Наташа Гавика

Трояк по поведению

Глава 1. Тетрадка

Наташа Гавика

Трояк по поведению

Иллюстратор: Калюжная Светлана

Леттеринг: Фролова Мария

Плохое во мне:

– вредная хулиганка, от меня полно неприятностей, и родителям за меня стыдно;

– неусидчивая, отвлекаюсь и поэтому учусь хуже, чем могла бы;

– часто злюсь;

– дерусь и кусаюсь;

– у меня нет настоящего друга.

Получается пять штук.

А хорошее:

– не боюсь всяких привидений, темноты, подвалов, чердаков и пауков с мышами тоже не боюсь;

– буду актрисой, когда вырасту и когда нас найдут;

– пишу стихи, великим поэтом я не буду, но стихи всё равно считаются;

– умею воспитывать детей. Вообще детям, которые играют в нормальные человеческие игры и разговаривают, со мной весело.

Получается пять против четырёх. Раньше было бы шесть – я была плаксой, но потом плаксивость в себе поборола, зато стала чаще злиться и драться.

О! Про злость и драки лучше объединить, ведь я же не просто так дерусь, а только когда разозлюсь. Получается четыре на четыре.

Про друга можно убрать, если засчитать Олю – сестру. Я о ней забочусь и отвечаю за её воспитание. Она у меня недавно появилась. Бывает же так, что сестра и друг одновременно. Тогда будет пять против четырёх в хорошую сторону.

Ещё я умею выживать в лесу, могу даже костёр развести, вырыть землянку, знаю, какие ягоды собирать и грибы, – это тоже можно посчитать. Тогда вообще будет всего три про плохое и пять про хорошее.

Недавно по телевизору показывали передачу про диких людей. Они жили в лесу сами по себе: без магазинов, школ, взрослой работы и даже электричества, а потом их нашли, и они стали знаменитыми. Про них книги пишут и снимают кино. Только жизнь до леса они не помнят. Скоро мы с Олей тоже станем дикими людьми, отшельниками. А вот когда нас найдут и захотят написать про нас книгу или снять кино, у меня всё будет готово – вся история моей дикой жизни. Сначала до-дикой, а потом настоящей – лесной. Первую часть так и назову: «До-дикие истории».

А смешно, если меня так же будут по дворам искать и кричать: «Девочка! Девочка! Девочка пропала!», как бегали в прошлом месяце. Вот будет умора. Снова пропала девочка, хоть и другая. Хотя нет. Мы же вдвоём в лес уйдём. Кричать будут: «Девочки пропали!» Но всё равно смешно – Улица Пропавших Девочек получится. Заколдованное место.

Глава 2. Игнат

– Игнат! Игнат! Вот беда на мою голову, да где же этот мальчик, только руку ему вылечили, обещал же со двора не убегать. Игнат!

Конечно, я испугался! Захлопнул тетрадь, огляделся. Сунул тетрадь под пакет со старыми обоями. Потом найду. Засуетился: вскочил, сел, снова вскочил. Выглянул – бабушка смотрит в неправильную сторону, думает, наверное, что я прячусь в кустах. А я не в кустах. О, голову подняла. Присел – так же и заметить может. Всё-таки бабушки – они хитрые, а у меня ещё и хитро-опытная, на своих детях натренировалась и с этим опытом за меня взялась – может и на чердаке поискать, если приспичит. Надо как-то выбираться.

Я сюда по тополю залез, если б лестницу при бабушке потащил – не видать мне тогда чердака. Снова выглянул: бабушка перчатки на край ведра пристроила и пошла в гараж – отлично, успею спуститься. Левая рука ещё слабовата, хоть я и разрабатывал – упражнения специальные делал после перелома. Пришлось на другую руку опираться. Пополз по ветке задом наперёд. Под ногой что-то хрустнуло. Хотел рукой за ветку покрепче ухватиться, но вспомнил – нельзя, поэтому «бац» пришёлся прямо на смородину. Хорошо ещё, бабушка кусты обобрала, а то было бы обидно – подавил урожай. Зато успел вскочить, штаны отряхнуть и сесть на крыльцо – будто тут и был, даже улыбку натянул на лицо.

– Куда лазил? – Бабушка уцепилась взглядом, смотрела не поверх, а прямо на меня, так сказать, в самую суть.

– Никуда.

– Не было тебя тут.

– За дом ходил. Тебя услышал – пришёл.

– Там крапива растёт, чего там ходить?

– Ну так, смотрел.

– Зачем обманываешь? На чердак над баней лазил, по тополю? Не срубили весной на свою голову…

Хотел сказать, что не лазил, но бабушка так посмотрела, что решил – лазил.

– Ты видела, что ли?

– Нечего ерунду придумывать. Спрашиваю, где был, – так бы и сказал: лазил на чердак. По дереву. Со сломанной рукой. Чтобы шею себе свернуть… Как будто тебя тут бьют и обижают за правду. Мы что, обижаем тебя?

Вот зачем она так говорит? Понятно, что не обижает, она же бабушка. Но вот всё время, когда не хочешь ей что-то рассказывать, странными вопросиками сыплет.

– Ты бы ругаться стала. А я всего на минутку заглянул. Решил там книги посмотреть. – Это я прикольно придумал, бабушка любит, когда я книги читаю, это её успокаивает.

– Книги? Над баней? Там, кроме старого мусора, нет ничего. Это же не жилой чердак, так, крышу чинить и проветривать. Не лазь туда больше, опасно. А книги, которые я тебе купила, ты что, прочитал уже?

– Да не переживай ты так, я заглянул просто. Пойду к Лёхе, в настолки поиграем.

– Побудь лучше со мной, малину посадим, дед как раз саженцы купил.

– Бабушка, ну я-то тебе зачем? Ты мне даже копать не разрешаешь из-за руки.

– А ты не копай. Подавай. Ну и за ствол поддерживай, когда закапываю.

– У-у-у, – завыл я как древний-древний волк, которого хотят приручить. – Баб, а можно мы с Лёхой тебе эту малину вечером посадим? Быстро-быстро.

– Вы с Лёхой мне уже посадили укроп в морковку быстро-быстро. Сейчас ни то ни другое не растёт. Ладно, горе моё луковое. Иди. Только не придумывай ничего! Поберегись с неделю ещё. Хоть до воскресенья. Ох, яблоко от яблони…

– Всё. Я ушёл! – сказал я и пошёл к калитке, пока бабушка не передумала.

– И правду мне всегда говори, скрытник! – прикрикнула мне вслед бабушка.

– Угу.

Так-то я не обманщик, но согласен – скрытник, не будешь же всё рассказывать, ещё начнут волноваться, переживать и всё такое. Бабушка с дедом вообще всего боятся. Я поэтому и про руку им не сразу сказал –

К Лёхе заглядывать не стал. Свернул за угол, а потом к пруду убежал – камни покидать. Блинчики у меня пока не получаются, я думаю, для них специальные камни нужны – плоские, а у нас щебёнка, но кидать их в воду всё равно здорово. Мне звук нравится, с которым они о воду бьются, а потом облачко ила со дна поднимается.

Вообще, если бы не бабушка со своими запретами со двора уходить, я бы на чердак и не полез. Бывал уже. Паутина и занозы. Но сегодня придумал завал под слуховым окном разобрать. Доски, веники, рулоны обоев в цветочек с плесенью, старый матрас, пачки пожелтевших газет, коробка с надписью «Не открывать».

Конечно, открыл.

В коробке оказалась ещё одна коробка, поменьше, заклеенная серыми кусочками скотча или типа того. Я подумал – карты тайные или секретные документы. Разволновался, обрадовался, что сокровища нашёл. Долго с ней возился и всё-таки открыл, а там – сплошное разочарование! Бумажки, записки, блокнот с глупыми девчачьими рисунками. Раритетные календарики с городами-героями за тысяча девятьсот восемьдесят пятый и неизвестными актёрами за восемьдесят восьмой и девятый годы, фантики от шоколадок, журналы «Ровесник» и постеры из него же. В общем, чей-то ненужный старый хлам. На дне коробки лежала маленькая жестянка из-под карамелек, похожая на шайбу. Тяжёлая. Крышка плотная. Подумал – стопудово что-то ценное. Минут десять мучился, но открыл. Советские монеты, копейки. У бабушки в серванте в рюмочках такие же насыпаны – никому не нужны. Под бумажным барахлом и жестянкой на самом дне коробки тетрадка в плотной обложке – «До-дикие истории». Вот её и достал.

Не давала мне эта чердачная тетрадка покоя, бросил на самом интересном из-за бабушки.

Может, и правда, лестницу попросить у деда? А что мне там надо? Матрас? Обои? А может, я что-нибудь потерял, выронил? А что? Если что-то важное – дед сам полезет искать, а если ерунду – всё равно не пустит. Придётся снова по дереву.

Вернулся к нашему участку. Но не со входа, а с лесной стороны, там между заборными досками дыры есть и можно в огород заглядывать. Два часа просидел, ждал, когда бабушка со своими посадками справится и в дом пойдёт, сам удивился – откуда во мне столько терпения.

Пока сидел, по-всякому прикидывал, кто мог тетрадь написать. В деревне у бабушки из детей только я и моя восьмилетняя двоюродная сестра бываем, но её каракули я бы сразу узнал, да и мелкая она, чтобы на чердак лазить. И тетрадь будто старая.

Мама не могла написать, у неё сестёр не было, только брат. Бабушка? Ну, это уж совсем фантастика. Я даже не уверен, что моя бабушка маленькой-то была. Не в том смысле, что не была, а в том… Неважно, в общем, бабушка и вредная девчонка, которая к тому же пишет стихи и планирует стать актрисой, – это всё равно как если я бы захотел стать оператором кол-центра и стал бы звонить всем подряд и говорить: «У нас для вас новое кредитное предложение…»

Ничего не мог придумать, но тут бабушка в магазин пошла – самое чердачное время.

Вообще я не упёртый, если что-то совсем не получается – бросаю, чего упираться, если не твоё. Вот я шахматами занимался почти два года, а потом на глазах всей команды второклашке проиграл. Не пошёл больше. Не моё, оказалось. Но тетрадь… А что, если девчонка и правда в лес с сестрой ушла и так там и живёт? Сейчас она уже, наверное, старушка, конечно, но всё равно. Может, тетрадка – последний шанс её найти, вдруг там какие координаты есть.

По дереву наверх легко – сучки удобные, там, где надо, выросли, я быстро справился. Только вот на входе голову не пригнул и долбанулся макушкой. Больно. Шишка будет. Но зато добрался без приключений.

Тетрадь была там, куда я её и сунул, – под досками у ската крыши. А вот с чтением возникли проблемы: листы слиплись и склеились кое-где, видимо, на тетрадь что-то пролили, а может, и не раз, а потом она так и высохла. Приходилось каждый листик аккуратно отлеплять от другого. Я проверил, нет ли на последней странице каких-нибудь координат или карты, но карты там точно не было. Решил читать с начала.

Глава 3. Тетрадка

…Самое важное забыла посчитать: я ещё и умная! А это очень серьёзный пункт, его даже мои родители признают как положительный. Они и чужим хвалятся, что, несмотря на поведение и всякие другие неприятности, учусь я хорошо, а часто даже отлично.

Была такая история. У нас тётя гостила, я вернулась с прогулки, а она мне говорит:

– Какая же ты неряха. Мама на тебя с утра чистое платье надела, а сейчас что? Юбка мятая, на лифе грязь, будто ты на земле валялась, голова вся в каких-то щепках…

Она, наверное, думала, что я на прогулке хожу по дороге туда-сюда, как она сама делает, когда гуляет. А мы в тот день бегали с мальчишками в ближний лесок клад искать, Лёшка сказал что вокруг Шарташа раньше были стоянки первобытных людей и археологи всё время что-нибудь находят, когда ищут. Шарташ – это озеро за лесом, недалеко от нашего посёлка, куда мне ходить нельзя, поэтому я туда на

– Зато я умная!

Она обидно засмеялась. Даже не засмеялась – захихикала и с мамой переглянулась. Тогда я ей свой дневник принесла и показала оценки за четверть – там у меня одни пятёрки (ну, кроме русского языка, с ним я пока борюсь на четвёрку – лучше не получается).

– А это что? – спрашивает тётя и показывает на «уд.» по поведению. – Это же «удовлетворительно» значит, правильно? Трояк?

Я ей говорю:

– Это поведение, а не оценка.

И она тогда последнюю неделю открыла. А там… В общем, всё красное, и тоже не оценки, а всякие предложения родителям о моём поведении. Вроде «на уроке болтала – научите сидеть тихо»… Я, может, потому и болтаю, что дома надо всё время тихой быть.

А тётя:

– Вот тебе и отличница! Ну? Что это такое?

И я ответила:

– Хрю-хрю.

Что тут ещё скажешь, если она поведение от учёбы не отличает. Тётя сказала, что я ещё и грубиянка, но с этим я не согласна.

В общем, получилось у меня шесть против трёх, а это уже уверенная победа, в два раза. Так что могу и ребёнка воспитать, хорошего. Мне просто этот мир – «не-дикий» – не подходит. Или я ему.

И почему я такая «неподходящая»? Родители говорят, что меня избаловала бабушка. Да я и сама помню, как бабушка всё время меня обнимала и защищала. Тогда, видимо, я и испортилась. А когда мне было три, бабушка умерла, и родители забрали меня к себе. До этого мы с ней жили отдельно: родители были уверены, что в бабушкиной квартире у них растёт хороший и послушный ребёнок. А оказалось, что там расту я.

Мы с Олей придумали секретный шифр. Понятно, что для тайн. Так всегда делают перед важным делом, когда надо другу как самому себе верить. Я Оле свою самую страшную тайну рассказала, а она мне – свою.

Олина страшная тайна:

17,4,12,3,7,23,9 3,5,1 9,12,4,30,5,11 23 25,11,25,9,22,23,4.

5,11,67,23,9 4,16 12,8,5,4,7,11,19 31,3 25,9,17,4,19 55,77,3,20,11,19,18. 30,11,19,3,33,3,25,11,23,9 31,15,23,19,3 31,4 3,25,15,17,15,19.

Я понимаю, что Оля нехорошо поступила, мой папа сказал бы «безответственно» и «глупо», но я не папа, и Оля мне хоть и сестра, но друг. А друзей не сдают! Так что Олину тайну я теперь как свою хранить буду. Девочку никогда не найдут.

А шифр, чтобы не забыть, надо применять. Буду шифровать в тетрадке разные слова и предложения. А ещё ключи писать, чтобы быстро вспомнить, если понадобится.

Глава 4. Игнат

Тайна про пропавшую девочку?! Ключи?! Офигеть! С этой тетрадкой теперь точно надо разобраться. Спасибо, хоть почерк у девчонки понятный, а не как у меня. Вот только тетрадь в таком состоянии – явно уже пережила непростую дикую жизнь.

Пришлось долго и аккуратно отдирать страницу от следующей так, чтобы буквы оставались на своих местах, прежде чем читать дальше.

Глава 5. Тетрадка

До-дикие истории

История про бабушку и ёжика

14,19,3 67,4,77,12,11,1 15,33,19 3,77,15,1 23,3,19,3,77,9,10 1 67,77,3 33,4,25,1 67,3,20,31,10.

Мы с Олей поспорили, кто себя раньше помнит. Сперва мы вспоминали, как в школу пошли, потом про садики, потом я вот эту историю, про бабушку, вспомнила, мне тогда два или три года было (перед четвёртым днём рождения я уже к родителям переехала). А Оля такая говорит: «А я вообще себя в животе у мамы помню, там всё булькало!» Выдумщица моя Оля, ну и немного вруша. Но ведь я тоже не идеал.

А история была такая. Бабушка оставила меня на балконе на пятом этаже. Это было не в посёлке, где я живу сейчас, а в городе. Так вот – она меня там оставила, а сама пошла готовить еду. Помню балконные решётки, перетянутые полосами из клеёнки в цветочек. Кто-то плетёт фенечки, обложки для тетрадей или закладки, а бабушка оплела себе решётки на балконе, чтобы я на улицу не выглядывала. А я решила её перехитрить и на улицу всё-таки выглянуть.

Полезла по этим полоскам, ухватилась за деревянные перила, а подтянуться не смогла – нога между клеёнчатых полос застряла. Повисела так, не удержалась – полетела обратно на коврик.

Со мной на балконе был резиновый ёж. Мой любимый, маленький, круглый. Он умел пищать через ма-а-аленькую дырочку. А ещё у него была умная и милая мордочка – выпуклый носик, глазки – чёрными горошинами, короткие лапки, а спинка вся в мягких бугорках – иголках.

– Ёжик, ну-ка, смотри! – говорю ему я и просовываю туда, куда сама хотела, – в дырочку между клеёнчатыми полосками. А он раз – и вниз. Пролетел все ветки дерева, всю зелень насквозь и пропал. Совсем.

Я стала ёжика сверху выглядывать. Раздвигаю полосы – не видно. Хотела лезть за ним. Три раза пробовала, но нога в бабушкиных полосах застревала, и я падала на коврик. Чтобы ёжика поддержать, принялась кричать в щель, где нога раньше застряла:

– Й-о-жик! Й-о-о-жик!

Не потому что ждала ответа, а потому что, если бы я упала вниз и мне бы тоже кто-то покричал, меня бы это приободрило.

Хотела повыше встать, посмотреть, что происходит с ёжиком под зеленью деревьев, но бабушка увидела меня с табуреткой в руках, охнула, засуетилась и увела в детскую.

Каждый вечер я ложилась в постель в обнимку с игрушками. Спать в комнате без зверей – страшно. За стеной кто-то шуршал и скрежетал, а одеяло иногда вырастало таким большим, что хотело меня раздавить. Игрушки, которые я брала с собой, умели громко пищать. Писк слышала бабушка, прибегала, включала свет, начинала одеяло поправлять, гладить меня и жалеть, и становилось спокойно, совсем не страшно. Поэтому я и говорила бабушке перед сном:

– Ба, принеси мне мои игрушки.

Этим вечером бабушки долго не было. А потом она вернулась с некрасивым и глупым коричневым ежом и обезьянкой и сказала:

– Я не нашла в коробке твоего любимого ёжика. Не помнишь, где ты с ним играла? Где оставила?

Конечно, я сразу всё вспомнила: и где играла, и где оставила. Точнее, куда выкинула. Но расскажи я, как всё было, ох и попало бы мне от бабушки. Поэтому я её обманула:

– Не помню,

Бабушка отдала мне игрушки, потом погладила по голове, поцеловала и ушла. А я осталась. И так мне стало горько и за себя, и за моего ёжика, который где-то на улице совсем-совсем один, что я заплакала, но тихо, чтобы бабушка не слышала. А то прибежит, зажалеет, и я сразу всю правду выложу. В общем, погоревала в обнимку с подушкой и обезьянкой. А чтобы отвлечься и утешиться – отколупала от стены кусок извёстки, съела и стала спать.

Во сне мне приснилось, что мой ёжик ушёл в большое путешествие и теперь ничего не боялся, а потом стал счастливой обезьянкой.

Может, и я так же: уйду в путешествие и другой стану, и будет не шесть против трёх, а вообще десять и ноль!

Глава 6. Игнат

Дальше надо было опять страницу отдирать, а тут бабушка вернулась. С сумкой сразу в дом пошла, а я на выход. Тетрадь свернул трубочкой и в карман (тот, который с небольшой дыркой) – вроде держится. Аккуратно ступил на крышу козырька над порогом. Подумал. Вернулся за коробочкой с монетами – чего ей пропадать. Хотел жестянку в другой карман, но через него комариные укусы на ноге чесать удобно и плавки поправлять, а больше ничего не удобно. Тогда коробку в почти целый карман, а тетрадку – под футболку. Вроде держится.

Снова на козырёк. Пригнулся, замер, прислушался. Уф! Бабушка ещё в доме ходит. Подтянул к себе ветку, обхватил рукой и ногами. Проверил ощущения. Вроде держусь. Теперь задом наперёд по ветке до развилки, с развилки на другую ветку – помощнее. А с неё уже вниз по стволу. Главное, правильно ноги ставить. Блин, тетрадка… От ползания этого не удержалась. Прижал локтем (руки-то заняты). Ещё немного, ещё… Ой! Опять эта смородина невезучая! Теперь ещё и со звоном – жестянка выпала.

Так. Отдышаться. Вроде норм – бабушка ничего не слышала. А что колени ободрал и локоть – ну, заживёт…

Глава 7. Тетрадка

История про цирк

Я знаю, что от меня одни неприятности. Раньше вроде по-другому было, может, сама я всё испортила, а может… в общем, не знаю. Но после моего переезда к родителям неприятности уже точно начались. Кажется, с цирка.

В четыре года меня повезли в Свердловск – в цирк. Цирк был похож на кулич или пироженку в коробке. Он и сейчас такой, но тогда я его в первый раз увидела. На входе стояла така-ая толпа… Даже больше, чем когда к бабушкиному дому подъезжала вонючая машина и все вставали к ней в очередь с мусорными вёдрами.

Внутри цирка пахло невкусно, но не как от вонючки, а какими-то другими невкусностями. Я тогда подумала, что так пахнет в деревне, в больших сараях с козами и коровами. Меня бабушка возила, она там молоко брала. Мне тёплое молоко не понравилось, бабушка расстроилась, и мы ездить перестали. Сейчас я бы с радостью поехала туда с бабушкой и молоко бы пила хоть каждый день.

Потом был круглый зал с ямой, на которую все смотрели. Некоторые дети крутили блестящими огонёчками, я тоже захотела такой огонёчек и даже немного похныкала по привычке – с бабушкой это работало, но родители сказали: «Мы пришли сюда представление смотреть, а не покупать ерунду». Я тогда позавидовала ребёнку в ряду ниже, которого почему-то привели покупать ерунду, и он ею постоянно размахивал. Но тут загремела музыка, в яму вышел ведущий (оказалось, что это сцена), и про огонёчки я забыла.

На сцене вдруг появились какие-то чудаки в обтягивающих раскрашенных трико и рубашках. Они качались на качелях, летали под потолком, держась за верёвки, и кидали друг другу палочки. Мама называла их жонглёрами и акробатами. Я сразу же решила, что дома обязательно так же попробую, надо будет только найти подходящие палочки. Потом выбежали клоуны в неудобной одежде – они в ней запутывались, и все смеялись. Мне сначала было неловко смеяться над взрослыми, но, когда я увидела, что ребёнок с ерундой смеётся, и его родители смеются, и даже мои – улыбаются, я перестала стесняться…

Глава 8. Игнат

Засунул тетрадь обратно за пояс – вечером дочитаю, перед сном.

Получается, что девчонка эта и правда раньше жила. Наш город уже сто лет как не Свердловск, а Екатеринбург. Ну ладно, не сто, но уж пару-тройку десятков точно. У меня мама всеми этими фактами увлекается. Про Екат у нас дома книг как в библиотеке, будто интернета мало. Я листал парочку: «Дом под номером таким-то когда-то принадлежал вот этому человеку, а потом он умер и в нём стал жить другой человек, а потом третий, а потом его вдова и его дети…» – скукота! Лучше бы написали, как они там жили без телефонов, интернета, чатов и видеоигр. Наверное, всё время не знали, куда сходить, что делать, и терялись – навигаторов же тоже не было. Да вообще ничего нормального не было, получается.

Глава 9. Тетрадка

…Работникам в чёрно-белых одеждах поручили поменять ковёр. Они так спешили, что получалась одна беда, как у меня, когда бабушка звала обедать, а я не успевала пряники в пакет спрятать и шкаф закрыть. Сначала работники по ошибке закрутили в ковёр своего товарища. Пытались освободить, но задевали друг друга и скручивали нового. Чем больше спешили – тем хуже получалось. Валились в кучу, вставали, разворачивали ковёр, заворачивали. Мы хохотали и кричали им, что делать. Весь зал кричал. Я тоже кричала. Хохотала как ненормальная.

Когда со старым ковром справились, надули новый. Оказалось, это не ковёр, а батут с ямкой посередине. И тут началось: ковровые работники прыгали, задевали друг друга, мешали, запутывались, падали. У меня от смеха заболели щёки, но я не могла остановиться, потому что вокруг тоже смеялись. Это как «паровозик» на горке – одному не затормозить. От хохота в живот налилось столько радости, что я испугалась, что описаюсь, и смеялась, держась за штаны.

Не помню, как всё закончилось, но радость я всё-таки удержала. Только маме

Но главный алле-гоп своим родителям я устроила на следующий день.

Всё дело в радости – её залилось в меня столько, что она выплёскивалась через край, когда меня повели в детский сад. Я тогда как сумасшедшая на детей набросилась и стала им рассказывать про акробатов, про клоунов и даже про ерундовые огонёчки, как будто это я ими крутила.

Оказалось, что никто из ребят в группе не ездил на такое представление. И они мне не поверили. Стали говорить, будто я всё придумала, что так не бывает, чтобы взрослые работали, а дети над ними смеялись. Тогда я предложила проверить, поехать вместе, зайти в дом-пироженку, в вонючую залу, потом в круглую с ямой и нахохотаться всем вдоволь. И вот на прогулке, когда наша воспитательница ушла поболтать к другой воспитательнице, мы отодвинули заборную доску и пошли в цирк.

Помню, что я переживала – а вдруг не найду дорогу. Ясно, что надо в город ехать. Но как именно искать цирк в городе? Но решила не думать об этом заранее.

По дороге взрослые нам почти не встречались, а те, что встречались, спешили и на нас не смотрели. А на остановке одна старушка оказалась внимательной. Возможно, она подумала, что у нас нет главного и мы потерялись. Тогда я решила, что надо выглядеть постарше, поувереннее. Запрыгнула на камень, чтобы казаться выше и чтобы было понятно, что я старшая, и начала командовать:

– Живо надевайте перчатки! Или не жалуйтесь мне потом, что заболели, потому что я с вами дома сидеть не буду! У меня есть дела и поважнее.

