритм, вторила ему, обвивая его руками, касаясь его плеча щекой. Они кружились на влажном песке, их силуэты сливались в одно целое на фоне темнеющего неба и их общего дома.

Он остановился, все еще держа ее в танце, и взял ее лицо в ладони. Его большие, шершавые от канатов руки казались такими нежными на ее гладкой коже. – Ты... самая красивая загадка этого моря, Лаура, – прошептал он на их языке, его голос был низким, бархатистым, полным нежности.

Она замерла, заглядывая ему в глаза, тону в их глубине. В ее взгляде было обожание, доверие и пробудившаяся подростковая страсть. Он должен был измениться. Море принесло их сюда не просто так. Небесные киты послали меня для него, чтобы растопить лед в его душе. – Твои слова... они как песнь Большого Кита в полной тишине, – прошептала она в ответ, ее губы дрожали. – От них... все внутри замирает, а потом начинает биться в новом ритме. Быстрее. Сильнее.

Он наклонился. Их губы встретились. Первый поцелуй был нежным, исследующим — вопросом и ответом одновременно. Ее губы, мягкие и чуть солоноватые, откликнулись с робкой готовностью, а потом и с нарастающей уверенностью.

Его руки скользнули с ее щек вниз, по спине, ощущая под ладонями каждый мускул, каждую впадинку позвоночника, скрытую силу ее тела. Она вздрогнула, когда его пальцы коснулись чувствительной кожи у основания ее жабр, но не отстранилась. Наоборот, прижалась ближе, ее руки обвили его шею, и она отдалась ощущениям с полным доверием, как океану, в котором родилась.

Он повел ее, не разрывая поцелуя, к их общему дому.

Луна освещала ее тело, когда он с благоговением исследовал его. Его губы скользили по линии челюсти, вниз по шее, находили пульсирующий ритм у основания горла. Его руки, шершавые и твердые, с неожиданной нежностью ласкали ее грудь, и она выгибалась, чувствуя, как волны тепла от затвердевших сосков растекаются по всему телу, к самым кончикам пальцев. Ее стоны были похожи на переливы морского прибоя — звонкие, перетекающие один в другой.

– Ты... как огонь... – успела прошептать она, когда его ладонь скользнула по ее плоскому животу ниже, к сокровенному теплу между бедер. – Но не жжешь... а... греешь изнутри...

Ее слова потонули в его поцелуе — глубоком, властном, не оставляющем места для сомнений. Его прикосновения были искусными и уверенными, они будили в ней доселе неведомые бури. Она запрокинула голову, обнажив шею с чуть приоткрывшимися от учащенного дыхания жабрами. Ее глаза были закрыты, губы полуоткрыты в беззвучном стоне, все ее существо растворялось в нарастающем вакууме наслаждения.

Он вошел в нее нежно, но властно, и ее тело ответило немедленным, сжимающимся теплом. Их ритм родился сам собой, слившись с шепотом волн у самого входа в их дом. Она плакала, смешивая слезы с соленым воздухом, ее тело вздрагивало от переполнявших ее чувств — от легкой боли нового опыта, от странного блаженства и абсолютной, тотальной близости. В этот миг не было ни прошлого, ни будущего, только два тела, два сердца, бьющихся в унисон.

После, когда дыхание их успокоилось, а тела обмякли в блаженной истоме, она прижалась к его груди, положив ладонь на его сердце. Ее собственное сердце откликалось на его ровный, убаюкивающий стук. Последнее, что она ощутила перед тем, как провалиться в сон, — это его рука, нежно поглаживающая ее волосы, и его губы, коснувшиеся ее макушки. На ее лице застыла улыбка, легкая и безмятежная, а в хижине пахло морем, ночным воздухом и их общим теплом.

На утро девушка проснулась первой в объятьях обнаженного капитана. Солнце золотило его лицо. Без привычной хмурой складки на лбу, без ледяного расчета в глазах... он выглядел почти... беззащитным. «Вот он, настоящий Беккет», – думала она с нежностью. – «Тот, кого скрывали маска капитана и цепи рабовладельца».

Осторожно, чтобы не разбудить, она прикоснулась губами к его груди. Потом тихо поднялась и побежала к воде, ее тело, сильное и грациозное, сливалось с бликами на волнах. Девушка нырнула, исчезла в прохладной глубине, а через минуту вынырнула уже с несколькими крупными раковинами. Лаура была полна энергии, как дельфин на заре. Ее сердце пело.

Беккет проснулся от ее смеха. Он приподнялся на локте, и первое, что он увидел – ее, сияющую и мокрую, с полными руками даров моря. И второе – его. Мальчик сидел на корточках у самой кромки воды, совсем рядом с ней. Он с восторгом шлепал ладонями по лужицам, оставшимся после отлива, и его беззвучный смех был таким заразительным, что щемило сердце. Он указал пальцем на Лауру, потом обернулся к Беккету, и на его лице было столько чистой, неомраченной радости, что у Беккета свело желудок.

Он смотрел, как она бежит к нему по песку, вода стекает по ее телу, а на шее, отливающей тусклым металлом, болтается тот самый проклятый ошейник. Лаура подобралась к нему вплотную, так что их носы почти прикоснулись, и нежно чмокнула его в губы. Вот оно, как близко ее любящее лицо... и ключ. Всего в паре сантиметров от его пальцев, если бы он протянул руку. Сними его. Сейчас же. Подари ей это. Доверься ей, как она доверилась тебе.

Но мысль, холодная и цепкая, впилась в мозг: «А что потом? Она – твой единственный козырь, единственное "имение"... но собственность ли она?»

Из раздумий его вывел ее мучительно прекрасный голос. – Голоден? – Она хотела сказать шепотом, но была слишком счастлива, ее голос звенел, как колокольчик. – Я принесла устрицы! Свежие! Приготовишь?

Он кивнул, пытаясь сдержать улыбку, которую навязывала ему ее радость. Но губы не слушались, растянувшись в нежной дуге.

Лаура положила раковины рядом с тлеющими углями костра и прижалась к «своему» капитану. Без тени сомнения обняла его за талию, прислонилась мокрой щекой к его груди. – Сегодня... хороший день, – прошептала она на их языке, ее глаза сияли, как два солнца. – Самый хороший.

Он машинально обнял ее, его рука легла на ее мокрую спину. Контакт вновь разжигал страсть, но теперь к ней примешивалась горечь. Он смотрел поверх ее головы. Мальчик, все так же сидя у воды, перестал смеяться. Он смотрел на Беккета, и в его глазах был немой вопрос: «Почему ты еще не свободен?» Ответ напрашивался сам собой... потому что в заточении она – в заточении и он.

