Марина Львовна Москвина

Семь летучих пассажиров

Глава 1

Марина Москвина

Рисунки М. Спеховой

Голова профессора Шишкина

Нет на свете, скажу вам, человека серьёзнее моего папы. Даже среди родственников по его линии. Хотя в нашем роду люди наисерьёзнейшие, кроме дедушкиного брата – дядя Вани из Витебска. Этот наш дядя Ваня, во-первых, единственный блондин. А во-вторых, он всегда был с причудами и любил надевать на голову капроновый чулок.

В этом смысле у папы с нашим дядей Ваней – ничего общего. Папе не то что в зрелом возрасте, в детстве такое бы в голову не пришло. Достаточно взглянуть на его детскую фотографию: стоит на стуле, в коротеньких штанах, майке, пухленький такой, а лицо – настоящего взрослого человека.

Раз только в день своего совершеннолетия папа поступил легкомысленно. Он упросил старушку – соседку по их коммунальной квартире – сделать ему брюки-клёш. В новой тельняшке и в таких вот брюках с клиньями из другого материала папа куда-то ушёл и на свой день рождения не явился.

Напрасно ожидали папу бабушка, дедушка и друг дедушки Кошкин, который, зная, что папу беспокоят исключительно судьбы стран и народов, принёс ему в подарок трёхтомник Карла Маркса.

– К тебе гости пришли! – кричал потом дедушка на папу. – Книжки подарили!..

С этого момента папа до того сосредоточился на общественных науках, что во всё остальное просто не вникал. Спросишь у него:

– Пап! Это что за дерево?

– Не клён.

– Да это ж бузина, – говоришь ему. – Разве ты не знаешь?!

А он не знает и обижается.

Когда мне исполнилось двенадцать лет и мы с папой поехали на море, я так решила: папу не обижать, наоборот, если что – защищать, ведь он у меня такой ранимый.

И вот мы на море! И я кормлю чаек вместо зарядки. А море – гладкое, как бритва, с острым горизонтом. Ни волн, ни ветров, одни чайки рано утром шумят на берегу.

Но в основном тут штормит, не зря гранитный мол загораживает от моря город. И не всегда волнорезы тёплые и сухие. И ящерицы так бесстрашно замирают на солнышке у самой воды.

Мы сняли комнату на краю города. За нами росли гигантские эвкалипты, чайные кусты и пальмы с узким основанием и таким расширенным к верху стволом, что напоминали морковку.

К морю от нас идти вдоль чугунной ограды санатория «Прибой». Эту ограду, не переставая, всё лето красили два аджарца в пилотках из газет. Чинно сидя на стремянках, они покуривали папиросы, болтали ногами в скособоченных башмаках и вели неторопливую беседу на своём языке.

Всё вокруг они заляпали и забрызгали, но мне нравится стоять возле них и нюхать, как пахнет краской. Я вообще бы пошла учиться на маляра. Там ученики – так написано в объявлении – «обеспечиваются парадной формой»! А?! ПАРАДНАЯ ФОРМА МАЛЯРА?! А крутящиеся на палках щитки – под названием халява?! Малярный каток с узорами! Вёдра красок!.. А полёты в люльке?!

Но папа против.

– Мой тебе совет, – говорит, – шагай по стопам своего отца. А то будешь безалаберной, как наш дядя Ваня: родился в Гомеле, учился в Житомире, живёт в Витебске, восемьдесят лет человеку – ничего в жизни не понимает.

Не знаю, с дядей Ваней у меня было не так уж много встреч, но я его без памяти любила. И именно за то, что дядя Ваня никогда не шагал ни по чьим стопам. В любом деле – чем бы оно потом ни кончалось, дядя Ваня прокладывал собственный необыкновенный путь. И притом – можно говорить с ним о всякой всячине: всё он прекрасно понимает – и в жизни, везде!

Уйдя на пенсию, дядя Ваня научился играть на гитаре. Он поставил задачу – осваивать в год ровно по одному аккорду. Спустя три года дядя Ваня свободно себе аккомпанировал и сделался признанным в Витебске самодеятельным шансонье.

А его коронный номер – голова в чулке?! Никогда не видела ничего чудеснее. И, по правде говоря, мне жалко, что папа, почти прямой дядин Ванин потомок, ничем на него не похож.

Ну и что, я на папу не жалуюсь. Он ведь не виноват, что родился серьёзным. Бежит папа утром по улице трусцой, в одних только плавках! А с каким солидным видом! Два аджарца-маляра приподнимают газетные пилотки и почтительно приветствуют его:

– Доброе утро!..

– Здравствуйте, товарищи, – отвечает им папа и скорей, пока жители города не повысыпали из домов, мчится дальше, на море – в этих своих, как я уже говорила, плавках.

Раз в сто лет попадаются такие плавки – с пожеланием! Прямо на трусах мелкими буквами написано: «Счастливой вам носки!»

– До чего доброжелательный народ, – сказал папа, приобретая их в пляжном киоске.

И лето, правда, вышло счастливое. На каждом углу продавали кукурузу!.. Земляные орешки, спелые абрикосы!.. Я с ластами плавала, в маске и с трубкой!.. Я обгорела!.. А папа – ничего. Это потому, что он смуглый.

Я заметила: чем человек чернее, тем он, как правило, упорнее загорает. Рядом, например, со мной и папой загорали двое негров. Муж и жена, из Африки приехали отдыхать. Целыми днями они лежали на лежаках – им даже врач из медпункта сделал в мегафон замечание.

Всё шло прекрасно. Откуда нам было знать, что наша с папой беззаботность висит на волоске.

Однажды к хозяину, у которого мы жили, дяде Георгию, пришёл его друг, культорг из санатория «Прибой». В маленькой, увитой «граммофончиками» беседке за чашкой виноградного сока дядя Георгий открыл другу, что его квартирант по профессии лектор.

Тогда культорг – внушительная фигура, весь в зелёном, один пиджак в лиловых листьях пальм, возник в наших с папой дверях и сказал:

– Валерий Борисович! Попрошу! Прочтите лекцию у нас в «Прибое»!

Назавтра, ближе к вечеру, по городу и по побережью расклеили афиши. В программе обещали:

Доклад «Значение изучения истории для наших дней». Читает В. Б. Шишкин, профессор из Москвы.

Потом шли глаза. Чёрные, жуковые, размером с камбалу. И подпись! «Маг исчезновений! Артист-иллюзионист! Фокусник-манипулятор-имитатор-престидижитатор Олег Зингер, г. Ялта».

Папа чуть в

– Я не профессор, – говорит мой папа. – Я кандидат исторических наук.

Весь в белом, один фиолетовый циферблат на часах, культорг ободряюще обнял папу.

– На не профессора, – сказал он, – у нас не пойдут.

– Но послушайте, – говорит ему папа. – К чему мне дутая репутация?! Я учёный! – Получалось, что папа самозванец. – Это шарлатанство.

– Это реклама, – спокойно возразил культорг. – Моё дело – аншлаг! Ну напиши я: «Шишкин-кандидат». Все явятся ко второму отделению. Сравните: лекция, – он сделал скучное лицо и будто бы уставил нос в шпаргалку, – или… МАГ ИСЧЕЗНОВЕНИЙ?!!

Я знаю папу. Надо очень постараться, чтобы вывести его из себя. Но, видно, здорово его заело, раз он сказал:

– Выходит, искусство оратора здесь ставят ниже… фокусов-покусов?!

Я была тут же, рядом, и меня обуревали противоречивые чувства. Папу обижают, а я не знаю, как его защитить. С одной стороны, как можно сравнивать?! Фокусника и учёного!..

С другой стороны, всю жизнь я сходила с ума по клоунам, фокусникам, канатоходцам, по всему в этом духе, а главное, по цирковым лошадям. Папа, конечно, против, но я бы хотела, больше, чем маляром, стать конюхом в цирке, ухаживать за лошадьми, вести с ними вместе скитальческую жизнь!..

И хоть я и переживала за папу, предательская мысль шевелилась во мне: «А правда! Какой доклад сможет быть соперником МАГУ ИСЧЕЗНОВЕНИЙ?!»

– Так-так, – сказал папа, глядя на меня, будто бы прочёл мою мысль на расстоянии. – Хорошо! Это мы ещё посмотрим.

В окне над морем вспыхнули и скрестились лучи прожекторов, сияющие, как рапиры.

Вот как произошло, что мой папа погрузился в размышления. Он вообще-то молчаливый, а тут и вовсе прекратил говорить. Наутро малярам, своим друзьям-аджарцам, забыл ответить на приветствие.

Он стал рассеянным, нашёл на пляже рыбу и бросил в море, говорит: «Плыви!» А это был копчёный толстолобик.

И что он раньше делал с удовольствием – читал, намазывал бутерброды, лежал на солнце, поднимался в горы, – теперь производилось как-то механически. Брился ли он, кипятил ли на кухне чайник, слонялся в одиночестве или в компании со мной – везде и всюду мог вынуть из кармана клочок бумаги и что-то быстренько взять и записать.

За день до выступления я обнаружила папу в эвкалиптовой аллее. Был сильный туман. В море, чтоб не налететь друг на друга, гудели корабли. Сквозь это гуденье до меня доносилось: «…принципы историзма!..», «…промежуточные звенья!..», «логика развития!..», «социальный прогресс…»

Он репетировал речь, обращаясь к эвкалиптам.

В обед перед «вечером» папа съел банку горошка. Одну, чтобы не наедаться.

– Сытый оратор, – объяснил папа, – вял и невыразителен.

Потом он сказал:

– Надо накопить в себе резерв энергии.

И часок вздремнул. И мы с ним пошли.

Клуб был полон. Публика, шумно топоча босоножками, рассаживалась в красные клеёнчатые кресла. В толпе с отдыхающими «Прибоя» входили знакомые – хозяин дядя Георгий, врач, пляжные волейболисты, сапожник, булочник, продавец кукурузы, в парадной форме маляры, их жёны, сыновья…

Свет потух. Горел один фонарь у сцены. Вокруг него заметалось жуткое подсвеченное существо. Слева на сцене стоял рояль, справа – бок о бок – два огнетушителя, а перед занавесом за столом с графином сидел культорг. Клубный занавес и костюм культорга были сшиты из одного и того же коричневого плюша.

– Валерий Борисович Шишкин! – объявил культорг. – Доклад!

Папа вышел хмурый, окинул взглядом полутёмный зал и вдруг улыбнулся и говорит:

– А давайте включим свет?

Культорг неохотно исчез распорядиться, а папа тем временем убрал стол с графином. А стул культорга пододвинул к роялю.

Тот вернулся и так растерялся, сел, было, за рояль, все засмеялись, и он обиженно оставил сцену.

И вот, когда в зале зажгли все лампы и папа на сцене остался один, он начал свою речь с Парижской коммуны. Как стихи прочитал он (конечно, не по бумажке!) программу французских революционеров.

Голос папы то возвышался, то понижался. Несколько слов он произносил быстро, а когда подходил к самому важному – замедлял свою речь и сильно на это напирал.

– Париж был осаждён, – рассказывал папа. – Но обращения парижских коммунаров сбрасывались над Францией с воздушных шаров!..

Он говорил то приподнято, с вдохновением, то нормально, как со мной. Иногда посреди речи он вдруг останавливался. Но в эти внезапные остановки никто не кашлял, не шаркал ногами, не переговаривался с соседом. Все тихо сидели, как эвкалипты, и ждали, что будет дальше.

От Парижской коммуны папа перешёл к нашим дням.

Многие из отдыхающих брали доклад на карандаш. Какой-то художник углём в альбоме делал наброски папиного портрета.

Дядя Георгий в голос окликал знакомых и жестами показывал, что папа – его постоялец. Один человек спал. Но лицо его во сне было просветлённым.

Благодаря моему папе все чувствовали себя поумневшими, приобщёнными к глобальным проблемам! И когда зрители ещё хотели, чтобы речь продолжалась, папа её, как мне кажется, с блеском завершил.

Он был неотразим. Это видели все и понятия не имели, что папа в тот вечер не просто выступал. Он бросал вызов. Не культоргу! Не ялтинскому фокуснику! А вообще всяким «фокусам-покусам». И ещё, может быть, тому, что я, его единственная дочь, хоть и очень люблю его, как отца, – вовсю шагаю по стопам дяди Вани из Витебска.

Но не успел он – непобедимо – скрыться из виду, как по знаку вновь возникшего культорга в радиорубке запустили рок-н-ролл.

– «Ага!» «Ого!»… – зажигательно выкрикивали певцы из динамиков.

Произошла какая-то заминка.

По краю сцены, состроив угрожающую гримасу, дико жестикулируя, промчался культорг.

И наконец появился фокусник!

У него был чуб – напомаженный – махагонного цвета!.. Бордово-фиолетовый смокинг! Белая рубашка! Лазоревая «бабочка» и в тон «бабочке» – хризантема!

Он катил на колёсиках совершенно пустой стол на четырёх ножках, покрытый скатертью с короткой бахромой.

– Добрый вечер! – крикнул фокусник. – Будьте внимательны! Чем внимательней смотришь – тем меньше понимаешь!..

По мановению его руки скатерть на столе начала вздыматься, и фокусник из-под неё вытащил большой раскрытый зонт.

Зонт он сложил и закрутил в бумагу.

– Это я знаю! – шепнул наш хозяин дядя Георгий.

– Н-нужная вещь! – восклицал фокусник, чуточку заикаясь: – Д-дорогая!.. Но всё, что нам д-дорого!.. – он пританцовывал, поддёргивал рукава смокинга, дул на свой свёрток. – Можно – хоп! – он разорвал бумагу, – и п-потерять!..

Зонта в бумаге не было.

– Ты смотри, ловкач! – тихо шумели прибоевцы.

– …Откуда ТАМ взялся зонт?!

– Лучше скажите, куда он мог подеваться.

– Да

…Так было здорово, жалко, что папа не возвращался. А мы ему с дядей Георгием заняли место. Договорились ведь, что придёт…

– Ап! – жонглировал фокусник появившимися на его волшебном столе зажжённой сигарой, тросточкой и цилиндром. Один за другим они в воздухе испарялись.

Он всё терял, даже настоящую курицу! И всё исчезало в его руках! А под скатертью в который раз образовалось какое-то вздутие.

– Ф-фокус – хокус!!! – объявил иллюзионист и… сдёрнул покрывало.

На столе у фокусника в капроновом чулке стояла и с отрешённостью смотрела на зрителей… голова моего папы.

Я сразу его узнала, потому что, надев чулок, он стал вылитый дядя Ваня.

– Папа, – говорю я.

– Да, как ни странно! – говорит дядя Георгий.

Голова вращала глазами, подмаргивала и улыбалась.

– Ап! – сказал фокусник и накрыл её скатертью. – Сим-салабим абракадабра! – сказал он, и стол опустел. Я встала. Дядя Георгий схватил меня за куртку.

– Не бойся, – шепчет. – С ним ничего! Он, скрючившись, сидит под столом.

– Но под столом-то его нет! – говорю я.

А дядя Георгий:

– Там он, в мешке, прозрачный!..

– Мира и счастья вам, дорогие друзья! – сказал фокусник, подхватил свой стол и, изобразив звук уходящего поезда, уехал за кулисы.

Бешеные аплодисменты потрясли клуб санатория «Прибой». Но выходил ли на поклон фокусник – я не знаю. Клубным двором, вверх по лестнице без перил, длинным коридором мимо захлопнутых и распахнутых дверей, я бежала искать папу.

Конечно, я понимала, фокус есть фокус. Но как-то неприятно вертелось в уме это фокусниково: «…всё, что нам дорого!.. можно – хоп! – и потерять!» Нет, я понимаю, имелся в виду зонт. Сигара, курица!.. Не папа же в самом деле! И всё-таки сию минуту мне надо было увидеть его – ЦЕЛИКОМ!

Подбегаю к «артистической», а из-за двери:

– Кр-рах!

– Бац!

– Кр-рум! – какие-то страшные удары.

Мне стало совсем не по себе. Толкаю дверь и вижу: в тесной комнате, заставленной ширмами, ящиками, клетками с курицей и голубями, сидят и большими булыжниками колют и поедают грецкие орехи мой папа, фокусник и культорг.

– Я вам всю музыку испортил, – говорил папа. – Не выдержал. Исчез раньше времени!..

– Что вы, Валерий Борисович! – успокаивал папу фокусник, выбирая орешек из скорлупы. – Вы ассистировали, как зверь. С лёту, без репетиций! Вот бы мне с кем поработать на пару!..

– Обоих, обоих благодарю! – бормотал культорг. – Лекция! Иллюзион! Аншлаг! Бесподобно!.. – и приглашал папу с фокусником в ресторан.

А фокусник приглашал в гости в Ялту!..

А папа – к нам домой!..

А фокусник рассказывал, что когда он приехал первый раз в Москву, его поразило обилие ворон, и что не сосна, а ёлка на Новый год!..

