1 час 23 минуты 47 секунд

Глава 1

Боль пришла не сразу. Сначала мне показалось, будто кто-то просто положил на грудь тяжелую каменную плиту. Но с каждой секундой она все сильнее вдавливала меня в матрас, лишая не только сил, но и самой возможности дышать. Тело будто бы больше не принадлежало мне. Я не чувствовал в нем прежней покорности. Ни рук, ни ног, ни даже губ. Все, что еще недавно было мной, теперь лежало неподвижной, чужой оболочкой, внутри которой я оставался заперт, как в тесной бетонной коробке.

Я попытался пошевелиться. Хотя бы пальцем. Хотя бы губами. Хотя бы дать понять, что я еще здесь, что я все слышу, все понимаю. Но ничего. Ни малейшего отклика. Только боль, тупая, расползающаяся по всему телу, и тяжелое, хриплое дыхание.

Страшно? Пожалуй, нет. Уже, нет.

Тогда я сделал единственное, что еще мог, — перевел взгляд.

Медленно, с таким усилием, словно я пытался повернуть не газа, а крутануть весь мир, что бы Галя оказалась прямо передо мной.

Галя.

Она сидела рядом, как и все последние дни. Нет, уже не дни — неделю. Целую вечность она почти не отходила от моей койки. Только иногда ненадолго вставала, чтобы поговорить с врачом, умыться холодной водой или выпить остывший кофе из пластикового стаканчика. Но всякий раз быстро возвращалась. Она всегда возвращалась ко мне.

Сейчас она спала вполоборота на неудобном стуле, уронив голову на край кровати. Одна ее рука лежала рядом с моей ладонью — совсем близко, но я уже не мог дотянуться до нее. Лицо у нее осунулось, под глазами мешки. За последний год она постарела лет на двадцать. И от этого мне было больнее, чем от всего, что происходило со мной.

Господи, что бы я только не отдал, лишь бы сейчас поговорить с ней. Сказать хоть что-нибудь. Самое простое. Самое человеческое. Сказать, что я здесь. Что я все вижу. Что мне жаль. Что я люблю ее.

Но язык не слушался меня так же, как и все остальное тело. Между мной и миром выросла какая-то страшная, прозрачная стена. Я бился в нее изнутри, а снаружи никто этого не видел.

Но как бы я ни старался, она меня не слышит.

Зато я точно знаю, что слышишь ты, мой невидимый друг.

Тебе я и поведаю эту историю.

Расскажу все как на духу.

Меня зовут Андрей, пару дней назад мне исполнилось сорок лет… Нет. Опять не то. Ведь если вдуматься, то эта история началась давным-давно. Целых сорок один год назад…

СССР, Москва.

1985 год.

В то знойное июльское утро, Вера очень спешила, с минуты на минуту уже должно было начаться вручение дипломов. Ей, потом и кровью заслужившей красный диплом, опаздывать было никак нельзя.

- Простите. – прошептала она, с разбегу влетая в закрывающиеся двери Актового зала МГУ. И что бы, не привлекать излишнего внимания, плюхнулась на первое попавшееся не занятое место.

- Ой, красотка… - Послышалась справа.

Обернувшись она увидела свою подругу-однокурсницу Ленку.

- Спасибо! Ты тоже выглядишь просто супер! – Сжав кулаки, громким шепотом выпалила она в ответ.

По залу пронеслась волна оживления, все заерзали на своих местах. Вера посмотрела вниз, там на подиум уже вышел Анатолий Алексеевич Логунов – ректор всея МГУ.

«Товарищи! Я очень рад. – начал он, но тут же запнулся… он поднес руку ко рту, кашлянул и продолжил. - Рад видеть в одном зале, столько умных людей. Вы все такие нарядные сегодня. И это не зря! Эти красные и синие дипломы, не просто документ. Это ваша гарантия, да и моя гарантия, пожалуй тоже. Страна может спать спокойна, ведь именно вы, да-да вы, поведете нас, не побоюсь этого слова, сквозь тысячелетия, к светлому будущему…»

Крики «Ура!!!» и шквал аплодисментов заглушил голос Анатолия Алексеевича. Крича, студенты повскакивали со своих мест. Вера не знала что кричать, но все равно вскочила вместе со всеми и захлопала в ладоши. Эйфория мигом заполнила огромный зал.