Беккет аккуратно освободился от ее объятий. – Иди, разведай бухту за скалой, – сказал он, голос звучал немного приглушенно. – Посмотри, нет ли там спелых кокосов. Я пока разожгу огонь.

Она кивнула с готовностью, ее доверие было безграничным, и от этого ему хотелось выть. Она снова рванула к воде, и мальчик, подпрыгнув, побежал рядом с ней, его босые ноги не оставляли следов на мокром песке.

Беккет стоял и смотрел им вслед. В голове проносились варианты. Два простых движения. Повернуть. Снять. И стать тем человеком, в которого она так слепо верила. Стать тем, в кого он сам уже начинает верить.

Беккет раздул огонь, его движения были резкими, почти яростными. Он не знал, кем он теперь должен быть – капитаном, что цепляется за свой «актив», или человеком, который только что осмелился быть счастливым. И это незнание разрывало его изнутри. ---

Дни сливались в череду утренней рыбалки, дневной работы по дому и вечерних рассказов у костра. Остров стал их миром, а его границы определялись не океаном, а звуком ее смеха.

Однажды утром Беккет, скривившись, смотрел на свое отражение в дождевой воде, собранной в выдолбленной тыкве. Он провел рукой по щетине, которая давно переросла в неопрятную, рыжую бороду. – Ну вот... Я превращаюсь в гориллу!

Проворчал он себе под нос.

– Хотя нет, у них, кажется, бороды не растут...

– А мне нравится...

Он вздрогнул. Кажется, он уже на автомате все говорил на языке сирен. Лаура подкралась бесшумно. Ее руки обвили его со спины, а щека прижалась к лопатке. – Это так необычно. У мальчиков-сирен не бывает волос на лице. А у вас... Лаура грациозно переместилась в миг оказавшись в его объятьях лицом возле его лица. Ее пальцы, любопытные и нежные, запутались в его спутанной бороде.

– Они колючие... и мягкие одновременно. Как морской еж, но совсем не больно.

Он хмыкнул, но позволил ей это. Ее прикосновения все еще заставляли его замирать, как в первый раз.

– Хох! Мило! – она выскользнула из объятий, взяла с земли его нож и, подойдя вплотную, посмотрела на него с деловым видом. – Садись. Он, подчиняясь, опустился на пень. А она, грациозно взгромоздившись к нему на колени лицом к лицу, устроилась поудобнее. Ее голая кожа касалась его груди, и он почувствовал, как по телу разливается тепло. – Мой мужчина должен быть самым красивым, – страстно прошептала она, ее глаза сияли решимостью.

Беккет застыл. Его взгляд метался от ее серьезных, сведенных к переносице бровей до ее губ, приоткрытых от концентрации, и ниже – к покачивающейся груди с набухшими, темными сосками, которые почти касались его кожи. Да... Пожалуй, они оба уже знали, чем займутся после этого «бритья».

Она принялась за работу, водя острием ножа с предельной осторожностью. Он чувствовал, как холодная сталь скользит по его коже, сбривая клочья рыжей "шерсти". Он сидел неподвижно, доверяя ей свое горло с тем же абсолютным безумием, с каким Лаура доверила ему, саму себя.

И пока она творила, сосредоточенно высовывая кончик языка, в его голове, как назойливая муха, билась мысль: «Мой мужчина...» Всего два слова. Но они переворачивали все с ног на голову. Он больше не был капитаном. Не был хозяином. Он был ее мужчиной. И этот статус был одновременно и пьянящим, и унизительно-прекрасным. Он украл ее, чтобы продать. А она... вопреки этому, присвоила его себе целиком, сделав его своей собственностью. И самое ужасное было в том, что ему это начало нравиться.

Он закрыл глаза, погружаясь в это странное чувство — смесь блаженства, вины и страха. Страха не за свою жизнь в руках с ножом, а за ту хлипкую, выстроенную на песке крепость своего цинизма, которая рушилась с каждым ее прикосновением.

Море зовет

Идиллия продолжалась. Они жили, не считая дней, но в Беккете по ночам просыпался старый демон — тоска по линии горизонта, за которой скрываются другие берега. В один из таких вечеров он взял палку и расчистил площадку на песке.

– Что это? – Лаура подползла на локтях, устроившись рядом на животе и подперев подбородок руками. Ее перепончатые ноги беззаботно болтались в воздухе.

– Карта, – коротко бросил он, выводя палкой кривую линию. – Континент. Вот архипелаг... а вот главный путь из Бастонии в Аларию. Там ходят тяжелые галеоны, набитые ценным грузом, впрочем, и охраны, боевых кораблей у них достаточно.

Он водил палкой, оживляя в памяти очертания морей, и сам увлекся. Его голос стал оживленным, каким бывал в кают-компании после удачной сделки.

– А вот здесь, – он провел тонкую, едва заметную черту в стороне от основных маршрутов, – лавируют «ласточки». Бедные торговцы, контрабандисты. Их путь короче, но опаснее. Они идут по самому краю рифов.

Он ткнул палкой в точку на своей карте.

– Кстати сейчас уже октябрь? получается один мой приятель должен уже на днях проплыть. Если смотреть с нашего северного мыса... их паруса появляются вот там.

И тут его собственные слова настигли его. Он замер, смотря на песок. Он только что, в порыве старого азарта, выдал ей не просто интересный факт. Он выдал координаты. Координаты своего потенциального спасения.

Лаура, не замечая его напряжения, весело провела пальцем по «пути контрабандистов».

– Значит, мы скоро увидим его корабль, мы можем его позвать? – в ее голосе звучал интерес и детский азарт охотничьей игры.

– Я смогу, мы сможем!

Поправил он, голос прозвучал резче, чем он хотел.

– На плоту. Ты подвезешь меня поближе, а я уже сам... договорюсь.

Идея ошеломила его своей простотой. И как он раньше не додумался!

Лаура вскочила на колени, хлопая в ладоши.

– Да! Мы сделаем это! Мы перехватим корабль, и ты... – ее восторг вдруг смолк, словно наткнувшись на невидимую стену. Улыбка сбежала с ее лица, глаза наполнились тревогой. – И ты... ты уплывешь на нем?

Он увидел, как по ее щеке скатилась первая слеза. Она не плакала, она просто не могла сдержать подступившую к горлу боль.

Беккет бросил палку и подтянулся к ней, обняв за плечи.

– Нет, – сказал он, и слово вырвалось само, опережая мысли. – Я заберу тебя с собой. Обещаю.

Он не лгал. В этот миг он искренне верил, что сможет это сделать. Что найдет способ. Что-нибудь придумает.