Поздно вечером я и папа шли к себе по берегу на край города. Над горизонтом после заката осталась белая полоса, от этого он казался приподнятым, как настроение у нас с папой.

– Он говорит: «Валерий Борисович! Спасите! Мой ассистент уехал по ошибке в Батуми!» А я ему: «Вы соображаете? Я только что… серьёзную лекцию!..» Стали сажать туда культорга, а он, представляешь? Не помещается! Я говорю: «Давайте мне маску!» А он мне: «Где же я её возьму? Мой ассистент работал в натуре». И тут я вспомнил: дяди-Ванин чулок! Думаю – была не была, в чулке никто ничего не заподозрит!..

Папа рассказывал, улыбался, взмахивал руками и не замечал, что давно уже шлёпает в ботинках по морю.

И мне так приятно было шагать по его следам.

Он был такой воздушный

На уроке географии нам объясняли погоду. Ну и географ Борис Матвеевич спрашивает:

– Кто знает, с помощью чего определяется высота облаков и сила ветра? Я говорю:

– С помощью шара-пилота!

– Молодец, Шишкина! – говорит Борис Матвеевич. – А кстати, откуда тебе известно?

Я говорю:

– Мне сказал мамин друг Тит Акимыч. Он полярник. Дрейфует на льдине и запускает шары.

Наши зашевелились.

– Из Арктики? Или Антарктиды? – спрашивает Борис Матвеевич.

– Северный полюс! – говорю я.

– Арктика! «Кухня погоды»! – воскликнул Борис Матвеевич. – Вот бы такого человека позвать к нам на урок.

– Нет, – говорю. – Тит Акимыч был в отпуске и жил у нас дома. А теперь улетел. В Карское море на остров Большевик.

И тут Прохорова со второй парты говорит:

– Ну и врать здорова! Никакой у них полярник не жил!

Наши зашумели.

– Что вы, Шишкину не знаете? – сказала Прохорова. – Она всю жизнь врёт.

Он ЖИЛ у нас, ЖИЛ! Он ПРАВДА прилетал с островов Северной Земли! Мы к его приезду готовились целый день! Мама испекла пирог с яблоками. Бабушка шашлыки готовила, а меня послали за арбузом. Возвращаюсь – Тит Акимыч приехал.

На вешалке меховая куртка, а у двери унты с рюкзаком. А как он обрадовался, когда увидел арбуз!

– Шесть лет, – говорит, – арбуза не едал!

Мы тогда Титу Акимычу весь арбуз отдали. Он его ложкой ел. Загорелый такой, бородатый, и рубашка у него в розовую капусту. Мама ещё сказала:

– Тит чем-то похож на Фритьофа Нансена.

Хотя нос у Тита Акимыча гораздо толще, чем у Нансена. Но ведь дело не в носе!

Главное, что Тит Акимыч избороздил на льдинах весь Ледовитый океан. А как он привёз торосы!

– Торосы-то мои, – говорит, – не прокисли? Принеси, Лен. В правом кармане на вешалке.

В кармане?! Торосы?! Да это же ледяные глыбы! Смотрю – из Тит-Акимычевой куртки торчит бутылка с наклейкой:

«Торосы Карского моря». А в этой бутылке растаявшие глыбы – голубая вода. Я вытащила пробку и отхлебнула торосов. На вкус они тёплые, чуточку солоноватые. Даже как вспомню – сразу во рту торосный привкус…

Я пришла из школы и написала письмо. На Север. На дрейфующую полярную станцию «СП-23»! Я написала:

«Тит Акимыч! Рассказала про вас в классе. А Прохорова сказала, что я вру. Если б вы забыли торосы в морозилке! Если б не отдали их в институт! Я бы отнесла эту бутылку в школу! И доказала бы этой Прохоровой! Им всем бы! А что теперь? С приветом – Лена Шишкина».

Ответа я начала ждать с завтрашнего дня. Понятно, конечно, далеко! Пурга! Бураны! Ледовитый океан! Но кто-кто, а Тит Акимыч должен был ответить! И он ответил. Он прислал бандероль – чёрный ненадутый шар-пилот. И три записки:

«Лена, торос в бутылке – не доказательство. Прохорова скажет,

Доедешь до метро «Тушинская» и две остановки автобусом. На метеостанции аэродрома шар надуют водородом. Запустите всем классом. Привет маме, папе, бабушке – Тит Акимыч».

Вторая записка – «Метеорологу Тушинского аэродрома»:

«Уважаемый коллега! Наша честь в ваших руках. Надуйте шар! Надо позарез. Заранее благодарен – метеоролог полярной станции «СП-23» Тит Шурупов».

Третья записка – Прохоровой.

Тушинский аэродром был обнесён дощатым забором. В брезентовых масках стояли за забором вертолёты. На толстые дырявые лопухи сыпались коричневые листья. Они хрупали под ногами, как сухая картошка в пакетике.

Войдя в ворота, я очутилась перед розовым домом. На нём другой дом, круглый, с полосатым колпаком и вертушкой.

В комнате метеорологов на деревянной лесенке стояла женщина в вязаном платке. Через увеличительное стекло она разглядывала барометр:

– Девятьсот восемьдесят четыре и две десятых миллибара…

Зазвонил телефон.

– Да? Это Маргарита! Парашютистам никаких прыжков. Мы дали штормовой ветер.

Метеоролог Маргарита положила трубку и обернулась. Я протянула ей записку.

Вместе с Маргаритой мы поднялись к серебряной изгороди. Проволоки, столбы, теодолит, будка с градусниками, железные кубы под замком – всё было серебряного цвета.

– Смотри, – Маргарита показала на верхушку флюгера. – Верхнюю флюгарку сбила, а теперь сидит.

С раскуроченного флюгера на нас глядела ворона. Над ней целиком и клочьями проносились тучи. Солнце то появлялось, то исчезало. На доме ошалело крутилась вертушка. Будто бы «кухня погоды» не Арктика, а Тушино!

– Сюда, – сказала Маргарита, и я спустилась за ней в каменный колодец.

Внизу было водородохранилище с травой на крыше, листьями и астрами. Холодные и зелёные, толпились в хранилище баллоны. И тут что-то зашипело! От этого шипения у меня сразу заложило правое ухо. В руках у Маргариты раздувался чёрный полярный шар. Он рос дулей, с одного боку! Разбух на всё водородохранилище! Он вытолкнул меня в дверь. И уже сквозь шар я видела, как Маргарита сняла его со шланга и сказала:

– Бери верёвку! Завязывай «аппендикс».

Голос Маргариты был как из трубы.

– Держи, – сказала Маргарита и отдала мне шар.

Ух, как он рванул вверх! Я еле успела зажать в кулаке верёвку. А как он пах! Это же с ума сойти, как он прекрасно пах резиной!

Я снова очутилась на холме. Выглянуло солнце. И я увидела, что шар не только чёрный и прозрачный. В нём отражалось всё, как в самоваре! В нём отразился аэродром! Жёлтые планёры с крыльями в красную полоску, ангар, прожекторы, пожарная машина, зелёные хвосты вертолётов!..

По взлётной полосе мчался грузовик с кузовом в чёрно-белую клетку. Отражённый шаром, он взлетел над полосой и пропал среди птиц.

Шар стукался об меня, в голове звенело! Он крутился, как облитый чернилами глобус! Из верхнего полюса расходились и сходились в «аппендиксе» чёрные меридианы.

Был час пик. Шар-пилот я везла домой в метро. Он уткнулся в потолок битком набитого вагона. Под землёй шар вёл себя тихо. Он отражал поднятые к нему лица.

– Чегой-то?..

– На нём можно улететь?

– А! Это камеру надули! Камеру от футбольного мяча!

– Какой воздушный!

– Фу! Вонючий!

– Это ещё что! Одни сиамского кота в метро перевозили!

– А почему он такой ЧЁРНЫЙ?!

– Оболочка с водородом? – понимающе спросил майор.

– Да, – говорю.

– Садитесь! – Он встал и уступил мне место.

До завтра я решила устроить шар на балконе. Бабушка спустила конец бельевой верёвки, я привязала шар.

Вж-ш-ш – он взмыл! Мимо бабушки – на третий этаж.

– О-о-о!!! – закричал кто-то.

Это был дядя Миша Айзберг с третьего этажа. Он как раз собирался с балкона тряхнуть половиком.

Поздно вечером шар стал похож на ёлочный. В нём зажигались фонари и гасли окна соседних домов. Мне снилось, будто я с шаром дрейфую на льдине. А мимо проплывает дядя Миша Айзберг.

«Лен! – кричит. – Почём арбуз брала?»

Смотрю – над моей головой громадный арбуз на верёвке.

Утром несу шар в школу. Я иду медленно, чтоб заявиться после звонка. Все ахнут. Прохорова лопнет. А я… выпущу шар из окна.

По лестнице и по коридору шествую в кабинет географии.

– Внимание-внимание! – Я быстро распахиваю дверь. – Сейчас вы увидите один сюрприз!

– Ну-ка, ну-ка, – раздаётся голос Бориса Матвеевича.

Сжимаю шар с боков и коленкой пихаю его в дверной проём. За шаром – тишина. Только он сам скрипит, когда я его подпихиваю. Он почти что втискивается в класс.

– Маэстро, туш! – вопит кто-то по ту сторону шара.

– Ур-ра!! – заорали наши.

Правым боком шар дотрагивается до шкафа у двери…

Б-бах! – грохнуло на всю школу!

…Воздушный! Заполярный! Летел-летел! Ко мне! Из Ледовитого океана!.. Аэродром! Маргарита! Флюгер без флюгарки… Штормовой ветер!..

Осталось только облако талька и длинная резина с верёвкой. Она висит на гвозде. Гвоздь торчит остриём из шкафа.

– Шар-пилот! Это был настоящий шар-пилот! – сказал Борис Матвеевич.

– А может, его можно склеить? – спросила Щёголева.

– Конец пузырю, – сказал Тарабукин.

Я подхожу и даю Прохоровой записку. Она читает вслух:

– «Прохорова! Я ЕСТЬ! Со льдины в небо я запускаю шары-пилоты. Такие же, какой запустите сейчас вы.

Друг Шишкиной, метеоролог Заполярья – Тит Акимыч Шурупов».

– Что вы, Шишкину не знаете, – говорит Прохорова. – Сказать ничего нельзя. Всё на полюс сообщает.

Она свернула записку и спрятала её в портфель.

Пирамида

Вообще-то я никогда не мечтала играть в духовом оркестре. Наоборот! С самого первого класса я хотела танцевать с лентой. Как представлю: я скачу по ковру! За мной – лента, вся красная! Музыка! Зрители!.. В первом ряду мама с папой. А на тренерском месте – Ботиныч!

Это наш физрук – Борис Константинович. В глаженом спортивном костюме, в кроссовках, рост – метр восемьдесят три… У нас в школе в него все девчонки влюблены! И все решили стать гимнастками.

Но гимнастическая секция Ботиныча – чемпион Москвы, и он туда кого попало не берёт. Меня, например, тоже не принял. Потому что я из всех гимнасток – самая толстая.

Ботиныч так и сказал:

– Ты мне, Шишкина, всю картину испортишь. Худеть тебе надо. Девушка должна быть как берёзка.

Мне так обидно стало. Хожу по школе, слоняюсь. Даже домой идти не хочется. Слышу, на втором этаже духовой оркестр репетирует.

– Величественней! Ве-ли… кхе-кхе-кхе!.. – закашлялся духовик Евгений Леопольдович. (Ещё бы! Разве их перекричишь?!)

– Напевней, други мои! Шире! Тари-ра-ра-па-ра-ра-ра… валторны!.. Па-рирам!

Я приоткрыла дверь и заглянула в класс.

Евгений Леопольдович стоял ко мне спиной. Вернее, не стоял, а подпрыгивал. Круглый, на макушке лысина.

– Три-ра-ри-ра-пам-ба-рам!!! Барабан! – Евгений Леопольдович так замахал руками! У него даже лысина вспотела. – Внушительней, други мои! Крещендо!!! А теперь… – Он немножко присел, а потом как вскочит, как закричит: – Фортиссимо!!!

Мишка Маслов из шестого «А» – мне его лучше всех видно – щёки надул, уши красные, того гляди – лопнет!..

– Стоп-стоп-стоп… – Евгений Леопольдович постучал дирижёрской палочкой. – Не слышу тарелок! Кузнецов! Где Кузнецов?!

Все молчат – не знают. Я тогда просунула голову в класс и говорю:

– Кузнецов, ваш тарелочник, в нашем пятом «Б» учился. А позавчера ушёл в другую школу. Они переехали.

– Как же так? – растерялся Евгений Леопольдович. – У нас на носу – ответственное выступление. В финале без тарелок… Нет! Это невозможно!

И тут он подошёл ко мне.

– Девочка! – сказал Евгений Леопольдович. – Хочешь, я научу тебя играть на тарелках?

Я вспомнила Ботиныча. «А, – думаю, – теперь всё равно. Хоть на кастрюлях».

Ответственное выступление во Дворце творчества назначили на вторник. Правда, это будет «соревнование по гимнастике среди юниоров». Мы только и сыграем – в начале марш, а в конце туш для победителей, но Евгений Леопольдович всё равно очень волновался.

И я волновалась.

Для меня сейчас успех – всё! Как представлю: я на сцене с тарелками! Тарелки блестят! Я стучу! Заключительный удар марша – бум-м!!! Аплодисменты! Может, кто-нибудь из публики крикнет: «Браво, Шишкина!»…

А Ботиныч уже за кулисами! И ко мне – через весь оркестр.

«Прости, – скажет, – Шишкина. Я же не знал, что ты у нас – талант! А раз такое дело, приходи на тренировку и танцуй себе на здоровье с лентой!»

В общем, еле дождалась я этого вторника. И вот после уроков в парадной форме, с начищенными трубами мы прибыли на концерт.

Евгений Леопольдович в военном кителе. На груди – ордена и медаль «За отвагу!» Мы его таким ещё никогда не видели. Он выстроил нас на сцене и сказал:

– Ну, други мои! Не подкачайте!

Занавес открылся. Евгений Леопольдович махнул мне дирижёрской палочкой, и я ударила в тарелки!

Играли мы громко и здорово. Точно как в «Айвенго», когда музыканты созывают рыцарей на турнир! Евгений Леопольдович даже жмурился от удовольствия. А я, хоть оркестрантам нужно всё время смотреть на дирижёра, стала коситься в зал – нашла маму с папой, дедушку, двоюродного брата Лёшку и давай им подмаргивать, чтобы не подумали, что я какой-нибудь, как говорит папа, «Фома, не помнящий родства». До того доподмаргивалась – чуть свой заключительный удар не прозевала.

Ну, нам хлопали! Минут пять, не меньше.

– Триумфально! Три-ум-фаль-но! – бормотал Евгений Леопольдович и по очереди нас обнимал.

…А за кулисами – через весь оркестр – ко мне шёл Ботиныч.

– Шишкина, – быстро зашептал Ботиныч. – Выручай! Мы первые! А Давыдова из пирамиды заболела. И заменить некем. Будешь в основании? Есть?

– Есть! А вдруг не смогу?

– Да там не трудно! По команде «стройсь!» – застынь, как бетон. Пока не скажу: «рассыпьсь!» – умри, но стой! Выстоишь, так и быть, запишу в секцию. Идёт?

– Конечно, идёт!

Уж сейчас-то я окончательно докажу Ботинычу, какой я для его секции незаменимый человек.

Сама не помню, как напялила костюм длинной, тощей Давыдовой, влезла в огромные белые тапочки и с другими гимнастками строем (я – последняя) вышла на сцену.

Ботиныч был уже там. Улыбающийся! В таком нарядном синем с беленькой полосочкой костюме! В руках у него – сноп колосьев, обёрнутый фольгой. Посмотришь на Ботиныча – сразу ясно, для кого мы будем туш играть!

– Стройсь! – весело скомандовал Ботиныч.

Ко мне двинулась толпа гимнасток. По очереди – одна за другой – они стали на меня вскарабкиваться. Правда, не все. Половина взбиралась на Борзакову, моего товарища по основанию. Борзакова охватила меня за руки и своими острыми коленками упёрлась в мои.

– Раз! – хлопнул в ладоши Ботиныч. Вверх поднялись остатки пирамиды – Прохорова со Щёголевой.

– Два! – Ботиныч подбросил сноп, а Щёголева с Прохоровой поймали.

В ту же минуту товарищ по основанию Борзакова закусила губу, вся покраснела и, вцепившись в меня, как утопающий за соломинку, начала медленно опускаться на пол.

Пирамида качнулась.

– Три! – выпалил Ботиныч, и все, кто стоял на Борзаковой, загремели вниз.

Мои, конечно, тоже попадали. Только одну удалось удержать – старшеклассницу Гусь. Я её за ноги схватила. Сказал же Ботиныч: «Умри, но стой!» Вот я и буду стоять, хоть тут что!