Воспользовавшись случаем, подскочила Ленка:

- Все наши сегодня идут в Парк Горького. На танцы! После официально части, разумеется!

- Знаю я, знаю.

- Ну так что? Пойдешь?

- Кончено! – Вера кокетливо подмигнула, прижимая одно плечо к щеке.

- Говорят, там будут выпускники ВКИМО! Представляешь?

- Да ты что?

- Ага!

Ректор заговорил снова, но его речь Вера с Леной больше не слушали, они были заняты обсуждением того, как себя вести, что бы именно им досталось внимание красавцев-выпускников военного института.

Официальный фуршет проходил достаточно чинно – ничего интересного. А когда учительский состав ожидаемо начал напиваться, Вера с Леной поняли – пора текать. Подхватив для храбрости еще пару девчонок с потока подруги сбежали. А куда направиться никто из них уже не сомневался.

Они и сами не поняли, как уже оказались в Парке Горького. Зажигая вечерние огни, Москва будто бы улыбалась им. Воздух все еще хранил тепло прожитого дня, но зной понемногу отступал, уступая место мягкой летней прохладе, в которой смешивались запахи пыли, разогретого асфальта, духов и дешевого вина. Вход в парк был украшен флажками и гирляндами лампочек, которые еще не успели как следует разгореться, но уже обещали праздник. Казалось, туда стекался не просто народ — туда стекалась сама молодость.

И чем дальше девчонки шли по аллеям, тем сильнее это чувствовалось. Парк пестрел выпускниками. Повсюду мелькали светлые платья, яркие ленты, пиджаки, белые рубашки, офицерские кители, взъерошенные прически и раскрасневшиеся лица. Кто-то уже вовсю танцевал под музыку, кто-то хохотал так громко, что заглушал оркестр, кто-то обнимался, кто-то пел, не попадая ни в ноты, ни в слова. Шум стоял такой, будто здесь разом праздновали и окончание учебы, и начало взрослой жизни, и саму возможность жить без оглядки хотя бы еще одну ночь.

Большинство, конечно, уже были навеселе. Одни держались еще более-менее прямо и только чересчур громко смеялись, другие пошатывались так, словно земля под ними то и дело пыталась уехать в сторону. Почти каждый второй считал своим долгом обернуться подругам вслед, присвистнуть, подмигнуть или сказать что-нибудь до смешного банальное и оттого особенно глупое.

— Девчонки, а чего такие красивые и одни? — протянул один, с трудом удерживая равновесие, картинно закидывая волосы назад.

— Мы не одни, нас пятеро, — не сбавляя шага, отрезала Ленка.

Тот моргнул, не сразу сообразив, что именно ему ответили, а подружки уже дружно прыснули со смеху и побежали дальше.

Через пару шагов к ним пристал другой — румяный, лоснящийся, с расстегнутым воротом рубашки.

— Девушки, ну что ж вы…

— Ой, да отстаньте вы уже… — буркнула одна из девчонок себе под нос.

Они снова и снова отмахивались от них, ускоряли шаг, переглядывались и дружно хихикали. В этом тоже было что-то праздничное — как будто весь этот шум, вся эта подвыпившая липкость вечера полагалась к общей атмосфере наравне с музыкой, огнями и обещанием ночных танцев.

Но очередной приставала все-таки вывел Ленку из себя. Высокий, прилизанный, с мутноватым взглядом и чересчур самоуверенной улыбкой, он перегородил им дорогу и, дыхнув перегаром, попытался взять Ленку под локоть.

Она резко выдернула руку, скривилась так, будто проглотила что-то горькое, а когда они, наконец, отошли подальше, зло процедила:

— Да чтоб вас… Вот я за такого точно не выйду! Будет только пить и нервы мотать.

Девчонки тут же расхохотались, Вера тоже улыбнулась. Тогда эта фраза показалась им пустяком, одной из сотен легкомысленных девичьих реплик, которые рождаются и тут же растворяются в теплом летнем воздухе.