Ну или что-то похожее. Я сейчас этого уже не помню, но помню, что старалась выглядеть по-взрослому.

А эта старушка подошла и принялась слушать, вместо того чтобы по своим делам идти. Конечно, я заволновалась. Любой будет волноваться, когда его подслушивают. Кажется, я сказала:

– И я очень надеюсь, что перед прогулкой вы попи́сали, потому что я заранее предупреждаю: никаких туалетов у нас не будет и нечего ныть «Хочу писать!».

– Хочу писать! – тут же заныл Ваня Елагин и запрыгал на месте. Он хотел показать, что всерьёз хочет.

Тогда я вообще глупость сморозила и посоветовала Ване сбегать за магазин, пока нет автобуса, присесть и там за ящиками пописать.

Так и сказала: «Присядь и пописай!» Потом уже сообразила: мальчики-то стоя писают.

Вот на этом меня старушка и подловила. Сразу подошла и спросила, куда мы едем и кто нас ведёт.

Я ей честно ответила, что мы едем по делам и что эти дела у нас в цирке. А веду всех я, потому что там была и всё знаю.

А она такая:

– А чего это у вас там за дела, в цирке ентом?

Любопытная попалась старушка.

И остальные забыли, что я главная, и начали кричать и спорить. Чего они там точно кричали старушке, я уже, конечно, не помню, наверное, что-то типа:

– Мы хотим посмотреть на смешных взрослых!

– Мы хотим посмеяться над взрослыми и чтобы нам за это ничего не было!

– А ещё на клоунов!

– И на воздушных гимнастов.

– А я не хочу смотреть на гимнастов, я и сама на гимнастику хожу.

– А я хочу!

– А я хочу к маме, я передумал в цирк ехать!

– А я к бабушке!

Ну и всякое такое.

Тогда старушка сказала:

– Ох, что делается!

И завопила, будто её собака укусила:

– Дети потерялись! Милицию! Срочно! Органы всякие вызывайте!

Органы нам тогда так и не вызвали. Даже в милицию не забрали, хотя и грозились. Прибежала наша воспитательница, пересчитала всех и в лице переменилась. Наверное, она была тогда такой же напуганной и злой сразу, как тётя Галя, когда ей на рынке вместо джинсов с двумя штанинами одну штанину завернули. Тётя Галя весь рынок перекричала, а наша воспитательница – всю остановку, и магазин, и ящики за магазином. Так что Ваня быстро к нам вернулся. Я сказала, что его не было, потому что он писать ходил, а вовсе не потерялся. Но она вместо благодарности стала расспрашивать, кто всё придумал. Ребята на меня показали. Тогда воспитательница сказала, что я хулиганка и меня не надо больше слушать. Вот с этой истории и ещё истории со шлангом всё и пошло, наверное. Наперекосяк и неправильно.

Глава 10. Игнат

И где здесь ключи? Специально до ночи читал и в почерке разбирался, а ключей нет. Нет, ну нормально. Написала: «Буду ключи оставлять», а сама… Эх. Засунул тетрадь под матрас и уснул.

С утра пришёл Лёха. Рассказал, что погода клёвая и все угнали на пруд. Понятно, что у меня тетрадь из головы сразу и выпала, где-то между яблоней и баней. В смысле не сама тетрадь выпала, конечно, просто я про неё забыл.

Лёха предложил напоследок накупаться так, чтобы запомнилось. Деревенские прыгают прямо с моста. Я тоже зашёл на мост – высоко. Плаваю я неплохо, но вот прыгать… Ещё и вода цвести начала – мутная. Решил на берег идти, а тут Лёха:

– Эй, Игнат, ты прыгать-то будешь или как? Боишься, что ли? – кричит мне с берега, на слабо типа берёт.

Хотел сказать, что не боюсь, просто мне не хочется, но подумал: а, правда, чего это я? Все ж прыгают! Будут потом пальцем показывать. Решат, что трус, или, раз городской, то слабак. Если все прыгают, значит, и я. Встал на перила и, пока ничего нового не успел придумать, шагнул вперёд…

Бли-ин… жёстко… в смысле, и правда копчиком ударился… вообще-то больно, о дно.

Зато выплыл своим.

Потом мы пошли с Лёхой за деревню на кучу щебня, которую для строительства трассы привезли, сокровища искать: в прошлый раз я гильзу нашёл, Лёха – старую монету. В этот раз только шорты изодрал. Но всё равно круто – с верхушки кучи всю деревню видно. Сели на самой верхотуре и болтали. И тут я про тетрадь вспомнил. Хотел Лёхе рассказать, посоветоваться, но Лёха стукнул себя по коленке и напомнил, что я послезавтра уеду, а на тракторе так и не покатался. И сказал: «Ща, решим твою проблему! Неправильно это тебя без трактора в город отпускать, будто мы не договаривались!» Лёха всегда своё слово держит.

Трактор есть

– Приборов много, поэтому, – сказал Лёха, – на них можно в первое время не смотреть, чтобы не запутаться. Нажимаешь кнопку – заводится. А с педалями вообще всё просто: левые не трогать, а справа – тормоз и газ.

В рычагах Лёха сам запутался, но сказал, что это нормально, в них даже взрослые путаются, надо начать с самого длинного, а потом нужен передний короткий.

Я делал всё по инструкции, как Лёха подсказывал, но трактор не ехал.

Лёха подумал немного.

– Нет, – говорит, – давай всё-таки левую педаль тоже жать.

В общем, мы сами уже забыли, что нажали, но трактор поехал, только не вперёд, а назад. Лёха заорал как сумасшедший. И на дворе тоже кто-то заорал. Я испугался и стал все педали по очереди нажимать и остановил-таки эту машину, только она задом своим всё, что было в сарае полезного, снесла.

– Я вам сейчас бошки-то пооткручиваю! – закричал Лёхин дед. Обычно он так не выражается и вообще сдержанный, поэтому мы выскочили из этого трактора и понеслись со двора…

Лично я домой – тетрадку читать.

Глава 11. Тетрадка

Мы сегодня читали «Комсомолку», старую, июньскую, её хотели в макулатуру сдать, а мы вытащили. В ней написано, что двадцать шестого июня (этого лета, понятно) было нашествие инопланетян. Оказывается, люди видели, как прилетел на Землю огненный шар, а из него вышел плоский человек с длинными руками. И шар исчез. А потом и человек исчез. Вообще, невероятное что-то творится в мире, а я в школу хожу. Вот когда мы уйдём с Олей в лес, у нас тоже приключения начнутся! А пока напишу про историю со шлангом.

Но перед этим ключ: восемь – это Ы.

История со шлангом

После случая с цирком Ольга Юрьевна (наша воспитательница) решила принимать по поводу меня меры, чтобы я других детей не учила плохому. Она считала, что я мешаю спать в тихий час и меня надо в это время от ребят изолировать.

Так вот, про Ольгу Юрьевну. Не помню, как именно я режим срывала, точнее, кое-что помню, но это не важно для истории, просто днём мне совсем не спалось. Я вообще не понимаю, как можно днём в кровати лежать, если хочется что-то полезное делать. Ольга Юрьевна придумала на сон отвозить меня с кроватью в помывочную – это где мы руки мыли, ну и туалет там же был, за стенкой.

Когда меня в помывочную только-только привезли, я огляделась и начала плакать. Но меня никто не услышал, а плакать одной, когда тебя никто не слышит, – бессмысленное занятие. Есть два правила плача. Первое: плакать, если тебя никто не слышит, бесполезно. А второе: если тебе сказали: «Только не плачь», значит, плакать надо обязательно, и чем раньше, тем лучше.

Сначала я принялась прыгать на кровати, как на батуте в цирке. Я прыгала не хуже циркачей, а может, даже лучше – не падала на спину и всегда приземлялась в центр. Мне очень нравилось, но потом я то ли сломала кровать, то ли подумала, что сломаю, в общем, стала придумывать, чем бы ещё заняться. Так у меня появилось ещё одно правило моего детства: всегда смотри по сторонам, когда тебя наказывают, вдруг пропустишь что-нибудь интересное.

Я заметила железный поддон и шланг. На поддоне мыли детей, которые какали прямо в штаны. Да, да, были у нас такие! А ещё из шланга набирали воду в вёдра, чтобы помыть раковины у противоположной стены и подтереть пол. После ужина нянечка выгоняла всех из уборной и драила пол широкой тряпкой – убиралась. Если кто-то в этот момент хотел в туалет – ему приходилось ждать, пока она не закончит.

У меня появилась идея: струю из шланга направить на противоположную стену с раковинами и полотенцами. Так раковины и пол можно помыть быстрее, и никакие вёдра и тряпки не нужны. Даже сейчас думаю, что идея была хорошей.

Я попробовала. Струя не долетела. Подумала ещё немного. Прижала пальцами воду снизу у шланга, как делает папа, когда огород поливает. Сначала вода забрызгала во все стороны, я тут же вымокла. Но мне удалось справиться, и в конце концов идея сработала – струя улетела гораздо дальше. Я открутила кран посильнее и продолжила эксперименты. Если поставить себе цель – обязательно получится! Скоро часть полотенец на противоположной стене вымокла – быстрый способ мытья раковин и пола удался!

Я обрадовалась. Представляла себе, как нянечки, воспитатели и даже заведующая садика хвалят меня. Как меня награждают перед всеми грамотой и подарком. Мне было так радостно и хорошо, что я решила на этом не останавливаться и придумывать дальше.

Тогда я сообразила направить горбиком струю к умывальникам, чтобы под ней можно было проходить – в туалет или к уже помытым умывальникам, как проходят под мостом или лазалкой на детской площадке. Идею надо было проверить. Посередине комнаты я поставила свою кровать и направила струю воды прямо над ней. И у меня получилось! Кровать осталась почти сухой! Я бы даже смогла спать на этой кровати, правда, с другим одеялом и подушкой, свернувшись котиком в сухой части, там где обычно ноги.

Когда сон-час закончился, Ольга Юрьевна заглянула в уборную. Сначала она испугалась: подумала, что случилась авария, а я попала под воду. Она схватила меня на руки, но, когда во всём разобралась, тут же поставила на место. И больше уже никогда не спешила меня жалеть, не разобравшись.

Я не расстроилась, что меня перестали жалеть. Потому что изобретатели из-за таких пустяков не расстраиваются – они расстраиваются, если мир их идеи не принимает. Вот и мой метод мытья раковин и пола из шланга применять не стали. Меня даже толком не выслушали. А ещё запретили подходить к шлангу для новых экспериментов. И в помоечную во время тихого часа больше не закатывали.

А с Ольгой Юрьевной мы встретились в автобусе, когда я училась во втором классе. Она меня узнала и сразу же спросила:

– Наверное, ты жуткая двоечница в этой своей школе.

– Нет, в своей школе я жуткая хорошистка, а в прошлом году была даже жуткая отличница, – ответила я.

Ольга Юрьевна удивилась, сморщилась как-то, и тогда мне стало очень

Глава 12. Игнат

У меня появился план. Если тетрадка на нашем чердаке оказалась, то и девочка должна была поблизости жить. Значит, надо расследование проводить. Людей опрашивать. Искать свидетелей и очевидцев. Начал я с бабушки.

– Баб, тут такое дело. В нашей деревне девочка пропала.

– Что?! Какая девочка?! Как пропала?! Чья?

И села на табурет прямо с ножом в руках (она до этого зелень шинковала). Как-то мне сразу стало неуютно, не так я себе опрос свидетелей представлял. Это я должен был спрашивать.

– Вот в этом и вопрос: «Чья?» Здесь жила девочка, и она пропала. Её искали и кричали: «Девочка пропала!» или чего-то типа того. А потом пропали ещё две. Но с двумя я ещё до конца не понял. Так что это неточно. Пока.

– Игнат. Что за девочка-то? Кто кричал? Виталь Петрович, что ли? Анютка?

– Да не. Ну какая Анютка, какой Виталь Петрович? Я же тебе говорю: КТО-ТО кричал. Я с этим и пришёл. Разобраться. Кто-то когда-то так кричал, искал своего ребёнка, девочку. Надо вспомнить, когда это было. И что это была за девочка. Ну, баб, сосредоточься. Сконцентрируйся!

Бабушка махнула на меня рукой (хорошо хоть не той, в которой нож).

– Да ну тебя с твоими психтестами! Опять голову мне морочишь.

Встала – и снова за зелень. Вот и поговорили. Я с ней как с нормальным свидетелем. А она… А она со мной как с каким-то мальчишкой.

Лёха сразу всё понял и отнёсся серьёзно. Только тетрадку попросил показать, повертел её в руках, согнул, разогнул, поковырял обложку и понюхал зачем-то.

– Старенькая! С историей! – сказал с уважением. На шифровку похмыкал.

Договорились на опрос в деревню выходить. Лёха крутой, он, оказывается, про расследования всё знает. Пока я «своими звёздочками любовался» (это у меня такое хобби, и я, конечно, ими не любуюсь, а изучаю), он с местным участковым подружился. Сначала не подружился, конечно, а наоборот. Но потом к нему участковый привык, знал, где, если что, искать для профилактической беседы. А Лёха узнал от него, как правильно опрашивают тех, кто мог что-то видеть, слышать или знать. Вопросы надо задавать открытые. Чтобы на них сложно было сразу ответить «да» или «нет», а хотелось рассказывать подробно и обстоятельно.

Сначала мы пошли в магазин к Евдокии Павловне, продавщице. Главные новости деревни в первую очередь попадали к ней. Интересно, как она про всё узнавала. Даже когда мы с Лёхой случайно собрали с почти ничейного куста малину (она вырвалась за забор и Лёхе руку поцарапала) и пришли в магазин за мороженым, Евдокия Павловна сразу спросила, не мы ли взяли чужую ягоду. Лёха сказал: «Зачем нам чужая малина, у нас своей навалом», а продавщица предложила пойти и помочь весь урожай собрать, но не себе, а в соседскую миску, чтоб было по-честному. А пока мы так не сделаем, за мороженым не приходить. Наверное, у неё везде стоят тайные камеры, иначе я даже не понимаю.

Так вот, Евдокия Павловна ничего о пропавшей в деревне девочке не вспомнила, но посоветовала сходить на почту к Юрию Петровичу: «Этот всех знает, пропадай не пропадай – найдёт и свою макулатуру вручит, а кого не знает, того, значит, здесь и не было никогда».

Юрий Петрович, маленький, молчаливый, почти незаметный, ходил медленно, прихрамывая, зато на велике ездил не хуже Лёхи и действительно знал в деревне всех. Когда мы пришли, он стоял у входа с ключом в руках. На наше «Здравствуйте!» что-то промычал, но не оглянулся, его интересовал открытый почтовый ящик. Стукнул ладонью по стенке рядом с ящиком – крышка послушно захлопнулась. Юрий Петрович довольно хмыкнул и достал ключ. Мы поняли, что надо поспешить. Лёха протараторил рассказ о девочке и сразу задал все открытые вопросы.

– Нет. Не было такого, – сказал Юрий Петрович, повернул ключ в дверях, повесил табличку: «Ушёл» и поковылял к своему велику.

Мы с Лёхой сидели у закрытой почты и не знали, что делать дальше. Открытые вопросы не помогали.

– Может, ерунда это всё? – предположил я. – Тем более девчонка писала. А у них в голове такая путаница. Сочинила что-то, а мы мучимся.

Мне хотелось купаться, закрепить свою вчерашнюю победу над мостом.

– Идея! – Я даже подпрыгнул от Лёхиной внезапной идеи. – Пошли к баб Нине – старше её никого в деревне нет, она даже мою маму нянчила.

Баб Нина жила на той же улице, что и бабушка, но с другого конца. Бабушкин дом у леса, а её – ближе к пруду.

– А-а? Чаво? Девочка? Котора девочка?

– Ещё раз повторяю, баб Нин. Кто-то. Ходил. По дворам. И кричал: «Девочка! Пропала девочка!»

– Када?

– Да не будет от неё никакого толку. Она ж совсем старая. В маразме, наверное. Пошли, Лёх, ещё с кем-нибудь поговорим.

Мы уже минут сорок у крыльца топтались, повторяя одно и то же. Но Лёха не сдавался. Он верил в баб Нину. И в своё умение задавать вопросы.

– Баб Нина, это было давно. Может, вы были ещё молодая. Красивая.

– Была-а, да. Красивая была. Все парни сватались.

– Вот! В те давние-давние времена кто-то ходил по дворам и кричал: «Девочка пропала! Девочка!» Вот так, щас, покажу.

Лёха кинулся к калитке. Стал беспокойно дёргать её и кричать: «Девочка! Девочка! Девочка пропала! Девочка!»

– Девочка! Девочка! Кто видел мою девочку?! Кричал, да.

– О! – Мы с Лёхой сразу подскочили к баб Нине. – А кто это был? Кто кричал?

– Так этот. Как его? Иваныч. Сосед мой. Думал, у меня его девочка. Будто я её спрятала. Ходила она ко мне, да. Но я не прятала. Чего мне прятать.

Сработало!

– И что? Нашли?

– Кого?

– Да девочку! Ту, которую Иваныч искал. Которую вы у себя не прятали.

– Не прятала.

– А где она потом нашлась? Куда пряталась?

– Кто?

– Девочка! Девочка куда делась?

– Котора девочка?

Лёха снова сбегал к калитке и снова покричал. Он изображал несчастного родственника потерянной девочки очень натурально: то отбегал на дорогу, то снова подбегал к калитке, хватал себя за голову, бил кулаком по столбу. На месте баб Нины я б точно вспомнил. Но это я, а она смотрела на это представление и ничего не понимала.

Лёха всё-таки был доволен, он считал, что мы в двух шагах от открытия страшной тайны. Надо лишь найти Иваныча. Мы постучались в дом слева от баб Нины, нас только собака

– Ему только скажи! Сразу нас с тобой в чём-нибудь подозревать начнёт. Будто мы что-то натворили и скрываем. Нет уж. Оставим такую возможность запасной. Пока мы вот как поступим. Ты поезжай в свой дурацкий город с единственным вещественным доказательством. Будешь отвечать за дешифровку. Ну, и с девчонкой тетрадной разбирайся, чего она там напридумывала, где жила и когда, самое важное.

– Как я с ней разбираться буду?

– Ну как! Читай дальше, изучай типаж.

– Там воды много, истории, детские воспоминания, скукота.

– Так это важно! В этом самая суть! Если кого-то подозреваешь, его поведение надо изучить и понять, как самого себя.

– Ну, её, как себя, я точно понимать не стану, она ж девчонка. И в чём мы её-то подозреваем?

– Как в чём? В сообщничестве! Она же знает, куда та девочка, которую искали, пропала. И сестра её это знает. А мы с тобой обязаны их тайну раскрыть. А породу девчоночью понять хоть и трудно, но можно. Надо им в доверие втереться, чтобы они тебя за своего принимали, знакомиться, разговаривать, слушать. И спрашивать между делом: «Вы бы в такой ситуации как поступили? Куда бы тело прятали?»

– Ну, не знаю. Чё-то как-то…

– Надо, Игнат, надо. Ты у нас умный, ты справишься! Про звёздочки свои расскажешь, и всё, считай, полдела сделано. А я тут продолжу копать. Раз в неделю – контрольный звонок. Или если новости появились.

Так и договорились.

Утром мама приехала. Сразу начала меня обнимать и ощупывать – целый я ещё или уже не совсем. Не люблю я эти телячьи сами знаете что. Мама сказала, что раз я себя сохранил здоровым, поедем вечером все вместе на великах. Папа как раз работать закончит. На великах с родителями – весело, но сейчас-то у меня другие задачи.

– Может, всё-таки дома посидим? – предложил я.

– Ну вот ещё! Дома я могла бы и без тебя посидеть, не тащиться сюда с утра пораньше за ленивым сыном, а выписать его вечером с дедушкой. Никаких «дома».

– Ну, окей. А план какой? Куда едем?

– Ещё не думала. Решим в процессе.

– Поехали тогда к цирку, раз уж…

– К цирку? Далековато как-то… А чего вдруг туда?

– Ты же любишь всякие исторические места смотреть. И он красивый. На пироженку похож. Пироженку в коробке.

– Красивый? Пироженку? Ничего себе ты романтиком стал! Позитивное влияние чистого деревенского воздуха. А по поводу «исторический». Его ж в начале восьмидесятых построили.

Значит, девчонка дневниковая не раньше тех самых восьмидесятых жила, уже кое-что.

– Вот и посмотрим, – ответил я маме. – Это ж больше сорока лет получается – история!

– А-а, ну если ты в этом смысле… Для тебя, наверное, и правда…

Всё-таки разные поколения – это такая вещь… непреодолимая! Взять наш город хотя бы. Мама любит его за прошлое, за места вроде Литературного квартала, где старые домики, атмосфера и всё такое, – общем, за старость, а я, наоборот, за то, что город шумный и молодой, за торговый центр напротив цирка в плохую погоду и за Плотинку в праздники.

Хотя вместе на великах всё равно круто. Жаль, что нельзя в наушниках, – тут мама категорически.

Глава 13. Тетрадка

У меня день сегодня самый хороший и самый плохой сразу. Хороший, потому что день рождения, а плохой… Не буду писать, почему плохой.

У меня так бывает: напишу что-нибудь или скажу, а потом жалею. Тем более это «До-дикие истории» – их читать будут. Кому приятно нытьё читать? Да и нельзя всё время только о себе думать и только себя жалеть, может, это просто чёрная полоса. Такие полосы у меня и раньше бывали. Особенно когда я в школу хожу, а не болею или на каникулах.

Возможно, дело в том, что со мной в школу мама ходит. Не ученицей, конечно, а учительницей. Но это правда намного-намного хуже, чем мама-ученица или обычная мама, которая к школе не имеет отношения! Ни один из честных способов оставить тайное скрытым не работает. Если я получаю двойку, или разговариваю на уроках, или забываю сменку – любой секрет, любая оплошность тут же становятся известны маме. В началке я с этим ещё боролась, и тогда у меня случилась такая история.

История про дневник

Всё началось с Миши. Я ему пожаловалась про маму, а он сказал, что самое главное в мамах – это правильный подход. Ведь ему тогда тоже непросто жилось, но к своим взрослым он подход нашёл. Когда шёл домой – прятал дневник в подъезде за батареей, а дома говорил, что учитель забрал на проверку. Утром, по дороге в школу, дневник забирал. И отношения с родителями у него сразу наладились. Только бабушка что-то подозревала.

О, кстати, про эту бабушку! Она у Миши вообще любит разное подозревать. Как-то мы со Светой и Толиком приходили Мишу навестить, а нас в коридоре его бабушка встретила и такая говорит:

– Здравствуйте, ребята! Что вы хотели?

Ну, мы ответили:

– Мы хотели больного Мишу навестить и чай попить с кексом, или с печеньем, или просто с сушками.

А она:

– Вы, что ли, отличники? Шефство взяли над ним?

А мы:

– Отличники. Взяли.

Это мы спорить с ней не хотели – нехорошо же перечить взрослому, поэтому и согласились.

А бабушка:

– Давно пора! А то одни двойки в тетрадях. Хоть вы его научи́те, как пишутся ШИ и ЖИ.

Толик, конечно, сразу:

– Научим, не переживайте. Все знают, что эти слова пишутся с правильной буквой!

Я тоже добавила, не подумав:

– И проверяются ударением! – Волновалась же, и чего она к нам привязалась?

Мишина бабушка вроде уже чайником на кухне греметь начала, но после нашего ответа вернулась и сказала:

– А покажите-ка свои дневники.

Вот тут мы поняли, что ни кекса, ни печенья, ни даже просто сушек нам не видать, попрощались с грустным больным Мишей и пошли домой.

Так вот, когда мне Миша свою идею с дневником и батареей рассказал, я ему позавидовала, как он здорово наловчился.

А он мне говорит:

– Ты так же делай! Хоть у тебя и нет подъезда с батареей – найди другое место: будку собачью или ещё что-нибудь.

Но я его не послушала. Какой смысл прятать дневник, когда мама в него даже не смотрит. Она приходит в учительскую, и учителя ей всё сами рассказывают, а потом мама проверяет

Как-то я получила двойку на первом уроке, на втором, как обычно, «ничего не слушала и разговаривала – примите меры», а на последнем, пятом, «вместо того чтобы учиться, смотрела в окно». В общем, началась та самая полоса, и тогда я решилась!

Мы с Мишей это вместе придумали. Он должен был караулить маму возле учительской и говорить, что меня все ищут, или что я на обед не ходила, или ещё что-нибудь волнительное. И мама, вместо того чтобы в учительской сидеть, будет занята поисками своего ребёнка.

Придумали здорово, в среду я в девчачьей раздевалке минут сорок футболку под лавкой искала, в четверг в коридоре музыкальной школы музыку слушала, а ещё в библиотеке книги раскладывать помогала.

У нас с Мишей всё получилось, мама вечером в пятницу уже злилась немного, но больше на Мишу, чем на меня. Зато в учительской не сидела, с учителями не общалась и ничего плохого о моём поведении не подозревала.

А вот в субботу… В субботу я снова на свою полосу вернулась, потому что за завтраком мама сказала:

– Какое-то у меня странное чувство. Словно я что-то важное на этой неделе не сделала. Что же я не сделала?

– Огурцы не засолила? Бельё не поменяла? Может, рубашки мне забыла погладить? – стал помогать папа.

– Нет, не то. А-а, вспомнила! Оценки! Я ж ребёнка своего запустила. Доча, принеси-ка скорее свой дневник!

И это был финиш моей спокойной субботы.

12 33,5,4,17,9,10,21,15,16 77,11,30 25,9,17,9 15 33,4,25,1

15 17,31,4,12, 31,15,23 67,77,1,19,11,19,18.

Глава 14. Игнат

К школе мама уже всё купила: тетради, ручки, линейки всякие, циркуль, транспортир, фломики, даже краски с кисточкой. Раньше ещё дневник каждый год покупала, а сейчас плюнула. Оценки всё равно в электронный ставят и туда же присылают задания.