Гусь рвётся, а я не пускаю.

Ботиныч как рявкнет:

– Рассыпьсь!

А я не могу. Застыла, как бетон.

В зале такой шум поднялся! Смех! Свист!

– Это ещё что за пирамида Эхиопса? – громко оказал главный судья соревнований.

Ботиныч схватил меня и утащил со сцены – прямо с ревущей Гусь на плечах.

– Ну, Шишкина! – прошептал Ботиныч за кулисами. – Считай, два в четверти тебе обеспечено!

Ну вот, а когда все выступили, наш оркестр опять построился на сцене. Главный судья объявил чемпионов соревнования. Им вручили награды. Мы сыграли туш и уже собирались расходиться.

И тут главный судья сказал:

– Дорогие участники соревнования! Уважаемые зрители! По единогласному решению судейской коллегии за проявленные во время соревнований стойкость и волю к победе ученица пятого «Б» класса двадцать третьей школы Лена Шишкина награждается Почётной грамотой!..

Все стали хлопать. Наши снова туш заиграли. Евгений Леопольдович вывел меня из оркестра и, пока я получала грамоту, держал мои тарелки.

А через несколько дней на физкультуре Ботиныч мне говорит:

– Ладно, Шишкина. Я тогда погорячился. Это Борзакова во всём виновата. А ты – идеальное основание для пирамиды. Со временем я тебя во второй ярус переведу. А там, глядишь, и с лентой выпущу. Тренировка завтра. В четырнадцать тридцать.

Но я не смогла. У нас была репетиция. Мы сейчас вальс один разучиваем. Красивый такой, старинный. Там нельзя без тарелок.

Как поёт марабу

Коля Тарабукин стоял под моими окнами.

– Эй, – говорю. – Я сейчас в деревню! А ты?

– А я к отцу, в Африку, – задрав голову, сказал Коля.

– В Африку?!

Колин папа уже два года работал в Танзании торговым представителем.

– Ничего себе, – говорю.

Все нормальные люди – во дворе болтаются или на даче, а он вон куда!

– Ты, – говорю, – оттуда хоть письмо напиши!

Через час мама посадила меня с рюкзаком в электричку. А ещё

Тётя Нюра взяла у меня рюкзак и повела домой, живёт она у колодца возле станции. Во всём Фомкино дом у неё самый развалюшный. Из-за поездов. Как поезд, так домотрясение. Посуда звенит, падает заслонка с печной трубы, в стене за печкой начинает тикать: тик-так, тик-так… Будто там ходики замурованы.

Хотели тёте Нюре, как почётному железнодорожнику, другой дом построить, а она: «Нет! Мне, – говорит, – свой хорош. Мне в нём кажется, я сама куда-то еду».

Хотя она никогда никуда не ездит – тётю Нюру держит скотина: нутрия Луша и козёл Борис, который больше всего на свете любит есть макулатуру.

– Садись, Лен! – сказала тётя Нюра. – Будем с тобой щи хлебать. Вчерашние щавелевые. Сметаны, сметаны бухай! А на второе – картовник. Помню, что любишь! Вон он, в чугунчике на печи преет…

Ночью лил дождь. Я спала на полу на двух матрацах под толстым одеялом из лоскутов и то и дело просыпалась. За обоями между брёвен топали и скребли мыши. Мышей я не боюсь, но на всякий случай встала и перетащила матрацы из угла к середине.

Наутро просыпаюсь от птичьего пения!

В деревне – это вам не то что в городе! В деревне – птиц! И все разные. Кто там свищет – сипло так, протяжно: «Тью-у!.. Тью!» И вдруг на всё Фомкино забулькало, запенькало!.. Дрозд? Жаворонок? Малиновка?

Высовываюсь из окна – плотник Александр Митрофанович. Стоит у забора и наигрывает на дудке.

– Митрофаныч! – крикнула тётя Нюра. – Ты что тут со своею свистюлькой?!

Птичье пение прекратилось.

– Это не свистюлька, Нюра, – говорит Александр Митрофанович. – Это сопель.

Александр Митрофанович даёт нам молоко. Он держит козу, не то что тётя Нюра – козла Бориса.

– Козье молоко – это витамина! – говорит Александр Митрофанович и переливает его из ведра в банку – сквозь цедилку.

На марле остаются травки сена и маленькие чёрные шерстинки.

Как-то раз иду я от Александра Митрофановича. День такой пасмурный, по дороге лужи, на заборах мочалки сушатся. Банка с молоком тёплая, прямо горячая! Иду, об неё руки грею. А навстречу Антонина Васильевна, почтальон.

– Лен! – кричит. – Тебе открытка из Африки!

Я чуть банку из рук не выпустила.

На открытке была ночь, река Нил с пальмами на берегу, мост и город вдали в красных, белых и голубых огнях.

«Привет из Каира! – писал Тарабукин. – Сейчас два часа ночи, а температура плюс 30. Следующая остановка – Ходейда. Посмотри на карте, где это. Держу курс на Дар-эс-Салам. Жди известий оттуда. С приветом, Коля!»

Весть об африканской открытке быстро долетела до Александра Митрофановича. И он пришёл, надев совсем новую клетчатую рубашку. Такую замечательную заграничную вещь купить в фомкинском универмаге мог только тот, кто соберёт и сдаст в универмаг десять килограммов корней одуванчика.

– Чей же такой Тарабукин? – поинтересовался Александр Митрофанович, когда прочитал открытку.

Он закатил глаза и сморщил лоб, наверное, хотел вспомнить, не водил ли он знакомства с Колиным дедом или папой.

Я сказала:

– Мы живём с ним в одном дворе и учимся в одном классе!

– Неси карту! – скомандовал Александр Митрофанович. – Будем следить за его путём!

Из сундука, где хранились фотографии, книжки и всякие тёти Нюрины редкости, я достала карту мира. Смахнув паутину, Александр Митрофанович разложил её на столе и надел очки.

– Вон он, Каир! – чёрным от одуванчиков пальцем Александр Митрофанович ткнул в север Африки. – А вон Ходейда! Вишь, сбоку, на Красном море? А ему – во куда! В серёдку, против острова Занзибар!

– Малой, а уж целый свет повидал! – Тётя Нюра сидела у окна, подперев кулаком щёку.

Через месяц от Тарабукина пришло письмо. Я как раз была на пруду. Мы с соседским Вовкой ныряли с плота – ловили ракушки. Плот сделал Александр Митрофанович. Осиновые брёвна он скрепил тремя железными скобами.

Дерево уже порядком размокло, набухло, но плавучесть у нашего плота не хуже, чем у знаменитого «Кон-Тики». Мы прячем его в камышовой бухте. Когда надо, выталкиваем на середину пруда и по очереди прыгаем в воду.

Нырять за раковинами полагается «солдатиком», перед прыжком сильно вздохнуть, а в руках держать булыжник. Так делают ловцы жемчуга.

Когда почувствуешь ногами ил, начинаешь нашаривать. Со дна поднимается муть. Оп! Нога наткнулась на что-то… Всё. Отпускай булыжник и выныривай.

– Нормально! – Вовка пробует ракушку на вес, кладёт в общую кучу.

Раковины чёрные, шершавые, плотно закрыты.

Возвращаюсь домой с пруда, а на столе конверт. Поменьше обычного, сверху что-то вроде марки со львом, павлином и горящим факелом, а посередине тарабукинским почерком адрес:

«ЕВРОПА, Россия, деревня Фомкино, ул. Имени 8-го Марта д. 14. Е. Шишкиной».

«Привет, Лена! – писал Тарабукин. – Я живу в Дар-эс-Саламе. Сейчас тут не жарче, чем в Москве. Каждый день хожу к Индийскому океану. После отлива на пляже валяются морские ежи. Летал на Занзибар. Всего двадцать минут на самолёте. Там везде растут гвоздичные деревья. Занзибар поставляет на мировой рынок 75 процентов всего производства гвоздики.

Во вторник поеду на Север, увижу Килиманджаро. А сейчас целый день скучаю. Ужасно скучно без друзей. Ну, ничего, скоро увидимся!

До скорой встречи! Коля».

Прочитала я его письмо, и вдруг мне стало обидно! Почему в жизни всё так несправедливо?! Мы с Колькой учимся в одном классе, живём в одном дворе, даже его мама, Светлана Сергеевна, работает с моей мамой на одной работе! Но я сижу в Фомкино, а Колька разгуливает по Занзибару! Я на тёти-Нюрином огороде жую кислый волосатый крыжовник, а он небось жареный бамбук уплетает с фигами и плавниками акулы! И разве мои чёрные ракушки из пруда сравнятся с его морскими ежами?!

А тут ещё Александр Митрофанович!

– Спроси, – говорит, – у своего Тарабукина, как поёт птица марабу. Я на дудках любую птицу сосвищу, кроме этой самой марабы.

И тётя Нюра тоже!

– Что я, – говорит, – всю жизнь на станции да в огороде?! Я железнодорожник, у меня проезд бесплатный! Продам козла, возьму Лушку и поеду в Сочи!

Шпок! Шпок! – падают с яблони яблоки-дички. Я последнюю ночь в Фомкино.

С открытыми

Рядом проезжают поезда. На стене с диким грохотом вспыхивают и пропадают тени вагонов.

Я отворачиваюсь и натягиваю на ухо одеяло. Под одеялом шум поезда кажется морским прибоем.

В Москве сразу надо было идти в школу за учебниками для шестого класса.

– Коле тоже возьми, – говорит папа. – Светлана Сергеевна просила.

– А он что, – спрашиваю, – ещё из Африки не вернулся?

– Какая там Африка! – махнула рукой бабушка. – Не повезло парню. Собрались, документы оформили. А Колька ангину подхватил. Его в больницу. Потом гланды вырезали – и в санаторий. Здесь, в Серебряном Бору, отбывает…

Я схватила свой рюкзак и как следует тряхнула! На ковёр посыпались железная подкова, сопелка, яблоки с крыжовником, Колины письма, чёрные ракушки… Отличные ракушки, которые мы с Вовкой ловили на фомкинском пруду!

Письма я сунула в стол. Остальное погрузила в сумку. Потом вышла из дома, села в троллейбус и поехала навещать Тарабукина.

Дело Клюнина

Я свидетель!

В четверг в Леспромхозе буду показания давать.

А произошло вот что. Я в Фомкино у тёти Нюры печку топила. Август. Не так уж и текло. Печка у нас – худая. Всё прогорело – и кирпичи, и колосник. Тётя Нюра даже печника звала, соседа, дядю Толю Тумпакова. Хотя он по профессии машинист паровоза.

– Печь, – говорит, – у тебя, Нюра, дымит, как паровоз. Я её под «шведочку» перестрою. Хорошую дверочку сооружу, хороший колосничок!

А мне эта нравится, растресканная, с дырявой дверцей. Там огонь видно – шевелится в топке, как шмелиное гнездо.

Помню, часы показывали семь пятнадцать.

Часы у нас – ходики, с гирями и картиной Шишкина «Утро в сосновом лесу» над циферблатом. Многие спрашивают – не родственница ли я художнику Шишкину? А я – нет. Дед мой – Шишкин Иван Терентьевич – папин папа и брат тёти Нюры – в Гражданскую войну был чапаевцем. Это отдельная история. А та, что я рассказываю – отдельная.

Ровно в семь пятнадцать я выглянула в окно. За яблонями видно дорогу. Хорошая дорога – воздушных змеев пускать. По ней – пока ещё безлюдной – ехал на велосипеде Клюнин.

Был он в пиджаке, в чёрном галстуке на резинке и с бакенбардами на щеках.

А через дорогу – напротив нашего дома – стоит магазин «Уценённые товары». Всё, что душе угодно, вы можете приобрести в этом магазине. Чучело выпи, аэрозоль «Сомбреро», ткацкий станок! Карнавальные маски! Набор мормышек – пожалуйста, любые! Главное, недорого.

Клюнин однажды с дядей Толей Тумпаковым задёшево вскладчину купили там фотоаппарат и цветную плёнку.

Это когда они в Батуми ездили по путёвкам от Леспромхоза.

Клюнин вернулся – рассказывает:

– Море – муть! С горы муть ползёт. В кассе аэрофлота – мутят. А! Одни нервы!

А Тумпакову – ничего, понравилось.

Нафотографировали! Этим вот аппаратом из «Уценёнки».

Клюнин снялся в зарослях бамбука, Тумпаков на фоне дельфина!.. И Клюнин ещё – возле скульптуры атлета, на которой, по рассказам Тумпакова, бессовестно – крупными буквами – нацарапал ножом слово «муть».

Дома плёнку проявили – одни фиолетовые пятна.

– Тоже красиво, – сказал тогда Тумпаков. Но в «Уценённых товарах» больше никогда ничего не покупал,

К этому вот магазину и приближался Клюнин в семь пятнадцать утра. Ровно приближался, хорошо, не скажешь, что всего месяц, как сел на велосипед,

До этого Клюнин ходил – спортивной ходьбой.

Раз по дороге в Леспромхоз на Клюнина напали волки.

Целая стая, а впереди вожак.

Клюнин припустился, вспрыгнул на мчащийся грузовик! И в тот же день, распростившись с ходьбой, купил двухколёсный велосипед.

Ну и ехал себе, как обычно. Он в Леспромхозе работает, делает черенки для лопат. Вдруг из-за угла магазина как выскочит курица! И ему навстречу! Клюнин вильнул, потерял равновесие! И врезался в витрину «Уценёнки»!

И её разбил. Звон! Гром! Сирена! Из сберкассы напротив сторож летит с пистолетом!.. Клюнин упал. И закрыл оба глаза. А рядом с витрины приземлился манекен в синем пальто с собачьей опушкой. И до того они оба лежали неподвижные, что человеку незнакомому даже неясно было бы, кто из них Клюнин, а кто манекен.

Сбежалась вся наша улица Розы Люксембург.

– Молчит, – припав к клюнинскому сердцу, сказал мой дедушка.

Жена Тумпакова, тётя Галя, расплакалась.

– Что надо был парень, – сказал Тумпаков. А сторож упрятал пистолет и скрутил из газеты две «козьи ножки» – для себя и для плотника Александра Митрофановича.

Вот как бывает в жизни – ехал человек в семь пятнадцать утра – мимо рябин и лиственницы с шишками… А в семь двадцать лежит уж в пыли дороги, и косится на него с этой лиственницы чёрное вороньё.

А с переговорного пункта идёт пенсионер Николай Михайлович Козлов, бывший экскаваторщик. Знаменит Николай Михайлович был тем, что когда-то единственный в Фомкино подписался на Большую Медицинскую Энциклопедию в тридцати томах. Поэтому при виде Николая Михайловича толпа расступилась.

– Кто свидетель? – спрашивает Николая Михайлович.

– Я! – говорю я. – Клюнин ехал на велосипеде! Вдруг – курица!

Николай Михайлович сделал мне знак замолчать. Тут вообще застыло всё и умолкло; в окне с голубыми наличниками – старуха – будто портрет, ласточки на проводе, как бельевые прищепки. Жуткая тишина висела над нами, пока наш, фомкинский, обладатель Большой Медицинской Энциклопедии не объявил!

– Искусственное дыхание! Плюс подушечку!!!

Дальше Николай Михайлович развернул такую деятельность по спасению Клюнина! Притом развернул её с такой радостью, что казалось, не было в его жизни случая счастливее, чем этот.

– Ты! Митрофаныч! – кричал Николай Михайлович. – На счёте «раз» ему в нос дуй! Ты! Тумпаков! Дави на грудную клетку! Нюра! Сними с его шеи галстук! Раз!

Александр Митрофанович набрал воздуху – и давай дуть да поддувать! Будто не нос это был Клюнина, а дудочка сопель!

Александр Митрофанович у нас мастер по части дудок. Из всего делает, и сам же на них играет. Из вишни, из орешины! Из камыша делает! Из моркови!

Это он по примеру одного японца.

Морковкину середину вырежет, оболочку просушит, где положено – дырочки! И готово!

Только железные никак не освоит, по примеру одного батумца. У которого в Батуми на базаре дядя Толя Тумпаков купил ему свирель.

Не знаю почему – то ли тот батумец ел много аджики, а потом наигрывал на

…Короче говоря, Клюнин ожил.

Он приподнялся на локтях и громко – это все слышали! – сказал Александру Митрофановичу:

– Пфу! Ну и табачищем от тебя!

Как бывает – лежишь в пыли дороги, лежишь… А смотришь – ты жив! Невредим! Вставай! Вон в канаве твой двухколёсный велосипед!

– Куда? У тебя упадок сил! – крикнул Клюнину Николай Михайлович.

– Муть, – отрезал Клюнин.

Он был уже в седле.

– А мушки в глазах?! Разбитость?! – ужасно нервничал Николам Михайлович. Как видно, с Клюниным всё шло не по Энциклопедии.