Но как же Ленка тогда ошибалась. Она и правда познакомилась с единственным непьющим в тот вечер. Более того, уже через несколько месяцев они даже расписались. Вот только из всех подруг именно ей достался законченный алкоголик, который в тот злосчастный день просто был в кратковременной завязке. Правда, выяснилось это только на свадьбе, когда он, нажравшись, заблевал праздничный торт. Ну а во всем остальном Ленка оказалась права: после свадьбы муж только пил и мотал ей нервы.

Впрочем, это было потом. А пока впереди гремела музыка, вспыхивали лампочки, и весь парк жил той самой беспечной, пьяноватой, ослепительной жизнью, в которой еще никто не верил ни в беду, ни в старость, ни в то, что одна случайная ночь способна изменить все.

Танцевальную площадку они нашли быстро — по музыке. Та гремела где-то впереди, за густыми кронами. Чем ближе девчонки подходили, тем теснее становилось: со всех сторон мелькали белые рубашки, темные костюмы, платья, распахнутые кители, блестящие глаза, разгоряченные лица. А потом толпа вдруг разошлась, и перед ними открылся широкий круг света, залитый лампами и летней эйфорией.

Выпускники ВКИМО уже были тут как тут. Стояли чуть поодаль, своей компанией. Все как на подбор — высокие, подтянутые, гладко выбритые, с той особенной выправкой, которую не спутаешь ни с чем. Даже будучи немного пьяными, они держались иначе, чем прочие. Громко смеялись, хлопали друг друга по плечам, переговаривались, но все равно казались собраннее, красивее, взрослее остальных. Девчонки разом стихли.

И именно тогда Вера увидела его. Выше остальных, темноволосый, в светлой рубашке с небрежно расстегнутым воротом. Уверенный поворот головы, легкая улыбка, с которой он что-то бросил стоящему рядом приятелю. А потом он вдруг поднял глаза, и Вере показалось, будто вся эта музыка, толпа, парк, подруги — все сразу отступило на второй план.

Она не знала, чем он так выделялся. Может, спокойствием. Может, взглядом — не таким наглым, как у остальных, а чуть насмешливым и внимательным. Может, тем, как он стоял: легко, свободно, будто ему не нужно было никому ничего доказывать. Но для Веры с этой секунды танцплощадка перестала существовать. Она превратилась в расстояние между ней и этим незнакомцем.

Он тоже смотрел.

Не пристально, не в упор, а именно так, как смотрят, когда уже заметили, уже выделили, уже несколько раз украдкой проверили: на месте ли, не ушла ли, улыбается ли в ответ. И Вера, конечно, улыбалась. Правда, только тогда, когда была уверена, что он этого не видит. Стоило их взглядам встретиться по-настоящему, как она тут же опускала глаза, поправляла волосы, делала вид, будто слушает Ленку или смотрит на танцующих.

Подойти первой она даже не пыталась.

На это, как ей тогда казалось, нужны были либо редкая дерзость, либо хотя бы капля уверенности в себе. А ни того, ни другого в нужный момент у нее почему-то не нашлось. Зато нашлось другое, старое и глупое средство, к которому прибегают все, кто боится показаться неловким.

— Надо выпить, — сказала она вроде бы в шутку.

— Это что-то новенькое… — хихикнула Ленка. – Вот держи.

Но Вера уже не слушала. Ей казалось, что один бокал сделает ее легче, смелее, красивее. Снимет этот дурацкий внутренний зажим, разгладит язык, выпрямит спину.

Первый бокал действительно помог. Мир сделался мягче, музыка — проще и приятнее, а собственное тело — послушнее. Вера даже станцевала один танец с каким-то рыжим выпускником, которого потом не смогла бы узнать среди сотни других. Но того, темноволосого, она не выпускала из виду ни на секунду.

Потом был второй бокал.

Потом третий.

А дальше вечер начал расплываться, как акварель на которую плеснули водой. Лица вокруг стали ярче, голоса громче, смех заразительнее. Смелость, пришедшая сначала робко и аккуратно, вдруг разлилась по всему телу горячей волной. Теперь Вера была уверена: выглядит она прекрасно, говорит ровно, движется легко и вообще совершенно готова к судьбоносному знакомству.

Были и побочные эффекты.