На встречу с одноклассниками тридцать первого августа все пришли. Девчонки вымахали как лошади. Маша, соседка по парте, теперь на голову выше, а весной я разницы не замечал. Чем их летом всех кормили? Всех, кроме Сони-толстой. У нас в классе три Сони: Соня Царицына, Кирюхина и вот эта. Мне Царицына нравится, она крутая. Мы её Софией зовём – так себя поставила. Она занимается танцами. Как-то у нас был концерт, и София танцевала – я бы на этот танец смотрел и смотрел. Жалко только, что она в другой стороне живёт, а домой ездит со Стасом и Кондратом. Я живу в Пионерском, а школа в Университетском – надо ехать на автобусе. В моей стороне только Соня-толстая. Поэтому у меня всегда наушники с музыкой – всё равно никого нормального не встретишь. Толстую иногда вижу в автобусе, но делаю вид, что не заметил, и она так же. С ней, если честно, мало кто общается: зануда и подлиза, может из-за двойки или замечания в дневнике расплакаться – вообще ненормальная. На контрольной свой листок рукой прикрывает, чтобы типа не списывали.

Поэтому я даже не знаю, зачем её догнал после встречи. Наверное, про задание от Лёхи вспомнил, а других девчонок, чтобы в доверие втираться по дороге домой, не было. И должен же я порепетировать. Ну и любопытно стало: она же толстая была в прошлом году, а сейчас как кощей.

– Эй, привет.

– Привет, – ответила.

– Чё, как лето?

– Хорошо.

– Ты как будто уменьшилась, болела?

– Спасибо.

Что? Спасибо?! А может, она и правда ку-ку немного? Хотя у девчонок случается, что они ненормально на некоторые слова реагируют.

– А ты как лето провёл? Чёрный такой!

– В смысле загорелый? Я в деревне жил, у бабушки с дедом.

– А я всё лето в городе. Повезло тебе. Весело было?

Иногда так бывает – настроение разговаривать. Наверное, со мной такое как раз случилось, и я рассказал ей про пруд, про мост через реку, которая из пруда вытекает, и про Лёху. Только про тетрадку рассказывать не стал, я ж не дурак первой же девчонке все свои тайны выкладывать.

И тут она говорит:

– Ого, я за два года о тебе столько не знала, сколько ты за десять минут рассказал. А ты, оказывается, классный. Спасибо, очень интересно было.

Как же она любит эти свои «спасибо». А то, что я классный, приятно, она, получается, тоже ничего. Ну, я и выпалил:

– А почему ты такая худая стала?

– Глистов вывела.

– Чё, правда?

– Нет. Я пошутила. Извини.

Ну и ладно. Не хочет говорить. Бывает. А Соня заволновалась от моего молчания.

– Это я в интернете посмотрела, что так можно ответить. Думала, смешно выйдет.

– Нормально ответила.

Да уж, она точно ку-ку, к разговорам заранее готовится, фразочки подбирает.

– А ты всё время в интернете смотришь, что отвечать надо?

– Нет, просто я не знала, как на эту тему говорить, а что начнёте спрашивать, знала… Наверное, зря я тебе сейчас про интернет призналась.

Я пожал плечами. Это ведь мне с ней ещё в автобусе ехать. Но «породу» изучать надо.

– Слушай, я не хотел тебя обижать, когда спрашивал. Просто любопытно было. Но это нормально не отвечать, если тебе вопросы не нравятся. Это вообще личное дело. Игнорируй.

– Не помогает.

– Что не помогает?

– Молчать в ответ не помогает. Пробовала. Легче не становится. Особенно когда называют как-нибудь. А если отвечаю без подготовки, то и получается по-дурацки.

Ну вот, теперь почувствовал себя виноватым. Как там Лёха советовал: про звёздочки надо говорить.

– Знаешь, прозвища – это необязательно обидно. Например, Полярную звезду называли Киносурой – «собачьим хвостом». Когда я про это услышал, даже не подумал, что некрасиво, наоборот, Киносура и Киносура, а потом начал разбираться: а что это означает? а почему? Вот тогда показалось, что так себе прозвище. В общем, если самому пофиг, то и другим будет неинтересно. Я так думаю.

Мы встали рядом в автобусе. Я раздумывал, о чём бы с ней поговорить, и тут Соня сама спросила:

– И как теперь меня будут называть?

– В смысле?

– Ну, раньше я была Соней-толстухой или Соней-бочкой, а сейчас?

– Да просто Соней.

– Нет, это вряд ли. У нас три Сони. Ребята всё равно что-нибудь придумают. У тебя просто фантазии нет, раз не говоришь.

– Чего это? С фантазией всё нормально у меня. Скелетом, наверное, назовут или просто тощей.

– Или доской.

– Не-е, не доской точно. Доска – это если высокая и плоская совсем, а ты нормальная, только худая.

– Спасибо!

Ужас. И что я здесь делаю? Девочка-спасибо.

– О, придумал, как можно

Соня засмеялась.

– Классно придумал! Так весело с тобой поболтали! – А потом совсем не в тему добавила: – Завтра опять будешь прятаться от меня в автобусе? Я на всякий спрашиваю, чтобы идиоткой не выглядеть.

Я даже растерялся.

– Не буду, чего мне прятаться! Можем вообще вместе на линейку пойти. Если хочешь.

– Ладно. Я на остановку в семь сорок пять приду.

И ушла.

Утром я на остановку не пришёл. Папа предложил подвезти до школы на машине. А про Соню я забыл. Вспомнил только, когда увидел её на школьном дворе, – вроде с нами, но немного в стороне. Подумал подойти поздороваться, всё-таки неудобно как-то, но тут Кирилл напрыгнул, предложил в честь нового учебного поехать всем классом – ну или почти всем, кто захочет и кого отпустят, – к нему на дачу. С Кириллом мы с первого класса дружим. А Кириллова дача на Уктусе – это даже не дача, это мечта! Вместо грядок – поляна, хоть в футбол играй, и весь второй этаж – детский. На полу матрасы и кресла-мешки, проектор подключён – можно кино на стене смотреть. Идея с дачей – бомба! Я, конечно, сразу согласился, знал, что с мамой договорюсь. Ну и надеялся, что София поедет. В общем, не до Сони было.

Глава 15. Тетрадка

То, что я вчерашний день самым плохим называла, – это неправильно, это потому что я 14,27,3,15,33,19,23,11. Вчера был отличный день!

Однажды мне вообще подарили целую кучу подарков, а я даже не поблагодарила. Вот так и думала: начну жаловаться, а потом мне будет стыдно! Сегодня будет праздничная история, только не про день рождения, а про Новый год, про самый-самый радостный Новый год.

Случай про Деда Мороза

Я тогда в первом классе училась. Мелкая, конечно, была. Во всякие чудеса верила и Деда Мороза ждала. Смотрела, как наш учитель по черчению окна белыми узорами расписывал, радовалась, поджидала волшебство, а ещё переживала, вдруг подарков не будет из-за поведения. Мне как раз за четверть удовлетворительно поставить хотели по поведению. А вроде Дед Мороз носит подарки только хорошим. Вот я и волновалась.

Тридцать первого декабря я от окна вообще не отходила – боялась Деда Мороза пропустить. Придумала: как увижу – выскочу и смогу убедить подарки отдать, у меня и песня была для этого заранее выучена, и стихотворение. К поведению, конечно, были замечания. Но весь декабрь я очень старалась. Даже если месяц не получился, то последнюю неделю точно была идеальной. И уж наверняка ничего не натворила с тридцатого. Объявила, что заслужила подарки, родителям, а сама решила не спать. На всякий случай. Для контроля. Лежала с закрытыми глазами, ждала и слушала, когда приедут сани Деда Мороза. А если слышала подозрительные звуки – выглядывала в окно и проверяла.

Дома вечером под Новый год было шумно. Родители хлопали дверями, то заходили, то выходили. Скорее всего, салаты на холод выносили, в сени, – места в холодильнике не хватало. А я на каждый стук в окно выглядывала – проверять.

И я его увидела! Он медленно шёл с кем-то под руку, наверное со Снегурочкой, – в темноте непонятно. Что это был Дед Мороз, я не сомневалась – кто ещё будет так поздно ходить у нашего дома? Но Дед Мороз шёл не к нам домой, а от нас. Я побежала на кухню, чтобы мама и папа остановили Деда Мороза, но на кухне никого не нашла. Тогда я выбежала на улицу с криком: «Де-душ-ка!»

Помню, что на улице было холодно, очень холодно, даже смотреть холодно, а уж кричать! И Деда Мороза не видно совсем. Только холодный ветер в лицо мне колючими снежинками: «Вот тебе, нехорошая девчонка! Как себя вела, такой подарок и получаешь!» Пришлось возвращаться домой, греться, ждать дальше и надеяться, что Дед Мороз передумает. Сначала я подождала у двери, потом у окна, а потом залезла под одеяло в кровати и стала ждать в тепле.

Так вот – Дед Мороз пришёл! Он оказался большой, как гора, мягкий, тёплый и очень добрый. Он стучал посохом и кричал: «О-бо-бом!», а потом просто: «Бом-бом-бом!» и смеялся. Так весело и громко! И я смеялась вместе с ним. А ещё рассказывала ему о себе, как старалась весь год хорошо себя вести. И стих свой рассказывала, и песню пела.

Я была совершенно уверена, что мне удалось договориться с Дедушкой – утром под ёлкой лежали подарки. Я к родителям – хвастаться. Они ещё спали.

– Смотрите! – кричу. – Мне подарили не один, а целых три подарка! Получается, я вела себя в прошлом году не просто хорошо, а в три раза лучше!

Папа тогда застонал. А мама сказала, что из-за моего «хорошего» поведения теперь в доме сломана дверь. Оказывается, они с папой полночи звонили и стучали, потому что кто-то закрыл дверь на защёлку. Но меня их слова ещё больше обрадовали, и я подумала: «Глупые родители! Я же им подарки показала! Ясно, кто двери закрыл, – Дед Мороз! А потом он улетел в печную трубу или в форточку на кухне. Он же волшебник, а они всё умеют!»

Глава 16. Игнат

Первые дни в школе вообще не про учёбу: столько всего накопилось, да и ребята изменились, будто заново ко всем привыкаешь. Тут ещё Лёха позвонил, он всех соседей баб Нины расспросил: справа, слева, через два дома. Никого по имени Иван среди них не было. Но одна семья свой дом пару лет назад купила у какой-то тётки из города. У неё отец умер, и тётка решила старый дом продать. А отец её был подозрительной личностью. Никто даже имени его не помнит, потому что он не общался ни с кем, даже на улицу не выходил. Для деревенского жителя это ненормально. Тут точно что-то нечисто.

У Лёхи такие серьёзные достижения, а я с шифровкой почти не продвинулся. Понятно, что мне не до толстой-худой Сони было. Я не заметил, что она теперь одна. В прошлом году с ней Ксюша очкастая сидела, но Ксюша перевелась куда-то, и Соня осталась ни с кем. А когда заметил: ну и что, сидит и сидит, моё-то какое дело. Может, ей самой так нравится. Мне вот нравится в компании с ребятами, каждый любит своё. Люди разные.

Даже догонять её не стал, когда увидел по дороге домой. Чего я за ней бегать буду, мы ж не приятели, поговорили один раз,

– Сонь, это же я! Не узнала?

– Узнала. Чего ты хотел?

– Да ничего. Просто подошёл. Как тебе начало учебного?

– Лучшее в моей жизни, – пробурчала и отвернулась.

– Понятно.

– Что тебе понятно?

– Что так себе.

– Сообразительный.

– Ты не обижайся. Я тогда не пришёл, потому что обстоятельства изменились. Меня отец повёз на машине, у нас дела были вместе…

– Я и не обижаюсь. Привыкла. К чёрной полосе.

– Бывает. У девчонок – так вообще часто. – Сказал, потому что про ту девчонку из дневника вспомнил. Это хорошо, что у Сони такие же чёрные полосы, значит, они с дневниковой похожи. Не зря внедряюсь в доверие.

– Почему это только у девчонок? У всех бывают.

– Не-е. Вы слишком серьёзно к обыкновенным вещам относитесь, переживаете, ну и всё одной краской сразу: «Ах, у меня чёрная полоса!»

– А ты прямо весь такой разноцветный. И когда всё фигово, ходишь и всем улыбаешься.

– Может, и не улыбаюсь, но и не ною по этому поводу. Да и вообще, может, эта твоя полоса совсем и не чёрная, на неё надо просто при другом освещении посмотреть или под другим углом. Её настоящий цвет увидеть, а не тот, что кажется.

Соня посмотрела на меня и фыркнула.

– Вот есть такая туманность – «Черепашка», – сказал я. – В инете пишут, что она голубая, мои родители смотрели в телескоп – зелёная, а у меня – изумрудная. Честно! Просто я когда телескоп беру, не думаю, что она голубая или зелёная, я на неё заново смотрю, чтобы самому с ней определиться.

– «Черепашка»? Туманность? Так и называется? – Соня заинтересовалась. Прав был Лёха – девчонкам истории про звёзды нравятся.

– Ну да, «Черепаха», или «Черепашка» ласково. На небе, в созвездии Геркулеса. Ты вообще знаешь, кто такой Геркулес?

– Конечно. Тот самый, который победил льва, страшных птиц – они даже на людей нападали, вепря, лошадей, быка и-и-и… вроде бы трёхголовую собаку. А вот про черепашку у него подвигов вроде не было.

Я удивился. Даже я знал только, что это силач то ли римский, то ли греческий, а вот чтоб подробно… Для меня Геркулес – это M13, галактика NGC–6207, шаровое скопление M92, ну и «Черепашка», конечно, – NGC 6210.

И тогда я сказал:

– У меня телескоп есть – не профессиональный, любительский, но всё равно. Я могу его с собой взять к Кириллу на дачу и покажу тебе туманность, если, конечно, с погодой повезёт. Ты едешь?

– Меня не приглашали, – ответила Соня хмуро и отвернулась.

– Понятно. Ну, тогда не расстраивайся. Может, там вообще без девчонок Кирилл хочет, – сказал я и посмотрел на Соню, услышала она, что я обманываю, или нет.

Соня следила за дорогой, будто от приезда автобуса зависело её будущее. Видимо, всё же услышала.

– Ну или давай я спрошу у него? – добавил я, хотя уже знал, что не спрошу.

– Не надо. Меня всё равно не отпустят.

– Почему?

– Потому.

– Ну, тогда тем более не расстраивайся.

– Почему «тем более»?

Я и сам не знал почему, сказал и сказал. Да и автобус уже приехал, можно не объяснять. А в автобусе Соня сама тему поменяла.

– Назови десять вещей, которые ты любишь, кроме звёзд и туманностей, и которые не любишь, – сказала она.

Я растерялся, хотя Сонин вопрос мне понравился, – приятно о себе вспоминать. Вспомнил сразу, что люблю с Лёхой в разные истории вляпываться, по утрам спать подольше в школьные дни и, наоборот, вставать пораньше, когда у бабушки в деревне живу. Зиму люблю, потому что зимой у меня день рождения и вообще много праздников, по заброшкам лазить люблю и на стройку. Не люблю, когда шапку заставляют надевать, физру не люблю и когда упрекают, что прогуливаю её, и вообще, когда меня ругают.

– Ну, это все не любят, когда ругают, это не считается, – сказала Соня.

Тогда я вспомнил, что не люблю на машине далеко ездить – меня укачивает, и картошку копать в огороде у бабушки.

– Пять и пять получается, – сказала Соня. – Надо ещё по столько же. Справишься?

– Надо подумать, – ответил я.

– Ну, думай. Тем более что ты умный, оказывается, а то в школе и не скажешь.

– Сама такая! А я везде умный! Мы с Лёхой, другом, скоро одну страшную тайну разгадаем, ты о таких только в кино смотрела.

– И что за тайна?

– А то!

Сказал и пошёл к себе домой не оглядываясь. А чего она?

Дома я первым делом взял листок, на который шифр из дневника переписал, и стал на него смотреть. Долго смотрел. Думал. Потом решил, что цифры – это порядок букв в алфавите, типа А – единица, Б – два и так далее. Попробовал. Получалась ерунда, а на цифре шестьдесят семь я вообще сломался.

Стал дальше тетрадку изучать.

Глава 17. Тетрадка

Сегодня смешно было, учитель на ОБЖ застыдить меня хотел перед всем классом и говорит:

– Мы спасение в чрезвычайных ситуациях изучаем, а тебе всё хихоньки да хахоньки! Вот такие, как ты, когда-то погибли в одном древнем южном городе, потому что не знали, что делать во время извержения вулкана. И поступили необдуманно. Не спаслись! Слышала что-нибудь про Везувий? Знаешь такое слово? Небось, даже про знаменитую картину не в курсе.

А я такая говорю:

– «Последний день Помпеи»? Эту знаю. Художник на Б, забыла фамилию, он ещё девочек с собаками и лошадью рисовал – дочек своей знакомой, в «Последнем дне» они есть вместе с мамой на картине, она их обнимает. Это было в Италии.

Обэжэшник замер посередине класса, будто мы все только что за семь секунд распаковали и надели противогазы. А потом посмотрел на меня, будто до этого не видел. Даже ругать перестал, сказал только тихо: «Карл Брюллов» – и всё.

Но это я просто так написала, а хотела о

История про пуговицу

Если уж будет обо мне книга, то справедливо про эту пуговицу написать, чтобы было понятно, что неприятности от меня не только у взрослых бывают. Я вся одна сплошная ходячая неприятность.

Это было в мае, не в этом году, в прошлом. На улице стало тепло, и мне учиться совсем расхотелось, не знаю почему. Хотелось только бегать и делать что-нибудь такое, чего зимой не поделаешь, что-нибудь весеннее, как-то будто ты с ума сошёл, но ненадолго.

Мы с Катей Сёмкиной на большой перемене на улицу выскочили, вокруг школы стали носиться, а потом нам захотелось семиклассников подоставать, которые на перилах школьного крыльца сидели. Я даже не помню почему, просто захотелось. Эти парни считались двоечниками, и никто из школьных взрослых их не любил. Но нам было всё равно – мы же не взрослые.

В общем, они сидели, щурились-жмурились на солнце, как лохматые поселковые коты. А мы мешали им балдеть: задевали их будто случайно, отбегали и снова за куртки дёргали, смеялись, когда они ругались.

– Эй, малявки! – сказал один. – Чего пристали? Ща как поймаю и как дам!

– Да отстань от них, им играть хочется, – это ему Дуб ответил.

Дуба у нас в школе все знают. Он высоченный, как дуб, крепкий, даже какой-то корявый, а ещё рыжий, в общем, настоящий осенний дуб. По-настоящему его зовут Ваня Дубовин, но все привыкли, что Дуб. Мы почувствовали: он на нашей стороне, и осмелели. Стали подбегать именно к нему и щипаться. А он вскакивал, будто и правда наподдать собирался, бежал в нашу сторону, но недолго, в общем, не поддавал, а обратно на перила пристраивался – жмуриться.

Так мы расхрабрились, что совсем убегать перестали, отпрыгивали недалеко и снова к нему приставали. Но он не злился. Делал вид, что схватит, а сам тут же отпускал. Я подпрыгнула совсем близко, дёрнула за рукав. А Дуб – раз! – и поймал меня за куртку. Я резко вниз нырнула, вывернулась, хотела улизнуть и уже улизнула, только пуговица от моей куртки тоже улизнула – отлетела. Вместе с куском материи. Куртку мне родители купили на прошлой неделе. Посмотрела я на неё и поняла, что, как обычно, испортила хорошую вещь и ни о ком, кроме себя, не подумала. Решила скрывать. Тем более что мама была на больничном, и домой я одна ходила. Но когда пришла, мама, оказывается, чувствовала себя лучше – достаточно лучше, чтобы дырку увидеть. И началось…

Ну, я и струсила. Честно говоря, я боюсь, когда родители на меня кричат, как-то быстро всё становится хуже и хуже, будто снежный ком превращается в лавину и на меня – ещё немного и раздавит.

– Зачем ты на меня кричишь? – выпалила я. – Это не я виновата! Мне взрослый парень порвал.

– Какой парень? – спросила мама.

– Какой, какой – взрослый, здоровый такой, рыжий. Я из школы вышла, а он там сидел.

– Почему он тебе куртку порвал?

– Не знаю. Порвал и порвал. Схватил меня за куртку, я даже не сразу дыру заметила, я домой побежала.

Я думала, что на этом всё и закончится. Но ошиблась.

Вечером с работы пришёл папа, и мама ему заявила:

– Нашей дочке какой-то взрослый и здоровенный парень у школы куртку порвал.

– Как это «порвал»?

– А вот так это – напал на неё у школы и порвал. Надо с этим срочно разобраться. Сидит шпана у школы и детей обижает.

И мы с папой на следующий день пошли в школу к завучу. Разбираться со шпаной.

– Не волнуйтесь! Мы это безобразие живо урегулируем, – сказал завуч. – И я даже знаю, кто это мог быть. Я видел, кто у нас вчера на крыльце сидел загорал, вместо того чтобы двойки исправлять. Это Дубовин сделал, правильно? Высокий такой, плечистый, лохматый?

– Не знаю, – соврала я, – он мне не говорил своего имени, я вообще его в первый раз видела.

– Но он высокий был? Лохматый? Рыжий?

– Не помню, – отвечаю, а сама думаю: «И что теперь делать?» И ни одной идеи в голове. Как назло!

– Как это не помнишь? Ты сама вчера говорила, что «здоровый» и «рыжий», – сказал папа.

– Вот! А я что говорил! – сказал завуч. – Ничего, ничего, этого красавца мы живо найдём, живо с ним разберёмся. Он у нас ещё позагорает. Ты у нас девочка умная, мы тебя в обиду не дадим. Помню, стихи на конкурсе чтецов читала. Так что приходи-ка завтра утром в большую рекреацию на третий этаж. Будет торжественная линейка. Все старшие классы явятся. Мы на линейке обычно грамоты вручаем, но в этот раз ещё кое-что вручим. Кое-кому. Придёшь?

– Придёт, – сказал за меня папа. А я ничего не сказала – идеи в моей голове так и не появились.

Я всю ночь не спала, думала, что делать. А утром пошла в шко…

Глава 18. Игнат

Видимо, я резко дёрнул, и бумага порвалась. У меня в руках остался тонкий, полупрозрачный, ни на что не годный неровный кусок страницы, с которого совершенно ничего не читалось и не находилось, особенно ключи. Поспешил.

А всё потому, что думал не о том, как бы сделать аккуратнее, а о Соне, а точнее, о её задании, а ещё точнее, о том, что мне по-настоящему нравится, а что нет. Думал, что встречу Соню в следующий раз скажу что-нибудь очень умное, например, что не люблю, когда врут, или ещё лучше – скажу, что тру́сов не люблю, хотя это глупо, тогда уж нытиков и этих, которые выпендриваются тупыми шутками. А потом – хрясь! – и кусок страницы в руке. Мне кажется, я даже на Соню за это разозлился, хотя она тут при чём?

На дачу к Кириллу нас приехало пятнадцать, а в классе тридцать учится – половина. Сони, понятно, не было. Телескоп я всё равно взял, таскался с ним в троллейбусе, как дурак. И всё зря. В моём

Кто-то фото прошлого года запостил – мы вспоминали, где это снято, потом девчонок с несчастными лицами после уроков первого сентября – типа они уже устали учиться, сумку Толи и его младшей сестры-первоклашки: затёртый рюкзак, переживший годы учёбы, и новый розовый портфель с феечками. Всё это и обсуждали. Друг над другом прикалывались, надо мной тоже, что я телескоп припёр, – мне и самому смешно стало.

Потом учителей вспомнили, и Маша сказала:

– По русскому теперь Ивана Станиславовна. Я её боюсь, у меня от неё страшная травма.

– А я думал, твоя страшная травма – родительский контроль на телефоне, – сострил кто-то из ребят.

– Не-е, я ж не Соня-толстуха, я без него уже давно – договорилась с мамой, когда пятый закончила.

Тогда и начали Соню обсуждать.

– Соня хрю-хрю!

– А вы видели, какая она худая стала?

– Чего это с ней?

Я хотел сказать, что «наверное, глистов вывела», но подумал, что шутки не получится или получится, но не так, как когда Соня сама сказала. Поэтому промолчал.

– Теперь её даже толстухой не назовёшь, кто она у нас будет?

– Доска.

– Кощейка.

– Скелетрон.

«Детский сад», – подумал я. Совсем фантазии нет.

– Вообще теперь непонятная. «Оно» какое-то, – это Паша сказал.

Все засмеялись, даже нет – заржали. Это «Оно» всем понравилось. Девчонки вспомнили, как Соня плакала из-за двойки в туалете и как глупо одевается, будто она не девочка, а так – нечто, а парни за компанию поддакивали. Удивились, что Соня в школу ездит целых три остановки с Пионерского. Вспомнили, что и я езжу.

– Игнат, у вас там что, школ нет? В вашем Пионерском.

– Есть.

– А чего тогда Оно к нам ездит? Ты-то понятно, ты с первого класса с нами, а с ней вообще непонятно.

– А я откуда знаю.

– Ну, вы вместе ездите. Может, болтаете.

– Мы не вместе ездим, мы каждый по себе.

Не знаю, почему я так сказал, точнее знаю, но… в общем, не знаю. Сказал и сказал. Чтобы вопросов лишних не задавали. И не ржали потом как ненормальные.

Глава 19. Тетрадка

Оля сегодня у бабушки, дома её не будет до следующих выходных. Это всё из-за Девочки. Потому что Иваныч всех на уши поднял. Думаю, Оля моя у бабушки скрывается. А ещё она на родителей обиделась. И поиски Иваныча тут ни при чём. Родителям такие вещи Оля не стала бы рассказывать. Просто дома у них опять скандал. Как обычно.