И в этот миг он увидел его. Мальчик стоял в паре шагов, его лицо было искажено яростью и страхом. Он молча тряс головой, сжимая кулаки. «Не смей! – кричало его молчание. – Не смей давать ей эту надежду! Ты знаешь, чем это кончится!»

Беккет резко отвернулся, прижимая к себе дрожащие плечи Лауры.

– Все будет хорошо,

Прошептал он ей в волосы, заглушая внутренний голос.

– Я обещаю.

Следующие дни прошли в лихорадочной, почти истеричной работе. Обломок мачты с «Морского Клыка», тот самый, что спас им жизнь, стал основой. Беккет, как одержимый, рубил лианы, сплетал из них каркас, натягивал уцелевшую парусину. Его движения были резкими, точными, в них был знакомый ему накал подготовки к абордажу.

Но теперь все было иначе. Рядом с ним работала Лаура. Она таскала бревна, которые он указывал, и её глаза горели не страхом, а азартом. Она видела в этом не план побега одного, а начало их общего путешествия.

– А если мы поставим еще одну жердь здесь? – предлагала она, и ее перепончатые пальцы ловко затягивали узел. – Чтобы было устойчивее. Как у нас с кораллами.

Он кивал, поправлял ее скупыми, но одобрительными жестами. В ее помощи была какая-то священная простота. Они строили не просто плот. Они строили их будущее.

И когда конструкция была готова, когда парус, вырезанный из кусков парусины что они сняли с мачты, гордо вздулся на испытаниях, их охватила странная эйфория. Они стояли на своем творении, этом хлипком мостике между двумя мирами, и смеялись, глядя на бескрайний океан.

– Он выдержит, – с неподдельной гордостью сказал Беккет, и в этот миг он не сомневался.

– Он выдержит нас обоих, – поправила его Лаура, и ее рука нашла его.

Их поцелуй на покачивающемся плоту был другим — не нежным исследованием, а жадным, почти отчаянным подтверждением общей судьбы. Она стянула с него мокрую от пота рубаху. Их тела слились на еще пахнущем свежей древесиной настиле, под белым полотнищем, что должно было нести их к новой жизни.

Он любил ее яростно, почти с жестокостью, как бы пытаясь вбить в себя эту новую реальность. А она отвечала ему с такой безоглядной доверчивостью, что у него перехватывало дыхание. В ее объятиях, под крики чаек, он почти верил.

«Мы уплывем. Я найду тихую бухту. Вдали от столицы, от гильдий, от всех. Я буду... рыбаком. Буду строить дома. Что угодно».

Мысль была такой чужой, что его внутренне передернуло. Руки, привыкшие сжимать рукоять кинжала и штурвал, — будут тянуть сети? Его горло, привыкшее отдавать приказы, — будет торговаться на рынке за цену на рыбу?

«А если кто-то узнает? Узнает, что капитан Беккет, гроза сирен, живет с одной из них? Они придут. Сначала с насмешками. Потом — с угрозами. Потом — с факелами и вилами. Мы будем бежать. Снова и снова. Как загнанные звери».

Он закрыл глаза, погружаясь в ее тепло, пытаясь заглушить этот голос. Он цеплялся за ее образ, за ее веру, как утопающий за соломинку.

«Или... Или я отпущу мою любовь и....вернусь к старому. Куплю новый корабль на деньги что лежат на моем банковском счету.. кровавые деньги сотен сломанных жизней людей и сирен. Запью. Забуду. И буду жить, как жил...»

Эта мысль была знакомой, как старый, пропитанный кровью и ромом плащ. В ней была своя, уродливая простота. Не нужно ломать себя. Не нужно становиться другим. Достаточно просто... остаться монстром. Это легче. Это безопаснее.

И тогда, в самый пик страсти, когда ее тело трепетало в его объятиях, он увидел его. Мальчик стоял на берегу, по колено в воде. Он не был яростным. Он смотрел на Беккета с бесконечной, всё понимающей печалью. И медленно покачал головой. Он видел его ложь. Видел, что даже в объятиях любви Беккет не способен сделать окончательный выбор. Но... а только эти два варианта существуют? Нет их больше, гораздо больше, лишь одно в этих вариантах едино... Взять Лауру с собою или отпустить.

Беккет застонал, но не от страсти, а от отчаяния. Он прижал Лауру к себе так сильно, что ей стало больно, но она приняла и эту боль, как часть его странной, мужской тоски.

После, лежа в обнимку под звездами, она спала, прижавшись к его груди. А он смотрел в черное небо и не видел в нем ни надежды, ни спасения. Он видел лишь бездну собственной слабости. Его рука, лежавшая на ее спине, непроизвольно сжалась в кулак. ---

Плот оторвался от берега их мира, этого проклятого и благословенного острова. Лаура, работая в воде сильными толчками ног, была его мотором, пока капитан ловил ветер парусом. Каждое движение она совершала с радостным упорством, бросая ему через плечо ободряющие взгляды. Она везла его к спасению. К их спасению.

Ветер был слаб, и зафиксировав парус, Беккет стал отчаянно грести веслом. Его мышцы, горели огнем, но он стиснул зубы, его взгляд, прикованный к кораблю... казалось проходил сквозь него, куда-то дальше.

– Не старайся так! – крикнула она, видя, как он уже тяжело дышит. – Экономь силы! Я справлюсь!

Он не ответил, лишь с новой яростью вонзил весло в воду. Казалось, он пытался отплыть не к кораблю, а от чего-то на том берегу.

Но силы быстро иссякли. Через полчаса его дыхание стало хриплым и прерывистым. Весло выскользнуло из ослабевших пальцев. Беккет рухнул на настил, грудь судорожно вздымалась. Он лежал, уставившись в небо, и по его лицу текли струйки пота, смешанные с соленой водой. А в глазах... кажется там замерли слезы. Лицо было искажено не физической болью, а какой-то немой, внутренней пыткой. Его пальцы впились в дерево плота, будто он пытался удержаться от падения в пропасть.

Лаура, увидев его страдание, сердцем поняла его — он боится, что они не успеют. Что его последний шанс уплывет. И это придало ей новых сил. Она ныряла с новой яростью, её жабры судорожно хлопали, всплывая теперь каждые две-три минуты, чтобы заглотить воздух. Она делала это для него. Ради его спокойствия.

И вот тогда, наблюдая за ее самоотверженностью, за ее слепой верой, Беккет замер.

Он лежал неподвижно, но что-то в нем перевернулось. Исчезла гримаса боли. Схлынуло напряжение. Его черты не смягчились — они обрели твердую, непоколебимую уверенность. Дрожь в руках прекратилась. Дыхание выровнялось, став глубоким и ровным, как у человека, нашедшего, наконец, верный путь в лабиринте.

Лаура, вынырнув, увидела это изменение, и ее сердце воспряло.

– Видишь? Я же говорила, все будет хорошо. Ты успокоился.

Он медленно повернул голову и посмотрел на нее. Его глаза были гладкими, как морская галька, отполированная водой. В них не было ни любви, ни страха, ни благодарности. Только холодная, безличная ясность.

– Да, – произнес он одним ровным, бесцветным тоном. – Я спокоен.

Она не поняла. Она приняла этот лед за уверенность. И с новым воодушевлением продолжила свою работу.

Когда до корабля оставалось не более сотни метров, с палубы заметили их. Послышались крики, по борту засуетились люди. Им кинули канат.

Плот притянули к борту. Над ними возвышалась деревянная стена, пахнущая смолой.

Лаура, изможденная и сияющая, повисла на краю плота, запрокинув голову. Ее глаза искали его, полные торжества и ожидания чуда.

Беккет поднялся. Его движения были экономными, лишенными суеты. Он наклонился и протянул ей руку. Это был жест, который она истолковала как нежность. Жест, приглашающий ее к себе.

– Идем, – сказал он тем же ровным, металлическим голосом.

Счастье захлестнуло ее. Она вложила свою маленькую, перепончатую ладонь до первого фаланги пальца, в его большую, шершавую руку. Он легко втащил ее на покачивающийся плот, и она, смеясь и плача от счастья, бросилась ему в объятия, прижимаясь мокрой щекой к его груди.

– Мы сделали это! Мы добрались, вместе!

Восклицала она нежными нотами языка сирен. Он стоял, держа ее в объятиях, и смотрел поверх ее головы на матросов. Его лицо было маской невозмутимости. И только самые внимательные из моряков могли бы заметить, как на долю секунды его взгляд стал остекленевшим и пустым, как его руки водили у шеи девушки, где было жемчужное ожерелье, как блики солнца отразились от маленького металлического предмета в его ладони.

"№16"

Воздух в трюме был спертым, густым от запахов соленой древесины, дегтя и человеческого пота. Свет, пробивавшийся сквозь решетчатый люк, резал темноту пыльными косыми лучами, в которых кружились мошки.

Беккет стоял, опираясь плечом о массивный центральный трап. Его поза была расслабленной, позой хозяина, вернувшегося в свои владения. Но внутри все было сжато в один тугой, болезненный комок.

Его взгляд, холодный и целенаправленный, скользнул по клеткам, расставленным вдоль бортов. В одной из них, в дальнем углу, сидела Лаура.

Она не плакала. Не рвалась к прутьям. Она сидела на голых досках, поджав колени, обхватив их руками. Ее спина была прямой, а голова чуть склонена. Но это была не поза покорности — это была поза полного ухода в себя. Ее взгляд был устремлен в стену перед собой, но было ясно — она не видит ни дерева, ни сучка. Она смотрела внутрь себя, в ту пустоту, что осталась на месте веры, надежды и любви. Ее глаза были стеклянными, мертвыми, как у выброшенной на берег рыбы. Казалось, даже свет в них не отражался, а поглощался этой внутренней тьмой.

Беккет с силой отвел взгляд, впившись в сучок на балке напротив. Смотреть на нее было невыносимо. В ее молчании был крик громче любого голоса сирены.

Это было отвратительно, Мужчина пытался не смотреть в ее сторону, но взгляд сам поднимался... видя заточенные им фигуры.

В той же клетке, вплотную к Лауре, прижавшись к ее спине, сидел мальчик. Его детское тело было покрыто грязью и синяками. На шее — грубый, ржавый ошейник, тяжелой скобой впивавшийся в кожу. На лодыжках — короткие, толстые цепи, не дававшие сделать и шага. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на Беккета. Не с ненавистью, не с укором. С бесконечной наивностью... просто детский взгляд отказывающийся понимать почему ему причиняют боль, разум которого скрывает все сложности.

Ярость, внезапная и белая, ударила Беккету в голову. Он резко развернулся и зашагал к выходу из трюма, к лестнице на верхнюю палубу. Его кулаки были сжаты до хруста в костяшках. «Убирайся. Исчезни. Ты не существуешь».

Он поднялся по трапу, и солнце ударило ему в лицо. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вдохнуть запах свободы — морского ветра, смолы, настоящей жизни. Но вместо этого в ноздри ударил знакомый, тошнотворный дух — рабского трюма.

И он снова увидел его.

Мальчик стоял у грот-мачты, прислонившись к ней, как тогда на «Морском Клыке». Цепи на его ногах волочились по палубе. Он смотрел на Беккета тем же усталым, неизменным взглядом. Он был здесь. Он был везде.

Беккет прошел мимо, делая вид, что не замечает. Он подошел к борту, ухватился за фальшборт, уставившись на линию горизонта. Но и там, в бескрайней синеве, ему мерещился тот же образ — два пленника в одной клетке. Девушка, у которой он отнял душу. И мальчик, которого он вновь заковал в цепи, едва тот осмелился высунуться на свободу.

Они приплыли на корабле в пристань. Лаура сидела в клетке с пустым взглядом, невидящими глазами уставившись в деревянные доски пола. Мир для нее сжался до размера этой клетки, и даже он был слишком велик для остатков ее доверия и веры.

Дверь со скрежетом отворилась.

– Выходи.

Девушка даже не шелохнулась на приказ «своего» Беккета. Ее душа, казалось, уже ушла, осталась лишь оболочка, не способная на сопротивление.

– Не заставляй меня использовать «это», – сказал мужчина тихо, указывая на крошечный механизм сжатия на ошейнике. Его голос был последним гвоздем в гроб ее иллюзий. Он не кричал. Он не злился. Он просто констатировал факт, как инженер, проверяющий работу механизма. – Идем.

Капитан взял ее за локоть – жест владения, жест обращения с вещью. Ее рука была холодной и безжизненной, как у утопленника. Она позволила себя вести, словно в трансе, не отрывая пустого, мертвого взгляда от неба, такого чистого неба, где живут небесные киты. От того самого неба, что видело, как еще вчера она скакала от счастья по песку их острова. Ее мир умер. Убит человеком, которому она доверила все.

Порт Стигмария. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом гниющей рыбы, дегтя, пота и металла. Не место для чудес, только для сделок. На набережной, среди веревок, бочек и кричащих грузчиков, стояла платформа. На ней – клетки. В клетках – сирены.

Лауру привели сюда по задворкам, скрывая под грязным брезентом, но теперь она стояла на виду. Солнце палило немилосердно, высушивая ее кожу, обычно сияющую влажным перламутром, до тусклого серо-зеленого оттенка. На шее – технологичный ошейник, холодный, его металлическая полоса явственно выделялась на фоне кожи. Единственное, что на ней было. Ее нагота, прежде бывшая символом естественности и силы, здесь, под сотнями оценивающих взглядов, превратилась в символ абсолютной уязвимости.