– Разбитость, братцы мои!.. – сказал вдруг сторож с пистолетом. – Тут будет рублей на тыщу! Ты, Клюнин, если живой – плати! Или вставляй. Вот так.

А Клюнин:

– Чья курица? – и указывает на ту, злосчастную. К чести курицы надо сказать, что места происшествия она не покинула.

– Моя! – с гордостью отвечает дядя Толя Тумпаков. – Крепкая, ноская. Первомайской породы!..

Есть у него кроме печек и паровоза ещё одно любимое дело.

Дядя Толя – разводчик кур. Куры – его сокровище. Он их в Москву возит на Птичьем рынке продавать. А у нас в квартире в Москве останавливается.

Петухов мама укладывает спать в прихожей. Специально от света закрывает, чтоб они с восходом солнца дикую трель на весь дом не выдавали.

Петухи бойцовские, встаёшь с постели – наскакивают! Крылья хлопают! Пух-перо! Дядя Толя в пять утра на рынок собирается – поёт: «Ой вы куры – куры звери! Ку-ры зве-ри – ой! Ой!..» И в самом нём что-то весёлое, куриное, от Первомайской породы! Это вам не Клюнин. Раз в жизни улыбнулся, и то, когда фотографировался на паспорт.

– Все слышали??! – вскричал тут Клюнин. – Тумпаков живность распустил, а мне – отвечай? Не первый случаи!

– А какой? – сердито закричала тётя Галя Тумпакова, которая только что перестала плакать.

– Второй! – ответил Клюнин.

Он имел ввиду то, что зимой дядя Толя избу вымораживал – боролся с тараканами. Раскрыл двери, распахнул окна, а сам пошёл ночевать к Александру Митрофановичу.

С утра на снегу были обнаружены тараканьи следы.

Тоненькой полосочкой тянулись – и прямо к дому Клюнина.

– Ну ты и жук! – сказал дядя Толя.

– От жука слышу! – Клюнин нажал на педаль и крикнул, ныряя по ухабам: «Чья курица, – тот и виноват».

Дело Клюнина и Тумпакова решали в Конфликтной комиссии Леспромхоза. Меня, как единственного свидетеля, дедушка и тётя Нюра взяли с собой.

Собрались в мастерской по черенкам для лопат. За главного – мой дедушка в своей вечной фетровой шляпе, по правую руку Александр Митрофанович, по левую – Николай Михайлович Козлов. Плюс общественница Ершова.

На выдвинутых вперёд стульях сидели Клюнин и Тумпаков.

– Истец Клюнин жалуется на Тумпакова! – сказал мой дедушка и позвенел колокольчиком. – Что Тумпаков содержит большое количество кур, за которыми должным образом не присматривает.

– Куры всегда ходят, – возразил Тумпаков.

– Ходят-ходят, но это противозаконно, – сказал Клюнин. – Они же страшные дела могут натворить.

– У Тумпакова, – начал речь Александр Митрофанович, – смягчающие обстоятельства! Он машинист паровоза, печник, «человек с искоркой»! А Клюнин – всё: «муть» да «муть»!

– Гриша не виноват! – сказал со своего моста Николай Михайлович Козлов. И, наверное, не только я, многие первый раз услышали, что Клюнина звали Гришей. – Загвоздка, товарищи, – объявил Николай Михайлович, – в коре головного мозга!

– В чём, в чём? – спрашивает тётя Нюра.

– В коре! – подтвердил Николай Михайлович. – У оптимистов – таких, как Тумпаков, – кора соединяется слева. Оптимисты дольше живут и больше приносят пользы государству. А у Гриши Клюнина – справа. Поэтому Гриша – скептик и пессимист.

– И скандалист! – добавила тётя Галя.

И тут берёт слово общественница Ершова.

– Кто из них виноват, – сказала общественница, – зависит от того, по какой стороне дороги шла курица!.. Если по правой – то птица Тумпакова соблюдает правила уличного движения и пользуется теми же правами, что и пешеход!..

– А Тумпаков с курицей, – радостно подхватил Александр Митрофанович, – будут признаны невиновными!

– Ну, товарищ Ершова, – сказал мой дедушка, – вы у нас – прямо Соломон. Вопрос к свидетелю!

Да, курица не нарушала. Я так и сказала бы, но вспомнила, как прошлым летом пересидела в пруду и схватила ангину. А Клюнин принёс растопленный жир свиньи. «Давись, а пей», – сказал тогда Клюнин.

Гадость – страшная, но он-то хотел добра!

А правда как же? А дядя Толя? Ведь он два раза катал меня на паровозе! Зато за него тётя Галя горой. И почему Клюнин такой один ходит?

– Лен! Ты чего? – спрашивает дедушка.

А я думаю! Свои ведь люди-то, не чужие! Вот бы нашему Клюнину родственную душу найти! У которой тоже бы кора головного мозга справа соединялась. Привёз бы её сюда, показал бы окрестности. Мочило с тритонами! Логово кабанов!.. «Муть?» – он спросил бы. А она ответит: «Конечно, муть!»

– Да имел ли место вообще, – не вытерпела Ершова, – факт выскакиванья курицы?..

– Факт выскакиванья – да, – говорю. И смотрю на деда.

А мы с ним друг друга понимаем без слов.

– Сядь, Лен, – сказал дедушка и говорит: – Я, товарищи, недавно по радио слушал. Один учёный докладывал. «Все мы состоим из звёздного вещества!» Ты, Митрофаныч! И гражданка Ершова! Ты, Клюнин, тоже не исключение!

Огорошив этим Конфликтную комиссию, дед мой, Иван Терентьевич, объявил:

– Не для протокола! Стекло вставлю я! При условии! Что Клюнин – никогда – ни вслух – ни про себя – не скажет слова «муть».

Клюнин встал. Всегда сутулый – он выпрямился! Он голову поднял, хоть вечно ходит понурый! Глаза – как у боярыни Морозовой с картины художника Сурикова!..

– Чем так, дядь Вань, – сказал он, – лучше я сам!..

– Кремень! – крикнул кто-то из собравшихся. – Не отрёкся!!!

И Конфликтная комиссия дружески двинулась в деревню. Потому что глупо разводить конфликты, раз уж все мы, без исключения, состоим из звёздного вещества.

Семь летучих пассажиров

Поезд шёл медленно, как будто ему не хотелось уезжать так поздно вечером.

– Билеты, пожалуйста! – на весь вагон раздался бас. И к нам в купе явился проводник с чёрными бакенбардами, абхазец. Он забрал у мамы билеты, сунул в планшет и сказал:

– Приятного путешествия в нашем фирменном поезде!

А я на поезде не хотела. Я хотела на самолёте. Но мама –

– Мне больше нравится самолёт.

– На самолёте быстрее, – согласился проводник. – Но в поезде! – Он поднял указательный палец и потряс им около бакенбарда. – Поезд – это поездка! Это путешествие! Это приключение!

Я говорю:

– Какие же тут приключения? Все только и делают, что спят или едят.

– Слушай, не будь ты как тот пассажир из прошлого рейса!

Проводник сел и упёрся кулаками в коленки.

– Он мне заявляет: «Дайте таблетку: голова болит от этого однообразного шума!» А? Однообразного?! – Проводник ухмыльнулся. – Да я глаза закрою – скажу: по лесу мы едем… По городу… по полю!.. В туннель! Из туннеля! К станции подъезжаем… – всё по стуку колёс! А на мосту! Тут уже не стук – грохот! Ветер свистит, мост гудит!

– В самолёте, – говорю, – всё равно интересней.

– Не обращайте внимания, товарищ проводник, – сказала мама. – Просто Лена сегодня не в духе… За постель сейчас платить?

– Можно сейчас, можно потом, – ответил проводник. – Спокойной ночи.

Мама начала стелить постель, а меня, чтоб не мешала, выставила в коридор.

По коридору слонялся мальчик в клетчатой рубашке. Подходит и, как будто мы сто лет знакомы, спрашивает:

– Сказать одну вещь?

Я отвернулась, молчу и в окно смотрю.

Он с другой стороны:

– Ладно, – говорит, – скажу. У нас в купе едут летучие мыши!

– Живые? – Я не поверила.

– Ещё какие! Их один турист в пещере наловил. Я хотел мышь попросить, чтоб у нас в Салехарде ребятам показать! А папка не разрешил. Мой папка знаешь кто? Вертолётчик!

Та-ак! Это уже интересно.

– Покажи, – говорю. И сама не знаю, кого хочу больше увидеть – летучих мышей, папу-вертолётчика или туриста из пещеры.

Колин папа был такой, что целое окно загораживал. И как атлант, сидя, верхнюю полку головой подпирал. Только атланты бледные и хмурые, а Колин папа – наоборот. Навалил на стол продуктов, ест и разные истории из своей вертолётчицкой жизни рассказывает. Увидел нас, даже свистнул.

– Во! – говорит, – Колька шустрый! Весь в меня! Садись, барышня, дуй фанту!

На верхней полке уже похрапывала старушка с пучком. На нижней сидел турист. Рядом с ним стояла большая картонная коробка. В ней кто-то возился и попискивал.

– Мыши-то кормленые? – спрашивает Колин папа.

– Второй день не едят, – махнул рукой турист.

– Так ты им сальца с чесноком! Милое дело! – Колин папа развернул тряпочку и отрезал сала.

Турист запустил руку в коробку… и достал мышь!

Из его кулака выглядывали уши торчком, глаза под самыми ушами и уголки крыльев. От сала мышь отвернулась. Я говорю:

– Может, ей чего-нибудь молочного? Мыши-то ведь млекопитающие!

– Сырок! С изюмом! – Коля покопался в сумке и выудил творожный сырок.

При виде сырка летучая мышь скорчила такую физиономию, что всем стало ясно: молочные продукты эти мыши вообще терпеть не могут.

– Потому что всухомятку! – догадался Коля.

– Точно! – обрадовался папа. – А ну, Колюнь, сгоняй к проводнику. Пускай чаю нальёт. Скажи, покрепче! Чтоб взбодрились!

Пришёл проводник со стаканом в подстаканнике. Он ложкой зачерпнул чай, подул и поднёс мыши.

Летучая мышь только голову в плечики втянула.

– Голодовку объявили, – сказал турист. – Ничего, ещё попросите! – Он засунул мышь обратно и начал уплетать сырок.

– Не попросят, – вдруг сказал проводник. – Летучая мышь в неволе есть не будет. Сколько их у тебя?

– Семь штук! – гордо ответил турист.

– Семеро. – Проводник положил руку на коробку. – Где им в городе жить? В подземном переходе?

– Зачем? – Турист уничтожил сырок и принялся за сало. – Я их друзьям дарить буду!

– Если бы меня, – сказал своим басом проводник, – взять из поезда, вытащить, в пещеру сунуть! Я в пещере не то что есть – заснуть не смогу! Я к шуму привык, они к тишине! В общем, вот: летучая мышь в неволе жить не будет!

Проводник ушёл. Меня тоже мама спать позвала.

Только я пижаму натянула, слышу:

– Удрали! Мыши удрали!

Выскакиваю в коридор. Мама вслед:

– Куда босиком? Вернись!

А там уже Коля! И его папа в одних трусах! И ещё пассажиры! Все пихаются! Толкаются!..

– Граждане! Воздушная тревога! – кричит вертолётчик и полотенцем, как пропеллером, крутит.

А мыши – вжих! Вжих! На кожаных крыльях. Как будто между папой и летучими мышами воздушный бой идёт.

Турист с пустой коробкой по коридору носится, глаза выпучил, а что делать – не знает.

Кто-то кричит:

– Проводник! Почему воробьи в поезде?

Одна мышь – раз! – обратно в Колино купе. Старушка спит себе, ухом не ведёт. Единственная на весь вагон. Мышь подлетает, в бабкин пучок вцепилась и повисла на гребёнке вниз головой. Бабка спросонья её хвать! Помяла в руке, зачем-то понюхала.

– Господи, – говорит, – И-исусе! – и давай летучую мышь под подушку запихивать.

Один с чемоданом в коридор выскочил, две авоськи на плече.

– Кровососы! – вопит. – А-а-а!

– Закрой рот! Мышь влетит! – рявкнул вертолётчик, врезавшись в чемодан.

А мыши – со свистом, зигзагами, над головами! Сами с гулькин нос, а посмотришь на тени – пеликаны!

У полустанка поезд замедлил ход. Рядом со мной появился проводник:

– Что я тебе говорил?! А ты – «самолёт, самолёт»… – И он открыл окно.

– Кто? Окно? – Турист подбежал. – Ух! Ух! – А закрыть не может. – Девочка! Стой здесь! Не пускай! Я сейчас!

Я влезла на выступ, руки растопырила. Вижу, прямо на меня мышь летит. Я – оп! – и голову нагнула.

Она фьють в окно!

За ней вторая – фьють!

– Три!

– Лена, уйди от окна! – кричит мама. – Надует! – А ко мне пробраться не может.

– Ловишь? – спрашивает снизу Коля.

– Ловлю! – говорю. – Ой! Четыре!

– Пять, шесть… – считает проводник.

– Семь!!! – кричу. – Их всех… сдуло!

– Что значит – сдуло?! – рассвирепел турист. – Кто окно открыл?!

– Да! – пробасил проводник. – Кто разрешил открыть окно во время движения поезда? Граждане, разойдитесь! Зачем так волноваться? Почему дети не спят?

Ту-дух! Ту-дух! Ту-дух! – стучат колёса. В туннель. Из туннеля. Мчится наш фирменный поезд с чёрными окнами: в туннеле черно, и небо чёрное, и чернее, чем небо, горы.

Интересно, найдут они свою пещеру? Мне кажется, найдут. Шумит поезд, укачивает. И вдруг колёса застучали совсем по-другому. Не застучали – загромыхали! И этот грохот срывался вниз и возвращался. Падал – и возвращался.

«Мост!» – я отодвинула занавеску, прижалась лбом к стеклу. Внизу была река. По реке плыл корабль, большой, весь в огнях.

– У-у-у! – загудел корабль.

И наш поезд ответил:

– У-у-у…

Автограф Шаляпина

Бабушка жарила гренки. Макнёт хлеб в

Рядом с бабушкой – буфет. На нём – под стеклом в картонной рамке – стоит фотография певца Шаляпина. Он там в роли царя Бориса Годунова. В левом углу карточки – наверху – чёрными чернилами написано: «И. М. Лукину на память». И подпись: «Ф. Шаляпин. 1916 г.»

А на обратной стороне – уже другим почерком: «На память Коле Пащенко. Вспомните совхоз «Скотовод». 1947 год. Дроненко».

Кто такой Коля Пащенко, и зачем ему вспоминать совхоз «Скотовод», глядя на Шаляпина в роли Бориса Годунова, неизвестно.

И ещё неизвестно, как у нас дома очутилась эта фотография. Хотя моя бабушка в молодости работала у Шаляпина медсестрой.

– Бабуль! – я села за стол и вытащила из миски самый поджаристый гренок. – Вот ты у Шаляпина медсестрой работала…

– Было дело, – кивнула бабушка.

– Как думаешь, какую нам песню спеть на смотре по стройподготовке?

– Из тех, что пел Фёдор Иванович? – спрашивает бабушка.

– Ну, необязательно, – говорю. – Нам главное, чтоб солдатско-матросская. Коля Тарабукин речовку нашёл, а с песней – никак! «Через две зимы» – пятый «А» поёт, «Шла Маруся» – пятый «В». A мы бы такую – чтоб никто!

Бабушка подумала и говорит:

– Знала я одну матросскую песню. Задуше-евная! Значит, дело было на корабле. Вспомню? Нет? Слова там, вроде, такие:

Он говорил ей: «Сюда смотрите, леди,

Где в облаках мелькает альбатрос.

Моя любовь… к вам… нас приведёт к победе,

Хоть вы знатны, а я – простой матрос…»

– Вишь, какая матросская.

– Ну, а дальше?

– Дальше припев:

А море грозное

Ревело и стонало,

Ласкаясь, с грохотом катил за валом вал.

Как будто море чьей-то жертвы ожидало.

Стальной гигант кренился и стонал!

– А? – сказала бабушка. – Подходящая?

– Сила! – говорю. – Маршировать-то под неё можно?

– Да не ахти! – призналась бабушка. – Мотив у ней больно заунывный. Хотя… это ведь как спеть!

Она сняла с огня сковородку и… замаршировала по кухне.

– Ать-два – левой! Ать-два – ле… Но на при-зы-ы-ыв влюблённого матро-оса ска-за-ла ле-ди: «НЕТ!», по-тупив в во-ду взор! За-би-лось серд-це в нём, словно крылья аль-батро-оса, и бросил ле-ди он в бу-шу-ю-щий простор!!!

Вот это была песня! Прямо потрясающая! Только леди жалко. Я как представила валы – с нашу пятиэтажку, – сразу поняла, чего она всю дорогу стояла, потупив в воду взор. Её просто-напросто укачало. Да и матроса явно укачало. Сто против одного: если б не свирепая болтанка, в жизни бы он на такое не решился.