Тут мы с ней по-разному на вещи смотрим. Я считаю, что на родителей обижаться стыдно – столько всего хорошего они для своих детей делают. Например, когда я была маленькой и мои родители приезжали к бабушке, меня навещать, то папа стирал мои пелёнки! Сам! Я этого, конечно, не помню. Мне, наверное, было всё равно, кто их стирает. Это я потом от родителей узнала, когда жаловалась, что меня дома не любят. «Если бы папа тебя не любил, то и не стирал бы», – так мама сказала.

А ещё меня в детские лагеря отправляли, чтобы я там социализировалась. Правда, у меня в этих лагерях как-то плохо с социализацией складывалось, даже ху же, чем в школе. Напишу про свисток.

История про свисток

После второго класса меня отправили в летний загородный лагерь в лесу. Я вроде и хотела, но переживала. Мама с папой долго объясняли, как себя вести, что делать, а что нет, и в моей голове всё страшно перепуталось. В конце концов, больше всего я боялась медведей и потеряться. Родители подарили мне свисток. Они сказали, что, если я потеряюсь, в свисток можно свистеть, и тогда меня найдут. А медведи со свистящими детьми не связываются.

Я повесила свисток на шею, и мне стало поспокойнее. До приезда в лагерь. До второго или третьего дня, когда я поняла, что с друзьями не складывается, и принялась плакать по вечерам – скучала по дому (я тогда ещё была плаксой). Но история не об этом.

Нашему отряду повезло с вожатой. Её звали Света. Она была такая весёлая и чудесная! И была похожа на Настеньку из «Морозко», где Настенька поглядывает на Иванушку большими глазами – зорк-зорк.

Не только мне Света нравилась. Мы влюбились в неё всем отрядом. Вообще все за ней бегали, чтобы только рядом посидеть, за ручку подержать, и в вышибалах по ней никогда не били. Но больше всего везло тем, кто сидел с вожатыми за обеденным столом. Поэтому мы распределили завтраки, обеды и ужины по дням между всеми ребятами.

Моя очередь сидеть на обеде рядом со Светой-Настенькой пришла через неделю в среду. Я подготовилась: платье, заколочки, даже коленки помыла и натянула белые гольфы, в общем, выглядела как Мальвина из «Буратино», только без всяких «фи-фи-фи». И отправилась в столовую.

Пришла раньше всех и села на место за вожатским столом – ждать. Не знаю почему, но мне показалось, что я не пришла раньше, а наоборот – опоздала. Что все уже пообедали и разошлись. А я, пока возилась с платьем и заколками, всё пропустила. И мысль эта пришла как-то вдруг. Ба-бах! И мне сразу стало обидно и горько, будто я деньги на проездной на месяц потеряла, так что я вскочила с места с криком: «Нет, нет, нет!» – и побежала на кухню.

А там огромные столовские женщины. И они на меня тоже закричали: «Что? Что случилось?! Чего орёшь?» Это вообще нормально на маленьких детей кричать? Но женщины выставляли хлеб на стойку выдачи для дежурных, и я поняла, что не опоздала. Страх сразу пропал, и я вернулась на место.

Пришли на обед несколько наших мальчишек. Я опять стала нервничать: «А почему мальчики пришли отдельно? Света никогда не разрешает ходить на обед без отряда. А что, если у неё сегодня выходной?! Бли-и-ин! Нет, я видела её утром! И она вожатила. Но тогда почему они отдельно? Что происходит?!» В общем, переживала.

Света, как обычно, привела отряд обедать вовремя. Оказалось, те, что пришли раньше, – футболисты, и у них была тренировка. Света заметила меня одну за столом в нарядном платье и с заколками на голове. Села рядом и сказала:

– Ты выглядишь как

Света – самая чудесная из всех на свете вожатых и вообще взрослых! Она мне сказала такие прекрасные слова – я выгляжу «как новогодний утренник!» Я так разволновалась от комплимента, что временно разучилась говорить. Смогла только улыбнуться. Тогда Света спросила снова:

– Так какой у тебя праздник? Скажи, чтобы мы тоже за тебя порадовались!

И она смотрела на меня так нежно, во все свои Настенькины глаза – зорк-зорк. Только я-то была не Иванушкой, к таким нежностям не привыкла. И разучилась говорить от счастья.

Тогда Света повернулась к другой девочке и к своей соседке – другой вожатой. А я не знала, что делать, как объяснить, что счастлива, как вернуть её внимание. Мне на глаза попался свисток. И я свистнула, вложив в этот свист всё-всё, что хотела, но не могла сказать словами: и переживания от ожидания, и счастье от встречи и Светиного дружелюбия, и горечь от того, что я всё по собственной глупости теряю.

Мой свист услышала вся столовая: и ребята, и вожатые, и столовские женщины, но лучше всех, больше всех, его услышала Света-Настенька.

Это был конец! Самый настоящий финиш!

С тех пор и до конца нашей смены, когда мы со Светой навсегда расстались, она не подходила ко мне ближе чем на пять больших шагов. А ребята в лагере стали назвать меня «Чудо-юдо Соловейка-разбойница».

Хотя Соловейка – это даже симпатичнее, чем хулиганка. Ласково так.

А теперь ключ: «ёж» на нашем шифре пишется: «2,13».

Глава 20. Игнат

Лёха позвонил и сказал, что он во всём разобрался. Подозрительный старик оказался просто старым, то ли девяносто лет ему было, то ли вообще сто. Поэтому он редко на улицу выходил и мало с кем общался. А звали его Арсением Игоревичем. В общем, к истории с потерянной девочкой он отношения не имел. Но зато дядя обещал сходить с Лёхой в сельсовет, местную администрацию, и поспрашивать, кто в домах вокруг баб Нины раньше жил, если Лёха в теплицы навозу натаскает. А он, Лёха, натаскает, могу не сомневаться. И про мои успехи спросил. Я сказал, что тетрадку ещё мучу, почерк сложный, но про Иваныча баб Нина нас не обманула, всё правильно вспомнила. Девчонка тоже в дневнике о нём написала. С шифровкой прогресс небольшой, слово «ёж» расшифровалось, только букв Ё и Ж в тайне нет. Но зато я нашёл девчонку по типажу, как «до-дикая» из дневника, теперь втираюсь к ней в доверие, чтобы понять, на что такие типажи способны.

Утром я сам Соню на остановке поджидал, хотел про своё нравится-не-нравится рассказать, а ещё она мне снилась. А может, и не она, а девчонка-хулиганка из дневника – я во сне всё время путался. То одна, то другая мне загадки загадывала и задания давала. Но Соня пришла грустная и ни о чём не спрашивала, а когда я спросил, что случилось, ответила, что наказана и теперь не будет пользоваться интернетом до пятницы. Ей выдали старый кнопочный телефон, чтобы только звонить. Попросил посмотреть, а он и правда с мини-экраном – только сообщения читать, не знал, что такие бывают. Чудеса!

– Запрещёнку смотрела? – спросил я.

Соня взглянула удивлённо, не поняла, о чём я.

– У меня разрешённое время закончилось, и я в домашний ноут залезла, и как раз родители домой пришли.

Оказывается, она вчера канал Давида Крашмэна смотрела, а он выложил ролик про нашу поездку. Ничего такого: бесимся, дачу изучаем, рожи корчим. В конце Давид оставил сообщение тем, кто не приехал, всех по имени назвал, сказал, что мы по ним скучаем и чтобы в следующий раз они тоже ехали. Всех вспомнил, кроме Сони. И вот Соня весь вечер это видео смотрела снова и снова, пол не пропылесосила, цветы не полила и даже посуду за собой не убрала, ей и прилетело за всё сразу.

«Крашмэн» – это название канала. Давид его ещё во втором классе сделал, он туда постоянно ролики выкладывает, про себя в основном, но иногда из поездок с классом. Хочет стать суперпопулярным. Давиду, наверное, и в голову не приходило, что Соня будет смотреть, она к нам в класс будто из прошлого телепортировалась. Вот я ей и сказал, чтоб не обижалась, просто никто не ждал, что она, как обычная девчонка, ролики смотрит. А она заплакала. Когда девчонки плачут – это ужас, конечно, а Соня – тем более. Мы же вроде как общаемся. Я сразу стал думать, как её успокоить.

– Слушай, Соня, тебе надо измениться, и тогда ты ребятам будешь нравиться.

– Тоже канал себе завести? Снимать себя по-всякому: смотри-и-ите, какая я клёвая, какие крутые у меня шмотки дома есть, а ещё я умею в компьютерные игрушки и в некомпьютерные, а какой у меня самокат, а какой велик, смотрите-смотрите, какая у меня реакция на мои же старые фото и ролики.

Она округлила заплаканные глаза и говорила, широко открывая и растягивая рот, прямо как Давид, когда делал ролики со своими реакциями на самого себя год назад. Смешно. Вот как у неё так получается: только плакала и уже смешная?

– Канал тебе точно не поможет, – сказал я. – Попробуй перестать быть заучкой: все домашки делать, даже самые глупые, и переживать, если не успела, расстраиваться из-за плохих оценок, выпендриваться, что всё знаешь, когда с ребятами, и перед учителями лебезить.

– Я не лебезю, – сказала Соня обиженно, а у самой слёзы опять.

Ехали в автобусе молча. Соня отворачивалась от меня и носом шмыгала. Я, если честно, не переношу, когда рядом кому-то плохо. У меня так с маленького возраста: если кто-то обижается или грустит – постараюсь что-то сделать или сказать, чтобы мир наладить, починить. Поэтому, когда мы на светофоре стояли и нас машина марки «Субару» подрезала и умчалась дальше, я тему придумал, как Соню отвлечь:

– А ты знаешь, что на небе есть звёздное скопление, которое японцы назвали в честь автомобиля – «Субару»?

Соня молчала. И я продолжил:

– Только мы его иначе называем – «Плеяды».

– Пледы? – равнодушно переспросила Соня – она как будто не очень внимательно слушала.

– Нет, пле-я-ды. Это нимфы. Ты знаешь, кто такие нимфы?

– Как феи, летают, с крылышками.

– Сама ты с крылышками. Ты ж заучка, а нимфу с феей путаешь.

– Ну хорошо, и кто такая эта нимфа Плеяда?

– Их было семеро девушек-подружек без всяких крылышек. Я даже имена помню: Майя, Астеропа… Нет, не помню.

Соня теперь слушала, она притихла, перестала носом шмыгать и во мне панику создавать.

– Ну и пожаловались плеяды Зевсу. А этот Зевс вместо того, чтобы разобраться чё к чему, превратил нимф в птичек и заставил работать. Приказал им носить волшебное питьё на высокую гору. По пути на эту гору одна из птичек всё время погибала, а Зевс её снова оживлял, чтобы работала.

– Как я их понимаю. Почему мерзким, как этот Орион, всегда всё хорошее, а другие сами виноваты, что их обижают?! Почему не ему, а им меняться надо, чтоб не обижали?! Почему всегда несправедливость?! Почему вместо того, чтобы им помочь, их работать заставили? Будто они виноваты, что так вышло. Отвратительно!

Вот и поговорили. Я оторопел. А Соня не успокаивалась, правда, тему сменила.

– Зря вообще они пожаловались этому Зевсу. Никому нельзя жаловаться, только хуже будет! Жаловаться – это слабость, а слабых всегда обижают.

И спросила меня:

– Я только не понимаю, раз их семеро было, почему они этому охотнику сами не наподдавали?

– Не знаю, я об этом не думал.

– Ну понятно. Чего ещё от тебя ждать.

Нормально? Чего это ей понятно, интересно? Как-то нехорошо она всю историю развернула. Даже я себя виноватым почувствовал, хотя я никого, как этот Орион, не обижаю и, как Зевс, никого не наказываю. Просто живу себе и всё, стараюсь не лезть в то, что меня не касается. Разве я в чём-то виноват?

– Ну и что там дальше было? – спросила Соня, будто и не говорила только что про отвратительную историю. – С Орионом этим они больше не встречались?

– Встречались. Он их нашёл.

– И снова стал преследовать?

– Стал, да. Такой уж он.

Я словно извинялся за этого Ориона – ну что за бред!

– Вот! Хотя они и изменились, – сказала Соня, победно посмотрев на меня.

И мне совсем неприятно стало. Не очень люблю, когда девчонка какая-то на меня ТАК смотрит.

– Ты неправильно всё придумала. Плеяды не изменились, а типа переменились, притворились птичками. А я же про другое говорил. Тебе надо нормальной быть, не только на учёбе зацикливаться. С людьми разговаривать.

– О чём, например?

– Ну не знаю, о чём там у вас, у девчонок, принято. Вот есть у тебя какие-нибудь увлечения, кроме уроков? Может, ты шьёшь или танцуешь? Ты хоть чем-нибудь увлекаешься? Или только дневник свой с утра до вечера изучаешь, чтобы там одни пятёрочки стояли.

Это я уже разозлился, легенда про плеяд и Ориона в Сониной версии на меня так подействовала.

– Мне история нравится и математика, – ответила Соня.

Я поморщился – заучка. Она добавила:

– История, в смысле, не школьная, с датами всякими, великими битвами, а человеческая, обычная, про наш город, про людей. Я люблю разглядывать вещи и думать, что сейчас с теми людьми, которые это сделали, носили, хранили. У меня дома целая коробка старых открыток есть, их выбрасывают или в специальные магазины сдают, антикварные, а я покупаю на карманные.

– М-м-м…

Всё же Соня очень странная, не как другие девчонки.

– А ещё математические загадки разгадывать люблю, ребусы, шифровки.

– Шифровки?!

– Да. У меня книжка есть «100 зашифрованных писем», и я уже половину расшифровала. Сама! Даже в ключи не заглядывала.

От Сониных слов я аж подпрыгнул.

– Соня, а ты можешь мне эту книжку дать почитать?

– Почитать? В смысле, поразгадывать? Могу. Только когда сама с ней закончу.

– А много тебе времени надо? Чтобы закончить.

– Не знаю. Может, пару месяцев. На первую половину у меня всё лето ушло.

– Блин.

Ждать несколько месяцев, когда ключи и разгадка так близко! Невозможно!

– Но я уже опытная стала, всё быстрее справляюсь, – добавила Соня, когда заметила, что, вместо того чтобы спокойно идти, я стал подпрыгивать от нетерпения.

– Соня, а что, если я тебе старые советские монетки дам? Копейки, но всё равно. Будешь по ним историю изучать. Только можешь мне эту книжку завтра принести?

– Советские копейки? Зачем они мне?

– Так они же исторические! Их столько людей в руках держали! Будешь о них думать. Ну, или изучать что-нибудь про наше прошлое. По монетам, между прочим, тоже историю изучают. Даже наука специальная есть. – Соня смотрела с сомнением, и я добавил: – А ещё календарики! За тысяча девятьсот восьмидесятые. Очень старые! Суперисторические! Про людей. Только календарики я позже принесу, они у меня на даче.

– Хорошо. Дам тебе книжку. Раз уж тебе так интересно. Только ненадолго. На неделю, ладно? И ты в ней ничего писать не будешь, хотя там есть для этого пустые странички с разметкой.

Я на всё был согласен, побыстрее бы получить ключи.

– Хо-хо-хо, – тихо сказал мне Кирилл, когда мы шли на русский, и подмигнул.

– Что? – спросил я.

– Оно и ты, ты и Оно, – пояснил он с дурацкой улыбочкой.

– С чего ты взял?

– Вместе да за ручки… почти… Я видел, я за вами в школу шёл.

– Откуда ты шёл? Врёшь ты всё!

– Хо-хо-хо!

– Дурак ты, Кирилл, ничего ты не видел. А с… – Я вдруг понял, что не могу назвать Соню Оно, но и Соней её при Кирилле назвать не могу. – А с ней мы вообще случайно встретились.

– Ага, уже оправдываешься?

– Хорошо, твоя взяла, – разозлился я (везёт же сегодня на неожиданные толкования моего поведения), – ты угадал: мы муж и жена, не, лучше – брат и сестра, близняшки, тайные! А ты нас вычислил! Всё?! У тебя ещё есть какие-то открытия?!

– Да ладно, ладно. Чего ты, Игнат Михайлович… Не обижайся! Я так, пошутил просто, я же знаю, что тебе другие девчонки нравятся… Слушай, мне помощь твоя нужна, я такое место нашёл, там снайпер всегда лежит, но его согнать можно – я знаю как. Надо вместе пробовать. Я скажу, где лечь и когда бежать, и…

– Не, я ж не играю в твою стрелялку, я её даже не ставил.

– Ну вот и поставишь. А вдруг тебе понравится? Ты же не пробовал! Не попробуешь – не узнаешь.

– Не хочу.

– Всё ещё злишься, блин, ну прости! Мне надо зону реакции узнать. Без пары никак, меня в этом месте убивают всё время, понимаешь? А потом про звёзды поговорим, обсудим суперновую.

– Сверхновую… Ладно уж. Обойдусь без одолжений. Как эта стрелялка называется?

Глава 21. Тетрадка

История про сказку

После неудачи со Светой мне, конечно, хотелось реабилитироваться в глазах ребят. Они думали, что я не просто хулиганка, это ерунда, а глупая хулиганка. Будто я ничего не соображаю и не понимаю, что в столовых людям не свистят. А я отлично соображаю. Сама знаю, что глупость сделала. Просто так вышло. Стала думать, как доказать, что я нормальная.

Разведала, что среди детей ищут тех, кто будет играть в сказке «Мешок яблок» на прощально-праздничном концерте. Пришла на пробы. Всем, кто пришёл, надо было по очереди выходить на сцену. Мне задали передразнить попугая и изобразить корову. А потом сказали, что подхожу и могу прийти на первую репетицию, на распределение ролей. Как же я тогда обрадовалась! Прибежала к ребятам, хвасталась. Поспешила!

На следующий день начинались репетиции. С самого утра я училась ходить на цыпочках, как всегда и везде ходят зайцы, держать руки лапками перед грудью и говорить тоненьким голосом. Даже попросила у своей соседки по тумбочке её тапочки, чтобы ни у кого не осталось сомнений, на какого героя сказки я похожа.

Но на зайчиху утвердили не меня! А высокую светловолосую девчонку из третьего отряда. Как зайчиха вообще может быть высокой, её же под любым кустом видно?

Тогда я стала проситься зайчонком-дочкой. А Оля – вожатая, которая распределяла роли, – ответила, что девочка в зайчатах им не нужна, там будут одни мальчики, а дочку будет играть ушастая кукла в пелёнке. Не помогли ни ручки лапками, ни писклявый голос. Оля только отмахнулась от меня и спросила:

– Так, а кто у нас будет белочкой?

Конечно, я тянула руку выше всех. Даже подпрыгивала на месте – белочки ведь прыгают. А я вполне похожа на белочку. В конце концов, какая разница держать руки-лапки как зайчик или как белочка – они делают это одинаково и ничем, кроме хвостов, не отличаются. Но и здесь взяли не меня, а другую девочку. Она совершенно не походила на белку.

Следующей распределяли козу.

– Ладно, давайте козу, – сказала я.

Играть козу, эту губастую мямлю, было неловко. Кто будет гордиться тем, что он коза? Но выбора мне не оставляли.

Я смирилась со своей участью и сказала Оле: «Коза так коза». Но роль козы отошла от меня к вожатой третьего отряда. В ней, по мнению нашей странной Оли, проглядывало что-то козье. Вожатые поспорили по этому поводу, но Оля победила.

И тут уж я возмутилась:

– Зачем тогда меня позвали? Ведь больше ни одной девчачьей роли не осталось.

А Оля в ответ:

– Как это? Ты утверждена на самую главную роль!

Я запрыгала от радости. И закричала:

– Ура! Ура! Я буду зайцем!

А она:

– Нет, ты будешь вороной. Практически в каждой сцене ты будешь летать туда-сюда и громко кричать «кар-кар!». Вот примерно так же, как ты сейчас кричала «ура-ура!».

Это, получается, она мне сказала, что я буду глупой, противной, крикливой вороной! Той, которую никто-никто не любит. Я переспросила. А Оля ответила:

– Да, да, ей самой! Ещё и жадной, ты забыла. Забери свои реплики и иди готовься.

Как же я тогда расстроилась. Конечно! Одно дело быть в жизни вредной хулиганкой, но совсем другое – на сцене. Кто будет гордиться такой ролью? Получалось, что весь мир, все-все узнают, какой у меня вороний характер, на кого я больше всего похожа. Это было нечестно!

Зря, получается, я хвасталась. Вышло ещё хуже.

Спасти меня от позора теперь мог только грим. Чтобы стать неузнанной на сцене, пришлось сделать себе большой чёрный клюв из бумаги и пожертвовать для него колготки (а где ещё искать подходящую резинку?). У соседки по тумбочке вместо прекрасных белых тапочек я одолжила серую шапку с помпоном, а у воспитательницы – широкий тёмно-коричневый дождевик. Во всём этом я могла делать вид, что это совсем другая вредная девочка играет противную ворону.

А вот кричать не своим гадким и громким голосом «кар-кар!» у меня получалось здорово.

На представление я пришла в ярко-жёлтом платье, а всё воронье спрятала за сценой. Переоделась перед сказкой. Как и обещала Оля, у меня было много реплик. Я часто бегала туда-сюда и кричала «кар!» примерно таким же радостным голосом, как раньше кричала «ура!», а ещё смеялась гадко, как положено вороне, и говорила:

– Хе-хе-хе, сейчас вы обсмеётесь у меня! Заяц яблоки раздаёт, а дети заячьи голодают! Хе-хе-хе!

Ребята в зале после каждого «кар-кар!» и «хе-хе» рыдали от смеха. Тогда Оля (она внимательно наблюдала за реакцией зрителей и за нами) поймала меня после очередного «хе-хе»-выхода и недовольно сказала верещать и летать потише, не привлекая к себе внимания. Потому что сказка не смешная, а печальная в середине и справедливая в конце, где всем раздаётся по заслугам.

Я послушалась и стала летать медленно, печально и кричала грустным и слезливым голосом: «Хе-хе-хе, сейчас-то вы обсмеётесь у меня!»

Но ребятам в зале стало ещё хуже, они валились со своих стульев, когда я выбегала, и совсем не печалились.

Оля стала вся красная, она разозлилась и сказала, что я срываю постановку, и запретила мне каркать и выбегать до самой последней сцены, когда я должна была получить по заслугам, то есть ничего не получить и остаться с пустым мешком. Я так и сделала! Всё, как она сказала! Только от её раздражения я забыла, какая реплика у меня должна быть в конце – «кар» или «хе-хе-хе» – и сказала просто:

– Ну что, обсмеялись у меня?!

Хохотали вообще все, даже директор нашего лагеря, он

Я была счастлива. Больше всего потому, что ребята из моего отряда меня не узнали, они вообще забыли о том, что я им рассказывала.

На следующий день мы собирали свои сумки, пакеты, чемоданы и готовились ехать к родителям. Ко мне подошёл мальчик из пятого отряда и сказал:

– Привет. Давай дружить и переписываться. Я заметил тебя вчера в сказке. Я тебя и раньше видел, но на представлении увидел иначе. Ты мне понравилась!

«Ого!» – подумала я тогда, и мне в тот момент стало почему-то стыдно и неловко и за себя, и за этого мальчика. Ведь ворону играла я! А она – это как бы я. Получается, что он думает, что я как она. Тогда я сказала:

– Ты не мог меня видеть в сказке. Точнее, ты не мог меня узнать.

А он мне говорит:

– Как это? Ты играла ворону. Я тебя вычислил. Так что, будем переписываться?

Но я не стала с ним дружить и переписываться. Я тогда подумала: «Какой-то он ненормальный мальчик, даже ненормальнее, чем я, раз ему нравится глупая, вредная и противная ворона». Может, зря не стала с ним переписываться?

25,8,5 25,8 9 2 0,4,31,1 17,77,9,27 23,3,19,3,77,3,20,9 1 19,11,23,11,1 31,77,11,12,5,10,33,18.

Глава 22. Игнат

Вечером уже я звонил Лёхе и рассказывал сразу две новости. Первая, что скоро, совсем скоро разгадаю шифр, потому что у меня будет книга с ключами. Вторая, что девочка дневниковая жила, когда «Спрут–3» по телевизору показывали. Я даже не сразу понял, но стал про фильм читать и узнал – они раньше кино смотрели не тогда, когда захочется, а когда это кино в программе передач появлялось. А если в программе новости или концерт, то фиг тебе, а не кино. И «Спрут» – это такой сериал, а третий сезон был в программе телевизора в сентябре восемьдесят девятого. Вот! Почти сорок лет назад.

– Это прогресс! – похвалил меня Лёха. А про себя хвастаться не стал, видимо, с навозом и сельсоветом пока не вышло или вышло, но как-то не так. В прошлый раз, когда Лёхе такую работу поручали, он все дорожки в огороде унавозил, потому что торопился и неприятно было собирать то, что по пути вываливалось.

Глава 23. Тетрадка

Сегодня мама и папа поехали в город сдавать тряпки, чтобы деньги за них получить. А я вытащила свои сбережения и стала их считать. Насчитала три рубля и двенадцать копеек. Подумала: «Ведь это не мои деньги. Я их не заработала!» И положила все свои накопления на телевизор, чтобы родители их нашли. А потом заставила себя помыть посуду, хотя этого у меня и в мыслях не было. Наверное, я становлюсь немножечко лучше.

Я понимаю, что всё от меня зависит. Но так сложно поступать всегда правильно. Вот была бы какая-нибудь книга. Открываешь её утром, а там написано, как себя вести, что и кому отвечать сегодня. И всё бы наладилось и с родителями, и с друзьями. А без книжки как понять заранее, что делать и что говорить, чтобы вышло, как нужно? Особенно таким, как я, кулёмам. Как только я улучшаюсь дома, я порчусь в школе, и наоборот. Раньше я просила в окно: «Божечка, дай мне шанс исправиться, я буду хорошей-хорошей». И ещё: «Пусть папа и мама поменьше со мной встречаются, когда я неудачная!» Сейчас не прошу, но книжечку бы…

Однажды меня вообще не наказывали несколько месяцев подряд! И даже баловали иногда, почти как бабушка. Сначала я решила, что выросла наконец-то такой, какой нужно, но потом поняла, дело не во мне, это с родителями не всё в порядке. Точнее (зачёркнуто). В общем, лучше запишу эту историю.