Она смеялась чуть громче. Слова иногда цеплялись друг за друга. Пол под ногами то и дело норовил качнуться. Сама Вера их считала несущественными. Она хотела одного: лишь бы он подошел сам.

И он все-таки подошел.

Случилось это уже ближе к полуночи, когда воздух стал прохладнее, музыка — ниже. Лампы вокруг площадки засветились особенно ярко. Он отделился от своей компании и пошел прямо к ней — уверенно, чуть раскачиваясь, но все же прямо к ней.

В ту секунду у Веры, сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот захлебнется, а колени подкосились.

— Разрешите представиться? Владимир, — сказал он с улыбкой, от которой еще час назад, наверное, она бы просто растаяла.

Но час уже прошел.

— Ве... Вера, — с трудом выговорила она, и собственный язык вдруг показался ей толстым, чужим, совершенно непригодным для человеческой речи.

Владимир был тоже навеселе, это чувствовалось и по голосу, и по легкой небрежности движений. Но даже сквозь хмель он, похоже, мгновенно понял масштаб бедствия. Вера старательно пыталась держаться, улыбаться, отвечать остроумно и мило, но вместо этого то теряла нить разговора, то не сразу понимала вопрос, то вдруг начинала смеяться не к месту.

Разговор не клеился.

— Вы здесь с подругами? — спросил он.

— А где же мне еще быть? — с какой-то ненужной веселостью выпалила она и сама не поняла, зачем это сказала.

Он коротко усмехнулся, но уже без прежнего интереса.

Вера попыталась спросить в ответ, кажется что-то о его выпуске. Но слова путались, а мысли расползались. То, что в ее голове выглядело кокетством, снаружи, вероятно, смотрелось просто жалко.

Постояв с ней еще несколько минут, Владимир вежливо кивнул, что-то сказал вроде «ну, приятно было познакомиться», и растворился в толпе.

А чуть позже Вера увидела, как он уже смеется с другой.

Та была светловолосая, стройная, держалась прямо, говорила, не запинаясь, и, главное, твердо стояла на ногах так. Владимир наклонился к ней, что-то сказал, она рассмеялась, положила руку ему на плечо — слишком легко, слишком естественно, словно знала его сто лет. А потом он поцеловал ее. Просто, без колебаний, на глазах у всех. И уже через несколько минут они вместе ушли с площадки, растворившись в теплой июльской ночи.

Вера смотрела им вслед так долго, будто одним взглядом могла вернуть его назад.

А потом просто молча взяла еще бокал.

Горе, особенно первое девичье горе, почти всегда кажется чем-то невыносимо большим. Особенно когда тебе чуть за двадцать, когда летняя ночь пахнет липой и пылью, а мир еще обещает быть прекрасным. В ту минуту Вере казалось, что унизительнее и обиднее с ней уже ничего случиться не может.

Но наступило утро.

Она проснулась у себя дома с таким ощущением, будто ночью кто-то долго и зло бил ее молотком прямо по голове. Свет из окна резанул по глаза. Во рту паршивый привкус вчерашнего фиаско смешался с песком из пустыни Сахара. В висках стучало, мутило, а сложить прошедший вечер во что-то цельное казалось невозможным.

Как она добралась домой, Вера не помнила совершенно.

Платье валялось на полу, одна туфля почему-то лежала под столом, вторая — у двери. Стул перевернут, сумочка была брошена возле кровати, а из нее наполовину высыпалось все содержимое: помада без колпачка, скомканный платок, студенческий билет, шпилька. Бардак был такой, будто в комнате ночевал не человек, а небольшое стихийное бедствие.

Держась за стену, Вера медленно поднялась с кровати. Пол под ногами был подозрительно мягким и ненадежным, как палуба корабля. Стараясь не делать резких движений, она вышла в коридор, добрела до кухни.

Там, как ни в чем не бывало, мама готовила обед…

На сковороде что-то шипело, пахло маслом, жареным луком и котлетами. Этот запах должен был бы быть домашним и успокаивающим, но Вере от него стало значительно хуже. Она прислонилась плечом к дверному косяку и прикрыла глаза, собирая остатки сил, чтобы сделать хотя бы еще один шаг.

- О, кто это у нас проснулся! Тебе не стыдно? Так напилась вчера, что двое тащили тебя домой.

- Мама не начинай. Самой тошно.

- Вот то-то! Не пила и нечего начинать! Кстати, - мама прищуривается и хитро улыбается. – Один из них вот телефончик свой тебе оставил. Говорит, понравилась так.

Мама медлит, видимо раздумывает, стоит ли продолжить, но потом все же решает добить:

- Правда чему там нравится. Ты на ногах не стояла. Такое позорище…

Сковородка начинает шипеть, пахнет горелым.

- Ай… - шепчет она и поворачивается к плите, а потом уже стоя спиной добавляет. – Но ты все же позвони ему. Красавчик такой.

- Мам… не до этого. Ну правда…

- Ладно, - отвечает она, ставя тарелку с рисом и котлетами по-киевски перед Верой. – На вот поешь хоть. Рис всю эту дрянь абсорбирует немного.

Вера никогда бы не решилась позвонить по этому номеру. Да и какой в этом был смысл? Он видел ее в таком состоянии, что от одного воспоминания об этом щеки начинали гореть. Проще было сразу вычеркнуть ту ночь из памяти, сделать вид, будто ничего не случилось, и искать кого-то другого — уже без этого стыда, без необходимости вспоминать и оправдываться.

Телефонный номер, оставленный им, еще несколько дней лежал на полке у зеркала, придавленный вазочкой с сухоцветами. Вера то и дело натыкалась на него взглядом, хмурилась, брала в руки, вертела, читала имя, потом клала обратно. Слишком многое в этом маленьком клочке бумаги смущало ее. После такого, как ей казалось, уже не знакомятся. После такого только сгорают со стыда и делают вид, будто ничего не было.

Иногда она даже убеждала себя, что номер наверняка оставили просто из вежливости. Из жалости, если уж совсем честно. Мол, понравилась — так, для порядка сказали. А на деле давно уже забыли и лицо, и имя. И чем больше Вера об этом думала, тем сильнее ей казалось, что звонок будет выглядеть не смелостью, а унижением.

Так прошла неделя, потом вторая. Номер все лежал на месте, она В все не решалась. Иногда ей чудилось, что вот сегодня — точно. Она даже подходила к телефону, подолгу стояла рядом, как перед прыжком в холодную воду, но в последний момент отдергивала руку. Нет, не сегодня.

Но, спустя пару недель девочки снова собрались на танцы и позвали Веру. Все бы ничего, но они-то все уже были по парам. Каждой из них каким-то чудом удалось в тот вечер сохранить самообладание и не ударить в грязь лицом. Парни их вояки, как на подбор красивые, стройные. В последний раз, когда они виделись, прямо тошно смотреть было.

Вера поначалу даже хотела отказаться, но своей фразой «Только не напивайся как тогда, ладно?» засмеявшись, Ленка решила все за нее. Пришлось звонить по тому самому номеру, накарябанному кривым почерком на клочке бумажки.

Вот так моя мама и познакомилась с папой. Именно мама, папа с ней уже был знаком несколько недель. Можно сказать заочно.

Поэтому эту историю всегда рассказывал мне отец, а мама в это время либо молча краснела в сторонке, либо срочно пыталась себя чем-нибудь занять.

Это была любовь с первого взгляда – так они говорили. Хотя как по мне так, как минимум со второго.

В общем, тогда в июле 1985 года все решили за меня. Сами того не осознавая, они расписали всю мою будущую жизнь буквально по минутам. Не только потому, что так было принято - нет. Не обошлось и без рокового стечения обстоятельств…

В отличие от своих подружек, повыскакивавших замуж за военных, мой отец военным не был. Он был физиком-ядерщиком и уже в сентябре его распределили работать на атомную электростанцию.

В городе Припять…

Мда…

А дальше… Ну а дальше вперед в светлое будущее!

Только вот у судьбы имелись свои планы. Ведь когда рванул 4-ый энергоблок на Чернобыльской АЭС, мне было чуть больше десяти дней. Поэтому все детство мама тряслась надо мной. Чуть что – сразу ко врачу. Первые десять лет своей жизни я повидал, наверное, тысячу врачей в сотне разных клиник. Все твердили «здоров». Но совсем мама успокоилась только ближе к моему пятнадцатилетию.