В общем, на другой день слова «Моря грозного» стали известны всему нашему классу. А ещё на другой день (времени-то у нас было – в обрез!) мы выстроились парами на верхнем этаже.

С лестницы шумел и напирал пятый «В». Из актового зала высыпали отмучившиеся «ашники».

Нас поджидала комиссия – учителя и старшеклассники – по трое в каждом углу. В центре – главные военачальники: директор школы Сусанна Григорьевна и какой-то неизвестный в костюме, видно, представитель РОНО.

– Уважаемый председатель комиссии! – зарапортовал Тарабукин. – Пятый класс «Б» в количестве тридцати пяти человек к смотру строевой подготовки готов!

– Здравствуйте, учащиеся пятого «Б»! – Сусанна Григорьевна улыбнулась и ласково посмотрела на представителя. Представитель поправил галстук и заложил руки за спину.

– Здрав-ствуй-те!!! – мы так гаркнули, как будто перед нами стояли по крайней мере Кутузов и Барклай де Толли.

– Нале-во! – сказала Сусанна Григорьевна. – Шагом марш! Речовку начинай!

– Лучше нашей школы… – взревел Тарабукин.

– Не было и нет! – ахнули мы хором.

– Готовы прожить в ней…

– До старости лет!

– Любое задание… – вскричал Тарабукин.

– Выполнить рады!

– Сочтём порученье…

– За честь!

– Если школа скажет: «НАДО»…

– Мы ответим: «ЕСТЬ!»

Сусанна Григорьевна опять улыбнулась и шепнула что-то на ухо представителю. Тот кивнул и тоже заулыбался.

Из всех углов члены комиссии подняли оценки: сплошные десять баллов!

– Раз-два левой! – командовала Сусанна Григорьевна, – Левой! Левой! Песню запе-вай!

– О-ни сто-я-а-ли, – грянули мы все вместе, – на ка-ра-бле у бо-орта! Он пе-ред ней стоял с про-тя-ну-той ру-кой! На ней бо-га-тый шёлк! На нём бушлат потё-ортый! Он на не-ё смотрел с на-деждой и мольбой!

Сусанна Григорьевна улыбаться перестала. Почувствовала, наверное, что песня будет невесёлой. На этот раз она даже не взглянула на представителя, зато он повёл себя как-то странно. Сорвал с носа очки, сунул их в карман, потом опять надел и, стуча ногой в такт песни, воззрился на Сусанну Григорьевну.

Когда мы дошли до места, где матрос выбрасывает леди в бушующий простор, представитель кашлянул и сказал:

– Да-а! Вот так история!

Что он этим хотел сказать – не знаю. Но по тому, как, «потупив взор», стояла Сусанна Григорьевна, как переглядывались, перешёптывались и прыскали по углам члены комиссии, мы почуяли неладное и поддали жару!

– А поутру, – загорланили мы что есть мочи, – когда восходит солнце, в прибрежном кабаке в углу матрос рыдал!.. И пил он жгучий ром в кругу друзей матросов! И страшным голосом он леди призывал!!!

– Виноват, не расслышал… В каком кабаке? – спросил тут на весь зал представитель РОНО.

– В прибрежном, – ответила ему Сусанна Григорьевна. – А ну-ка, пятый «Б», спускайтесь и подождите меня у раздевалки!

Короче, мне велели привести родителей. Родители у меня в командировке, поэтому «вести» надо было бабушку.

Когда я пришла домой, бабушка накинулась на меня с расспросами. Она так переживала за наш смотр! Просто язык не поворачивался рассказать всё как есть.

– Бабуль, – говорю. – Понимаешь… Спели мы отлично!

– Поздравляю! – торжествующе сказала бабушка. – А кто тебе такую песню присоветовал?!

Я сказала:

– Ба, ты только не волнуйся! У нас завтра… собрание… И тебя на него… пригласили!

– Зачем? – бабушка сначала перепугалась, а потом подмигнула мне и погрозила пальцем. – Признавайся, – говорит. – Разболтала, что я у Шаляпина работала? Эх вы, следопыты! Ну, так и быть, приду!

Я решила утром выложить бабушке всё начистоту. Но когда проснулась – бабушка уже выудила из своего зеркального шкафа нарядный шерстяной сарафан, белую кофту в горошек, круглую зелёную гребёнку и давай всё это примерять! Такая расхаживала по квартире весёлая!

«Ладно, – думаю, – придёт на собрание – само всё выяснится».

И вот наступил классный час. Собрался весь пятый «Б», Сусанна Григорьевна, учитель пения Евгений Леопольдович и наша классная – Зоя Николаевна.

– Итак! – сказала Сусанна Григорьевна, и все замолчали. – Произошло ЧП. В классе была распространена скверная песня, петь

– И позор! – добавила наша классная – Зоя Николаевна.

– А распространила её… – Сусанна Григорьевна вытянула руку в мою сторону, как будто меня тут кто-нибудь не знал, – Лена Шишкина!

Я встала.

– Где родители? – грозно спросила Сусанна Григорьевна.

Я говорю:

– В командировке.

– А бабушка? – спрашивает Зоя Николаевна.

– Я тут, – послышалось из-за двери.

И явилась ОНА!

Во всём праздничном!.. На поясе – букет фиалок, а под мышкой бархатная сумочка.

– Простите, ваше имя-отчество? – строго спросила Сусанна Григорьевна.

– Фаина Петровна, – ответила бабушка. – Фамилия Паскина. Только это по мужу. Тогда-то я Маркарова была.

– Это когда же – ТОГДА? – хмуро произнесла Сусанна Григорьевна.

– Ну тогда, когда я у Фёдора Ивановича работала!

– У какого ещё Фёдора Ивановича? – спрашивает Зоя Николаевна.

– Как у какого? – говорит бабушка. – У Шаляпина.

– Вы?! Вы были знакомы с Шаляпиным??? – вскричал Евгений Леопольдович.

– Ну конечно, – сказала бабушка и повернулась к нам. – Как раз перед Октябрьской революцией я устроилась работать сестрой милосердия.

– Слушай, Шишкина, слушай! – сказала вдруг Зоя Николаевна. – Не затем твоя бабушка работала медсестрой перед Октябрьской революцией!

– В больнице Святого Павла! – добавила бабушка. – Это от Общины Лилового Креста. Я лечила миллионершу Стахееву. Хотя она ничем не болела. Хандрила Стахеева, вот и всё!

– Да, но какое это имеет отношение к делу? – Сусанна Григорьевна постучала карандашом по столу, потому что наши – радостно завозились.

– А вот какое, – отвечает бабушка. – Второй-то вызов был… к Шаляпину.

– Он что, заболел? – встревожился Евгений Леопольдович.

– Не он, а дети, – объяснила бабушка. – Ребят я вылечила. А Фёдор Иванович: «Останьтесь да останьтесь!»… Ну и я вижу – люди попались хорошие.

– Голубушка! Фаина Петровна! – Евгений Леопольдович вскочил и кинулся к бабушке. – Други мои! Вообразите! Фаина Петровна видела живого Шаляпина! Разговаривала с ним! Жила в его доме!.. Да вы знаете, какой это был бас??!

– Шаляпин, – сказала бабушка, – был моим учителем. Он учил меня кататься на велосипеде.

– Научились?! – выкрикнул с места Тарабукин.

– А ты думал! – бабушка положила на парту сумочку. Руки – кверху и объявила: – Двадцать третий год! Фаина Паскина! Чемпионка велопробега Мелитополь – Москва!!!

– Вот, Шишкина, – Зоя Николаевна сделала последнюю попытку. – Вот какая у тебя бабушка. Чемпион! Ты же её – только позоришь.

– Ни Боже мой! – воскликнула бабушка. – У меня Леночка – с пелёнок – в велосипедном седле!

– Нет, я с ума сойду, – не выдержала Сусанна Григорьевна. – Речь идёт не о седле! А о песне! Которую пятый класс «Б» исполнил на смотре.

– Про «Море грозное»? – спрашивает бабушка.

– Именно, – подтвердила Сусанна Григорьевна.

– Этой революционной песне Леночку выучила я! – гордо заявила бабушка! – Мы её давно ещё певали.

– Революционной??! – переспросила Сусанна Григорьевна.

– А как же? – говорит бабушка. – Если между леди и «простым матросом» развёртывается явная классовая борьба?!

– «Море грозное» – песня не детская! – стояла на своём Сусанна Григорьевна. – И вообще, все эти «Моря» развивают у ребят дурной вкус.

– А «Не плачь, девчонка, пройдут дожди»? – спрашивает бабушка.

– Если вы против «не плачь девчонки», – вступилась за директора Зоя Николаевна. – обучили бы Шишкину чему-нибудь из классического репертуара. Ещё с Шаляпиным знакомы! – она улыбнулась. – Борьба борьбой, но зачем человека за борт выкидывать?..

– Раньше все так делали, – спокойно сказала бабушка.

Она вынула из сумочки толстую грампластинку и протянула её учителю пения.

Евгений Леопольдович открыл проигрыватель, поставил диск, и в классе сквозь потрескиванье и шорох раздался голос Шаляпина.

Из-за острова на стрежень

На простор речной волны

Выплывают расписные

Острогрудые челны…

Наконец-то я могла спокойно вздохнуть. Я знала: пока поёт Фёдор Иванович – мы с бабушкой в относительной безопасности.

Полпесни про Степана Разина вид у Сусанны Григорьевны был директорско-воинственный. Только после куплета:

Одним махом поднимает

Он красавицу-княжну

И за борт её бросает

В набежавшую волну,

её как-то отпустило.

Потух директор – потухла и Зоя Николаевна.

А Евгений Леопольдович – наоборот, – так разволновался, что заглянул к бабушке в сумочку и спросил:

– Ещё что-нибудь есть?

– Есть! – сказала бабушка и вытащила фотографию.

– Автограф Шаляпина! – чуть ли не шёпотом проговорил Евгений Леопольдович. – Взгляните!.. Это же он сам… Своей рукой!

Фотография пошла по партам. Каждый, к кому она попадала, вслух читал:

И. М. Лукину. Ф. Шаляпин

Тарабукин потрогал подпись пальцем и сказал:

– Ого!

А моя бабушка сложила всё обратно в сумку, помахала нам и ушла. Ну и нас по домам распустили. Потому что, как вы понимаете, собрание наше окончилось.

Загогулина

Первая

У меня родители всё время в командировке. Так редко видимся! Мама журналистка – я её хоть по радио слышу. То из шахты какой-нибудь из Донбасса, то из колхоза или с Кавказских гор.

А папа совсем пропадает. На каких-то, как говорит бабушка, «композиумах».

А тут бабушка уехала пожить к своей сестре бабе Марусе в Киев, так меня вообще одну оставили. На четыре дня!

Сидим с Чипсом (Чипс – это пудель), – что хочешь, то и делай! Вдруг звонит Нунка. Это моя старая подруга Нунэ Милитосян.

Я говорю:

– Давай ко мне! У меня дома – никого!

– Сейчас. Буду. – говорит Нунка. – Такое дело!.. Приеду – расскажу.

Нунка приехала быстро. Ей до меня всего две остановки на автобусе.

– Никому ни слова! – предупредила Нунка, скидывая в передней осеннее пальто.

Она отпихнула Чипса, встала посреди комнаты и торжественно объявила:

– У нашей Мариам будет ребёнок!!!

Это Нункина сестра Мариам. Она уже взрослая и закончила школу.

– Вот здорово! – говорю я. – А какой?

– Какой-какой, обыкновенный! – Нунка так на меня взглянула!

Я сразу замолчала, чтоб не показаться ей глупой.

– Наша Мариам вышла замуж! – сказала Нунка. – Он в армии! Его зовут Нельсон!

Вот это да! Я представила, какой он, похожий на того, английского, на адмирала. Ему ещё памятник стоит – колонна Нельсона.

Я эту колонну видела во сне.

Приснилось как-то, что я в Лондоне. Часы видела. Большой Бен. Тауэр! Я дома почему-то, как у нашей тёти Нюры в Фомкино. И англичане – вылитые фомкинцы. В кепках, с голубыми глазами, и обыкновенные брюки заправлены в обыкновенные носки.

– Женились – ТАЙНО! – сказала Нунка. – Папа ни в какую! Артиста, говорит, в своём доме не потерплю!

– А он что, – спрашиваю, – артист?

– Нет!

И Нунка рассказала такую историю. В горах Армении есть две деревни: Схоторашен, «схотор» по-армянски «чеснок», и Дзорагюх, «дзор» значит «ущелье». И вот – то ли кто-то из схоторашенцев века три тому назад ходил на свидание в Дзорагюх, и его там поколотили, то ли дзорагюхец отправился в Схоторашен, а его обокрали… В общем, поссорились.

В Дзорагюхе жили бродячие канатоходцы, фокусники и плясуны. Поэтому соседи дали им, как всем почему-то казалось, обидное прозвище «артисты». А те их в отместку прозвали «чесночники»!..

Нунка говорит, отношения до сих пор какие-то натянутые. И настоящий схоторашенец, например, как дядя Ованес – папа Нунки и Мариам, – ни за что не породнится с дзорагюхцем, путь даже и тот и другой всю жизнь живут в Москве.

– И вообще, – рассказывала Нунка, – папа говорит: «Паремузяны Милитосянам не партия!» К тому же он был уверен, что за два года Мариам своего Нельсона позабудет. А если нет – то Мариам дождётся, что папино терпенье лопнет, и он её…проклянёт!..

А у Мариам характер – дяди Ованеса. Ни за что не отступит. И когда Нельсон приехал на побывку, она с ним пошла и расписалась в ЗАГСе. Правда, побоявшись дяди-Ованесиного проклятия, они поженились совершенно секретно, точь-в-точь как Ромео и Джульетта.

– Отец узнает – ВСЁ! – Нунэ разбежалась и перемахнула через журнальный стол.

Привычка у человека: что ни увидит – раз! – и перепрыгивает. С первого класса в секции занимается по бегу с препятствиями.

Теперь я представила их папу – дядю Ованеса, директора овощного магазина. Его от уха до уха чёрно-рыжие усы. А нос у дяди Ованеса так и ходит за усами. Даже звук получается: «ХР! ХР! ХР! ХР!»

– Бежать ей надо! – говорю я.

– Бежать-то бежать, – соглашается Нунэ. – А вот куда?

Нунка смотрит на меня выжидательно. А мы с ней старые подруги. Так что я сразу сказала:

– Куда-куда… Можно ко мне.

– Она ненадолго! – обрадовалась Нунка и давай сразу номер набирать. – Пока ребёнок не родится!.. Пока Нельсон не вернётся! Тогда они втроём придут к родителям!.. И… Алёоу! Мариам?!

И Нунка заговорила на армянском языке. Вот мне нравится, когда она по-армянски разговаривает. Руку – вверх, пальцы в стороны!..

– Идёт! – Нунэ повесила трубку. – Только записку напишет. Что она… на работу уехала! На Дальний Восток!.. Да, – говорит Нунэ. – А её твои не выгонят?

А я – ей:

– Знаешь, что в этом деле главное?

– Что? – спрашивает Нунка.

– Водвориться! – говорю я. – Пока тут – никого.

Вдруг слышу – мамин голос.

– …Конечно, – сказала мама. – Тем более, что жизнь в общежитии как ничто другое воспитывает чувство товарищества и дух коллективизма!..

– Ой? – говорю. – Вернулись…

– Чёрт, всё пропало, – сказала Нунка.

Мы вышли к двери – никого. И на кухне пусто. Одно только радио.

По радио выступала моя мама.

Глава 2

Чердачная

Кто ж знал, что всё так получится! Хорошо, мы с Нункой купили в буфете пончиков! А на чердак залезли, потому что мы любим с Нункой посидеть у нас в школе на чердаке.

Там всегда такой свет из окна – в нём плавает пыль и нитки паутины.

Ещё есть поразительная вещь – чьи-то рассохшиеся некрашеные лыжи, похоже, охотничьи. Между остриями лыж – деревянная распорка. Наверное, носы у них плашмя, не как у наших – кверху. Куском твёрдой кожи прикручены лыжи к балке.

Под лыжами – башмаки. Стоптанные! С крюками для шнурков. По таким ботинкам я могу вообразить всего их хозяина. Тем более, тут много других вещей, наверное, тоже его: алюминиевая кружка, вязаный шлем, пальто – ватное, неподъёмное, брезентовая котомка…

Так и кажется, у нас в школе была последняя стоянка какого-то путешественника.

Внезапно снизу послышалось очень подозрительное буханье.

Я говорю:

– Нунка! Люк!

А она:

– Молчи, а то застукают!

Я говорю:

– Ладно, застукают! Лишь бы не заколотили!

– А-а! Лишь бы не песочили!

Так и препирались, пока стук не стих. Кинулись тогда к люку. А он не открывается.

«Дз-зз-зыннь!» – зазвенел звонок на шестой урок. Шестой – история. По истории Зоя Николаевна – классный руководитель нашего «Б».

Я говорю:

– Каюк!

А Нунка:

– По пожарке слезем.

Это с крыши, с шестого этажа.

– А портфели? – спрашиваю.

– К себе привяжем, – отвечает Нунка.

Чем, спрашивается, привяжем? Верё-вок-то нет! Одна куча пакли.

А Нунка:

– Давай, – говорит, – из пакли верёвку крутить!

Вся в своего дедушку Манаса. Он в Схоторашене – кузнец, пчеловод и изобретатель. Это Нункин дедушка, Манас, изобрёл, что сбивать масло надо в стиральной машине! Раз и готово. Не то что руками, в каких-то там кувшинах.

В Схоторашене все говорят:

«Этот человек – гений, такое придумал».

Стали мы из пакли верёвку крутить. Всю геометрию прокрутили. И после уроков неизвестно сколько! Канат получился – хоть привязывай пароход. Так что на спуск мы решили идти в связке.

Сквозь чердачное окно выползаем на крышу.

На краю карниза ворона с хлебом в клюве. Не трусит на высоте.

Крыши кругом, крыши! С башенками, антеннами, плоские, ребристые, углом и с фонарями!

Громоподобными шагами двигаем к карнизу.

– Крра! – сиганула с крыши ворона.

Нунка – первая – встаёт на решётку пожарной лестницы.

– Загогулина! – говорю я шёпотом. – Загогулина, загогулина!..

– Чего «загогулина»? – спрашивает Нунка.

– А ничего! – говорю я. Не сознаюсь, что для укрепления духа. «Загогулина» – это моё любимое слово. И отличное название для всего, от чего у меня дух захватывает!.. Здорово помогает! Грусть-тоска?! А ты себе: «Загогулина!» И от радости хорошо. Чтоб не лопнуть.

– Пошёл, – предупреждает Нунка и начинает спуск.

Со мной – ужас что творится.

Но я отклеиваюсь от стартовой площадки. Потому что нельзя в одно и то же время дружить с Нункой и, как говорит папа, «праздновать труса».

И что мне его «праздновать», если я знаю: со мной никогда ничего плохого – по-настоящему плохого – случиться не может!

Этим объясняется и то, почему я никого не боюсь из людей.

Даже поздно вечером и пьяных на улице.

Меня не обидят, это точно!

Только мне хотелось бы, чтобы так, как со мной, – было со всеми, кого я люблю.

Пятый этаж…

Четвёртый…

– Шишкина! – победоносно кричит Нунка. – Говорила – слезем, а ты: «Каюк! Каюк!..»

И вдруг – как затормозит!

Я ей чуть на голову не наступила. Оказывается, лестница шла

– Кругом заколотили! – недовольно сказала Нунка. – Давай задний ход!

Конец туда и обратно вышел порядочный. Я даже проголодалась.

А кто его знает, сколько нам здесь торчать? Так что единственный уцелевший пончик с Нункой решили тянуть до последнего.

Насчёт пресной воды беспокоиться нечего. Осень. Зарядят дожди. Зимой снег топить можно.

Как дедушка Манас в бане.

Нунка говорит – к нему вся деревня мыться ходит. И каждый – со своим снегом!

– Эй, там! Внизу! Георгий Гаврилович!!! – кричит Нунка, свешиваясь с крыши.

Георгий Гаврилович – дворник – в валенках, в сияющих галошах нёс на спине прозрачный – во весь рост – мешок осенних листьев.

Не обернулся Георгий Гаврилович, не ответил. Так и пропал, исчез – с целлофановым пакетом в нашлёпках от колумбийских бананов.

Станем мы с Нункой привидениями! И покажем, как людей замуровывать! Выть будем весь учебный год гробовыми голосами.

Так и вижу Зою Николаевну, как она завывает:

– Привидение Шишкиной!..

– Привидение Милитосян!..

А мы с Нункой…

– Нун, – говорю, – не знаешь, как привидения разговаривают?

– Ультразвуками, – отвечает Нунэ. – Как летучие мыши. Й-и-и-и! – взревела ультразвуком Нунка и перелетела через треугольник чердачного окна.

– Нунэ! Ты? Ду айстех инч эс анум? Где Лена?! – внизу, задрав головы, стояли Чипс и Мариам.

Глава 3

Реликт

В кабинете физики Чипсом и Мариам был обнаружен лаборант Лёня Бандурин. В полном одиночестве – раз в двадцать пятый – демонстрировал себе Лёня научно-популярный фильм «Дракон острова Комодо».

Лёня свой человек. Тем более, он и Мариам когда-то учились в одном классе.

Лёня вскрыл люк, и мы с Нункой вышли на свободу. В честь этого спасенья Лёня предложил всем вместе досматривать «Драконов!» Чипс тоже пошёл. Он теперь только и делал, что бегал за Мариам.

Я спрашиваю:

– Лёнь! А где это, Комодо?

– Индонезия! – говорит Лёня. – Единственный остров, где обитают потомки древних ящеров.

Хоть Лёня и ходит в ботинках на толстых каблуках, всё равно он на полголовы ниже Мариам. Брюки у него жёлтые, вельветовые, в крупный рубчик. У Лёни короткая стрижка с чубом, на лбу – зализ, а на затылке три макушки!

– В общем, реликт! – сказал Лёня Бандурин и включил свой трескучий киноаппарат «Каштан».

…По склону белого холма на полусогнутых лапах вышагивало чудовище со складками в подмышках.

– Варан, – сказал Лёня.

…Как будто услышав Лёню Бандурина, варан резко поднял голову и свирепо зафыркал. Тонкий раздвоенный язык высовывался изо рта и прятался обратно. У подножия холма возле громадного деревянного ящика стояли три человека в белых шортах и пробковых шлемах…

– Англичане, – сказал Лёня.

…С большим интересом варан стал разглядывать англичан…

– Давно ты тут? – спрашивает Мариам.

– Не, недавно, – отвечает Лёня. – Меня, Мариам, со всех работ выгоняют.

…Туловище дракона заколыхалось…

– Мамаша к себе на электроламповый устроила, – говорит Лёня. – А там одни девушки! Платочки, платочки, платочки, а среди них – щётка – это я.

…Варан раздул грудь, набычился и – вроде такой громоздкий – как припустит! Размахивая толстым чешуйчатым хвостом, мчался во весь дух на англичан индонезийский потомок гигантских ящеров…

– Почтальоном мне тоже не понравилось, – сквозь треск «Каштана» доносится Лёнин голос. – Вставать очень рано. А вообще-то я ювелир!

– Как это? – спрашивает Нунка, не отрываясь от экрана. Потому что и англичане не растерялись: открыли ящик, а в нём приманка – туша антилопы!

– Образование такое, – отвечает Лёня. – Жалко, протратился!

– Протратился! – ахнула Мариам.

– Ну, там, на ювелирном, – говорит Лёня, – после работы золотую пыль сдают. А я – то чихну, то рукавом смахну!..

…Угодил варан в ловушку. Ящик захлопнули – и в зоопарк.

– А сюда меня бабуся пристроила, – Лёня выключил киноаппарат и зажёг свет. – Помнишь мою бабусю?

– Августина Пегасьевна! – сказала Мариам.

– Точно! – обрадовался Лёня.

И мы пошли домой. Нуна – к себе. Лёня – к бабусе.

А я – к нам, с Чипсом и Мариам.

Глава 4

«Гражданин» или «гражданка»?

Мои приехали в субботу.

Мама с магнитофоном-«репортёром» в сумке через плечо. В жёлтой куртке, с веснушчатым носом и с целым букетом лиловых астр! Ну и папа тоже – в кепке «рихтеровке»!

Я его не видела две с половиной недели. А я за него, когда он ездит читать свои лекции о международном положении, всё время переживаю.

Особенно после того случая на Печоре.

В прошлом году в феврале поехал папа на Крайний Север. И вот вечером из Дворца культуры, где он должен был выступать, присылают в гостиницу лошадь с санями.

Метель! Мороз – минус какое-то ужасное количество градусов.

Возница в тулупе, а моего папу в два тулупа завернул! И рукавами завязал сверху и снизу.

Едут через реку Печору. Пурга! Ветер! Тьма вокруг египетская! Вдруг – сугроб! Резкий поворот!.. И мой папа вываливается из саней прямо с головой в сугроб!

Возница чувствует – сани легче стали, лошадь быстрей пошла!

Развернули, и назад!

Схватил папу на руки, прямо в тулупах, закрученного, – обратно его, в сани!

Папа ему: «Спасибо, гражданин!»

А возница:

– Какой же я, – говорит, – «гражданин»! Я – гражданка!

Дальше ехала – всю дорогу оглядывалась.

Наконец-то все теперь дома!

Чипс на радостях чуть хвост не отшиб – размахался!

Я сама-то выскочила не хуже Чипса.

Мама принюхалась и говорит:

– Чем это у тебя пахнет – вкусным?!

– Лобио! – говорю я. – Фасоль такая, армянская.

– Ой-ой-ой! – говорит папа.

И тут в переднюю выплывает Мариам. В бабушкином фартуке с самоваром на животе! С чёрными бровями, копия – дядя Ованес!

– …Доброе утро!! – это мои родители сказали хором.

– Доброе здоровье! – отвечает Мариам.

– Ма! – говорю я, так как чувствую, что пора объясниться. – Понимаешь… У нас… с Мариам… В общем, это… будет ребёнок!

У мамы с плеча поехал магнитофон.

Она еле успела его подхватить, зато на пол посыпались астры.

Папа, я и Мариам бросились их подбирать.

– К-какой ребёнок??? – спрашивает мама.

– Какой-какой! – бурчу я с пола. – Обыкновенный.

Глава 5

«Армения»

Милиционер шёл, раскачивался, не по-милиционерски махал руками и делал такие широкие шаги, как будто в ушах у него гремела музыка.

И мы с Нункой тоже – шагали за ним по Тверскому бульвару. И падал снег! И опять никто не знал, где мы.

Я раньше тут жила, до школы, на старой квартире.

И вечно гуляла с какими-нибудь старушками.

А мама бежит к себе на радио! Разбежится и едет по льду!..

По чёрным ледяным каткам! И в конце бульвара становится такого роста – как я.

Я, когда тут иду, и дом вижу мой – с геодезической вышкой! И эти фонари на длинной ноге!.. Фонарь «сорок»! Фонарь «тридцать четыре»! Сами серым покрашены, а номера – жёлтые!.. Сказать не могу, до чего мне нравится здесь ходить!

– А у нас в Схоторашене, – заявляет Нунэ, – только стемнеет – лягушки квакают! Как волки завывают!

Тоже мне, сказанула, будто ей здесь плохо – на Тверском!

«Красная площадь» – стрелка направо.

«Трубная площадь» – стрелка вверх.

Валит снег! Трубной площади на небе не видно!

Переходим улицу и оказываемся перед будкой ассирийца – чистильщика ботинок.

У стекла снаружи висят шнурки.

Под шнурками на стуле – железные подковки.

– Почём подковка? – спрашиваю.

– Не продаётся! – отвечает ассириец. Он в шапке и пиджаке – синем с люрексом. – Хе! Хе! Бери любую! На счастье! Хе! Хе! Хе!

На руке у ассирийца написано «Миша». Сидя, стёртым веником он метёт из будки снег.

Угол Тверского и улицы Горького пахнет гуталином.

– Зайдём в «Армению»? – предлагает Нунка.

– Давай! – говорю я.

Вдвоём тянем к себе кручёную с серебряными шишками дверную ручку магазина «Армения».

На люстрах с ветками, гранатами и виноградными листьями – тоже такие же три шишки!

Мы стоим в «Сувенирах» и глазеем на «нарды». Хотя выставлена «ТОЛЬКО ДОСКА БЕЗ ФИШЕК И ЗАРЫ». Так на ней написано.

Ещё есть золотые туфли!.. Чеканка с профилем Давида Сасунского!.. Заколки!.. Потом – купаты и сосиски!.. Солёные огурцы!..

И банки с надписью: «АДЖИКА»…

«Армения»! – на круглых значках продавцов.

«Армения»! – на конвертах пластинок.

«Армения»! – отбивают кассирши на чеках…

Появилась уборщица с ведром – в белой пилотке и красной кофте с заплатками на локтях!

Она ныряет рукой в ведро, выуживает и выжимает пупырчатую тряпку.

От тряпки пар! В ведре пена! И разноцветные, как шнурки у ассирийца Миши, мыльные пузыри!

Я говорю:

– Нун! Купим чего-нибудь армянского!

– Давай! – соглашается Нунка.

Мы долго выбирали и купили сосиски.

Глава 6

О том, что случилось в марте

Мы с Мариам ехали на эскалаторе. Мариам – в пальто моей мамы «балахоном». И в пуховом платке.

Я ела мороженое.

А вниз по лестнице бежит один мужчина. И кричит всем пассажирам:

– Ребята! За мной!

Вдруг – как подскочит ко мне.

– Девочка! – говорит. – Дай мороженого куснуть!

И откусил!

Я растерялась и думаю: «С какой стороны дальше есть? С той же? Или теперь с другой?»

А Мариам:

– Выброси сейчас же! Негигиенично, – говорит, – после ненормального есть! Заразишься – тоже такая будешь!

Надо же! Нунка мне: «Ты за Мариам – приглядывай. Она у нас к жизни совсем неприспособленная».

Сомневаюсь, чтоб это я за ней приглядывала. По-моему, наоборот.

Я говорю:

– Ты что?! Вдруг он увидит? Представь, как ему будет неприятно.

А она всё равно!

Главное, мы в одном вагоне оказались. Он там своему соседу по сиденью про трубы рассказывал.

– Мы им, – кричит, – такой диаметр шуранули!.. Тр-рубищи! – А тот – серьёзный, с бородой – слушает и кивает. Я его узнала. Он вчера по телевизору в «Новостях» среди болельщиков сидел на шахматном турнире.

…Вот мне нравится везде ездить! И смотреть, какие люди существуют на свете. И думать про них. Как они живут – незнакомые – какой-то непонятной мне жизнью.

Например, этот с виолончелью!.. Или другой – вид у него очень авторитетный – а под мышкой книга «АКТЫ». Или охотник с лыжами и настоящим ружьём!.. Или тот – до того обтрёпанный, – даже газету читает половину и рваную!!

А к надписи «Не прислоняться» прислонилась девушка – выше своего высоченного папы!..

Интересно, какой я буду в её годы?

Вот бы тоже вымахать! Пусть не так, но хоть не последней стоять на физкультуре.

А ещё я подумала – какой я буду тётькой!

Тётькой быть неохота. Лучше всего девушкой.

И старушкой. Только такой, как в комнате под лестницей на старой квартире – соседка бабушка Марфуша, которая копила серебряные бумажки от чая.

Восемьдесят шесть лет человеку! А она всему дому шила юбки и скатерти! Узорные! Из материи – с этими вот чайными фантиками! Главное дело, без очков.

«Я, Лен, чуть беда или болезнь какая, – говорила мне бабушка Марфуша, – к Николаю Чудотворцу-заступнику. Нитку в иголку вдеть не могу: «Николай Чудотворец-заступник – помоги!» Сразу и вдену…»

Марфушины юбки – моя и мамина – лежат в тюке на антресолях. Будет у нас с Мариам девочка – я ей свою подарю.

…И пока я о всём этом думала, поезд остановился. И в наш вагон заходит и встаёт перед нами – тётя Сирануш… Мама Нунки и Мариам.

Глава 7

«Вояджеры» во вселенной

Домой мы с Мариам вернулись под конвоем. Тётя Сирануш бросила на вешалку шаль и упёрлась кулаками в талию.

В прихожей стало жарко.

– Позор! – крикнула тётя Сирануш. – Позор на род Милитосянов!!!

Залаял Чипс! Из кухни выбежала ма-ма.

– Сирануш Бабкеновна! – сказала мама. – Я вам всё объясню!..

– Не надо песен! – прокричала тётя Сирануш знаменитое изречение своего мужа – Ованеса Манасовича. – Отец узнает – что будет!!!

Тогда моя мама тоже крикнула:

– Не нервируйте девочку! Она – как никогда – нуждается в атмосфере надёжности и покоя!

– Отец свернёт ей голову! – пообещала тётя Сирануш. Она воинственно прошла в кухню и опустилась на табуретку – за стол.

В одну секунду мама налила ей чаю и в блюдце подложила бутерброд с сыром «Дружба».

– Мариам! Сахар! – скомандовала мама.

– Не нужен мне ваш сахар! – парировала тётя Сирануш. – У меня свой в сумке!..

Дальше, как в театре, открылась дверь и явился папа.

– Интереснейшее сообщение! – он помахал перед нашими носами газетой, – «Ориентир на возможный контакт с братьями по разуму»!