История про подарки

Как-то раз я сказала маме что-то нехорошее (зачёркнуто), вредное (зачёркнуто), не то, а потом вообще толкнула маму, но меня не отругали. Не назвали грубиянкой и не поставили в угол. Мама просто расстроилась и сказала, что вместе с нейя обидела ещё одного маленького невинного человечка, который растёт у неё в животе. И я должна извиниться перед ней и перед ним. Так я узнала, что у меня скоро будет братик или сестрёнка. И в этом причина, почему мои родители стали меня меньше воспитывать, – они готовились воспитывать кого-то новенького.

Мама ходила к фельдшеру, которая сидела в поликлиничном домике за почтой. Однажды после этого фельдшера мама пришла домой и сказала, что хотела сегодня узнать пол будущего ребёнка, и ей посоветовали один проверенный способ. Надо привязать на нитку обручальное кольцо. Кто-нибудь должен держать кольцо на нитке над её ладонью.

– Если колечко задвигается из стороны в сторону, – сказала она, – то у меня родится сын, а если пойдёт кругами – значит, у нас появится ещё одна девочка.

Мы с папой по очереди держали колечко на нитке. Когда нитку держал папа, у него всегда показывало мальчика, а когда я – девочку. Мне очень хотелось сестрёнку, а папа мечтал о сыне. Но я бывала дома чаще, поэтому девочку мы предсказывали каждый день, а мальчика только по выходным. С математической точки зрения выходило, что мы ждали девочку.

В один очень холодный и мерзкий день поздно вечером маму увезли в больницу. Сначала у неё заболел живот. Папа побежал к телефону у магазина, чтобы вызвать скорую. А я так боялась смотреть на маму, что смотрела только в телевизор. Там показывали новое изобретение учёных – машину, которая может отделить рис от пшена. Врачи из скорой сказали, что маме надо собираться в больницу, а она, вместо того чтобы расплакаться или хотя бы загрустить, обрадовалась. Но, в отличие от меня маленькой в цирке, эту радость не удержала. Я сбегала за тряпкой и очень испугалась, а мама сказала, что уже завтра я стану старшей сестрой.

До этого завтра я почти не спала. Думала об учёном из телевизора: откуда у него дома столько пшена, смешанного с рисом. Утром мамы дома не оказалось. Я сама собралась в школу, а в школе всем говорила:

– У меня сегодня родилась сестричка! Я стала старшей сестрой!

Всё, как мы с мамой предсказывали и как она говорила. Ребята меня спрашивали:

– Ты уже её видела? Твоя мама с сестричкой дома?

– Конечно, – говорила я. Это «конечно» не означало, что я видела сестричку,

Вообще когда брат родился, я правда хотела стать самой лучшей старшей сестрой на свете. Думала, буду читать ему книги, которые мне самой нравились. Даже читала пару раз, но как-то без толку. Мама говорит: «Маленький».

Ждала, когда же он вырастет, чтобы поиграть в настольные игры или в шахматы. Но это так долго! А потом, когда он немного подрос, вместо того чтобы играть в мои игры, он начал требовать, чтобы мы играли в его.

Нас вместе часто оставляют. Даже слишком часто. Видимо, родители тоже не любят играть в кубики, пирамидку и «ку-ку». Вообще, Муха Ди милый, но капризный, плачет, когда ему что-то не нравится или просто, на всякий случай. Я думала, что скоро и он поймёт, каким избалованным ребёнком родился, но этого так и не произошло. Родители считают брата славным, не ставят в угол и даже не ругают. Меня это удивляет всё время. Как будто у нас разные родители. Будто мне одни достались, а ему – другие.

Я пробовала делать как брат, вдруг родителям это нравится, и как-то утром сказала капризным тоном:

– Сегодня дурацкие уроки! Я не пойду в школу.

А мама ответила:

– Вот и отлично, как раз мне и папе надо на работу, поэтому вы останетесь вместе, будете кушать кашу и играть в весёлые игры.

– Тогда уж лучше я съем бутерброд и пойду на уроки, – сказала я, но было уже поздно – мама всё решила и ушла.

Вот только игры с Мухой совсем не весёлые. Наверное, он хочет, просыпаясь, видеть добрых родителей, а не угрюмую сестру. И начинает рыдать, когда замечает подмену.

В тот раз он тоже заплакал, когда проснулся и увидел меня вместо мамы. Я принесла ему любимую игрушку – машинку «Бархан», она ездит и громко тарахтит. Но Муха Ди не успокоился, даже когда я запустила барханчика из одного угла комнаты в другой. Тогда я сказала:

– Раз тебе барханчик больше не нравится, он пойдёт искать себе новый дом, где живёт добрый и весёлый мальчик!

И выставила машинку за дверь, в сени. Муха Ди тут же перестал рыдать по поводу меня и принялся рыдать по поводу машинки. Он даже подполз поближе к дверям, чтобы было понятно, почему он рыдает. Тогда я стала бегать по дому и причитать:

– Что же нам делать?.. Что же нам теперь делать?.. Барханчик ушёл один. Без Мухи! А если он на улице потеряется? А если он там замёрзнет? А если новый мальчик будет его обижать? А если он тоже окажется плаксой?! Муха Ди, что же нам делать?

Но Муха Ди не знал, что делать. И тогда я сказала:

– А давай спасём барханчика?! Вернём его тебе? Хочешь? Точно хочешь?!

Муха точно хотел, и я занесла машинку в дом, и на некоторое время стало спокойно. На некоторое.

Но как-то так вышло, что мама пришла раньше и обнаружила любимую игрушку сына в сенях и плачущего Муху у двери. Мои объяснения, что я тут всех спасаю, не помогли, и мне попало.

Правда, однажды всё-таки был случай, когда мы с братом играли целую неделю, и все были довольны. Но сначала ключ, буква Ц – это сорок пять. Хотя кому она нужна, эта Ц? Как и я, никому.

История про качели

К маме из города приехала её подруга тётя Лена и привезла сына Сашу. Он, в отличие от меня, был городским и хорошим мальчиком. Любил читать книжки, играть в шахматы, конструировать, даже когда погода хорошая, а ещё ему нравились энциклопедии и толстые журналы без картинок. Таких, как Саша, в наш посёлок завозят нечасто, и я, конечно, хотела произвести на него впечатление. Давно знаю, что внешность у меня так себе: рот слишком большой (в папу), ноги слишком толстые (в маму) и ещё дурацкие прямые волосы самого никчёмного мышиного цвета вместо нежных светлых завитушек. Впечатлять надо было чем-то другим.

Сначала я решила научить Сашу прыгать с крыш сараев и сказала:

– А хочешь полетать с высоты прямо во-он в ту кучу с травой?

– А это безопасно? – спросил он.

Я ответила:

– Конечно, безопасно. Только если ты не будешь рассказывать своей маме.

Саша сомневался. Мне пришлось добавить побольше убедительности:

– Не бойся, я прыгала с этих сараев сотни тысяч раз и ни разу ничего себе не ломала в отличие от моей подружки Ани.

Он спросил:

– А что случилось с Аней?

И я рассказала:

– Аня – это моя одноклассница. Этой зимой она приехала навестить меня, я заболела ангиной. Родителей дома не было. Все знают, что лежать в кровати без взрослых – верх глупости. И я предложила Ане пойти на улицу попрыгать с крыш в кучи снега. Она согласилась. Я прыгнула, и со мной ничего не случилось. Потом прыгнула Аня, и что-то случилось с её ногой. Она схватила себя за коленку и закричала. И отказывалась вставать. А когда всё же выбралась из снега, принялась хромать. Я перерыла всю снеговую кучу – ничего опасного. Мы вернулись домой, осмотрели Анину ногу – нога как нога, но мне всё равно пришлось тащить её до автобусной остановки. Аня рассказала про наши прыжки с крыш и про ногу маме, и поэтому мою одноклассницу больше ко мне не отпускали. Я и говорю: не рассказывай, и всё будет безопасно.

Саша выслушал историю и сказал:

– Нет, я не хочу прыгать и ломать себе ноги. Давай просто погуляем и посмотрим ваши достопримечательности – чего у вас есть необычного и интересного.

Я знала: больше всего на свете мальчики любят лазить по деревьям и висеть на них, как вермишель на кустах у компостной ямы. Поэтому мы пошли смотреть подходящие деревья. Но оказалось, что не все мальчики любят деревья в практичном смысле, а только поселковые и ненормальные. А нормальным и городским, чтобы лезть на дерево, нужен повод: помочь взрослому или котёнку. Мы походили немного, но подходящих взрослых и котят не нашли.

Тогда я вспомнила другую нашу достопримечательность. На поляне перед лесом, между двумя стоящими рядом соснами, давно, наверное, ещё до моего рождения, привязали широкую верёвку. Внизу на эту верёвку дети ставили дощечку, чтобы качаться сидя, или не ставили, чтобы качаться стоя. Все ребята обожали верёвочные качели. Говорили, если сильно постараться, с них можно улететь на небо или даже выше.

Я Сашу туда привела и сказала:

– Смотри, что у нас есть! Классная, правда?! Хочешь покачаться? Здесь можно

– Она не очень-то надёжная, – сказал Саша.

– Ты чего? Она очень даже надёжная. Я качалась на ней сотни тысяч раз и ни разу ничего себе не ломала.

– В отличие от твоей подружки Ани?

И сказал он это усмехнувшись.

Тогда я сняла с качелей доску и стала раскачиваться, чтобы Саша увидел, как это здорово.

Я круто раскачалась, не хуже девочки из мультфильма про Чучело-Мяучело. Только Саша не восхищался и не завидовал, он даже не попросил уступить место, как сделал бы любой поселковый мальчик. Я как раз задумалась, что бы ещё показать этому городскому сухофрукту, когда что-то громко треснуло. Что-то оказалось верёвкой. У меня под ногами. Я должна была полететь вниз и больно шлёпнуться мягкой попой, но удержалась руками и больно шлёпнулась подошвами, а уже потом упала как положено.

У меня всё же получилось произвести на Сашу впечатление – он заволновался, стал спрашивать, как я себя чувствую. Я чувствовала себя как девчонка, которая пытается выглядеть весёлой и классной, но которая упала с высоты, отбила себе ноги и не может на них встать. Было очень больно и хотелось выть, рыдать и жаловаться, но рядом стоял Саша. Поэтому я стала выть и хохотать одновременно. Выть, хохоча. Очень-очень громко! И это помогло – стало полегче. Когда я накричалась и уже могла потихоньку идти, Саша взял меня под руку.

У дома на крыльце, к радости наших мам, мы поиграли в шахматы. Я бы хотела в настолку, но Саша выбрал шахматы, и мне пришлось – всё-таки гость. И ходил-то за коробкой он. Три раза проиграла и ни разу не расстроилась – всё расстройство вышло из меня с большим запасом на поляне под лопнувшей верёвкой.

После обеда, когда тётя Лена и Саша уехали, а я потихоньку заползла домой, у нас с мамой произошёл такой разговор. Мама сказала:

– Я знаю, что больше всего ты хочешь погулять, но…

– Нет, мама! Больше всего я хочу остаться дома и поиграть с Мухой Ди, который Ёжик.

Мама подошла, потрогала мою голову. С головой всё было в порядке, и тогда мама сказала:

– Я рада, что вы подружились с Сашей. Он хороший мальчик. Что вы делали, когда гуляли?

– Смотрели достопримечательности, – ответила я.

А потом я легла в комнате на ковёр и стала играть с Мухой Ди в кубики, в пирамидку и в «ку-ку». И так много-много раз до самого вечера, пока он не устал и не уснул. Пять следующих дней я не ходила гулять. На любой вопрос о моих планах и желаниях отвечала, что больше всего планирую и желаю играть с братишкой.

А потом я выздоровела.

Глава 26. Игнат

Мама спросила:

– Как дела в школе? Что новенького?

Новенькое – это, конечно, подвал. Кто-то из пятиклашек выложил в школьный чат кривое фото жёлтой двери. Все, кому надо, поняли. Ну, я сразу понял и пошёл проверить. Так и есть: дверь в подвал не заперли. Пошарился немного и написал в классный, который «без классной», что надо собраться на большой перемене. Компанией веселее. Вообще я надеялся, что Соня Царицына пойдёт. Она рассказывала, как впечатлилась катакомбами в Италии. У нас не Рим, конечно, и в этих катакомбах я ни разу не был, но мама говорила, что Екат ничем не хуже. Тоже на семи холмах, а Свердлов напротив Оперного похож на римского Аполлона, у них разница только в одежде. Ну и если нравятся человеку подземелья, то школьный-то подвал должен заинтересовать.

Собрались впятером. Царицына не пришла, хотя сообщение прочитала – я проверил. Пока топтались там, на всякий случай, вдруг кто ещё подтянется, заметил на лестнице другую Соню. К нам она не спускалась. Наверное, не решалась со всеми. Но и не уходила.

– Эй, толстуха бывшая, Оно настоящее, а ты чего припёрлась? Компромат собираешь? – крикнул ей Рома.

– На себя посмотри, а я не стукачка!

– Так ты с нами идёшь? В подвал? На родину? – Рома у нас любитель ужастиков, он их, может, и не смотрел, но тему знает – вроде какой-то подвальный Оно есть, я не в курсе.

– С вами? Нет, – ответила Соня и ушла наверх.

А мы пошли в подвал.

Зря Царицына не пришла – здесь было всё, что положено для приличных катакомб: потолки низкие, стены старые, лампочки тусклые, одна даже потрескивала и мигала – создавала подземный уют. Правда, без росписей на стенах, но это легко исправить. Рома тоже не подвёл, подбадривал полезной информацией:

– А вы знаете историю про подвал?

– Чего? – традиционно спросил Саша Ломов, мы его Сашей Чего зовём.

– Ну то, что дети пошли в подвал, а там была дверь с надписью «Не входить», а на двери нарисована отрезанная голова. Им стало любопытно. Открыли. Вошли в тёмный круглый зал. Посередине пень и ржавый топор. На стенах рисунки таких же отрезанных голов, как на двери была, но видно нечётко. Потоптались, хотели уйти, а забыли, в какую сторону. Ничего толком не видно. Один из них достал телефон. Включил фонарик и посветил по сторонам, дверь найти. И знаете что? В этот момент дети поняли: ничего нарисованного на стенах не было. Только настоящее.

– Чего? – спросил Саша и всё испортил.

Макар исследовал ящики с макулатурой и крикнул:

– Ого, смотрите, что я нашёл! Дневник мёртвого мальчика! Только не спрашивайте «какого?».

– Чего?

Блин, лучше бы он помалкивал.

Я подошёл.

– А дневника мёртвой девочки не было? Я тут с другом ищу одну… Петров Костя, пятый «Б». «Разговаривал на уроке – примите меры!»… тут и оценки… О, да он почти хорошист, если не считать поведения, – наш человек! Хотя тетрадка историческая. Сколько этому Косте сейчас? Может, уже тридцатник или вообще сороковник – старик.

Мы чувствовали, что с подвалом произойдёт непредвиденное. Было такое ощущение, какая-то внутренняя тревога.

Мёртвый мальчик к нам, конечно, не вышел. Но предчувствие не обмануло.

– Так, выходим все! Быстро! Я знаю, что вы здесь! – голос Сергея Павловича, завуча, я узнавал с третьего дня учёбы первоклашкой. С третьего, потому что первого сентября меня ещё никто не знал, а второго Сергея Павловича в школе не было.

– И всё-таки Оно – стукачка! – пробурчал Стас.

И мы пошли на выход. Там нас, конечно, ждали.

– Все тут, я смотрю! Весь свет нашей школы вышел в свет! – Сергею Павловичу так эта фраза «свет в свет» понравилась, что он её несколько раз повторил, а потом, повернувшись к

И снова нам:

– Ну и как вы думаете, красавцы мои любознательные, обрадуются ли ваши несчастные мамы новому сообщению от меня? Индивидуальному и своевременному, но совсем не поздравительному…

И тут зазвенел школьный звонок. Звенел он громко и настойчиво, и Сергей Павлович не мог говорить, а когда затих школьный, в кармане завуча зазвучал его мобильный. Сергей Павлович достал телефон и махнул нам рукой, типа – идите уже, не до вас. И мы пошли. Появилась надежда, что индивидуальных и своевременных сообщений мамам не будет.

В класс по коридору бежали, как полоумные, чтобы быстрее англичанки Кристины получилось. Хотя Кристина и ругается плохо ещё, неуверенно (молодая потому что, неопытная), злить её не хотелось, особенно после подвала. Успели.

Я отдышался, открыл учебник и подумал: «Какая же всё-таки вредная эта Соня», не Царицына, конечно, моя – районная. Подумал так и оглянулся на её парту. Сонина сумка аккуратно висела на крючке у стола, даже пенал был выложен. А Сони не было. Может, её к завучу вызвали, про нас рассказать? Но вообще уроки же идут. Я на Соню не злился, мы и сами виноваты, кому приятно, когда его «бывшей толстухой» и «Оно» называют, я бы тоже обиделся. Жаловаться, конечно, не пошёл бы, но Соня девчонка, а они более ранимые, это всем известно.

Я написал ей: «Ты звонок-то слышала, подпольщица?» Сонина сумка как будто пикнула. Я снова написал: «Урок начался». Сумка пикнула. Я набрал Сонин номер. Сумка заиграла. И я поднял руку.

Сходил на всякий случай к кабинету завуча, послушал. Никого вроде. Спустился к подвалу. Подёргал дверь – закрыто.

– Эй, Соня, ты там?

В ответ за дверью что-то всхлипнуло. Подёргал дверь снова, уже сильнее, но безрезультатно – дверь была заперта.

– Соня, это ты? Ты за нами полезла, что ли?

За дверью уже вполне явно всхлипывали.

– Ладно, не плачь! Я это… Вернусь скоро!

Надежда решить вопрос без завуча улетучилась, как только я посмотрел в глаза напуганной вахтёрше. Она тут же принялась вызванивать по рации всё своё начальство, включая, конечно, Сергея Павловича. Меня хотели прогнать на урок, но я всё равно пошёл со всеми.

У дверей подвала снова столпились завуч, вахтёрша, учитель физкультуры (спортивный зал как раз рядом), я и почему-то учительница музыки. Сергей Павлович торжественно открыл дверь. За дверью стояла Соня. Напуганная Соня. Соня, которая на самом деле ни на кого не жаловалась, а просто выждала время и полезла в подвал за нами.

– И эта туда же?! Нормальная же девочка была вроде – и здрасте, пожалуйста! Как фамилия?

Соня молчала.

– Как твоя фамилия, я спрашиваю, – повторил Сергей Павлович.

Я в первый раз увидел Соню такой несчастной. Казалось, она вот-вот заплачет. Но Соня заметила меня и, вместо того чтобы плакать, сказала чересчур громко и чересчур смело, будто хотела этим кого-то впечатлить:

– Было открыто и не было предупреждений, что ходить нельзя. Мы ничего не нарушили!

– Ого, эта красавица ещё и отвечает! Смелая какая нашлась. А «мы» – это кто, интересно знать? Так вот, моя дорогая, я из тебя эту смелость быстро выведу, на чистую, так сказать, воду. Какой класс?!

Было очевидно, что Соня не имела навыков общения со взрослыми в ситуациях, когда ты нарушил правила. Она растерялась. Сергей Павлович видел, что Соня держится из последних сил, но будто не замечал или хотел проверить, правда ли, что «из последних».

– Так какой класс, я спрашиваю?! И фамилия?! И как зовут родителей?!

Даже сейчас можно было всё исправить, извиниться, пообещать больше так не делать, поблагодарить за спасение и попроситься на урок – сотни раз такое проворачивал и всегда прокатывало, но Соня… Она испортила всё, что могла.

– Не скажу, – тихо сказала Соня и, сорвавшись с места, побежала вверх по лестнице. И на что только она рассчитывала?

Я поплёлся следом.

За пять минут до окончания английского к нам нагрянула целая делегация: Сергей Павлович – завуч по воспитательной работе в роли лидера, наша классная и даже школьный психолог.

– Так, все участники подвальной вылазки сдайте мне дневники!

– Вы знаете, у них бумажных сейчас нет, у нас с этого года необязательно, но скоро родительское собрание, и мы эту тему очень серьёзно обсудим, – сказала наша классная – она старалась уладить ситуацию.

– На собрании – обязательно, и напишите в электронные. Каждому! Особенно последней, которую мы из подвала во время урока спасали! Вон, сидит, красавица!

– Да, да, напишу. Сейчас сбои какие-то, но позже… Всё напишу! Подвал вместо уроков – это, конечно, безобразие! Ох, хулиганы мои! Спасибо, что нашли их всех, что все благодаря вам живы и здоровы! – У нас замечательная классная, и мы молчаливо с ней соглашались. Но Соня всё испортила. Вот что значит отсутствие опыта.

– Но я не заслужила замечание! – сказала она.

Лучше бы помалкивала. А если уж отстаивать свои права, то не тоном провинившегося ребёнка.

Классная тоже красноречиво оглянулась на Соню, её взгляд и мимика остановили бы любого из нас: «Что ты делаешь?! Молчи!» Но Соня любым из нас не была, она была Соней. Поняла, что сказала не то, испугалась ещё сильнее и решила поправиться:

– Не надо мне ничего писать! Пожалуйста, пожалуйста!

Подумала немного и добавила:

– Пожалуйста!

Это была даже не просьба, она умоляла. Какое унижение! Эх, Соня, Соня…

К пятому уроку в чате-болтушке нашего класса девчонки запустили голосовалку: «Кто считает, что подлизываться, унижаться и хныкать перед учителями и завучем – это мерзко, фу-у и отвратительно?» Можно было голосовать «за» или «мне без разницы», я выбрал второе, а большинство первое. Соня и здесь проявила чудеса дипломатии – стала писать, что не подлизывалась, а на мнение одноклассников ей вообще пофиг. Тогда была запущена ещё одна голосовалка: «Кто за то, чтобы в чате не было тех, кому на других пофиг?», я даже не голосовал, там и без меня всё решили. И Соню из группы удалили.

– Так чего в школе? – повторила свой вопрос мама.

– Нормально. Пойду к себе. Чёт уроков много сегодня, некогда.

И пошёл в свою комнату дневник девчонки читать. Только мысли у меня всё время улетали куда-то. Ведь я же спас Соню, учителей вызвал её открыть, почему мне так неспокойно? Я же Соне не нянька, в конце концов. Начал читать – и как будто это Сонин дневник, хотя

Ну и набрал Лёху:

– Слушай, тут такое дело, девчонка есть, клёвая, она в головоломках с цифрами, как твой дядя в тракторах. Давай ей шифровку покажем, пусть разгадывает.

Лёха обиделся. Рассказал, что он, пока я с девчонками прохлаждаюсь, был весь в навозе с головы до ног. Но слово сдержал, в отличие от, и теперь знает аж трёх Иванычей подходящего возраста, которые раньше в деревне жили. Два Иваныча нам вряд ли подходят, Иван Федорович и Иван Петров жили в деревне в восьмидесятых, но уехали до восемьдесят девятого точно. А вот у третьего – Ивана Игоревича Скрытникова – было, по данным сельсовета, трое дочек, но прописана в деревне только первая. Вторая уехала в город вместе с отцом. А про третью вообще никто ничего не помнит. Была и сплыла. А куда сплыла – неизвестно. А нам – известно. И Лёха уже начал к старшей приглядываться, следить за её домом, чтобы изучить и незаметно разговорить, когда появится подходящий повод.

Глава 27. Тетрадка

Мы каждую перемену с Анькой и Наташкой бегаем в пионерскую. Там весело, и учителя никогда не заходят, можно болтать, о чём хочется. Мальчишки залетают тоже. Но от них толку ноль. Заглянут, скажут какую-нибудь глупость или, ещё лучше, мимо промчатся, стулья свернут, за волосы дёрнут и с криками сумасшедших чаек вылетят наружу.

Наверное, я буду скучать в лесу по нашей пионерской. Даже по парням. Оле мы, конечно, заведём кого-нибудь, собаку или белочку. Она любит животных.

А я заведу себе сосну. Буду ей истории рассказывать, а она в ответ шуметь и шишками кидаться. Прямо как наши мальчики, не отличишь.

Сегодня наша пионервожатая Ксюша раскрашивала объявление про конкурс: «Лучшее стихотворение о дружбе». Мы ей помогали красить и к стене в коридоре крепить. Стих надо самому сочинить. И призы есть. Раньше бы я участвовала, но сейчас нет. Поэта из меня так и не вышло.

История про конкурс

В прошлом году меня отправили на поэтический конкурс – это такое место, где дети читают свои стихи и получают за это призы. Или не получают. Почему выбрали меня? Я когда-то готовилась стать знаменитым поэтом.

Во втором классе мне сильно захотелось, чтобы меня любили.

В классе висели портреты: двое дядек с бородой, а один без бороды, но кудрявый, как барашек. Учительница сказала, что это великие русские поэты, которых все люди знают и любят. Я тогда не запомнила, как звали поэтов, но запомнила, что их все любят. И решила писать стихи.

Сначала мои стихи никто не слушал. Но постепенно к ним привыкли. И на конкурс от школы меня вписали первой. Ещё туда вписали Владика. Он не рассчитывал стать великим и знаменитым и писал стихи только к праздникам.

Наши с Владиком произведения напечатали на листочках: по одному нам, чтобы не забыли своё творчество, и комиссии – для ознакомления.

Стихотворение Владика начиналось так:

С Восьмым марта поздравляю,

Счастья и любви желаю,

И здоровья, и конфет,

И поменьше разных бед.