В первой школе надо мной издевались. Стоило им только узнать, что я родился в Припяти. Прозвали Рентгенчик. А по утрам, когда я только входил в класс, выключали свет и кричали:

«Смотрите, светится!».

Я больше никому и никогда, не говорил, откуда я родом. И это сработало, но из той школы все равно пришлось переводиться.

Возможно такое детство, возможно правильное воспитание и установки родителей, но это дало свои плоды. Поступив в семнадцать на бюджет в МГУ, я уже четко понимал - успешная карьера, деньги и признание – все это не заставит себя долго ждать.

Так и получилось.

В двадцать один - красный диплом в прогрессивной области информационных систем и прикладного программирования. Университет дал не только и не столько знания, сколько полезные связи и умение в кратчайшие сроки получить нужную тебе информацию.

С того момента передо мной все двери были нараспашку:

В двадцать три я уже занимал завидную должность у стабильного работодателя и имел ежемесячноу себя на счете шестизначную цифру в денежном эквиваленте.

Двадцать четыре красивая умная – она любовь моей жизни. Как следствие свадьба, семья дети.

В двадцать пять кредит, своя компания.

Я чувствовал себя королем жизни, весь мир будто бы прогибался под меня.

Пока однажды в тридцать с небольшим, я не проснулся ночью от жуткой боли. Кровавое одеяло, скорая помощь. Диагноз. Все это было как во сне. Будто не со мной.

Целых тридцать лет до этого дня, я не уделял достаточно внимания одной маленькой, но очень важной детали из моей биографии. А именно первым двум неделям моей жизни. Но именно эти две недели, проведенные в городе Припять, оставили глубокие незаживающие раны.

Терапия. Все волосы быстро выпали, а жизнь превратилась в настоящий кошмар. Больницы, катетеры, тошнота, боль и слабость все реже сменялись ремиссионными вспышками.

Врачи говорили: «Стресс, напряжение. Никто не застрахован.» Но мать не переставала твердить: «Чернобыль догнал».

Я долго убеждал себя, что мне просто не повезло. Что болезни случаются. Что никто ни в чем не виноват. Но просыпаясь ночами от жутких болей, я все чаще задал себе вопрос, которого избегал все эти годы: а у меня вообще была возможность прожить эту жизнь иначе? Без всех этих страданий? Ведь в тот злосчастный апрель я был всего лишь ребенком, который сам еще даже голову держать не мог.

Но как бы там ни было, когда дрожащая ладонь оператора ночной смены легла на красную кнопку с роковой надписью «АЗ-5», точка невозврата уже была пройдена. Спустя семь секунд раздастся взрыв. Взрыв, заставивший вздрогнуть весь мир, запустил в Советах невидимое табло с обратным отсчетом. Оно отсчитывало не только секунды и минуты, но и жизни. Жизни тех, кому было не суждено…

Не зря аварию на Чернобыльской Атомной Электростанции многие считают отправной точкой распада СССР. Ведь распад великой державы тогда начался на уровне атомов...

В течение следующих сорока лет вокруг ЧАЭС умирало все: растения, животные, люди. Особенно люди…

Мой друг, ты только вдумайся в цифры: более 5 000 000 человек оказались в зоне риска. Части из них повезло, других же ждали дни, недели и даже годы агонии.

Мысли путаются. Резкая боль в груди и кашель. Терпеть невозможно.

«Помогите!» – хочу крикнуть я. Но моргнуть — это всё, на что у меня хватает сил... Вместо меня орет кардиомонитор. Только вот линия на мониторе уж слишком быстро выпрямляется.

Галя вскочила, кричит что-то. Но я не слышу. Ничего.

В глазах темнеет.

Чернобыль. Сколько жертв было за эти сорок лет? Никто даже сейчас точно не скажет. Тысячи. А может, и десятки тысяч.

В любом случае, сегодня можете смело к ним прибавить еще одну прерванную жизнь…

Посвящается всем пострадавшим и погибшим от взрыва, прогремевшего 26 апреля 1986 года в 1 час 23 минуты 47 секунд на 4-м блоке ЧАЭС…