Беккет стоял чуть поодаль, его лицо было каменной маской. Он смотрел не на Лауру — смотреть на нее было все равно что смотреть на солнце в телескоп, больно и бесполезно. Он смотрел на толпу, на аукциониста, на кошельки потенциальных покупателей.

Беккет стоял чуть поодаль, его лицо было каменной маской. Он смотрел не на Лауру — смотреть на нее было все равно что смотреть на солнце в телескоп, больно и бесполезно. Он смотрел на толпу, на аукциониста, на кошельки потенциальных покупателей. А в голове, словно заевшая пластинка, бубнил один и тот же довод, выжженный раскаленным железом.

Вот он. Единственно верный расчет. Трезвый. Взрослый. Не оставляющий места этим... детским бредням.

Смотри на факты, капитан. Перед тобой не женщина. Перед тобой — развилка. Два пути, оба ведущие в никуда.

Первый: остаться с ней. Стать изгоем. Проснешься однажды в хижине на отшибе и поймешь.. что ты не капитан Беккет, а чей-то муженек-сиренолюб. Твои старые друзья будут плевать тебе в след. Новые — презирать за связь с тварью. Твоя жизнь, выстроенная за десять лет, рассыплется в прах. Ты станешь призраком на своем же пиру, вечно прячущимся, вечно оправдывающимся. И однажды ты возненавидишь ее за это.

Тупик? Не правда ли? Выбор медленного разрушения!

Второй: отпустить ее. Прямо на том плоту, поцеловать и попрощаться... с тоской в глазах и болью в сердце, смотреть как она уплыла. А потом что? Вернуться в порт. Купить новый «Клык» на деньги что копил все эти годы... кровавые деньги. И что? Снова охотиться? Снова продавать людей и сирен? Ты не сможешь. После акта милосердия и любви ты обязан пресечь все зло. Ты купишь себе домик и станешь торговать легальным товаром. Зарабатывать за двадцать лет то, что раньше делал за год. Станешь тихим, законопослушным обывателем. Ублюдком, который по ночам будет вспоминать, как он однажды был КЕМ-ТО. И тихо сходить с ума от тоски. Ты станешь НИКЕМ. Пустым местом.

Оба пути — смерть. Но первая — смерть публичная, позорная. Вторая — медленная, тихая, изнутри.

А есть третий путь. Единственный, где ты остаешься капитаном Беккетом. Где ты ВЫЖИВАЕШЬ. Он прост, как удар топора. Надо убить не ее. Надо убить в себе того дурака, который поверил в сказку. Того слабака, который позволил себе чувствовать. Она — не любовь. Она — воплощение этой слабости. Твой личный демон, надевший личину невинности, чтобы добить тебя.

Продать ее — не предательство. Это — казнь. Высшая благодать для тебя! И для этого нужно сделать самую малость, вновь принести в жертву эму "мерзкую" чувственную часть души, а если надо то и всю душу. Прижечь рану каленым железом, чтобы она больше никогда не кровоточила.

Убить себя, чтобы ЖИТЬ. Разве это не высшая форма прагматизма?

Да. Это единственный путь.

Он видел цифры, проценты, прибыль. Он был капитаном, закрывающим убыточную сделку. Сделку с самим собой.

Толпа перед платформой гудела, как разворошенный улей. Мужчины и женщины в дорогих, но пропахших морем и потом камзолах оценивали живой товар с тем же выражением лица, что и груз леса или ящики со специями.

«– Смотри-ка, шкура у той, под номером пятнадцать, в пятнах. Бракованная», – бросил кто-то, отхлебывая пива.

«– Зато шестнадцатая... чистая. Редкий окрас, глубоководный. Да и сложение крепкое, не то, что эти тощие речные», – парировал его сосед, щурясь и оценивая Лауру взглядом знатока.

Хриплый голос сбоку процедил сквозь зубы: – Эй, аукционист! Заставь ее пройтись, что ли! Надо ж посмотреть, как движется, нет ли хромоты!

Аукционист, жирный человек с потным, лоснящимся лицом, стучал молотком по столу, призывая к порядку. Его голос, выдрессированный годами, легко перекрывал гул толпы.

– Следующий лот! «Товар №16»! Самка сирены, южный океан! – он говорил о ней, как о породе скаковой лошади. – Возраст – юный! Состояние отличное: плавники и перепонки целы, кожный покров чистый, без дефектов! Жаберное дыхание стабильное! – Он говорил быстро, отчеканивая параметры. – Оснащена ошейником контроля премиум-класса – гарантия управляемости и безопасности для владельца! Идеальна для частной коллекции, представительских целей или исследований! Начальная цена – пятьдесят серебряных крон!

Лаура не слышала цифр. Она слышала гул. Гул чужих голосов, гул собственной крови в ушах, оглушительный гул позора, который сжимал горло куда сильнее любого ошейника. Она стояла, вжавшись в дальний угол клетки, инстинктивно пытаясь стать меньше, невидимой, спрятать свое тело от этих разглядывающих, щупающих взглядов. Но весь этот внешний гул был ничем по сравнению с оглушительной тишиной внутри, где догорали последние обломки ее мира, обращенные в пепел предательством.

Она подняла глаза. Сквозь частокол прутьев она видела его. Беккета. Он стоял чуть в стороне, в тени тента торговцев, опираясь на стол. Холодный. Спокойный. Его взгляд скользнул по платформе, по ней, и тут же ушел в сторону, к счетам и документам. Он видел не ее, а завершающуюся сделку.

Итоговое осознание, ледяное и тяжелое, как якорь, обрушилось на нее. Он не просто предал. Он продавал. Как продают отбракованный инструмент или мешок с гвоздями. Все, что было – каждое прикосновение, каждый рассказ у костра, каждый поцелуй, ее тело, отданное с безумной верой, – все это было лишь подготовкой товара к продаже. Она была не Лаурой. Она была «Товаром №16». Не личностью, а лотом в каталоге.

Аукционист выкрикивал цифры. Покупатели – судовладельцы, богатые коллекционеры, представители сомнительных «заведений» – кивали, поднимая пальцы или таблички. Цена ползла вверх. Сто крон. Цена нового паруса. Двести. Триста. Пятьсот! Цена ее свободы, ее доверия, ее разбитого сердца, переведенная в звонкую монету.

– Шестьсот крон! – прорезал воздух четкий, безэмоциональный голос. Это был богато одетый мужчина с надменным, не просящим возражений лицом. Его сопровождала пара грубых охранников. Покупатель. Новый хозяин.

Молоток аукциониста грохнул, ставя точку.

– Продано за шестьсот серебряных крон господину Ван Дер Зее!

Аукционист почтительно указал на покупателя. Беккет, стоявший рядом со своим агентом, лишь коротко кивнул. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, деловой усмешке. Хорошая цена. Рекордная для этого порта. Он оторвался от стойки и направился к платформе для оформления документов.

Агент Ван Дер Зее открыл клетку. Охранники шагнули вперед. Один из них, не глядя ей в глаза, протянул к Лауре руку с толстым кожаным поводком, щелкнув карабином о массивное кольцо на ее ошейнике.

– Выходи. Пора на новое место, – процедил он, его голос скрипел, как несмазанные блоки.

Лаура не сопротивлялась. Не издала ни звука. Она позволила пристегнуть поводок, ее движения были замедленными, лишенными воли. Когда она сошла с платформы, ее ноги подкосились. Она споткнулась. Охранник грубо дернул за поводок, выравнивая ее.

– Смотри под ноги! – рявкнул он, не скрывая раздражения.

Она подняла голову. Ее пустой, остекленевший взгляд скользнул по Беккету, который в это момент принимал от агента толстую пачку банкнот. Они стояли в двух шагах друг от друга, но он был полностью поглощен подсчетом купюр, даже не взглянув в ее сторону. На «Товар №16», который только что принес ему шестьсот крон.

Ее молчание в этот момент было оглушительным. Оно висело в воздухе – тяжелое, леденящее, насыщенное такой немой агонией и презрением, что даже некоторые из толпы невольно смолкли, почувствовав смутную неловкость. Она не проронила ни слова. Лишь смотрела на него, впитывая образ человека, растоптавшего ее мир, пока охранник не дернул поводок снова, уводя ее прочь, к новой клетке, к новой жизни в качестве вещи. Ее сгорбленная, безжизненная фигура под беспощадным солнцем Стигмарии была последним, самым страшным свидетельством того, как доверие может быть обращено в прах.

Каков исход?

Пачка банкнот была толстой, тяжелой. Шестьсот крон. Цена преданной души. Цена его «актива». Беккет механически засунул деньги во внутренний карман камзола. Сделка завершена. Агент Ван Дер Зее скрепил документы печатью. Товар №16 перешел к новому владельцу.

«Хорошая сделка. Покрыл часть потерь», – пробилась мысль, но звучала она глухо, как стук камешка в пустой железной бочке.

Он заставил себя вынуть пачку и начал пересчитывать. «Пятьдесят, сто, сто пятьдесят...» Цифры путались, сливались. «...Сто семьдесят... нет, восемьдесят...» Пальцы скользили по шершавой бумаге, но он не чувствовал стоимости, не чувствовал победы. Он чувствовал лишь вес.

И тогда в голове, ясно и отчетливо, будто она стояла рядом, прозвучал ее шепот: «Горячая рыба так вкусна и хороша... огонь великолепен».

Его собственные пальцы, пахнувшие дымом того костра, вдруг онемели. Желудок сжался в тугой, болезненный комок. Он судорожно сунул деньги обратно в карман и почти побежал, отталкиваясь от причала, как от края пропасти.

Его ноги сами понесли его к первой попавшейся таверне. Он ввалился внутрь, швырнул на стойку монету и, не дожидаясь стакана, схватил горлышко бутылки с дешевым ромом. Он залпом глотнул обжигающую жидкость, надеясь, что она выжжет изнутри наваждение. Но огонь в горле лишь ярче высветил в памяти другой огонь – костер, у которого она сидела, смотря на него глазами, полными доверия.

Он выскочил обратно на улицу, давясь едким перегаром. И тут он увидел его.

В двух шагах, прислонившись к грязной стене, стоял мальчик. Тот самый. Но теперь он был не просто бледным призраком. Его рубашонка была в грязи и пятнах, похожих на кровь. Ржавые цепи сковывали его тонкие лодыжки, тяжело волочась по мостовой. И он смотрел на Беккета. Не с укором, а с жалобным, животным вопросом: «За что?»

Паника, стремительная и слепая, ударила в виски. Беккет резко развернулся и бросился в узкий, вонючий переулок, надеясь убежать, спрятаться. Он бежал, спотыкаясь о разбросанные ящики, его дыхание стало хриплым, прерывистым.

И в конце переулка, в тупике, заваленном гниющими отбросами, мальчик стоял снова. Он ждал.

Беккет попятился, споткнулся о выбоину в камнях и с тяжелым стуком рухнул на колени. Пыльная мостовая вжалась в его штаны. Он уткнулся взглядом в землю у своих колен, не в силах поднять голову и встретиться с этим взглядом. Все его тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, как в лихорадке.

И тогда он увидел их. Темные, мокрые капли падали на запыленный камень, оставляя маленькие, грязные звезды.

«Дождь?» – его собственный голос прозвучал хрипло и неузнаваемо.

Он машинально провел дрожащей ладонью по щеке. Кожа была мокрой и соленой. Не от морской воды. Не от пота.

Это были слезы.

Он не плакал с тех пор, как был тем самым мальчиком. Он забыл, что это возможно.

Он поднял голову. Мальчик стоял перед ним, совсем близко. И в его глазах Беккет увидел не злорадство, а... понимание. И бесконечную, всепрощающую печаль. Это был взгляд на самого себя. На того, кого он только что приговорил к небытию.

Сдавленный, похожий на стон, звук вырвался из его груди. Он поднялся на ноги, отшатнулся от призрака и, уже не бегом, а странной, пьяной походкой обреченного, побрел прочь из переулка.

Он знал, куда ему теперь нужно. Только туда. Единственное место, где еще можно что-то попытаться исправить.

Он направился к «Черной монете» – самому надежному и дорогому банку Стигмарии.

– Все мои активы. Немедленно. – Беккет швырнул на стойку свой капитанский жетон-идентификатор. Голос – лезвие, но по его краю звенела едва сдерживаемая истерика. Он не торговался, не объяснял. Он знал цифру. Пять тысяч четыреста сорок крон. Результат десятков рейсов, продажи сотен сирен, то, за что не жаль было рискнуть крушением «Морского Клыка» и всего экипажа. Весь его капитал. Его кровавый итог. Его будущее, которое он сейчас собирался обменять на призрак прошлого.

Клерк, невозмутимый в безупречном сюртуке, молча сверился с огромной металлической книгой. Открыл сейф. Отсчитал пачки банкнот. Беккет схватил их, не глядя, не пересчитывая, сунул в глубокий внутренний карман. Они давили на грудь неподъемной гирей.

«Иди купи новую шхуну. Лучше прежней. Забудь...»

Но он уже выбегал из банка, и единственной мыслью, которая молотком била в виски, была: «Выбрось эту мысль! Сейчас же!»

«Она уже продана! Ее новый хозяин – Ван Дер Зее! Ты не сможешь... Ты опоздал!»

Беккет не слушал. Он мчался обратно к причалу «Морской Девы», сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Он видел только ее пустой взгляд. Слышал только ее шепот у костра.

Сходни уже убирали. Ван Дер Зее, стоя на корме, отдавал последние распоряжения. Охранники отталкивали последних любопытных.

– ВАН ДЕР ЗЕЕ! – рев Беккета, хриплый и надорванный, перекрыл шум порта. Он ворвался на причал, сметая матроса с ящиком. Его камзол был расстегнут, волосы слиплись от пота, в глазах плясали безумные огоньки. – Стой! Ее! Сирену! Я выкупаю! Она моя!

Все замерли. Ван Дер Зее медленно, с театральным спокойствием, обернулся. Бровь изумленно поползла вверх. Охранники насторожились, руки легли на эфесы шпаг.

– Капитан Беккет? – голос аристократа звучал как лед, скользящий по стеклу. – Вы нарушаете отход судна. Ваш товар уже в моей собственности. Юридически.

– Я дам больше! – Беккет, задыхаясь, вытащил из карманов две пачки по 500 крон.

Ван Дер Зее взглянул на деньги, потом на Беккета, с головы до ног, с нескрываемым брезгливым любопытством.

– Вы с ума сошли? – произнес он тихо, но так, что было слышно каждое слово. – Эти жалкие гроши? – Он пренебрежительно ткнул пальцем в пачки, будто тыкая в падаль. – Это даже не покрывает мои хлопоты. И мою потерю времени. Товар уникален. Молод, здоров... Податлив. Убирайтесь.

Мужчина уже стал разворачиваться, но капитан, движимый слепым инстинктом, схватил его за плечо. Охрана тут же подняла мушкеты. Металл зловеще блеснул в солнце.

– Что это значит, Беккет? – голос Ван Дер Зее стал опасным и тихим.

Но капитан не слышал. Он видел только щель, куда можно вставить свой следующий аргумент.

– Две тысячи! Нет, три! – выкрикнул он, его собственный голос показался ему чужим.

Аристократ на мгновение задумался, а потом коротко хмыкнул, как будто наблюдая за диковинным, но надоедливым насекомым.

– Убери руки. Не мешай моему отплытию.

Охрана грубым ударом отбросила руку Беккета. И тут в нем что-то окончательно сорвалось с цепи. С рычанием, в котором было отчаяние, ярость и мольба, он вытащил ВСЕ деньги из карманов и швырнул их к ногам Ван Дер Зее на мокрые, грязные доски причала. Гора смятых, перевязанных бечевкой пачек. Шесть тысяч крон. Цена небольшого военного корабля. Цена его прошлого, настоящего и будущего. Цена всей его жизни, обращенная в бумагу.

– ВОТ! ВСЕ! БЕРИ! ОТДАЙ ЕЕ!

Тишина. Даже вечный портовый гул стих, подавленный этим жестом абсолютного, финансового самоубийства. Глаза Ван Дер Зее сузились до щелочек, с жадностью хищника оценивая гору денег. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в уголках губ заплясали мелкие, алчные судороги. Он почуял не просто прибыль. Он почуял отчаяние, а за отчаянием всегда шла невероятная нажива.

– Шесть тысяч... – он протянул слова, смакуя каждый слог, наслаждаясь своей властью над этим сломленным человеком. Его взгляд скользнул к решетке трюма, где в темноте мелькнула бледная тень Лауры. Потом вернулся к Беккету. – Вы ставите меня в... интересное положение, капитан. Шесть тысяч крон за одну сирену? Даже молодую и... "податливую"? – Он сделал паузу, подчеркивая последнее слово, давая ему повиснуть в воздухе, полным грязных намеков. – Это безумие. Грандиозное, дорогостоящее безумие.

Беккет стоял, не дыша, почти не мигая. Глаза горели лихорадочным огнем. «Возьми деньги. Отдай ее. Возьми...»

Ван Дер Зее медленно, с наслаждением, покачал головой, его тонкие губы растянулись в безжалостной, торжествующей улыбке.

– Но безумие иногда... заразительно. И очень прибыльно. – Он кивнул ближайшему охраннику. – Приведи товар. №16.

Охранник нырнул в трюм. Через минуту он вывел Лауру. Она шла, опустив голову, поводок болтался, волочась по палубе. Она не понимала, что происходит. Ее взгляд был туманным, отрешенным, будто все это происходило не с ней, а с кем-то другим, очень далеким.

– Сделка, капитан Беккет, – Ван Дер Зее жестом указал на деньги, даже не нагнувшись, чтобы их поднять. – Шесть тысяч крон. Товар ваш. Документы... – он усмехнулся, – ...уже оформлены на вас. Впечатляющий убыток для одного дня. Вы либо гений, либо полный идиот.

Он повернулся к экипажу, отряхивая пальцы в перчатке, будто стряхивая пыль с себя.

– Отдать швартовы! Пора!

Охранник толкнул Лауру в сторону Беккета. Она пошатнулась, едва не упала, ее тело было вялым и безвольным. Поводок упал в грязь. Ван Дер Зее даже не обернулся, поднимаясь по трапу на борт «Морской Девы» с видом человека, только что удачно избавившегося от надоевшей безделушки.

Беккет не смотрел на отплывающий галеон. Он смотрел на Лауру. Она стояла в двух шагах, дрожа, как осиновый лист. Ее глаза медленно поднялись к нему. Ни радости. Ни облегчения. Только животный страх, замешательство и та же леденящая пустота. Она видела его безумие, его крики, гору денег... и не понимала. Ее доверие было мертво. Оно не воскресало от денег. Ошейник все так же тугим кольцом сжимал ее шею – символ всего, что он сделал.

Он сделал шаг к ней. Девушка отпрянула, как от удара, вжавшись в бочку у причала. Ее глаза метнулись к воде, как к единственному спасению. Она боялась его. Больше, чем океана, больше, чем Ван Дер Зее. Боялась человека, который поработил ее дважды.

Они шли долго. Беккет вел Лауру прочь от Стигмарии, вдоль дикого, скалистого берега. Он потратил последние гроши из кармана, чтобы нанять утреннюю рыбацкую лодчонку у старика на отшибе. Теперь они плыли вдоль побережья, мимо мрачных утесов и скрытых бухт. Гребец, угрюмый и молчаливый, правил веслом. Беккет сидел на корме, Лаура – на носу, максимально далеко от него. Она смотрела на воду, её спина была напряжена, а взгляд, украдкой брошенный на него, полон недоверия и животной настороженности. Ошейник все еще зиял на шее черным металлом. Куда? Зачем? Новая ловушка? – кричало ее молчание.

Он выбрал место тщательно. "Бухта Затерянных Рифов". Крошечный полумесяц белого песка, окруженный неприступными скалами. Море здесь было спокойным, бирюзово– прозрачным, кишащим рыбой. На горизонте – только бескрайний океан, ни паруса, ни дыма. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Рифы создавали естественный лабиринт, известный только местным рыбакам да сиренам, да и не мог корабль плыть, царапая дно и ломая борта. – идеальная защита от погони.

Лодка мягко ткнулась в песок. Беккет заплатил гребцу последней монетой. Старик кивнул, развернул лодку и стал отдаляться, не задавая вопросов. Они остались одни. Только шелест прибоя, крики чаек и гул ветра в скалах.

Лаура мгновенно спрыгнула в воду по пояс, обернулась. Ее глаза, огромные и темные, метались между Беккетом, все еще сидящим в лодке, и открытым морем за бухтой. Сирена ждала подвоха, приказа, цепи.

Беккет медленно поднялся. Его лицо под лучами утреннего солнца казалось изможденным, с глубокими тенями под глазами. В руке он держал ключ. Не торопясь, он спустился с лодки на песок, но не стал приближаться. Он остановился у кромки воды, в пяти шагах от нее.

– Здесь безопасно,

Сказал он тихо, его голос был хриплым, но без прежней железной твердости.

– Рифы запутают любого, кто попытается войти. Дом твоей коммуны... он где– то там?

Он кивнул на горизонт. Она не ответила. Только напряглась еще больше, готовясь нырнуть.

Он вздохнул. Глубоко. Потом поднял руку с ключом.

– Ключ здесь,

Произнес он четко, глядя ей прямо в глаза.

– Ты можешь взять его сама. Или... – Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым, полным того, что невозможно было выразить словами: вины, раскаяния, понимания своей чудовищной цены.

– ...Или ты можешь подойти. Позволить мне снять его. – Он горько усмехнулся. Видя ее нерешительность

– Людей здесь нет. Только я... – Он искал слова, нашел только правду

– Я не удержу тебя. Ни ключом, ни словом, ни силой. Выбор – твой. Всегда был твоим. Я просто... слишком поздно это понял.

Лаура замерла. Вода обнимала ее бедра. Ее взгляд приковался к ключу. Блестящий металл. Символ освобождения. Она посмотрела на Беккета. В его позе не было угрозы, только усталая решимость и глубокая, неизбывная грусть. Она видела его опустошенность, его разорванную одежду, его пустые руки. Он был бледной тенью грозного капитана с "Морского Клыка".

Борьба в ее глазах была мучительной. Ненависть к нему, Боль предательства, разбитого сердца. Память о том, как он протягивал жареную рыбу на ладони. Как его голос звучал, рассказывая о звездах. Как они слились в едином танце тел.

Доверие было мертво, но уважение к этому жесту?

Очень медленно, каждое движение давалось с усилием, она сделала шаг из воды на песок. Потом еще один. Она подошла к капитану и вытянула шею.

– Снимай.

Он судорожно поднес кусочек метала к ее шее. Его пальцы дрожали, ключ нашёл отверстие. Поворот. Щелчок прозвучал громко в тишине бухты. Ошейник разомкнулся. Тяжелая полоса упала на песок с глухим стуком. Она вдохнула полной грудью, впервые за долгие дни ощутив полную, ничем не сдерживаемую свободу дыхания. На шее остался только красный след.

Лаура посмотрела на упавший ошейник, потом на ключ в его руке. Подняла глаза на Беккета. В ее глазах уже не было страха. Она видела его жертву (все деньги, будущее), его запоздалое прозрение, его немое раскаяние. Видела пропасть между ними, вырытую его же руками. А также осознание того, что ранее ей затмила любовь.

Никакие тысячи крон не могли стереть десятки рейдов, сотни проданных и убитых сородичей, ту боль, что он причинил ее народу. Доверие не воскресить. Мост не построить. Но в этом взгляде было и что– то еще: признание его последнего поступка. Поступка, который ничего не исправлял в прошлом, но давал шанс на будущее.

Она бросилась к морю. Не бросила песок в его в лицо. Она медленно протянула руку к его шее и приблизила свои губы к его встав на носочки. По глазам обоих хлынули слезы. У нее от разбитого сердца, у не то от осознания каким монстром он являлся все эти годы.

Потом она повернулась к морю. Сделала шаг в воду. Остановилась. Оглянулась через плечо. В последний раз. Их взгляды встретились. В ее глазах не было любви. Не было ненависти. Была только бескрайняя тишина океана и безмолвное "Прощай".

Ее тело метнулось вперед – чистый, стремительный прыжок сирены. Почти без брызг. Она вошла в воду, как нож в ножны, и растворилась в бирюзовой глубине. Через мгновение ее силуэт мелькнул между рифами – сильный, уверенный, свободный – и исчез в направлении открытого океана.

И тогда он увидел его. В последний раз.

На самой дальней скале, у входа в океан, стоял мальчик. Цепи с его ног исчезли. Рваная рубашка была чистой. Он не смотрел на Беккета. Он смотрел на уплывающий силуэт Лауры, и на его лице впервые за все это время была улыбка. Легкая, как морская пена, и безмерно грустная. Он поднял руку – не в прощании, а в благословении. И тогда солнечный свет, пробившийся сквозь облако, на мгновение омыл его с головы до ног, и его фигура стала прозрачной, как радуга в брызгах волны. Еще одно мгновение – и он растаял, словно его и не было. Он уплыл вместе с ней. Последняя, самая чистая часть души, которую Беккет когда-либо имел, теперь была свободна.

Беккет стоял на песке. У его ног лежали: блестящий ключ, черный ошейник. В руках – пустота. В груди – тяжесть, но не от денег. От осознания. Он купил себе право на этот жест. Купил ее физическую свободу. Но его душа оставалась в ошейнике собственных поступков. Никакой ключ не мог снять эту тяжесть. Он спас одну. Погубил сотни. Одно запоздалое "правильно" не стирало моря "чудовищно". Он обрел призрачную свободу от "жадности" в этой бухте, но навсегда потерял "право на покой".

Он остался совершенно один на краю света. Над ним – бескрайнее небо. Перед ним – бескрайнее море. Он медленно поднял лицо к солнцу, но его глаза были слепы к свету. Они видели только бездонную синеву, в которой исчезла Лаура, и неизмеримую глубину своей собственной, неискупимой вины.