Да, да, да, да,

Все проблемы – не беда…

Ещё у него была поэзия к Новому году и ко Дню учителя.

А моё стихотворение начиналось так:

На бугристом утёсе

Мальчик задумчивый спит.

Снится мальчишке остров —

Туманною зыбью покрыт.

Найти этот остров нетрудно,

Но трудно свой сон не забыть,

Проснувшись, построить лодку,

А в лодке на остров приплыть…

Я не была на море, но когда-нибудь обязательно побываю. Буду сидеть на утёсе, как этот мальчик, про которого стихотворение написала, и смотреть на море. Смотреть и смотреть, до самой ночи, пока не засну.

Наши стихи оказались про разное, так что мы попали в разные группы чтецов: Владик до обеда, а я – после.

Конкурс проводился во Дворце пионеров на Вознесенской горке. Этот дом правда на дворец похож. В нём много-много окон, получается, и комнат тоже. Я когда мимо на автобусе проезжаю и смотрю на него, думаю, как это – жить в большом доме. Здорово или, наоборот, ужасно. В нём же действительно люди жили – одна семья. У нас на четверых одна общая комната, ещё есть кухня, тоже общая, и сени, но всё равно вещи теряются, а тут сотня комнат. Вот снял ты, например, в одной комнате носки, побежал в другую и там галстук оставил в каком-нибудь ящике, потом в третьей вспомнил, что ещё в домашнее не переоделся. А утром через пятнадцать минут в школу выходить (ну или куда они там ходили, всё равно же учиться надо), а где что лежит – уже забыл. Ладно, с одеждой ещё можно вспомнить, где был вчера, что делал, а если нужны ножницы для трудов? А ты ими пользуешься раз в год. Ну и где их искать? Вообще, когда комнат слишком много и ты в них один, ну или несколько человек, то неуютно, ходишь и ищешь целый день, где другие люди сидят. В общем, дворец я, наверное, себе бы не хотела, но вот отдельную комнату или хотя бы сени только для меня одной – есть такая мечта.

В этом дворце, где у нас конкурс назначили, ещё и много тайных ходов. Если их найти, можно вообще пропасть в подземельях или сокровища откопать. Но год назад я этого ещё не знала и упустила свой шанс, поэтому сидела, как все, в большом зале – ждала очереди.

Передо мной читала стихи очень большая старшеклассница. Она была и высокая, и толстая, и вся в чёрном. Если честно, старшеклассница ужасно странно свои стихи читала, я сначала подумала, что она плачет. Стало неприятно – разве можно так вести себя на сцене? Но ей аплодировали. Тогда я тоже решила тянуть гласные и делать вид, что вот-вот заплачу. Как будто у меня ужасно живот болит. Я подумала, что это такое правило, так положено. Ведь у меня ещё не было опыта на сценах со стихами выступать. Мальчишки на переднем ряду сначала захихикали, а потом вообще руками лица закрыли и затряслись – хохотали надо мной. На них цыкнули. Но мне стало обидно. Если бы

Дядька в блестящем костюме меня окликнул. Спросил, куда это я собралась. Я ответила, что домой, потому что уже прочитала стихи и вообще есть хочу.

– Не уходи, скоро будет награждение. Мне твоё произведение про мальчика, который мечтает попасть на остров, очень понравилось.

Он так и сказал «произведение». А потом сказал, что у него есть для меня специальный приз. Наверное, я была по-настоящему голодная, потому что подумала, что он намекал на шоколадку или хотя бы «Пальму»[1].

Перед награждением на сцену вышла другая старшеклассница в красивом кружевном платье, похожем на платье невесты, только чёрном. Я так и не поняла, почему почти все взрослые пришли на чтения в чёрном, может, это тоже такое правило. Но платье было о-бал-ден-ным! Такое правда только на свадьбу. Надевают же невесты чёрные платья. Например, если свадьба уже назначена и гости приехали, а жених умер. Что тогда делать? Старшеклассница-невеста сыграла на скрипке. Я первый раз в жизни слушала скрипку не на пластинках, а так, по-настоящему. Музыка у неё оказалась не хуже платья. Я даже забыла про это платье, когда слушала.

После скрипачки выбежал тот самый дядька с бантиком и специальным призом. Оказалось, что он сам немного поэт и ведущий награждения. Он сказал:

– Мы подвели итоги конкурса. Наше жюри задержалось, никак не получалось принять окончательное решение – сегодня было много прекрасных произведений. Поэтому сначала я хочу сказать: если вы не получите приз, пусть вас это не расстраивает. Вы сейчас в том возрасте, когда легко под влиянием негатива загасить искру.

А потом он ещё что-то сказал, но я думала про чёрное платье и не услышала.

– Прошу вас, не потеряйте! – закончил свою речь ведущий.

– Чего не потерять? – спросила я Владика.

– Он говорит, чтобы ты не плакала и не расстраивалась, если ничего не выиграешь, а то не быть тебе поэтом – потеряешь и талант, и искру, и всё на свете.

– А-а-а, я думала, что-то серьёзное, – сказала я.

У сцены стоял стол с призами. На нём лежало много классных вещей. За первое место полагались наручные часы, но, кроме, часов там ещё были: шахматы, настольная игра, пластинка, бинокль, ручка с кнопками и разноцветным стержнями, готовальня и много чего, даже калькулятор!

Ручка? Калькулятор? На городском конкурсе? Я бы на него даже не пошёл…

В этом месте я отложил тетрадь. Слишком уж неразборчиво написано, да и мама позвала ужинать. Жевал котлету, а сам думал, что девчонка эта, из дневника, прямо как Соня, придумала себе какую-то ерунду, сама себя глупо выставила, а потом обиделась. Кто же так с людьми общается? Понятно, что её никто не любит. От всех этих мыслей не хотелось разбирать текст, где написано непонятно, поэтому читал только понятное[2].

…дёрнул меня за рукав:

– Чего спишь? Иди!

Дядька с бантиком повторил мою фамилию и сказал, что у меня …цатое место – последнее из призовых. Я вышла на сцену. Бантик пожал мне руку, сам сходил к столу и отдал то, что осталось. А остался там только пузырёк с шампунем. Для вьющихся локонов.

Я шампунь взяла, конечно, но ждала шоколадку. Дядька выдержал паузу. Когда в зале перестали хлопать, сказал, что у него для меня есть особый подарок. Он достал из кармана маленькую книжку, синюю с золотыми буквами и завиточками. Я поблагодарила за книжку. И осталась на сцене. Смотрела, когда же он вытащит из кармана обещанный шоколад. Тогда Бантик снова пожал мне руку и сказал, чтобы я не потеряла свой талант. Я снова поблагодарила и смотрела на него. Все опять захлопали, а дядька сказал, что я могу идти.

– А где же шоколад? – спросила я.

В зале засмеялись. Я поняла, что это надо мной, а шоколада не будет, и вернулась к Владику.

– Молодец! – сказала мне старшеклассница, которая до этого плакала на сцене. Когда меня награждали, я так растерялась – сло́ва сказать не могла, а ты даже пошутила с ведущим. И аплодисментов больше всех собрала.

А Владик сказал:

– У тебя целых два подарка, а у меня ни одного – это нечестно. Я тоже хорошо читал, просто про меня забыли. Делись.

Я посмотрела на книжку и шампунь и протянула ему бутылку. Владик помотал головой, потому что шампунь для девчонок, и он уже настроился на книжку. У него мама даже макулатуру за книжки собирает, а тут просто так вручили. Но книжка мне стоила шоколадки, я никак не могла её отдать, не прочитав.

Тогда я сказала Владику…

Вот что за каракули начались! Писала же раньше по-человечески, а сейчас ужас, а не почерк! Вот так делаешь человеку добро, разбираешь буквы или из подвала спасаешь, а она… вот сама же всё испортила… я-то тут при чём? У меня вообще тут расследование, я сопли за какой-то девчонкой вытирать не нанимался!

…Родители гордились нашими с братом достижениями. Муха Ди постоянно чего-то достигал: то он научится ходить, то «ма-ма» говорить, то отрастит себе новый зуб. А у меня с достижениями скудно.

Не удивлён. С таким-то характером.

Поэтому, когда я пришла домой, сразу же похвасталась:

– Я выиграла поэтический конкурс.

Мама посмотрела на приз и сказала, что, судя по шампуню, это было не первое, а третье место, и я с ней согласилась. Тем более что и папа, и мама считали третье место на городском поэтическом конкурсе «невероятной победой и редким талантом». Меня обняли. Даже три раза! С запасом!

На следующий день в школе был классный час. Мы обсуждали какое-то мировое событие, а в конце учительница сказала:

– В нашем классе тоже есть событие. Пусть и не такого масштаба, но очень важное для школы. Одна из учениц нашего класса заняла третье место на городском поэтическом конкурсе.

И все посмотрели на меня. Мне вдруг стало нехорошо, будто я съела на обеде что-то не то. Оказалось, после того как я похвасталась дома, мама похвасталась учителям в школе. Я не подумала, что она будет мною хвастаться.

– Это всё неправда! Она заняла самое последнее место! Самое последнее, за которое давали призы. Самые дурацкие призы. Я даже не помню, какой там был номер, – сказал Владик.

Тогда я поняла, что точно съела что-то не то на обед и убежала в туалет. Обратно на урок решила не возвращаться. Вместо этого достала из кармана синюю с золотыми завитушками и взрослыми стихами книжку, которую получила на конкурсе,

Расстроилась, заплакала и потеряла свой талант.

19,11,23 15 31,4 33,19,11,5,11 12,33,4,20,15 5,10,25,15,20,8,20 67,3,14,19,3,20.

Отношения с одноклассниками после этого совсем испортились, они и раньше были не супер-пупер, а сейчас даже поговорить стало не с кем.

Глава 28. Игнат

У Сони с ребятами тоже было всё не супер-пупер. Соня в классе ни с кем не разговаривала. Ну и её в ответ игнорировали. Я с ней тоже в классе не разговаривал, может, повода не было, не знаю. И в целом у нас на переменах обычно парни отдельно и девчонки отдельно. Девчонки что-то корейское обсуждают, у них свои словечки: кей-поп, айдолы всякие, манхва… – инопланетяне какие-то. Я плохо их темы понимаю. А у нас серьёзное: сегодня про подвалы, например, говорили.

– Школьный жалко, конечно, что закрыли, но там до нас уже столько людей пошарилось – бесперспективно. Вот залезть бы в какое-нибудь по-настоящему древнее место, – это Стас сказал, он древностями не увлекался, но залезть куда-нибудь любил, как и я.

– Под дворцом, который… на Вознесенской горке… вот там самые древние ходы. Мне мама про них рассказывала. Когда она маленькая была, узнали, что этот дворец итальяшка строил, известный, а не просто какой-нибудь, а они специалисты по подземельям, вон, Царицыну спроси, – ответил я.

А сам посмотрел на Соню Царицыну: услышит? подойдёт? Типа: «А чего вы тут меня обсуждаете?» Но Соня Царицына нас не слушала, зато слушала другая Соня.

– Самые древние подземелья на Плотинке – пороховые погреба, только их ещё не нашли. Но на старых картах они есть, – сказала она.

– А ты откуда знаешь? И чё подслушиваешь? – это Стас сказал, он обычно не наезжает. Не знаю, чего на него нашло.

– Книги читала. Есть такая штука – «книга», там ещё буквы, как в чатах, только их бо-о-ольше! А вас подслушивать и не надо, орёте как ненормальные.

И отошла. Хотя до этого всё-таки слушала, я по глазам увидел, ей было интересно, поэтому и встряла.

– Нормально? Пришла и нагрубила. Вы слышали? Будто я книг не читаю, что ли? – Стас даже обиделся, от Сони он такого не ожидал, обычно это Соне все неприятное говорили.

– А ты читаешь? – спросил я не без улыбки, конечно.

– Ну, учебники-то точно. Иногда. Если понятно написано.

Соня ушла из школы, не дождавшись меня, хотя мы и договаривались накануне, что будем ждать друг друга. Я ж книжку отдать хотел. Сильно запыхался, пока её догонял. А Соня даже не сбавила шаг, чтоб я отдышался. Скорее наоборот, шла, будто не домой, а в школу опаздывала. Может, всё ещё злилась из-за чата-болтушки? Хотя я-то тут при чём.

– Знаешь, уф, есть такие звёзды – гиперскоростные, они могут та-ак разгоняться, что даже вылетают из галактик, почти как ты из школы, – выдохнул я, когда немного выровнял шаг.

– Раз ты такой астроном, лучше скажи, как мне увидеть падающую звезду? – буркнула Соня, продолжая лететь вперёд не хуже метеора, о котором спрашивала.

– Падающую звезду? – зачем-то переспросил я.

– Да, и желательно большую, у меня есть несколько важных желаний.

– Желаний?

Соня повернулась ко мне и ответила как-то совсем не в своём стиле:

– Для астрологии, я так понимаю, хороший слух не критичен?

– Да я просто… э-э… тебя фиг поймёшь. Давай про падающие расскажу, это вообще не звёзды, а что-то типа камней, которые остались от разрушенных комет. Они могут падать на Землю – тогда их назовут метеоритами, а могут и просто мимо пролетать. Мы это в пятом классе проходили по природоведению, не помнишь?

– Помню. Но забыла.

Мы с Соней как-то по-разному запоминали школьное. Она хорошо училась по всем предметам и писала на отлично контрольные, готовилась к ним, но после контрольной быстро забывала, что там было, будто стирала из памяти, чтобы записать новую порцию знаний. А я, наоборот, учился средне, ну очень средне, но, если тема мне нравилась, я её для себя самого помнил.

– И что с желаниями? Когда их загадывают? – спросила Соня.

– Не знаю. Папа рассказывал, что, когда я был маленький, он видел, как падал огромный Челябинский метеорит. Он прилетел к нам из пояса астероидов, между Марсом и Юпитером. И был суперзаметным. От удара в домах окна повыбило, а детям уроки отменили. Может, они как раз это и загадывали.

Я рассказал Соне, как искали метеорит и достали из озера Чебаркуль, за Челябинском, огромный его кусок, больше шестисот килограммов.

Соня слушала.

– А всё-таки ты эгоист, – сказала вдруг Соня, но не зло, а как-то примирительно.

– Почему? – спросил я.

– Я спрашивала тебя, что ты любишь и что не любишь, а ты меня – нет.

– Да я и так знаю, ты ж говорила: историю, загадки всякие математические, головоломки, а ещё в проблемы вляпываться.

Соня отвернулась, и я быстро добавил:

– Да шучу я, шучу. Рассказывай давай. Спрашиваю. Что ты больше всего любишь и не любишь?

– Я не люблю пылесосить и мыть посуду, наш школьный туалет не люблю – там воняет всегда, не люблю физру на лыжах и на коньках тоже и вообще физру, кашу по утрам в выходные, любую, кроме пшённой, но мама её редко варит, когда долго нет автобуса, не люблю, когда обзывают толстухой, Оно, плаксой и вообще не по имени называют, а ещё свою дурацкую куртку и зимнее пальто.

– А ты стихи сочинять любишь? – почему-то спросил я.

И Соня вдруг улыбнулась, такую улыбку я в первый раз у неё увидел – красивая оказалась эта улыбка, да и сама Соня, будто я ей что-то приятное сделал, цветы подарил или типа того.

– Немного. Иногда получается.

– Дашь почитать?

– Нет, конечно. Вот ещё!

– Что ещё любишь?

– Истории про дома, не кто, что, когда построил, а тайны разные, кто жил и что с ним потом случилось; люблю, когда мама делает салаты к празднику, а я рядом смотрю телевизор, и все вокруг довольные; конфеты «Рыжик» с морковкой и жевательный мармелад, а ещё ириски; когда взрослые у меня совета спрашивают; головоломки и шифры тоже, а ещё с тобой из школы ходить – разные глупости слушать, про твои звёзды тоже.

Почему-то у меня после её слов уши стали горячими-горячими и зачесались.

– Соня, слушай, мы с другом важную тайну разгадываем, преступление. Нам нужен дешифровщик, который сможет сообщение разгадать. Шифровку. Давай я её тебе покажу. Вдруг разгадаешь. Только. Только это наш секрет. Никому нельзя говорить. Пока не разберёмся.

– А я не болтушка. И,

Глава 29. Тетрадка

В прошлом году со мной началось что-то странное. Сначала я снова принялась копить календарики, как маленькая. Даже шила одёжки для пупсиков. Смешно! А потом мама принесла книжку Джованьоли «Спартак»[3]. Сказала: «Ты же любишь всякое историческое, и про приключения, и про рабов, как они за свободу борятся, – вот здесь про всё это вместе». Стала читать. Интересная книга, но, как назло, там во всё вмешивалась любовь! Ужас! Конечно же, я начиталась и влюбилась. Если кому рассказать, вот смеху будет! Но для «До-диких историй» можно.

История про контрольную

Его звали Паша Орлов. Точнее, он и сейчас Паша Орлов. В прошлом году Паша учился в шестом классе, а я в пятом – вообще без шансов. Да я и не знала, что делать, если кто-то нравится. Вместо того чтобы говорить Паше какие-то хорошие слова и попробовать подружиться, я, как шаровая молния, пролетала мимо, закрывалась в классе или в туалете, а потом стояла и думала: успел он меня заметить или нет?

А ещё, как Шерлок Холмс, целую четверть собирала информацию. Я узнала, что Паша занимается карате по четвергам, учится так себе, и у него есть мама. Она приходит в школу, если он получает плохие оценки, и разбирается. Это, наверное, даже хуже, чем когда мама всё время в школе. Я познакомилась с несколькими девчонками из его класса. Специально, чтобы про Пашу узнавать. Детективы так делают, когда собирают сведения о подозреваемых. Девчонки мне рассказали, что в классе есть отличница – Оля Иванова, она страшная стукачка, но учится лучше всех, учителя её любят. Есть хорошие мальчики, которые всем помогают. А Паша не вредный и не хороший, для него это неважно, он классный и многим девочкам в классе нравится, как и мне. То, что как и мне, я им не рассказывала, конечно.

А потом произошёл такой случай. Валя Лобанова, с которой мы вместе не любили русский, а любили носиться по школе, заболела. Мы с Владиком и Наташей пошли Валю навестить. Играли в интересную игру, я такой никогда раньше не видела: там надо было покупать улицы и строить на них дома. Мы три часа играли, такая она длинная оказалась. А потом просто сидели и пили чай, болтали о всяком. И я спросила у Владика, как он себя ведёт, если ему какой-то человек нравится. Я подумала, что вдруг я Паше тоже нравлюсь, он что-то делает, подаёт знаки, а я их просто не понимаю. А Владик тоже мальчик, должен знать. Владик вместо того, чтобы как нормальный человек ответить, начал умничать:

– Что значит «нравится»? По-разному нравиться можно.

И я тогда ему сказала:

– Ну просто нравится, и всё. По-обычному.

А он:

– Если по-обычному – мы бы дружили, как с Валей дружим. Одному моему приятелю девчонка не по-обычному понравилась, вот тут ему пришлось попридумывать.

Я спросила, что именно он попридумал.

А Владик сказал:

– Да много всего, чтобы она не догадалась никогда, что ему нравится. Чтобы наоборот думала.

И мы вместе с Валей спросили:

– Почему?

Из Владика надо всё клещами вытаскивать.

– Почему-почему. Потому! Если девчонка узнает, что кому-то нравится, будет хохотать, как сумасшедшая. А что, ты втюрилась в кого-то? – это он меня спросил.

И стал сам хохотать, как сумасшедший, чуть на пол со стула не упал. Не вышло нормальной беседы. Повезло, что Владик скоро домой ушёл, и мы с девчонками смогли поговорить по-человечески.

Наташка у нас в классе считалась самой красивой и популярной девочкой. Если бы я была мальчиком, я бы тоже на неё заглядывалась – она красивая. Наташка сказала:

– А я знаю, что бы делала, если бы мне кто-то из мальчиков понравился.

И замолчала так загадочно.

– Ну? – спросила Валя.

– Я бы ему записку написала: «Ты мне нравишься». Но подписывать бы не стала, чтобы он не понял, кто написал. Чтобы он стал мучиться и сам бы в меня влюбился.

Кто-то из нас, я или Валя, спросил:

– А если бы он в ответ не в тебя влюбился, а в другую девочку?

На это Наташка почему-то обиделась. И мы не стали с ней спорить. Наверняка в неё действительно все сразу влюбляются. Эх, хотела бы я быть как Наташка, у неё совсем другая жизнь, не то что моя.

Валя сказала:

– Если бы мне кто-то понравился, я бы постаралась его порадовать, чем-нибудь помочь, поддержать. Мне мама говорит, что так и любят. Я с ней согласна.

Вот эти Валины слова я хорошо запомнила. И решила, что буду так же делать. По-правильному.

Моя мама приносила домой контрольные работы с ответами ребят и проверяла их дома за кухонным столом. А я рядом чай пила. Она вела уроки в том классе, где Паша Орлов учился. Этой вредной Ольке Ивановой она всегда ставила пятёрки, а Паше – трояки. Хотя я уверена, что он старался, – у него иногда по два-три ответа на вопрос написано, а потом зачёркнуто. Я так же делаю, когда думаю, решение ищу. Как-то раз мама отвлеклась, а я взяла листочек с Пашиной работой и написала на обратной стороне «ты мне нравишься», как Наташка советовала. После этого мне стало сразу ужасно смешно и ужасно страшно. Одновременно. Пришлось даже из кухни уйти, чтобы мама ничего не заподозрила. Я принялась ждать, что будет: начнёт Паша мучиться и в меня влюбляться или нет?

Но ничего не произошло. Орлов вёл себя как обычно. Будто ничего не случилось.

Я спросила маму, раздала ли она листочки с контрольными, а мама ответила, что контрольные обратно не раздаёт. Она хранит их у себя и показывает, если кто-то захочет с оценкой разобраться. Получается, я зря записку писала – всё равно её никто не прочитал.

В конце четверти у шестого «Б» (Пашиного) опять была контрольная. Мама принесла работы домой и оставила их на столе, чтобы проверить в выходные. Сверху лежал листочек Оли Ивановой. Олин почерк – ровный, как будто по линеечке, с небольшими завитушками, без единой помарки – ни с каким другим не спутаешь. Я покопалась в стопке и нашла Пашину работу. Всё как обычно: наисправлял, нагрязнил.

У меня сразу появилась хорошая идея, как именно я буду помогать человеку, который нравится. Я взяла такой же листочек бумаги, как в контрольных. И переписала на него всё, что у Паши сверху было: «Орлов П. З». Подумала, что за отчество

Взяла работу Оли Ивановой. Оля вверху аккуратно написала: «Оля Иванова. Контрольная работа по итогам первой четверти» и поставила вертикальную палочку. А ниже в столбик цифры: один, два, три и так далее – номера вопросов, а рядом другие цифры – номера правильных ответов. У них был тест.

Я переписала все ответы Оли на листок под Пашиной фамилией. А потом положила в стопку с контрольными, а Пашину работу спрятала в стол – на память.

Мне стало радостно и спокойно. Я даже перестала убегать, когда встречала Орлова в коридоре. Смело смотрела ему в глаза – ведь я, как и любой хороший человек, которому кто-то нравится, помогла и поддержала.

Через неделю мама пришла домой злая. Заглянула в комнату, где я домашку писала, и грозно сказала:

– Иди на кухню! Будем разговаривать!

Я сразу поняла: меня будут за что-то ругать.

Мама сказала, что к ней приходила мама Паши Орлова выяснять, почему у Паши двойка за контрольную. А когда моя мама достала его работу, мама Паши сказала, что это не её сына листочек. Потому что Пашин почерк она всегда узнает.

– Что ты на это скажешь? – спросила меня мама.

По-моему, я тогда не ответила, подумала, что Пашин почерк и я бы всегда узнала по количеству помарок и исправлений.

– Хочешь услышать, что было дальше? – ещё более грозно спросила мама.

Честно говоря, я не очень-то хотела.

– А дальше я сама посмотрела на контрольную работу Паши Орлова. Почерк действительно был не Пашин. Это твой почерк!

Она достала из сумочки листок бумаги, на который я переписала ответы Оли Ивановой. Все цифры были подчёркнуты красной пастой как неправильные, а ниже и стояла оценка «два». Мамины слова я отлично запомнила. Она сказала:

– Раньше ты вела себя отвратительно только дома, а сейчас ещё и портишь детские работы. Ты нехорошая девчонка! Из-за тебя мне было очень-очень стыдно перед Пашиной мамой. Повезло ещё, что всё выяснилось, а то мальчик получил бы «два» совершенно незаслуженно. Как так вышло, объясни мне, пожалуйста?!

На это я молчала, точь-в-точь как герои-пионеры из моих любимых военных книжек. И мучилась потом, почему ответы оказались неправильными.

Секрет раскрылся в следующей четверти. Тамара Григорьевна, наша учительница, объявила контрольную работу. Саня Чижиков сразу сказал, что плохо видит, и пересел ко мне за первую парту – я разрешала ему списывать. Мы достали листочки, а учительница подошла к нам и поставила на Санин палочку. Она сказала, что у Сани и у всех, кто сидит за ним, будет первый вариант, и надо написать на своих работах цифру один или поставить вертикальную черточку. А у всех, кто сидит за мной, – второй вариант, и сразу после фамилии должна стоять цифра два. Я справилась с контрольной на отлично, а Саня – на трояк. Он не смог у меня списать. Но я всё время думала об этой вертикальной палочке.

Дома я достала настоящую работу Паши и посмотрела на неё. И мне совершенно точно стало понятно, что сверху написано не «Орлов П. З», а «Орлов П.», и рядом стоит не буква З, а цифра 3 – Паша писал третий вариант. А ещё я вспомнила, что на работе Ольки Ивановой стояла вертикальная палочка – такая же, которую написала Тамара Григорьевна Сане на его чистом листе.