– Это Сирануш Бабкеновна… – говорит папе мама.

– Очень рад! – он пожал тёте Сирануш руку и развернул газету. – «Запущены два космических корабля «Вояджер», – прочитал папа. – С грампластинками на борту они покинут Солнечную систему и отправятся в бесконечное путешествие по Вселенной…»

– Сирануш Бабкеновна – мама Мариам, – попыталась

– Ах, вот что!! – обрадовался папа. – У вас прекрасная дочь! – он опять потряс руку тёте Сирануш. – Я устроил её к себе на работу и, знаете, – только положительные отзывы.

– На работу! – пробормотала тётя Сирануш, остывая. – И кто вам сказал?

– Что? – спрашивает папа.

– Вот эти отзывы!..

– Заведующий сектором глобальных проблем, – просто ответил папа.

Тогда я спрашиваю:

– Пап! А что там на грампластинках?

– Голоса китов, – отвечает папа, – шум поездов, вой ветра, плеск воды, самолётный гул, крик новорождённого…

И тут тётю Сирануш осенило!

– Мариам! – воскликнула она, перебивая папу. – Скажем отцу: твой ребёнок родится у меня!! Я Ованеса знаю! Он поверит.

Папа газету положил на холодильник.

Мама отвернулась и стала мыть посуду. Тарелки в раковине стучали, как льдины на реке.

– Свободна будешь! – твёрдо сказала тётя Сирануш. – Никто ничего не узнает. И больше об этом ни слова!

Я, папа и Чипс молча уставились на Мариам. Меня даже страх пробрал – неужели согласится?.. Ну правда, мороки, наверное, с этим ребёнком!..

– А скажем лучше, – не выдержала я, – что он родится у моей мамы!!

– Отличная мысль! – поддержал меня папа.

Но Мариам – наконец-то! – помотала головой.

– ЭТОТ РЕБЁНОК, – сказала наша Мариам, – РОДИТСЯ У МЕНЯ.

– Тогда выкладывай! – опять вскипела тётя Сирануш. – Что он за фрукт, отец твоего ребёнка!

– Мой муж – солдат Паремузян! – Мариам ТАК ответила – и всем стало ясно, до чего же она всё-таки влюбилась.

ТАК, что я тоже решила – сию же минуту в кого-нибудь влюбиться. Потому что поняла – какая тощища жить без любви.

Я перебрала всех: продавца мяса Илью, сына школьного бухгалтера – яхтсмена Гергарда; Валерку Лопатова, который ходит учиться на мандолине; красавчика Витю из шестого корпуса по прозвищу Фанэра, который никуда не ходит учиться; Льва Цуцульковского из нашего драмкружка…

Я бы перебирала и перебирала, но пришлось остановиться на Цуцульковском, потому что тётя Сирануш вдруг вскрикнула:

– Паремузяны!.. «Артисты»! С вот такими ушами!..

– Что так говоришь? Перцу много покушала? – обиделась Мариам.

– Без согласия!.. Без… дедушки Манаса!.. Без приданого! Без свадьбы!.. Отец не переживёт!..

– Сирануш Бабкеновна! – вдруг остановил её папа. – Всё, что вы говорите, – это ещё не поздно.

– То есть как? – удивилась мама.

Да и мы с Мариам удивились тоже.

– А очень просто, – объяснил папа. – Вернётся из армии Нельсон, и, чтобы не нервировать Ованеса Манасовича, ребята начнут всё сначала. Придут к нему, попросят, уговорят, вы им поможете, и если он согласится…

– То что?! – спрашивает тётя Сирануш, обомлев.

– То мы с Нельсоном, – радостно говорит Мариам, – женимся ещё раз!

– Правильно! Сыграем свадьбу! Пригласим ваших родственников! – говорит моя мама.

– Из Схоторашена!.. – говорит Мариам. – Из Дзорагюха!..

– Таким образом, – подхватывает папа, – положим конец этой хоть и многовековой, но совершенно нелепой ссоре.

– Вай, – охнула тётя Сирануш. И уже более миролюбиво спросила:

– Что он пишет, скажи, этот Паремузян?!

– Стихи, – отвечает Мариам.

Она скрылась в нашей с ней комнате и принесла тоненький конверт без марки.

– Прочту одно, поздравительное! – с гордостью объявила Мариам:

«Настало время, мы расстались,

Нас разнесло кого куда…

Но наша дружба всё ж осталась,

Авось на долгие года…

С Новым годом тебя поздравляю!

Много счастья, успехов желаю!

Здоровья неплохого

И смеха озорного!

Поэт-любитель

Нельсон Паремузян.

P.S. Жду отзывов о стихе!..»

Какие там отзывы! Мариам прочитала так, что всем было ясно – это лучшие стихи в мире.

Всем, кроме тёти Сирануш.

– Чокнутый, – сказала тётя Сирануш. – Они ещё и сумасшедшие, как я забыла.

Тётя Сирануш оделась, из сумки вывалила к нам на стол все свои продукты, сказала напоследок:

– Вай, только бы отец не узнал…

И – как «Вояджер» к братьям по разуму – пошла домой к дяде Ованесу.

Глава 8

Лев и Самсон

Итак, мой выбор пал на Льва. Со Львом меня связывает сцена.

Мы играем в «Женитьбе Бальзаминова». Он – Бальзаминова, я – вдову Белотелову. Я его по ходу действия спрашиваю:

– А вы когда меня полюбили?

А Бальзаминов – Цуцульковский отвечает:

– В четверг после обеда на прошлой неделе!..

Лев занимает особое, «генеральское» положение в нашей труппе.

Бальзаминов – его первая комическая роль. До этого, начиная с четвёртого класса, он гремел как трагик.

– Фактура! – с уважением говорит о Льве главный режиссёр драмкружка.

А у Льва и правда – «фактура»!

Голос в нос, нос – греческий, и мне кажется, греческий же – выдающийся вперёд подбородок.

Я начала думать о нём с утра, сразу, как только проснулась.

– Лев! – сказала я сама себе. – Цуцульковский!!!

Жизнь показалась мне чудесной.

Поэтому после репетиции я пригласила его на ВДНХ. Весна была уже, апрель! С крыш падали сосульки и разбивались, как стакан!

Мы шли в толпе – самое моё любимое! Вдвоём – я и Лев!

– Взвесимся? Я плачу! – предложил Лев у главного входа на выставку.

С пальто и ботинками во Льве оказалось сорок два кило! Во мне было сорок девять триста.

Потом Лев стал жать на силомер и выжал восемь килограммов.

– А ну жимани! – велел мне Лев.

Я «жиманула» на пятнадцать.

Вид у Льва стал обиженный, как у рыбы барабули.

Я говорю:

– Брось! Мы же в разных весовых категориях!

Мне хотелось его рассмешить, и я стала рассказывать, как рассказывала моя мама, что у них один диктор по радио сказал: «Московское время тринадцать часов пятнадцать рублей!»

Но Лев до того насупился! К тому же он промочил ноги.

Лужи были глубокие, мутные, коричнево-зелёные, не хуже пруда с плавучими пузырями. В пруду отражался старик. Он сидел под мостом, и самого его мы не видели. Его отражение ело из пакета хлеб и кормило уток.

А вообще играла музыка! И над полем, где в прошлом году на осенней собачьей выставке Чипс получил приз (керамический набор из шести кружек для пива), повесили разноцветные флажки… Из отдела свиноводства пахло сушёными морскими звёздами.

Я говорю:

– Зайдём?

– Меня не привлекает рассматривание свиней, – сухо сказал Лев. – Но если тебе так хочется…

Неожиданно свиньи Льву понравились. Он скуп на похвалы, зато не удержался и громко хрюкнул вздремнувшему хряку Рокоту. Таким же макаром Лев пошёл хрюкать хряку Циклопу, хряку Скакуну, а потом по очереди – розовой, «соль с перцем»,

Лев Цуцульковский – в обычной жизни человек хладнокровный и невозмутимый – восторгался всеми подряд свиньями, и до того довосторгался, что – раз! – и юркнул в какую-то дверь.

А за ним я. Мало ли что может случиться!

За дверью всё было, как в бане. Водостоки, шланги, резиновые ковры, зелёная мочалка!.. Потом – веник с высохшими листьями на прутьях и полные корзины тряпок!..

Я представила себе моющегося Циклопа – с мылом, с мочалкой. Как его поливают из шланга и похлопывают берёзовыми вениками!..

И тут распахнулась ещё одна дверь на «выгульный двор». И мы со Львом над крышей сарая, вдали, увидели огромную золотую женщину вроде бы с дрелью.

В «выгульный двор» въехал грузовик. Свиновод в синем сатиновом халате подал к кузову настоящий деревянный трап на колёсах!

Трап был горкой, без ступенек!

А по нему – под марш Дунаевского, гремевший изо всех динамиков, с абсолютно чемпионским видом спускался свин по имени Самсон.

У трапа встречать Самсона сбежались все работники отдела свиноводства. Они почтительно расступались. И он по резиновой дорожке стал очень прытко продвигаться к тому месту, где наблюдали за его прибытием я и Лев Цуцульковский.

– Идём отсюда, – говорю я.

Но Лев не шевелится.

А Самсон уже вот он! Тигровой масти! Три подбородка! Щетина на голове торчком! А хвост – с кистью – воинственный, как у ящера Комодо.

– Лев! – говорю. – Цуцульковский!!!

Смотрю: он сделал такое лицо… Прямо каменное! Даже глазами не моргает.

Тогда я вышла из-за Льва и загородила его от Самсона. Я бы не знаю от кого бы его загородила! Ведь Лев был моим избранником.

– Укусит! – прошипел сзади Лев. – Свиньи кусаются, как дьяволы!

Всё точно! Самсон ощерил жёлтые клыки и, по-моему, приготовился к броску.

– А ну пошёл!!! – заорала я, как в жизни бы не заорала, если бы за моей спиной не стоял окаменелый Лев Цуцульковский, Лев, о котором я думаю с утра, сразу, как только просыпаюсь!

Самсон опешил. Он вытянул чушку трубочкой, попятился и… жалобно загудел через нос.

Теперь на меня двинулся свиновод – тот, первый, в сатиновом халате.

– Девочка! – строго сказал свиновод. – Посторонись!

И Самсона – мимо нас со Львом – за ухо и за хвост – ввели в свободный вольер.

…Вот мне нравится, когда в Москве апрель!.. Летели на повороте искры от трамвая – то Большой Медведицей, то Малой!

Лев сказал мне на прощанье:

– Знаешь, Шишкина, что больше всего ценил в женщине Карл Маркс?

Я не знала.

– Слабость, – сказал Лев. – Пока.

Глава 9

О том, что случилось ночью

Ночью я проснулась оттого, что Мариам в темноте ходила по комнате. Она ходила очень тихо, но за ней на весь дом топал Чипс.

– Ты чего? – говорю.

– Кажется, пора! – отвечает Мариам.

– Эй! – Я вскакиваю с кровати и бегу к родителям. – Мариам – пора!!!

Залаял и запыхтел Чипс. Тут же вскочила мама. Папа тоже вскочил. И все впотьмах забегали, натыкаясь друг на друга.

– Свет! – скомандовала, наконец, мама. – Чипс – место! Мариам – одеваться!

– А я? Что мне делать? – спрашивает папа.

В руках он почему-то держит эспандер.

– Машину! – велит мама.

Я наспех напяливаю на себя одежду и бросаюсь выбирать книгу. Для Мариам. Чтоб ей там в роддоме было что почитать.

Самым подходящим для такого случая мне кажется «Трое в лодке, не считая собаки»! Я её шесть раз читала и всё время хохочу.

Сначала меня и Чипса решили оставить дома. Но Чипс разнервничался и стал выть. Он вообще взял манеру завывать, когда Мариам куда-нибудь уходит.

Нас уже из домоуправления предупредили:

– Жалоба, – говорят, – поступила, от соседки снизу.

Она поэт. Пишет сатирические куплеты. А когда Чипс подвывает, ей кажется, что она на кладбище.

Мы не обижаемся. Понятно: если кажется, что ты на кладбище, о каких куплетах может идти речь!

А с другой стороны – не брать же Мариам его на работу в этот папин отдел глобальных проблем!

Хотя другая наша соседка – одинокая тётя Нина, учительница по географии (у неё доберман – и тоже подвывает), – берёт! Он спит на уроках под учительским столом. И ничего. Только раз ей директор школы сделал замечание, когда тётя Нина вместе со своим доберманом явилась на родительское собрание.

Короче, в такси мы влезли все.

Мариам с книгой – на переднем сиденье, а мы трое, не считая собаки, на заднем.

Улицы были пустые. На мокром асфальте раскачивались тени деревьев. В лохмотьях объявлений стоял на ветру фонарь.

Мы подъехали к дому за железной изгородью, с горящими синими и тускло-жёлтыми окнами.

– Ни пуха, ни пера! – сказал молчавший всю дорогу водитель такси.

– К чёрту! – ответила Мариам.

Мы проводили её до дверей.

Доктор вернула нам вещи Мариам и почему-то книжку.

А УТРОМ!!! Потрясающе апрельским утром!!!

У нас родился мальчишка.

Глава 10

Сила духа Льва Цуцульковского

Оказывается, в мужчине больше всего Маркс ценил силу.

Ничего не понимаю!

А ум? А талант?

Нунка сказала, что мы с Цуцульковским оба к этому изречению не подходим.

– Твой Цуцульковский, – говорит Нунка, – слабак, трус и зануда. Я бы, – говорит, – ни за что в такого не влюбилась.

А мне кажется – нет. Мне кажется, правильно сказал один пассажир из трамвая. Хоть он был и навеселе.

«В каждом человеке, – сказал он, – чё-й-то есть!»

Что ж, что Цуцульковский боится свиней!

Зато какому храбрецу сыграть Бальзаминова так, как его играет Лев! Он просто заражает своим талантом весь драмкружок!

У одной меня не выходит – с вдовой Белотеловой. Потому что я на сцене деревенею.

Лев сегодня так и сказал:

– Наращивать и наращивать тебе, Шишкина, твоё актёрское мастерство.

И обещал, что зайдёт проверит, наращиваю я его или нет.

Я начала готовиться к приходу Льва сразу, как пришла из школы! Спрятала с вешалки в шкаф немодную папину шляпу. А книгу, которую написал папа, – про борьбу за мир, – выставила на самое видное место.

Также, чтобы поразить Цуцульковского, я выставила «куриного бога», челюсть древнего осла, глиняного дракона и зуб акулы.

На стол я постелила клеёнку в синий, красный и белый цветок. Как все новые клеёнки, она испускала ядовитый запах.

Почему-то он долго не звонил.

А когда позвонил, пролётом ниже – возле мусоропровода – стоял Витя Фанэра. Фанэра глядел исподлобья, жёг спички и бросал их на лестничную клетку. Ещё там стоял Лопатов.

– Приступим! – с ходу говорит Лев, не взглянув на клеёнку и выставленные сокровища. – Реплика!..

– «А вы когда меня полюбили?» – радостно выпалила я.

– Не то, – покачал головой Лев. – Будь сдержанней, Шишкина, в выражении своих чувств. Тогда зритель тебе поверит. Реплика!..

– «А вы когда меня полюбили?» – сдавленно говорю я, хотя всё во мне бурлит.

– Не верю! – сказал Лев. – Темпераментней! Больше искренности и непосредственности!

– «А вы когда меня полюбили?!!» – я выпучиваю глаза и напыживаюсь.

– Не гримасничай! – сказал Лев.

– «А вы когда…»

– Слащаво!

– «A вы…»

– Не кричи!

– «А…»

– Громче!

– «А вы когда меня полюбили?..»

– Не забалтывай роль! Не комкай! – Лев стоял спиной к окну,

На улице кто-то свистнул.

– У вас не стреляют в спину? – не оборачиваясь, спросил Цуцульковский.

– Да вроде нет, – говорю я.

Лев помолчал, а потом сказал:

– Ну так. Я пошёл.

Через три минуты в окне я увидела, как Лев вылетел из подъезда. Он летел долго, параллельно земле. За ним вдогонку летел его чёрный берет.

Потом Лев упал.

Я выбежала на улицу.

Под балконами в разные стороны удирали Фанэра и Лопатов.

Глаз у Льва заплывал, нос был расквашен.

– Они сказали, чтоб я к тебе не шёл, – объяснил мне Лев. – А я всё равно. А они: «Ну – только выйди!..»

– Что ж ты сразу-то, – говорю, – не сказал! Тебя бы со мной!.. Да тебя бы никто бы!

– Не захотел, – отвечает Лев.

И тут мне стало понятно, какую силу ценил в мужчине Карл Маркс.

Глава 11

За Араратом Нельсоновичем

Хорошо на улице – дым! Ворона клювом переворачивает картон: ищет – нет ли под ним червяка. На газонах обгорелые стволы новогодних ёлок. Бумага валяется! Жгут костры! Старушка тащит жёлтый в красный горох бидон!

Помойки!.. Голуби… Запах отсыревших картофельных очисток!

Дребезжат по тротуару самодельные самокаты, худые собаки носятся оголтелой стаей.

Всё, всё кругом сегодня облезлое! И весеннее, как старушкин бидон.

А мы – я и Нунка – идём забирать Мариам.

И, конечно, мальчишку, которого Мариам назвала Арарат.

За Араратом Нельсоновичем шли мы с Нункой. Потому что моя мама – на Алтае. Папа – в Ленинграде. Бабушка – до сих пор в Киеве, у бабы Маруси. А тётя Сирануш не пошла в целях конспирации.

Мы несём одеяло! Косынку на голову! Пелёнки, распашонки, синие ленты! И в отдельном узелке – платье для Мариам.

Всё это втайне от дяди Ованеса дала нам тётя Сирануш.

Ещё тётя Сирануш дала юбилейный металлический рубль. Она велела вручить его медсестре – той, какая отдаст нам Арарата.

«Товарищ! Придержи дверь! Не хлопай!» – прочитали мы на двери дома, в котором тогда, ночью, оставили Мариам.

Ну – что там творилось!

Дедушки!.. Бабушки!.. Толпа отцов!..

Кто-то шёпотом переговаривался, а кто-то – от волнения – наоборот!

Один отец в зелёном костюме и в фиолетовом пушистом берете прямо скандал своей маме закатил. Пристал – почему она обмахивается его носовым платком.

– Мои платки, – говорит, – это мои платки! И я не позволю, чтобы кто-то ими обмахивался.

– Но почему? – удивляется его мама.

– Почему-почему? – отвечает фиолетовый берет. – Потому что они мои!

Другой – сидит на клеёнчатом диване, химические формулы записывает.

– «Н2 – писал он, – СО2»!

Зачёркивал, ерошил чуб! А как вывели его жену с ребёнком, кинул блокнот и – к ним, зазвенев то ли мелочью, то ли ключами.

– Шишкина! – сказала Нунэ. – Нам нужен кто-то в этом роде!

Я и сама заметила – детей получали отцы.

Одни отцы. А не такие – типа меня или Нунэ.

Самым подходящим мне показался Бандурин Лёня. А Нунке – нет. Нунка хотела, чтобы это был армянин.

Я говорю:

– Армянин – большая редкость.

– А твой Лёня – не комильфо! – заявляет Нунка.

И я удивилась: так про некоторых людей говорит Цуцульковский.

– Нун, – спрашиваю я. – А «некомильфо» – это что?

– Лопух и брюки пузырями! – объяснила мне Нунка.

Интересно: будь я красавицей, как Нунэ или Лев, – нравились бы мне все – как сейчас? Или бы я тоже всех критиковала?!

Думали-думали, ни один «комильфо» на ум не идёт.

– Ладно, – говорит Нунка. – Идём искать Бандурина.

Мы разыскали его в школе. В кабинете физики собирался Лёня смотреть свой любимый фильм «Драконы острова Комодо».

– Чего это вы с тюками? – спрашивает Лёня.

А узнал, какое к нему серьёзное предложение, – сразу дал согласие.

– Бабуся в санатории! Делать нечего!.. – сказал он, когда мы вышли из школы. – Пока мамаша с работы не вернётся. Она мебель купила. Мне, правда, не очень. Слишком уж мягкая. «Не садись!..» «Испачкаешь!..» Мать у меня, вообще, со вкусом. А ключи отобрала, чтоб я без неё нашу мебель не попортил. «Чувствуй, – говорит, – себя, Лёня, облаком, парящим в небе!»

– Как это? – спрашиваю я у Лени.

– Мамаша у меня – йог, – гордо сообщил Лёня. – Каждое утро занимается этой… КАКИМУДРОЙ!

– Как это? – говорю я.

– Проснётся – и лежит, – солидно объяснил Лёня. – То в позе «кобры», то в позе «крокодила».

…Мы снова оказались среди отцов.

– Кто последний? – спрашивает Лёня.

– Держитесь за мной! – отозвался человек во всём чёрном.

В чёрной рубашке, такой же костюм с жилетом и в чёрном галстуке!

– На американского шпиона похож, – подметил Лёня.

Со своим шпионским видом «чёрный» человек списывал «Памятку отцам».

– Девчонки! Цветы! – вскричал вдруг Лёня и выбежал на улицу.

Мы с Нункой страшно разволновались, что он уедет сейчас за цветами – на рынок или в тёплые края.

Но Лёня вернулся, как раз когда появилась Мариам, а Арарат – в одеяле и в бантах – лежал на руках у медсестры.

Не сплоховал Лёня!

С жёлтым букетиком мать-и-мачехи он подошёл к Мариам и, пожав ей руку, всучил цветы!

Таким же образом он всучил медсестре рубль, и она – безо всякого – отдала ему Арарата.

– Приходите к нам ещё, – крикнула медсестра вдогонку.

А перед нами возник фотограф.

До этого момента он стоял в

Теперь в нём был праздник и ликованье.

– Поздравляю с новорождённым! – он щёлкнул вспышкой. – Фотографии получите почтой через три недели!!! – и опять уныло замер в коридоре.

Кряхтит и попискивает Арарат.

С видом парящего в небе облака несёт его Лёня.

– Девчонки! – говорит Лёня и блаженно улыбается. – Я этому фотографу дал адрес своей мамаши.

Глава 12

Возвращение

– Решается моя судьба, – сказал мне Лёня Бандурин.

Под дождём в шляпе из кожзаменителя стоял он у школы и грыз морковь.

– Как это? – говорю.

– Я в химкабинете позабыл горелку выключить. На ночь. И меня опять выгоняют с работы.

– Может, обойдётся? – говорю я.

– Бабусю жалко, – отвечает Лёня. – Она сейчас там. «Не серчайте, – говорит, – Евдокия Васильевна! Это он нескладный – весь в моего покойного папу – Пегасия Николаевича. Такой же был завертяй, Царствие ему Небесное!..»

– Бабуся, – добавил Лёня, – до сих пор матери простить не может. Хотела, чтоб меня в честь него Пегасием назвали.

– А сам-то ты чего хочешь? – говорю я. – Чтоб выгнали? Или чтобы нет?

– Чтоб выгнали, – отвечает Лёня. – Тогда я учиться буду – на циркача.

– Ого! – говорю я.

У Лёня всегда были задатки: он здорово ходит на руках и запросто чешет ногой за ухом!

… – ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ЕСТЬ ЖИЗНЬ?! – вчера с балкона третьего этажа воскликнул дядя Миша Айзберг. – Планеты как-то живут, развиваются. И нигде нет такого безобразия, как у нас.

Он имел в виду Валерку Лопатова, чтобы тот музыку сделал потише. А если говорить вообще, то как раз мне это «безобразие» очень нравится.

Мне нравится, что нигде – во всей огромной и бесконечной Вселенной – нет больше ни одного Лёни Бандурина!

Да взять, к примеру, моего папу – читателя такого количества газет, что в прошлой четверти макулатуры наш класс сдал больше всех!

Но если мне кто-нибудь скажет: «Есть много людей, как твой папа, – серьёзных, солидных и очень рассудительных», – значит, этот кто-то и слыхом не слыхивал, что ПАПА однажды купил себе аккордеон!

Красно-перламутровый, немецкой фирмы «Herold», он пах чемоданом, а над кнопками регистров сверкали три вроде как бриллианта!

По «Самоучителю» на этом невозможной красоты аккордеоне папа разучил единственную песню и громко распевал её с утра пораньше:

Солнце светит, лучи, словно ласка!

Каска медная тонет в луче-е-е-е…

Ах, вот в этой сверкающей каске

Ходит милый мой на каланче!

– Хо-хо! – кричала из кухни бабушка.

– Он пожарник толковый и ярый! – подхватывали мама и баба Маруся из Киева. – Он ударник такой деловой! Он готов погасить все пожары! Он не хочет гасить только мой!

Правда, потом он его забросил. Сунул на антресоли и забыл. Но тогда-то ведь – пел!..

И – я думаю – разве во Вселенной найдётся что-нибудь похожее на Нункин Схоторашен! Даже нет – на всю Армению!

Я там, жалко, не была. Моя Армения – это Нунка.

И картина в комнате дяди Ованеса – с изображением горы Арарат.

И горячие пироги с травой «женьгядхатс», которые тётя Сирануш печёт всегда в конце апреля.

И вот этот стих древнего армянского поэта. Я читаю его – громогласно, – когда мне кажется, что никто не слышит.

Очнитесь, распахните взор,

Закрытый сонной пеленой!

Движенье вечное светил

В ночи узрите над собой!

И если вечная любовь

Любовью нас дарит своей,

То пусть тогда моя душа

Соединится утром с ней!

И если радость и любовь

Мне суждены у врат любви,

Пусть утром удостоюсь я

Любви и всех наград любви!

И если душу должно мне

Отдать любви – я рад любви!

И муки претерпеть готов

Я за бессмертный взгляд любви!..

Я шла из булочной, а впереди прямо к моему дому шагал солдат.

На спине – вещмешок со скрученной рулетом шинелью. А посерёдке над карманом рюкзака большими печатными буквами синей ручкой было написано: «Н. Ш. Паремузян».

Глава 13

Залётный схоторашенец

Везёт же мне. Например, сегодня взял и ни с того ни с сего пришёл Лев.

Я думала – он всё. Больше не придёт!

– Шишкина, – говорит Лев. – Не знаешь, где Нунэ?

А я ему так обрадовалась и говорю:

– Знаю! Поехали – покажу!!

– Поехали, – говорит Лев.

Вот мне нравится разглядывать – кто что несёт!

На Пушкинской площади мимо Пушкина несколько человек пронесли одинаковые абажуры.

У остальных, будто икра какой-то огромной рыбы, – апельсины в авоськах!

А мы со Львом по очереди держим Арарата.

– Надо открыть ему лицо, – говорит Лев. – Может, он эту поездку запомнит на всю жизнь.

Я соглашаюсь! Со всем – что бы он там ни говорил!..

Это ж ведь Лев Цуцульковский! Невероятно, какой сегодня счастливый день.

Из подвальных окошек гостиницы «Центральная» тянет печёными булками. Согнувшись, я и Лев суём туда головы. Нашим глазам предстаёт ужасное зрелище: гигантский бак, белое тесто и жёлтая, неправдоподобной длины рука месит его здоровой палкой:

– БРРЫМ! БРРЫМ! БРРЫМ! БРРЫМ!

– Фу! Какая рука, – говорит Лев.

– Рука есть, а человека нет, – обнаруживаю я, просовываясь всё дальше и дальше. – Это механизм!

– Дай посмотреть Арарату! – велит Лев.

– Дети! Куда вы суёте ребёнка? – раздаётся над ухом чей-то голос.

Возле нас со Львом стоит низенькая тётя в плаще, с кудрями и в голубых тапочках.

– Товарищи! – кричит она прохожим. – Стоят дети и суют чёрт-те куда ребёнка!

– Выбирайте выражения, – с достоинством говорит Лев.

– А вы не суйте, – строго сказала женщина.

– А мы и не суём, – говорит Лев. – Мы показываем!

– Что? – не унимается тётя.

– Как булочки пекут, – вежливо отвечает Лев.

– Ну – это показывайте, – довольно-таки дружелюбно разрешила тётя.

И пошла, наконец, своей дорогой.

А мы – своей, к памятнику Юрию Долгорукому.

Здесь Лев с Араратом чуть-чуть обождут.

Я направляюсь к кафе «Птица».

– Куда? – дверь загораживает швейцар.

– На свадьбу! – говорю я.

– …ТАШИ-ТУШИ!!! – кричит кларнетист, похожий на гвардейца кардинала, и прижимает к губам кларнет.

– КЕЦЕ ПЕСА – стучит барабанщик в армянский барабан – дехол.

Третий музыкант играет на аккордеоне. У него кривой нос и прямой пробор, белый, как след

Пляшут родственники из Дзорагюха!.. Из Схоторашена!.. Из Еревана!

– АЙ-ВАЙ! – пошёл танцевать!

В одной руке – кинжал с лентами, конфетами и яблоками на острие!

В другой – настоящий живой петух! Жёлто-оранжевый с синим и зелёным! Грудь в пуху, зато сзади – совсем свободный от перьев!..

– Каков петух! – кричат. – Залётный! Схоторашенец!!!

– На кухню! В суп его!.. – кричат.

А Нельсон-то, Нельсон! Стриженый! Ничего общего с английским адмиралом! Точно подметила тётя Сирануш – уши у Паремузянов действительно оттопыренные.

Ну ж что! Кто там думает об ушах!!

– За двух цветов! – провозглашает замечательный толстый человек. Сам – мешковатый! Нос – шишковатый!.. – Чтобы до конца своих дней, – говорит он, – гордо стояли! Словно большой и маленький Масис[1]. За их родителей!.. Цитик! Друг! За тебя!

– Спасибо, Роланд, – важно поблагодарил со своего места дядя Ованес.

– Что такое «цитик»? – спрашиваю я у Нунки.

Она сидит ко мне спиной, жуёт кинзу и колбасу в лаваш завёртывает.

– «Птенчик»! – отвечает Нунэ. – Так звали папу в детстве… ТЫ ОТКУДА?! – ахает Нунка.

Так же ахают, увидев меня, мои родители, тётя Сирануш, но главное – Мариам. Уж кто перепугался, так перепугался!

Ведь как получилось – всё по плану папы. Вернувшись из армии, Нельсон со своими родителями, с подарками, с Мариам, только без Арарата, – явился к дяде Ованесу и давай опять, как ни в чём не бывало, просить у него руки Мариам. В самый ответственный момент на сторону Паремузянов переметнулась и тётя Сирануш. Тогда дядя Ованес видит – дело серьёзное, проявил великодушие и жениться разрешил!

В день свадьбы к ним домой за Нельсоном и Мариам приехала праздничная машина с куклой на капоте и обручальными кольцами на крыше. Но так как с одним и тем же человеком подряд два раза расписываться не разрешают, то они, оставив своих родителей встречать гостей, поехали не в ЗАГС, а к нам и к Арарату.

Естественно, всё это время Арарат находился на нелегальном положении. А вечером, когда народ отправился на свадьбу, меня оставили с ним сидеть. А что мне тоже охота раз в жизни на свадьбе погулять – до этого теперь никому нет дела.

Хорошо, явился Цуцульковский!..

– Всё нормально! – говорю я Мариам. – Вон Лев с ним! Я только посмотреть и назад…

А Мариам вдруг как встанет! Как поднимет свой бокал! И как жизнерадостно объявит!

– У нас есть сын Арарат! За то, чтобы он был счастлив! И здоров!

Ух, какая наступила тишина! Только официанты на кухне переговариваются. И… ХР! ХР! ХР! ХР! – огромный дядя Ованес давай раскачивать чёрно-рыжими усами.

Головы гостей медленно поворачиваются в сторону дедушки Манаса. А он – в приталенном кителе с золотыми пуговицами – спрашивает

– На вортэг а?

И это, конечно, на нервной почве, что я поняла его вопрос.

– Вот он! – отвечаю я дедушке Манасу и распахиваю оконные витражи. – С ним там мой друг, видите? Это Лев Цуцульковский.

Лев прохаживается перед памятником. Наверное, рассказывает Арарату, как это случилось, что Юрий Долгорукий основал Москву.

А в хромовых сапогах и в болотного цвета галифе к нему подходит дедушка Манас. Он забирает у Льва ребёнка и… приветственно ему гугукает!.. Следом за своим папой бредёт к Юрию Долгорукому директор овощного магазина Ованес Манасович Милитосян. За ними из кафе на площадь высыпают дзорагюхцы, схоторашенцы, москвичи, ереванцы!.. Теперь они все – по очереди – гугукают нашему Арарату.

– Нунэ, – вдруг слышу я голос Льва. Он уже сидит с ней за столом! – Я тебя искал… Я решил. Я на тебе женюсь.

– А вы когда меня полюбили? – хохочет Нунка.

– Загогулина? – говорю я сама себе. – Загогулина. Загогулина?

Я беру со стола нож и разрезаю верёвку на ногах у петуха! Пусть всем будет хорошо. А не то что у одних радость, а из других суп.

Тут мой папа надел на плечи аккордеон! И вместе с кларнетом и барабаном, с мамой и аккордеонистом запел песню «Любовь пожарника», единственную, какую умел:

День сегодня такой лучезарный!

Солнце в небе палит, словно жар!

Но не видит, не знает пожарный,

Что горит в моём сердце пожар.

И они ведь тоже кой-чего не видят и не знают. Они не видят и не знают, что в эту самую минуту – по улице Горького! – по центральной улице Москвы – улепётывает во все лопатки залётный свадебный схоторашенский петух.

Примечания

Масис – гора Арарат.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге