78 баллов

Глава 1

Бледный, сумрачный луч пробивался сквозь бежевые жалюзи и ложился на разлинованную страницу. В косом свете падала и плясала пыль. Учительница, Мария Васильевна, стояла у доски, размахивая листком с результатами пробного экзамена.

— Ребята, вы должны понимать, — голос её стал пронзительным, — экзамены — через несколько дней! Ваши конкуренты не сидят сложа руки. Они готовятся, они уже решили тысячу вариантов, у каждого из них — репетитор. Вам нужно прилагать больше усилий!

Мой взгляд пробежался по затылкам одноклассников. Артем что-то вяло конспектировал, и его светлые, зачёсанные назад волосы раскачивались в такт движению руки. Художник — мы все звали его просто Художник — сидел за первой партой, подперев голову рукой, и глядел на колышущийся за окном кленовый листок. Его, похоже, ничего не волновало. А я... Под ложечкой ныла знакомая тоскливая тяжесть. Оглушающая тревога. Казалось, если бы её можно было измерить, стёкла приборов пошли бы трещинами. «Не меньше восьмидесяти пяти. Нет, меньше и быть не может, я ведь так старалась!»

— Петрова, вы с нами? — резко оборвала мои мысли Мария Васильевна.

— Да, — кивнула я, чувствуя, как меня бросает в жар. — Я с вами.

— Итак, результаты, — Мария Васильевна водрузила очки на переносицу. — Седых, девяносто семь. Поздравляю, блестяще.

Артем лишь кивнул, получив подтверждение чему-то для него и без того очевидному, и снова уткнулся в свою тетрадь.

— Василиса Петрова, — прозвучало как выстрел. Я вздрогнула. — Семьдесят восемь.

Всё рухнуло. В голове, поверх формул и дат, вертелось только одно число — семьдесят восемь. Непомерно тяжёлое, разочаровывающее. Осталось всего ничего, пара дней, а у меня — семьдесят восемь. Предел, которого я достигла к этому сроку. Потолок.

Имена и числа сыпались из уст Марии Васильевны, но я уже не обращала внимания. Из обескураженного оцепенения меня вывел громкий звонок. Все зашевелились, загремели партами. Артем тут же оказался рядом. Его лицо было серьёзным, деловым.

— Василиса, молодец, семьдесят восемь — нормальный результат, — сказал он. — Зато теперь видно, над какими темами нужно работать!

Всё у Артема было логично, правильно, неоспоримо. И от этого — невыносимо. Для него это «нормальный результат». Но для меня — крах. Я не нашла слов, лишь покачала головой, сжимая ручку так, что пальцы побелели.

В этот момент на мою парту, прямо поверх тетрадей, сел Художник.

— Давайте сегодня ко мне! Как вам?

— Хорошо, — легко согласился Артем.

— Ладно, — уныло ответила я.

В школе казалось, что день будет вечным. Но всё прошло мгновенно. Я ехала домой. За окнами пролетало майское небо. Тучи жирным варевом размазались до горизонта, хмурые тени падали из-за стёкол. Автобус качался и скрежетал. Всех нас, как кильку, затолкали в банку и так спрессовали, что не пошевельнуться. Чьи-то кулаки судорожно сжимали жёлтые поручни. Кто-то кашлял. Меня вжало в угол. Дышать было трудно — отработанный, выдохнутый тысячами лёгких воздух почти не содержал кислорода.

Напротив, прислонившись к стене, дремал мужчина с усталым лицом. Серый пиджак, путанный переплёт вен у виска, воспалённые веки, редкие ресницы. «Он уже прошёл через всё это. И это — будущее? Стать такой же? Болезненной, полнеющей от стресса, лысеющей? Ещё одним выжатым телом?»

Я не выдержала и выскочила на две остановки раньше — глотнуть хоть немного свежего воздуха. На улице стало легче, но ненадолго. Мысли, от которых я бежала, нагнали меня, едва я осталась наедине с монотонным стуком собственных шагов. И понесли, подхватили, как щепку в бурном потоке. «Стану ли я такой?» — стучало в висках.

Вечерело. Мы с Артемом встретились у парка и молча петляли по тротуарам, направляясь к Художнику. Артем шла ровным, уверенным шагом. Его молчание было собранным, а моё — обречённым. Я тоскливо наблюдала, как всё вокруг замерло. Город, как подбитый лётчик, замер в падении, скрючившись от страха у самой земли. И я осознавала: в день экзаменов это падение завершится. Город разобьётся. И мы — вместе с ним.

Это осознание не давало забыть о тысячах скорчившихся, скомкавшихся, стиснувшихся тел. Я не ощущала их присутствия, но знала — знала тошнотворной уверенностью, что они есть. За каждой стенкой, за всеми окошками, за глухими дверями и ширмами — всюду втиснуто их столько, что ещё один-два, и лопнет бетон. Они все в заботах, каждый чем-то занят. Их так много, что нет сил ни к чему стремиться. Накатывает тоска... Семьдесят восемь баллов. Зачем готовиться и сдавать экзамены, когда вокруг столько людей? Всегда найдётся кто-то умнее, сильнее, лучше. Нет никаких шансов.

Взгляд, скользивший по выщербленным стенам многоэтажек, наткнулся на девушку. Агрессивно-жёлтые волосы, светлая куртка, сумка через плечо. Моих лет. Внутренний рефлекс, усвоенный за последние месяцы, мгновенно выдал оценку: «Потенциальный конкурент. Чужая. Одна из НИХ». Может быть, именно она займёт моё бюджетное место? Я с ужасом осознала, что пялюсь, как ненормальная, напряжённо пытаясь понять: эта Желтоволосая — враг?

Внезапно она оторвалась от телефона, и её взгляд — прямой, острый, обнажённый — встретился с моим. Меня ошпарило. Я отвела глаза, чувствуя, как по лицу разливается краска. Ужас! О чём я думаю?! До чего я докатилась?! Я делала именно то, чего так боялась — превращала живого человека в деталь безликого механизма, в объект для оценки.

Когда девушка поравнялась с нами, Артем поднял голову и озарился лёгкой, узнающей улыбкой. Он просто кивнул. Лицо Желтоволосой смягчилось. И так же легко улыбнулась в ответ, прежде чем скрыться за поворотом.

Я застыла. Как он это делает? Как можно, видя в человеке конкурента, не испытывать враждебности?

— Чего встала? — голос Артема вернул меня к реальности. Он смотрел с недоумением. — Это Лера, мы с ней на олимпиаде пересекались. Очень умная. Давай, Художник уже, наверное, ждёт.

Я молча кивнула и пошла дальше, чувствуя полное, оглушающее непонимание. Он знал, что та девочка — очень умная. Знал её имя. Но это знание не парализовало его, не заставило ненавидеть, а наоборот, позволило улыбнуться. Как? Я ощущала себя сбившимся с орбиты спутником, который вращается в пустоте, глядя на живых, но не может их понять.

Девятиэтажная брежневка. Зелёный, грубо оштукатуренный подъезд. Шестой этаж. Общий тамбур. Вздувшийся волнообразный линолеум, померкшая старая лампа в металлической оправе. Мы протиснулись между парой горных велосипедов и старым, позеленевшим от времени комодом, обогнули стеллаж с книгами и очутились перед нужной дверью. Квартира номер шестьдесят два. Несколько секунд было тихо. Потом что-то щёлкнуло, ручка дёрнулась, и дверь распахнулась.

Художник стоял в растянутой чёрной толстовке и приветливо улыбался из-под всклокоченных рыжих волос, спадающих на лицо.

— Ну, чего стоим? Заходите! — сказал он.

Его комната — царство творческого беспорядка. Пахло краской, скипидаром и старой бумагой. У стены лежала куча книг. На письменном столе опрокинулась коробка с кисточками. Картины, сложенные в углу, — яркие, живые, они словно смеялись в полумраке. Мы расселись: Артем — на единственный свободный стул, я — на кровать, Художник — на пол, поджав под себя ноги.

Разговор шёл вялый, неловкий. Я — подавлена. Художник — весел, но как-то через силу. Один Артем — спокоен. Терпеть это больше не было сил.

— Ладно, — начала я глухо. — Допустим, мы это всё сдадим. Допустим, даже поступим. И что?

— Что значит «и что»? — удивлённо переспросил Артем, листая какой-то художественный альбом и одновременно доедая бутерброд.

— А потом? — я съёжилась, чувствуя, как под глазами залегают тени. — Получу я диплом. Приду в контору, такая же, как сотни других. Буду тридцать лет... что? Подшивать бумажки? Разве я для этого нужна?

— Общество устроено рационально, — парировал Артем. — Талантливый и умный получает больше. Это эффективно. — Он выразительно глянул на меня поверх очков. — Нытики, которые с этим спорят, обычно просто бездарности. А неудачники никому не нужны.

— И ты считаешь, — спросила я, и голос прозвучал слабо, — что это нормально? Весь мир должен вот так, как белка в колесе?

Артем пожал плечами.

— Это справедливо!

— Тебе ничего не стоит так говорить! — раздражённо выпалила я. — Ты последний пробник на сколько написала? На девяносто семь?

Артем хотел что-то ответить, но вмешался Художник. Он мотнул головой в сторону окна, за которым застыл безлюдный бледный двор.

— Знаете, у меня такое чувство, — тихо сказал он. — Будто все мы ночью прыгаем в воду. А я стою на краю и не вижу ни дна, ни берега. И самое ужасное... — он понизил голос до шёпота, — что все, кто уже прыгнул, нам не ответят...

Артем молча и безэмоционально ждал, когда он закончит. Но Художник помолчал и вдруг похлопал ладонями по полу, призывая нас сесть рядом. Мы, не понимая, переглянулись, но послушно подсели к нему на шершавый, в пятнах краски линолеум. Он протянул нам руки — сначала мне, потом Артему.

— Держитесь, — сказал Художник. — Мне кажется, что если уж прыгать — то лучше вместе. Ведь так — куда проще!

Я взяла его руку. После короткого колебания свою ладонь вложил Артем. С его лица не сходило ироническое выражение. Оно дрогнуло, когда он протянул руку мне.

Мы сидели на полу, закольцованные. Город за окном всё ещё падал, автобусы катились, а результаты пробника занозой сидели в мозгу. Казалось бы, ничего не изменилось. Но по цепочке из наших рук молнией пронеслось почти материальное знание. Может, и нет никакой земли. Может — пустота. Все — падают. И в этом падении, в этом стремительном, неостановимом движении, единственное, что остаётся, — держаться вместе.