Вот такая история. Хотела по-правильному поступить, как Валина мама советовала, а получилось как всегда.

А в конце учебного года Пашу из нашей школы перевели. Они переехали куда-то. Я пыталась разузнать, но девчонки мне ничего нормального не рассказали.

Вчера мы с моей Олей придумывали, как будем жить в лесу, когда устроимся. Оля переживала, будут ли родители волноваться, если мы уйдём, а я почему-то про Пашу вспомнила. Хорошо было бы, если бы он узнал об этом. Что бы он тогда сказал, интересно?

67,11,22,11 1 19,4,25,1 5,10,25,5,10.

Глава 30. Игнат

Соня стояла на автобусной остановке: маленькая, худая, волосы в две косички. А вот куртка ей совсем не подходила: старая, огромная, с жирными пятнами на карманах – уродская. В такой хорошо по деревне разгуливать, но не в нашу школу надевать. У нас девочки модно одеваются, понятно, почему Соня им не нравится. А мне без разницы, мы ж так, просто общаемся. Пока я её разглядывал, автобус пришёл, и в автобусе я сразу рядом встал.

– Привет. Хочешь? – Я протянул Соне открытый пакетик с жевательным мармеладом.

Соня сжала губы и стала похожа на Кирилла, когда его в игре на одном и том же месте в пятый раз убивают.

– Не сегодня.

Я пожал плечами и хотел убрать, и вдруг она передумала:

– Это мои любимые, можно я всё-таки возьму, но есть не буду. Я их завтра съем.

Она вытащила из пакетика несколько конфет и сунула их себе в карман.

– Они же прилипнут к карману, – сказал я.

– Ничего, у меня там бумажка.

– Чего?

– Бумажка в кармане, специальная – для еды, которую нельзя пока есть.

Она широко открыла карман: там действительно лежала сложенная вдвое бумажка, в неё она и положила конфеты.

Наверное, когда я малышом увидел фокусника, который из совершенно пустой коробки достал кролика и кошку, выражение моего лица было примерно таким же ошарашенным, как сейчас. Поэтому Соня объяснила:

– Просто сегодня четверг, а по четвергам я не ем. Но если приходится – родители заставляют или появляется что-то вкусное, – складываю в карман, на будущее.

Фокусник продолжал чудеса с коробкой, из неё теперь вылетела стая голубей, – я удивлённо смотрел на голодную девочку, которая носит еду в карманах, в сложенных вдвое бумажках, чтобы её не есть.

– Ну а что делать? Я же была очень толстая, жуткая толстуха и решила похудеть. Сначала просто ела поменьше, а потом поняла, что если вообще не есть, то худеешь быстрее.

– Ну, это логично, но так и умереть можно, наверное.

– Я только один день в неделю так делаю, по четвергам, в остальное время ем, но мало. Прикольно придумала, правда?

– Ну-у, даже не знаю. А что тебе родители говорят? Про твоё похудение. И что не ешь ничего.

– Мне кажется, они не заметили. Ну, или думают, что это возрастное.

– Они не заметили, что ты ничего не ешь? Моя мама в мою тарелку на обеде чаще, чем в свою смотрит.

– Я ж говорю: в карман складываю. А так

– Ну, ты уже достаточно большая для «не вовремя»… Слушай, а ты поэтому за лето не выросла, а даже уменьшилась?

Соня не поняла мой вопрос, поэтому я объяснил:

– В прошлом году вы же с подружкой твоей, Ксюшей-очкастой, почти самыми высокими в классе были. Вас на физре всё время впереди меня ставили. А сейчас ты, по-моему, самая маленькая. Может это потому, что ешь мало?

Соня задумалась – наверное, не обращала внимания на свой рост. А потом сама про наш секрет заговорила. Я Олину тайну на листочек переписал, чтобы точно так же, как в тетрадке получилось, сфоткал и переслал Соне в мессенджер.

– Я твою шифровку вчера весь вечер смотрела, прикидывала.

– И что?

– Сложно. Информации мало. Мне бы раза в два побольше текста.

– У меня ещё есть.

– А чего ж ты молчал? И дал не весь.

– Там кусочки маленькие, в тексте, этим же шифром. Но нам они не интересны. Важно этот разгадать.

– Ну и балбес ты, Игнат, оказывается. Шифр-то тот же самый! Чем больше текста на нём написано, тем проще разгадывать. Если это шифр простой замены, то надо учесть частоту употребления букв. Самая частотная это О, потом Е и так далее.

– Я не знаю, простой замены этот шифр или непростой.

– А кто его писал? Мне контекст нужен. Вокруг этого шифра что-то ещё было? Другие слова? Нешифрованные?

– Может, были. Ты много вопросов задаёшь. Для дешифровщика. Это же секрет.

– Секретничай дальше. Я тебе сказала.

Мы подошли к месту, где обычно прощались, и я спросил:

– А где ты живёшь? В каком доме?

Соня указала на длинную девятиэтажку, мимо которой я хожу в продуктовый.

– Пошли, провожу. Мне без разницы, что сейчас повернуть, что у твоего дома, – одинаково по расстоянию.

И мы пошли. Соня молчала.

– Я не то что тебе не доверяю, просто это же общий секрет, не только мой.

– Мне пофиг.

Опять шли молча.

– У меня мама тоже худеет, – решил поделиться я. – Она торты не ест, чай пьёт без сахара и в бассейн ходит. Наверное, все девчонки любят немного похудеть.

– И что? Получается?

– Наверное, она не толстая и не худая. Красивая! Но мы с папой останавливаем её иногда, чтобы не сильно увлекалась, а то совсем худые – злые и некрасивые, а зачем нам злая и некрасивая мама?

Мы дошли до Сониного дома, и я отдал ей пакетик с мармеладом, только пару штук себе взял (не в карман, конечно, сразу съел). Когда за угол поворачивал, мне показалось, что она конфету из пакета достала и в рот сунула, но, может, просто показалось.

Глава 31. Тетрадка

Со мной точно что-то не так. Особенно в последнее время. Почему-то, вместо того чтобы учиться, мне хочется отпроситься в туалет, а самой гулять по коридору, тянет опоздать на урок, прогулять физру, побегать по школе. Нравится прятаться от учителей, беспокоиться, бояться, переживать. Что из меня вырастет?

Конечно, я хотела перевоспитаться, исправиться, стать другой. Сейчас напишу про клюкву, и будет понятно, насколько я безнадёжна.

История про клюкву в сахаре

Я нашла в шкафу у родителей книгу по самовоспитанию – «Поговорим, сын». В ней был совет начинать улучшать себя с силы воли. Надо было найти то, что больше всего хочется, и от этого отказаться.

Папа как раз привёз с севера клюкву, и мама сделала «клюкву в сахаре». Она брала самые крупные крепкие ягоды, макала их в яйцо и бросала в сахарную пудру. Белые мокрые колобки мама насы́пала в крышку от большой коробки и поставила повыше на кухонные ящики – сушить. Сказала не трогать до праздников. Это было в субботу. А в понедельник я подумала, что лучше всего начать воспитывать силу воли с недосушенной клюквы – моя сила воли тоже была ещё некрепкой. И я сняла крышку с сахарными ягодами.

Клюква выглядела подсохшей. Я поставила крышку с воспитательной клюквой рядом, а сама села за уроки. Через какое-то время мне стало совсем нехорошо. Очень захотелось чего-нибудь сладкого, клюквенно-сахарного. Тогда у меня появилась идея. Я сходила на кухню и взяла из шкафа баночку с Мухиным яблочным пюре. Мама говорила:

– Не трогай баночки младшего брата. Ты взрослая девочка и можешь съесть обычное яблоко, а он не может.

Но дома не было обычных яблок. А баночки с Мухиным пюре были. После двух баночек мне стало полегче. И я снова села за уроки. Даже почувствовала, как улучшается сила воли, и сделала всю математику, ни разу не отвлекаясь на ягодные конфеты.

После математики надо было делать русский, а я проголодалась. В холодильнике стояла кастрюлька с вермишелью и гуляшом, но мне совсем не хотелось ни вермишели, ни гуляша, а хотелось чего-то полезного, с лесными витаминами. Я решила, что маленькая съеденная клюковка никак не повлияет на эксперимент с силой воли. Даже наоборот! Если съесть одну конфетку и не позволять себе больше, то сдерживаться сложнее. Значит, сила воли вырастет! Так что я быстро съела одну ягодку и принялась за русский.

Все буквы О в словах получались похожими на клюкву. Я посмотрела на часы. Тренировка по силе воле шла уже больше часа. «Для первого раза достаточно», – подумала я. Прислушалась к себе – улучшение чувствовалось. Чтобы себя поддержать и поздравить, я быстро съела горсть сахарных ягод – в награду за первые успехи. Ягоды оказались очень вкусными, и я съела ещё немного, уже не торопясь.

Крышку надо было поставить на место, но ягоды в ней выглядели не так, как раньше. До моей тренировки клюква ровным слоем закрывала поверхность картона, а сейчас она свободно каталась по крышке, как дети на катке. С этим надо было что-то делать. Надо было делать «клюкву в сахаре».

Я достала из холодильника яйцо, разбила в миске, вытащила яичные корочки. Непонятно, как мама достаёт внутренность из скорлупы без корочек. Помешала. Яйцо выглядело не так – в нём была оранжевая плотная жижа. Пришлось вылить. Новое яйцо я не стала мешать сразу, а слила в кружку часть, похожую на слизь. Теперь почти как надо, если не считать нескольких сгустков, напоминающих Мухины сопли. Взболтала пальцем – жидкость для макания готова! И высыпала в кружку клюкву.

Мокрые ягоды мама валяла в мелком, как мука, сахаре,

Наделала колобков, положила на картонную крышку, перемешала с готовыми клюковками и поставила на место – сушиться.

На следующий день мои ягоды подсохли, но получились хиленькие, как сдувшиеся шарики. Сахар отвалился или казался тоньше, чем на маминых колобках. В тетрадке у первоклашки сразу видно, какие буквы для примера написал учитель, – так и моя клюква отличалась от маминой. Пришлось съесть несколько крупных ягодных шариков, чтобы выровнять впечатление. Стало лучше. Тогда я съела ещё несколько удачных маминых. Мои конфеты уже не смотрелись несчастными. И я съела все мамины, чтобы не с чем было сравнивать. Коробка снова напоминала ледяной корт с фигуристами.

Со следующей партией я справилась быстрее, чем с первой, а подсохшие конфеты смотрелись ровнее и увереннее.

– Ты не брала клюкву в сахаре? – спросила мама перед Новым годом.

– Брала. Несколько раз, – честно ответила я.

– Плохо, тогда надо сделать ещё конфет. И конфеты вышли совсем не такие плотные, как написано в рецепте.

Мы с мамой сделали ещё несколько крышек с «клюквой в сахаре», а на следующий день любовались результатом.

– С каждым разом всё лучше и лучше, – сказала мама. – Хочешь?

Но «клюкву в сахаре» я совсем не хотела – у меня всё-таки получилось воспитать в себе силу воли.

С Олей сегодня договорились, что выходить в лес будем в субботу. До этого она к своей бабушке съездит. Оля и её бабушка – родные души. Прямо как я со своей. Была. А что делать с преступлением, я придумала. Раз нас до сих пор не поймали и в тюрьму не посадили, то про Девочку узнают, только когда мою тетрадку прочитают. Поэтому вместе с Олиной тайной напишу признательную объяснительную.

Вот:

15,12,11,31,8,7 17,4,12,3,7,23,9

25,15,5 67,3,19,3,20,9 7,19,3 3,31,11.

3,5,10 31,4 23,9,33,11,5,11

11 27,5,11,17,15,19,18,33,1

67,3,17,55,3,17,15,5,11.

3,31 5,11,67,23,9 17,4,12,3,7,23,4

12,3,77,3,19,11,20,15 67,77,15,17,11,12,15,5 23,3,27,17,11

77,11,30,3,30,5,15,5,33,1.

3,5,1 33,3,25,11,23,9 31,4 23,77,11,5,11.

3,31,11 33,11,20,11 23 31,4,16 67,77,15,23,3,12,8,5,1,5,11.

33,11,20,11 3,5,10 55,3,30,1,16,23,3,16 12,8,25,77,11,5,11.

Глава 32. Игнат

– Всё. Вообще. Не так. Оказалось, – Лёха позвонил и пыхтел, точно куда-то бежал. – Короче. Прошлых. Иванычей. Забудь. Не те. Иванычи. И с дочками. Уф! У них. Нормально всё. Было две. Осталось. Две. В администрации. Перепутали. Щас. Отдышусь. Уф-ф. Но! Иваныч. Не имя! Отчество! И прозвище по отчеству. Это сумасшедший дед Егор. Он Иваныч! Прям возле баб Нины. Живёт. Егор Иванович. Вот. И-ва-ныч! Он искал! Девочку! А какую? Надо выяснить.

Лёха отдышался немного и продолжил чуть более связно:

– Потому что. Сам знаешь. Такому собаку на девочку натравить – раз плюнуть. Это его овчарка. Почтальона. Покусала. Пять швов накладывали. А Иваныч сказал: «Правильно поступила. Нефиг. К чужим воротам. Подходить». В общем. Я всё понял. Сейчас. Погодь.

– Ты чего там, Лёха? С тобой всё нормально?

– Да я. В общем. Хотел понаблюдать. За Иванычем. А этот гад. Собаку выпустил. Еле убежал. В общем. Я всё понял. Что там было. Иваныч собаку на девочку так же погнал, и собака девочку покусала. А Оля. Может, сама, а может, с той самой девочкой. Собаке наподдавали. Может, даже так сильно, что… Каюк собаке. Вот Иваныч и искал девочку повсюду. Но при этом. Никакой ребёнок. Не пропадал. Потому что. Искал он не чтобы найти, а чтобы наказать! Вот! Наказать, понимаешь?! За свою побитую собаку.

– Лёха! Так, может, этой девочкой Оля и была? Она как раз животных любит! Собак, белочек! Она вполне могла к чужой собаке подойти. Подумала, что добрая и…

– Это ты. Откуда?

– Из тетрадки. Написано, что Оля любит животных, собак.

– Значит, точно. Оля!

Вот так мы к нашей тайне и приблизились. Почти разгадали. Если Оля собаку прибила – это, конечно, преступление. Но, может быть, и самооборона. Если собака на неё нападала. В общем, всё равно дешифровщик нам бы пригодился.

Вспомнил про клюкву из тетрадки и про Соню, как она любит сладкое, конфеты разные. Сходил на кухню, достал из шкафа коробочку с клюквой в сахаре (мама их нам с папой покупает, а сама почти не ест) и в рюкзак убрал – буду Соню угощать, раз любит. И мне почему-то так хорошо стало, как бывает, когда я маме сюрпризы делаю, хотя Соня не мама и я даже и не сделал пока ничего, просто придумал.

А потом сидел, сидел, читал нашу классную группу в мессенджере и вернул туда Соню.

«Кто добавил?»

«Мы же удалили вроде».

Это ребята писали. Я даже не запоминал кто – какая разница.

«Может, она сама сумела… Давайте снова?» – это Конюхова написала.

Мне вдруг стало так жарко, что пришлось снять свитер, а потом я набрал: «Соню добавил я. Она мой друг. Если удаляете – то удаляйте нас обоих».

Думал, вот сейчас и вылечу. Подождал. Тишина. Никто ничего не писал. Подождал ещё. И ещё. Закрывал и снова открывал этот дурацкий чат. А потом появилось новое сообщение:

«А что по русскому? Киньте фотку доски, в электронном нет».

В ответ кто-то выслал фото – мутное, вообще ничего не видно, на что этому криворуку ответили картинкой слепой старушки и сморщенного китайца, который не может рассмотреть бумажку. Про Соню и про меня никто ничего не написал, наверное, всем стало пофиг.

Глава 33. Тетрадка

Сегодня начну с ключей, есть две буквы, редкие, их важно не забыть: Щ – это двадцать один, а Ъ – двадцать четыре.

И всё-таки я напишу, что хотела, потому что так нечестно! Пусть даже я вредная и противная, пусть даже я думаю только о себе и вообще… Пусть даже мне потом будет за эти слова стыдно! Всё равно нечестно!

В общем, в тот самый день, неделю назад, который был самым лучшим, родители забыли про мой день рождения.

Точнее, с утра они помнили, даже торт накануне купили, а мама новую заколку для волос дала: «Маленький, но подарок, вечером

В общем, кому я здесь нужна? Как и Оля моя. НИКОМУ. Так что в субботу мы с Олей начнём новую лесную жизнь.

Совсем забыла написать про Олю – мою сестру. Как мы с ней познакомились. Это было в прошлом году.

История про Олю и яблоки

Напротив нашего дома другой дом, туда два года назад приехали жить двое детей: мальчик и девочка. Мы раньше не играли вместе – мальчик оказался старше меня на два года, а девочка (Оля) – на столько же младше. Когда мы познакомились, Оля училась во втором и переходила в третий, а я в четвёртом и переходила в пятый.

Это было прошлым августом. Мы встретились с ней на улице. Она по земле тащила два плотно набитых суконных мешка. А я как раз скучала и решила помочь ей. Всё-таки помогать маленьким – это полезно для воспитания в себе чувства долга.

– Куда ты это тащишь? – спросила я.

– На мусорку.

– Ничего себе, сколько у вас мусора. Сразу видно – богато живёте! Эти мешки больше тебя, почему их не выбрасывает твой старший брат?

А она вдруг заплакала:

– Я играла, как будто я – ветер… Но мама… у-у-у… увидела… Сказала, что я специально… трясу… и мусорю… ей работы добавить… чтобы я убрала весь сад… листья… траву… всё! Сложила в мешки… на помойку… И не попадалась ей на глаза, пока всё-всё не сделаю!

– Понятно. А чего плачешь? Не хочешь сад убирать? Лениво?

– Нет.

– А чего тогда?

– Оттого, что она ругалась.

– Хм, так взрослые и должны ругаться. Их этому учат. В школе для взрослых. Ты разве не знаешь, что есть такая школа? Никому не дадут паспорт, пока ты её не закончишь.

Мне хотелось насмешить девочку, но она не поняла шутку и не смеялась.

– Ладно, не ной, помогу тебе с мешками. Как тебя зовут? – спросила я.

– Оля, – ответила девочка.

Я взяла у Оли один мешок. Он был тяжёлым, и я заглянула внутрь. В мешок Оля собрала ветки, листья, траву и яблоки.

– А зачем ты листья и яблоки сложила в одну кучу? – это я спросила.

– Чтобы выбросить.

– Яблоки не надо выбрасывать. От них можно получить много пользы.

– Они же мелкие и зелёные, какая от них польза?

– Неважно, что мелкие. Люди любят разные размеры и в яблоках тоже. Их можно продать и купить мороженое или пирожки с повидлом. Представляешь сколько вкусного ты выбросить хотела?

Оля с сомнением посмотрела внутрь своего мешка.

– Ты просто ещё маленькая и многого не понимаешь, – сказала я. – Давай я помогу тебе разобрать мусор на полезный и бесполезный. Мы с тобой выбросим бесполезный, продадим полезный, а деньги поделим. Согласна?

– Согласна! Давай!

Так мы и сделали. Первую часть плана. Всё, что до денег. Я помогла Оле собрать старую траву и листья, сложить в мешки и выбросить на помойку. Яблоки мы сложили в отдельный мешок и понесли к магазину, продавать. Сели на скамейке у двери в магазин, как делали бабушки, когда продавали ненужные хозяйские запасы. И стали продавать полезные яблоки. Мы думали, что продадим их очень быстро, за пять минут, ну или за десять. Но их почему-то никто не покупал. Люди даже не смотрели в нашу сторону. Тогда я стала кричать, чтобы привлечь внимание:

– Яблоки! Хорошие яблоки! Покупайте, а то скоро закончатся!

– Не видно, чтобы они у вас скоро закончились. Такой огромный мешок падалицы. У кого натаскали? – сказала нам какая-то сварливая женщина. Я сразу поняла, что она сварливая, раз так говорит.

Мне стало неприятно, наверное потому, что рядом была маленькая Оля.

И я ответила:

– Ни у кого мы не таскали. Это наша падалица! Наши яблоки! И они вкусные, между прочим.

Но женщине было всё равно, она даже не оглянулась.

В магазин шёл парень, весело шёл, быстро и подмигнул нам по дороге. Наверное, у него всё было хорошо. Оля в ответ улыбнулась, а я ей сказала:

– Мы чужим не подмигиваем и не улыбаемся – мы яблоки продаём. А если начнём улыбаться, они к нам не будут серьёзно относиться. Никто, когда продаёт что-нибудь нужное, а не всякий хлам, не улыбается.

– Хорошо, – сказала Оля, – я этого не знала.

А парень вышел из магазина с «Тархуном» в руке, подошёл к нам и сказал:

– Эх, девчонки, кто ж вас продавать учил? Это надо делать весело, а не с грустными лицами. И рекламировать товар!

Я не стала ему отвечать, но его это не остановило:

– Вот если бы вы сами свои яблоки ели и нахваливали, тогда я бы купил, а так не куплю. Но могу вам просто денежку дать, на мороженое.

Я не стала ему отвечать, а повернулась к Оле и сказала:

– Мы не берём у чужих деньги просто так. Мы серьёзным делом заняты. Не обращай внимания.

Парень посмеялся и ушёл. А когда он ушёл, я выбрала из мешка несколько яблок и сказала:

– Ладно, давай рекламировать. Будем их есть и нахваливать.

И мы взяли себе по яблоку. Они были жёсткие и кислые.

Оля откусила от своего яблока, сморщилась и сказала:

– Ы-ы-ы, какое вкусное.

Я тоже откусила и тоже сказала:

– Яблоко просто чудо.

А сама тут же выплюнула кусок, не смогла его прожевать. И сказала Оле:

– Сегодня плохой день, не рыночный. Поэтому у нас никто и не покупает. Нам просто не повезло. В другой день мы бы эти яблоки за пять минут продали.

– Давай их на помойку отнесём? – предложила Оля.

– Да, приходится иногда и хорошие вещи выкидывать, – согласилась я.

Когда мы с мешком проходили мимо заднего крыльца магазина, оттуда выглянула тётка в белом фартуке и крикнула нам:

– Эй, девчонки, вы случаем не к помойке? Помогите мне ящики туда закинуть. Я вам за это дам по прянику.

И мы согласились – после кислых яблок хотелось чего-то привычного и вкусного. А пряники оказались ничуть не хуже мороженого или пирожка с повидлом.

Оля всё ещё боялась показываться маме на глаза, поэтому мы вместе поехали за детским питанием для Мухи Ди. В автобусе напротив сидела женщина с большой грудью, специальным огромным вырезом, чтобы грудь было видно, и брошью. Я никак не могла на эту брошь наглядеться, потому что выходило, что на грудь смотрю. На коленях у неё лежала сумка, тоже немаленькая. Она всё время в нашу сторону поглядывала, а перед тем, как выходить, достала два больших яблока, протянула нам и

– Какие вы красивые сестрички! И так похожи! Угощайтесь!

Нам было неудобно отказываться, и мы взяли. С яблоками в руках доехали до пункта питания для малышей и отдали их маме близнецов. Ни мне, ни Оле совсем не хотелось яблок.

А потом мы с Олей сидели на крыльце, играли в настольную игру и разговаривали. Оказалось, что дома Оле и поговорить было не с кем. Она, в отличие от меня, совсем не хулиганила, и даже не убегала из детского сада, когда была маленькой. Если ей не хотелось идти на прогулку, Оля просто пряталась в группе. Однажды ей сильно досталось от родителей, когда она научила подружку залезать под кровать после тихого часа и закрывать рот ладошкой, пока воспитатели их повсюду искали и звали. Это она, конечно, зря сделала – я ей объяснила, меня она слушается.

– Моя мама говорит, что ничего хорошего из меня не получилось и, видимо, уже не получится, – сказала Оля, когда мы доиграли и сложили игру в коробку.

– Не расстраивайся. Из меня тоже сначала не получалось хорошее, а потом я сама взялась за своё воспитание. Мне удалось натренировать силу воли и другие хорошие качества.

– Научишь меня? – спросила Оля.

– Конечно, ты же теперь мне как младшая сестра.

– Давай учиться прямо сейчас! – обрадовалась Оля.

– Нет. Воспитание – это долгий процесс. Мы будем заниматься им понемногу, чтобы ты не уставала.

– Что тогда будем делать?

Я предложила:

– А пойдём к тебе в сарай, который выходит стеной на улицу. Будем кричать «у-у-у» в дырки между досками и пугать прохожих. Между прочим, это воспитывает терпение и внимательность.

– Воспитывает?

– Да. Там мало людей ходит – их придётся ждать и высматривать. А для этого нужно что? Внимательность! И терпение!

И мы пошли в сарай.

На день рождения я подарила Оле книгу «Поговорим, сын», ну и что, что старенькая, зато полезная, и Оля теперь могла сама немного тренироваться. Мы с Олей стали сёстрами. А то, что она младше, мне даже нравится. Потому что быть бесполезной и безответственной хулиганкой и хулиганкой, которая воспитывает хорошего ребёнка, – это две большие разницы!

Страницы здесь заканчивались, но девчонка исписала обложку с внутренней стороны, и этот текст я тоже разобрал.

Глава 34. Тетрадка, внутренняя обложка

Должны были выйти на прошлой неделе, но Оля бабушке всё выболтала. И про то, что мы теперь сёстры, и про лес. Болтушка мелкая! Эта бабушка приехала в Олин дом и сразу меня в гости зазвала, сказала, что на борщ, а сама критику развела.

– Чего это вы, – говорит, – к зиме дикую жизнь задумали, все умные люди её на лето планируют.

– Почему это? – спрашиваю.

– Потому что зимой ни ягод, ни грибов. Всё под снегом.

– Ну и что, – говорю, – мы консервы запасли. И клюкву в сахаре. Будем сидеть в землянке, и нам будет хорошо. И запереть нас с Олей дома не получится, если решили, – всё равно уйдём.

– Мне-то чего запирать? Я спросить хочу. Ты землянку-то умеешь делать? – пытает меня.

Думает, наверное, что я не продумала ничего.

– Конечно. Это просто: копают яму, собирают деревяшки для подстила, чтобы сидеть не на земле, крышу тоже делают сначала из палок, кладут ещё ветки с листьями, засыпают землёй и дёрном (кусками земли с травой), и становится очень уютно – настоящий дом!

– Вот я и же говорю, что не умеешь. А туда же. В лес. Ветки с листьями, дёрн с травой… Так только летнюю землянку-то строят. Где ты зимой траву видела? В горшке вон! На подоконнике. В холод ещё и печка нужна! А к «дикой» жизни нужна подготовка. Вы, прежде чем в лесу, пожили б для начала в сарае или на дворе. Вон, за домом, поленницу как раз разобрали, удобное место.

А Оля её слушает и поддакивает:

– Давай на дворе землянку сделаем.

На дворе – это вообще не то, глупо и по-детски. В общем, решили отложить. До весны.

Ну и Девочка выздоровеет. С собой сможем её взять. Будем не вдвоём, а втроём жить!

Глава 35. Игнат

Вот тут я и подскочил! Как это они Девочку с собой в лес возьмут? Опять у нас с Лёхой теория развалилась. Надо разбираться поскорее с шифром. Сонину идею про частотные буквы применять.

Папа накануне уехал в командировку, с ним это нормальное дело. Мы с мамой без папы каждый тем, что нравится, занимаемся. Мама с утра уехала в торговый центр – то ли покупать одежду на осень, то ли просто прогуляться. Спросила, хочу ли я с ней, я ответил: «Нет», она благодарно улыбнулась и принялась звонить подружкам.

Как раз куча времени. Чаю себе заварил, бутерброд с колбасой собрал, дневник девчонки разложил на столе и листы пустые – приготовился шифр разгадывать.

Соня позвонила неожиданно и сразу затараторила:

– У тебя есть хорошая верёвка? Такая, чтобы меня выдержала?

– Нет, – сказал я, а сам заволновался, чего это она придумала.

– Жаль. Тогда нужны простыни, их можно связать вместе. Одолжишь мне несколько простыней? А лучше три или даже четыре. На всякий.

– Надо у мамы спросить.

– А без мамы сможешь?

– Смогу. Что ты хочешь с ними делать?

– Я тебе всё расскажу, когда принесёшь, у меня огромная проблема. Если ты мне правда друг, помоги!

– Ладно. Сейчас приду.

Достал из тумбы три простыни, потом одну из них (любимую мамину) поменял на пододеяльник. И пошёл к дому Сони.

Соня ждала у подъезда. Выглядела несчастной и замученной какой-то, но возбуждённой, как спортсмен на длинной дистанции, когда уже вымотался и вроде проиграл, но появился последний шанс. Она взяла простыни, и мы поехали в лифте на верхний этаж.

– Соня, так чё у тебя? – спросил я.

– У меня катастрофа! Я потеряла ключи. Представляешь? Сбоку, от соседей, не перелезть, смысла нет – дверь не открыли. Но! Есть и хорошие новости. Я живу на девятом. Над нами никого нет. Это выход. Крыша! Сделаем верёвку из простыней. Привяжем. Я спущусь на свой балкон. Окно открыто.

– Зачем? – спросил я.

Мне до сих пор было непонятно, во что я ввязываюсь. И появилась противная мысль, что понимать как-то и не хочется.

– Проветривала.

– Да я не про окно. Зачем на крышу?

– Как «зачем»?! Ты меня вообще слушал? Я потеряла ключи! Надо в квартиру попасть!

– А… где твои родители?

– У друзей. Мне надо было уборкой заняться и уроки сделать. А я гулять

– Ясно, а где ты их потеряла? Пойдём поищем!

– Уже час искала. Вылетели. Были в кармане. Я на велике каталась. Везде по району. И до Шарташа. А там знаешь, какие тропинки, я по ним на велике: вверх-вниз, вверх-вниз, вот и…

– Тебе пойти некуда? Пошли ко мне.

– Нет, ну ты точно не въезжаешь. Если я куда-то пойду, родители приедут, а меня нет. Да ещё и ключи потеряла!

– Ну да.

– Вот!

Я всё-таки ничего не понял.

– Так они же в любом случае поймут.

– Нет! Я залезу в квартиру. Возьму из коробки запасные – ими вообще никто не пользуется, понимаешь?!

– А-а… – Я вроде начал понимать. Но план мне всё равно не нравился.

– Сонь, а может, ты просто скажешь, что потеряла ключи, и всё? Все люди что-нибудь теряют. Мама как-то раз сумку с деньгами в туалете в торговом центре забыла. Так испугалась, что бежала обратно как ненормальная и кричала на весь женский туалет, мужской и ещё коридор: «Срочно! Откройте! Там моя сумка!» Сумка у неё на крючке висела, в кабинке, но в том торговом центре теперь маму все охранники знают и боятся. А папа зонтик каждую осень в транспорте забывает. Приходится новый покупать.

– А при чём здесь твои родители? Мои, может, тоже теряют, но тут-то я!

– Я сменку терял год назад и варежки.

– Досталось?

– Ну, меня не похвалили, конечно, мама искать отправляла, потом пришлось неделю в сандалиях в школе ходить. Но чего тут сделаешь… Случается.

Я достал из кармана мармелад и предложил Соне, но она отмахнулась.

– Я даже не знаю, что бы со мной за сменку сделали. Наверное, как и за ключи. И проверять не хочу. Ты даже не представляешь, что тогда начнётся. Будет жуткий скандал.

– Ну и ладно. Пусть скандалят. Покричат и успокоятся.

– Ты не понимаешь… У тебя просто не было моих родителей. Меня вот гулять только во двор отпускают, под окнами, как маленькую, чтобы позвать, если нужна, а тут… тут вообще ни велика, ни телефона, ничего в жизни не будет. В общем, ты или мне помогаешь, или… Или отдаёшь простыни и идёшь к себе. Я справлюсь. Но только про мой секрет никому! Ни слова! А простыни я тебе завтра верну.

Мы приехали на девятый, лестница выше, решётка, за ней железная дверь – не заперто. Кто вообще оставляет чердак открытым? Могли хотя бы поинтересоваться, живёт ли в этом подъезде ребёнок. Всякое же может произойти.

Меня не в первый раз занесло на крышу. Плоская, с высокими бортиками по краям, безопасная. Сам я не боялся высоты, тем более такой – девятиэтажной и защищённой, вот когда мы с Лёхой на вышку лезли… Правда, потом бабушка неделю к Лёхе не пускала, возле себя держала, чтобы картошку копал и делом занимался до маминого приезда… А вот на Соню больно было смотреть. Она стала бледной, бесцветной какой-то. И шла, перебирая руками защитное ограждение, к месту, над которым был её балкон. Попросила посмотреть вниз, проверить, под нами ли её квартира, потому что у неё что-то со зрением – испортилось от переживаний.

Соня придумала закрепить связанные простыни одним концом к железной лестнице, ведущей к лифтовой будке на крыше, а другим – обвязать вокруг себя. Я, если участвую, должен опустить её до уровня балкона, а лестница типа для подстраховки.

Как по мне, лестница, да и вообще вся эта затея не выглядела надёжной, но Соня ничего не хотела слышать. Она уже разворачивала простыни на грязной крыше и прикидывала, хватит ли трёх. Кажется, просто боялась остановиться, чтобы не передумать, потому что была страшно напугана. И вот этот её ужас передался и мне. И я сказал:

– Соня, я не хочу, чтобы ты туда лезла.

– Ты что? Струсил?

– Не знаю, струсил или нет, но не хочу. И смотреть на это не хочу.

– Ну и топай отсюда! Раз боишься…

И добавила:

– Только и можешь, что о звёздочках болтать, тусить, секретики придумывать и видосики снимать. Фу!

Не знаю, почему она про видосики сказала, это же не я, а Давид снимает. Но я пошёл обратно в подъезд. Вышел на этаж, а Соня крикнула в железную дверь:

– Только не подведи – не рассказывай никому! Слышишь?! Обещай! Это тайна не хуже той, вашей, с шифровкой! А может, и важнее. Ты оглох там?

– Ладно. Не скажу.

– Не подведи! А простыни я тебе НАШИ отдам. Если что…

Я вышел на лестничную площадку. Ноги почему-то дрожали и руки тоже, как будто я только что без страховки прошёл по ограждению крыши. Захотелось побыстрее выбраться отсюда и бежать, бежать, чтобы только подальше от этого дома, от Сони и вообще от всего. Особенно от Сони.

Подошёл к лифту, двери не открылись, это потому что я про кнопку я забыл. Вернулся к лестнице на крышу. Шаг к лифту. Обратно. Снова к лифту. Из открытой форточки на этаж ниже слышался шум с улицы – обычный, будничный: малышня на площадке, громкие мамаши, машины, звонки, будто Соня не теряла ключи и не сидит на крыше, связывая простыни. Вот тебе и друг на мою голову… Или это я на Сонину?

И я её подвёл.

Глава 36. Игнат

Я взял телефон и позвонил маме.

Мама сразу всё поняла и сказала жёстко, будто это не Соня, а я ключи потерял, чтобы бежал обратно и делал что угодно, но Соне верёвку вязать не давал, а она сейчас приедет. И я вернулся. И отобрал у Сони простыни. Мы даже подрались. Соня разрыдалась, назвала меня козлом и кем-то ещё, похуже. Она отказывалась спускаться в подъезд, хотя простыни обратно не требовала, просто стояла, смотрела вдаль, точнее, в никуда и всхлипывала. Мама приехала быстро, сразу прибежала на крышу, схватила Соню в охапку, как свою, успокоила её, наговорила каких-то глупостей.

Мы спустились, сели в машину – мама её у подъезда бросила, всем дорогу перегородила. Поехали к нам.

Мама нервничала – я видел. Она когда нервничает, очень-очень медленно едет, будто боится из-за своих эмоций что-то на дороге упустить.

– Соня, – собравшись с мыслями, сказала мама. – Когда я была студенткой, одна девушка задержалась в чужом общежитии и решила спуститься из окна на верёвке, как в шпионских кинофильмах. Она побаивалась вахтёра и управляющей, которую вызывали при нарушении порядка, – общежитие закрывали на ночь. Думала, раз в кино этот

Соня отвернулась к окну и молчала. А я быстро-быстро смахнул рукавом слезу. Не знаю, чего вдруг она побежала. И подумал, как всё-таки здорово, что подвёл Соню и вовремя позвонил маме.

– Соня, мне надо будет поговорить с твоими родителями. Рассказать, что случилось и что ты до вечера побудешь у нас. Чтобы они не волновались, – сказала мама.

Соня сразу встрепенулась.

– Зачем это? Не надо. Я приду к их приезду, и всё. Они к девяти должны домой вернуться. Скажу: потеряла ключи, бывает.

– Родители должны знать, что происходит с их ребёнком. Это их право. Они за тебя отвечают.

Соня даже не дышала, она пыхтела и кусала губы, видимо, не могла придумать, что ответить, – спорить со взрослыми она не умела.

Когда домой пришли, мама сразу скрылась на кухне – Сониных родителей набирать. Соня стояла, не раздеваясь. Напряжённая. Слушающая. Ждала. Мама вернулась и протянула телефон Соне. Она взяла осторожно, как опасный предмет. И тихо сказала:

– Алло…

Трубка рубила словами: «Сделаешь так… приедем в девять… чтобы была… завтра…»

– Угу… Хорошо… – отвечала Соня. И вернула телефон с гудками моей маме.

Мы с мамой смотрели на Соню.

– Ну как? – спросил я.

– К девяти надо прийти.

– Ругали?

– Мама сказала, что поговорит с папой. Чтобы я сегодня вела себя тихо. А завтра была дома, пока замки не поменяют.

– Ну, вот видишь! Нормальный план, – выдохнул я.

Соня пожала плечами.

– Соня, у тебя непростые родители – это правда. Но они тебя всё же любят, – сказала мама.

– Это они вам так сказали? – спросила Соня, не отрывая глаз от своих кроссовок.

– Нет, вряд ли они стали бы со мной это обсуждать. Всё-таки я им чужая, незнакомая тётка, а родительские собрания дружбе между родителями не помогают. Но я это всё равно услышала.

– Вы их совсем не знаете! У вас не было моих родителей! – неожиданно рассерженно сказала Соня.

– Мне кажется, знаю. – Мама вздохнула. – Ну, не твоих, конечно, но… очень похожих.

– Угу, – ответила Соня, но слышалось в этом «угу» совсем не «да».

Мама не сдалась:

– У меня тоже были родители, которым казалось, что забота – это чёткие указания, а задача детей – повиноваться… Соня, я всё же уверена, они тебя любят. К сожалению, их иначе любить не научили. Как привыкли, как самих воспитывали, так и делают… Так проще иногда. Помнишь, три года назад, в третьем классе, – ты же уже училась в нашей школе, да, училась, я тебя помню, – был конкурс чтецов. Что-то случилось на улице, заскулила, завизжала собака. Ребята заволновались: что происходит? Но с мест вставать боялись, оглядывались на взрослых. А взрослые сидели как ни в чём не бывало, будто не слышат. Ваша учительница, Ольга Павловна, открыла окно и стала кричать тем, кто на улице. Мальчики мучили собаку. Не помню, что они с ней делали… А-а, они её со склона скатывали, в тележке из супермаркета. Завуч тогда ещё сказала: «У нас мероприятие, не отвлекайтесь». Или что-то типа такого. Получается, что ваша учительница, несмотря на эти слова, стала с собакой и мальчишками разбираться. Я ещё подумала, какая она смелая и… настоящая. Ведь её могли отчитать за срыв конкурса. Да и вообще, так не принято поступать в… как правильно сказать… в детских… э-э… учреждениях… для образования, там много правил. А она, как говорят, «от сердца». Это непросто. Ведь не знаешь, к чему приведёт. Вдруг и правда хуже сделаешь – конкурс детям испортишь. Потеряешь контроль, вырастет… какая-нибудь ужасная неуправляемая хулиганка.

Мама хотела, чтобы Соня улыбнулась, но Соне, похоже, было не до шуток.

– Я тоже… тогда… – тихо сказала Соня.

– Что?

– Я тоже тогда не стала смотреть в окно, хотя сидела рядом. Я сидела на своём месте, никуда не побежала и даже не оглянулась, смотрела на девочку, которая выступала. Нам сказали смотреть, слушать и не отвлекаться, если кто-то пикнет…

– Вот видишь, всем бывает нелегко.

Соня зашмыгала носом. И у меня сработала самозащита.

– Чего мы здесь стоим-то, раз тебе домой только к девяти? Пошли, тетрадку покажу с шифром. Я тут без тебя разбираться начал. Но у меня ничего не получается.

– Секрет же, – удивилась Соня.

– Ну, раз я твой секрет маме выболтал, значит, должен делиться своим. Пошли.

Соня наконец-то сняла кроссовки, и мы переместились в мою комнату.

К задаче с шифровкой Соня отнеслась ответственно. Она заставила меня подробно рассказать, как и где я тетрадку нашёл, как мы жителей деревни опрашивали и что Лёха разузнал. Сказала, что всё важно, любые подробности. Одно правильное слово может ключом оказаться.

– Как «пляшущие человечки», – добавила.

– В смысле? Какие человечки? – удивился я.

– Читал Конан Дойля? Там такой же шифр был. По типу.

Я промолчал.

– Дай мне немного времени, надо в тишине подумать, – сказала Соня, а сама села за мой стол и принялась на листочке алфавит переписывать, к буквам цифры подставлять, зачёркивать, другие писать.

Я принялся телескоп настраивать, фокусёр с крутилками править. Хотел на Луну посмотреть, за ней удобно с балкона наблюдать – засветка не мешает. А вместо Луны всё время на Соню поглядывал, как она согнулась, сопит и носом шмыгает над листочком, точно ёжик.

– Соня, а я тебе прозвище придумал.

– М-м?

– Ёжик-дешифровщик.

– М-м.

– Мычащий Ёжик-дешифровщик.

Мама нам чай с пирожками принесла, а Соня всё сидела и на листочках чиркала.

– Уроки, что ли, делаете? – спросила мама.

– Почти. Внеклассное. Заняты, – ответил я.

Так мы просидели почти до половины девятого. Соня встала из-за стола, потянулась и перестала быть Мычащим Ёжиком-дешифровщиком. И она совсем не походила на Соню-толстуху или на Соню-дистрофика и уж точно на какое-то там Оно. Она стала Крутой Соней Вполне Довольной Собой.

– Смотри, – кивнула мне на листочек.

– Ого! Ну ты и… Дешифровщик, в общем. – Я был в ауте и от того, как Соня с задачей справилась, и от того, что прочитал.

Когда позвонил Лёха, мы уже смеялись над историей с Пашей Орловым и контрольной. Смеялся, правда, сначала только я, потому что девчонка из дневника вообще всё не так, как надо, сделала. Кто ж так помогает! А вот Соня посчитала историю

Я заёрзал на месте. Подвинул к ней сначала пирожки:

– Угощайся. Если хочешь.

А потом засомневался:

– Только если они тебе не нравятся, не ешь. Мне вообще всё равно.

– Не переживай. Вот уж кого-кого, а тебя я стесняться не буду.

– Фу-у, это хорошо. А то я уже начал переживать.

Вытер демонстративно лоб, и Соня наконец развеселилась. И тут как раз Лёха.

Он неожиданно поступил дальновидно, видимо, бег с собаками сделал моего друга осторожным, взял с собой на опрос к Иванычу участкового. Вместе они выяснили, кто такая Девочка, которую искал Иваныч. Но мы с Соней ответ уже знали и рассказали Лёхе, что случилось с Девочкой дальше (этого Иваныч не знал). А ещё – почему Оля так поступила.

Я пошёл Соню до дома проводить, потому что уже стемнело, а на столе у меня осталось два исписанных аккуратным Сониным почерком листочка: алфавит с ключами и две самые важные разгаданные шифровки.

Вот алфавит:

Вот «Олина страшная тайна»:

17,4,12,3,7,23,9 3,5,1 9,12,4,30,5,11 23 25,11,25,9,22,23,4.

5,11,67,23,9 4,16 12,8,5,4,7,11,19 31,3 25,9,17,4,19 55,77,3,20,11,19,18.

30,11,19,3 33,3,25,11,23,9 31,15,23,19,3 31,4 3,25,15,17,15,19.

А вот объяснительная:

15,12,11,31,8,7 17,4,12,3,7,23,9 25,15,5 67,3,19,3,20,9 7,19,3 3,31,11 3,5,10 31,4 23,9,33,11,5,11 11 27,5,11,17,15,19,18,33,1 67,3,17,55,3,17,15,5,11.

3,31 5,11,67,23,9 17,4,12,3,7,23,4 12,3,77,3,19,11,20,15 67,77,15,17,11,12,15,5 23,3,27,17,11 77,11,30,3,30,5,15,5,33,1.

3,5,1 33,3,25,11,23,9 31,4 23,77,11,5,11.

3,31,11 33,11,20,11 23 31,4,16, 67,77,15,23,3,12,8,5,1,5,11.

33,11,20,11 3,5,10 55,3,30,1,16,23,3,16 12,8,25,77,11,5,11.

Недалеко от Сониного дома удобная площадка. Хотя в городе и высокая засветка, нам повезло – был виден ковш Большой Медведицы. А на его ручке Соня разглядела Мицар и Алькор – обе звезды. Это значит, что со зрением у неё всё в порядке. На крыше, видимо, временно портилось, от переживаний.

– Какая ты всё-таки крутая, Соня, – сказал я.

– Что шифр разгадала?

– Да вообще, в целом, из-за того, как добиваешься, что решила, ставишь цель и летишь к ней…

– Как Челябинский метеорит, который летел красиво, а потом только плюх в озеро – и работа для водолазов.

– Там был не только плюх. Но ты-то не как метеорит. Ты упорная. Решила похудеть за лето – и похудела. И с ключом этим… даже я растерялся и послушался тебя сначала, хотя ведь всё ж было понятно, что фигню ты придумала. А потом за шифр взялась и не остановилась, пока не разгадала. Это точно не как метеорит. Так только крутышки умеют. Ну и Мычащие Ёжики, конечно.

Соня улыбнулась.

– Ты тоже ничего, не такой крутой, как я, правда, – сказала Соня, – но зато дружить умеешь. И секреты хранить по-правильному.

– Да. Я такой. А с этой девочкой тетрадной у нас ещё один важный секрет остался. Разгадать бы, кто она? И что с ней дальше стало… Представляешь, если они с Олей ушли в лес и живут там до сих пор, дикими людьми? И дорогу обратно забыли. Ждут, когда же люди их наконец-то найдут. А мы об этих девочках не выяснили ничего. Зацепиться вообще не за что.

– Точно-точно не за что?

– Вообще. Даже имени девчонки дневниковой не знаем. Даже имён её родителей, брата или другого родственника.

– Хм. Я внимательно не читала, но она брата младшего Мухой Ди называла в тетрадке. Если эти слова местами переставить будет ДиМуха – Димуха – Дима.

– О!

– Есть у твоей бабушки или в вашей деревне кто-то, какая-то девушка, женщина или бабушка, у кого брата зовут Дима?

– Хм… Моя. Мама. Но нет. Она не подходит. Я с самого начала её подозревал, но потом от этой идеи отказался.

– А почему отказался?

– Там про сестру написано. У мамы родной сестры нет и двоюродных тоже.

– Сестры? У девочки в тетрадке точно есть сестра? Ты уверен? Я, конечно, не всё читала, но…

Соня смотрела на меня, а я чувствовал себя последним дураком. Невнимательным. Глупым. И всё-таки… Всё-таки любовался довольной Соней. И гордился. Ведь у меня появился такой суперкрутой друг, с которой нам с Лёхой любая тайна теперь – как теплицу унавозить, в смысле фигня-вопрос.

Послесловие для любопытных

Я Соню замучил вопросами, как она так наловчилась с шифром, и она объяснила.

– Смотри, всё просто, раз шифр писала девочка, я решила, что он не будет слишком сложным, скорее всего, как у Конан Дойля в «Пляшущих человечках» – каждую букву заменили на какую-то цифру. Сначала я заметила, что некоторые цифры подчёркнуты. Ты ведь понял почему?

– Понял. Ладно – не понял. Не разбирался. Почему?

– Внимательно посмотри. После точки всегда идёт подчёркнутая цифра.

– Прописная буква?

– Правильно! И я так же подумала. Но, гляди, бывают подчёркнутые цифры и в середине предложений. Значит, имена или типа того. А какие в этих шифровках могут быть имена, чьи?

– Ну я-то уже знаю: Оля и Иваныч.

– Да, но это несложно. Потому что тайна Олина, а Лёха узнал про Иваныча. С Олей я быстро справилась, в первой шифровке слово из трёх букв только одно, оно в середине предложения и с заглавной. Вот: 3,5,1. А в объяснительной аж три раза. Есть 3,5,1, а есть с другим окончанием: 3,5,10. Так у меня появились буквы О и Л. Потом я стала искать слово «девочка», ведь тайна-то о ней. Надо было найти слово из семи букв, где четвёртая О. Ну и нашла: 17,4,12,3,7,23,9 или 17,4,12,3,7,23,4. Окончания в топку, и получаются буквы Д, Е, В, Ч, К. Добавляем ключ Ы, и уже чего-то есть. Вот, смотри.

Соня нашла среди своих почеркушек подходящую.

«Девочк9Ол19ве30л11к25,11,25,9, 22ке. Л11,67к9е16вылеч11,19, 31°25,9де19,55,77°20,11,19,18. 30,11,19о 33о,25,11к,9, 31,15к19о 31е о25,15,17,15,19» («Девочку Оля увезла к бабушке. Лапку ей вылечат, но будет хромать. Зато собаку никто не обидит»).

«15в11,31ыч Девочк9 25,15 л, 67°19о–20,9 ч19о о31,11, Ол10 31е к9,33,11л11, 11 27л11д15,19,18,33,1 67од55од15л11. О31 л11,67к9 Девочке во77°19,11,20,15 67,77,15д11в15л, ко27д11 77,11,30°30л15-л33,1. Ол1 33°25,11к9 31е к77,11л11. О31,11 33,11,20,11 к 31е16 67,77,15ковыл1л11.33,11,20,11 Ол10 55°30,1,16-ко16 вы25,77,11л11» («Иваныч Девочку бил, потому что она Олю не кусала, а гладиться подходила. Он лапку Девочке воротами

– Ого! И сразу понятно, что Я – единица. Вот здесь «ковыл1л11» – ничего другого вместо Я не поставишь.

– Да, а ещё я смогла слово «Иваныч» найти. Мне это сразу помогло. Вот: «15в11,31ыч». Появились буквы И, А, Н вместо пятнадцати, одиннадцати и тридцати одного. После этого дело пошло быстрее. Смотри: «ник19о». Тут даже думать особо не надо, что прячется под «девятнадцать». А какие ещё варианты? Вот тоже слова понятные: «Лапк9, е16, вылечат», чего там ещё, кроме лапки, вылечить-то можно? Так находится П – шестьдесят семь, У – девять и Й – шестнадцать. Когда самые важные буквы найдены, моя самая любимая часть начинается – из непонятных цифр, ну или других значков, появляется текст, слова сами собой угадываются. Мне в такие моменты так радостно становится! Оно того точно стоит. Ну что, хочешь ещё раз мою книжку про шифры почитать?

– Нет, спасибо, у меня теперь кое-что, точнее, кое-кто получше книжки есть.

Примечания

Соевые шоколадные плитки, выпускались в 80-х годах, были приторными и невкусными.

Здесь и далее курсивом – комментарии Игната.

Рафаэлло Джованьоли «Спартак» – исторический роман 19-го века.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге