Генрих Соломонович Книжник

Семён Семёныч и Гулька

Генрих Книжник

Рисунки Сергея Анатольевича Гаврилова

Сначала Семён Семёныч был «малыш», «зайчик», «котёнок», потом стал Сенечка, Сёмочка, Семечка, потом Сёмка и «Сёмка-перестань-баловаться», а потом мама сказала, что у него скоро будет сестра. Сёмка возмутился: он сестру не просил, ему и без неё не скучно. И вообще, что это такое: просил собаку – не разрешили, велосипед – не купили, игрушки – и те редко покупают, а тут ещё наверняка придётся часть игрушек отдать какой-то там сестре! Сестру он вообще не хотел – и вот на тебе, пожалуйста!

Мама с ним на эту тему говорить отказалась. Сёмка отправился к папе, чтобы тот урезонил маму. Папа выслушал его с большим вниманием и сказал, что сестра – это хорошее дело и совершенно не обязательно отдавать ей половину игрушек – у неё будут свои. А Сёмка быстро к сестре привыкнет, станет играть с ней, помогать жить в этом сложном мире, защищать от всяких нехороших людей, от кошек и собак – ведь она будет очень маленькая и слабая. И он станет её «Старший Брат»! А это очень важная и ответственная должность. Далеко не каждому мальчишке удаётся стать Старшим Братом: некоторые вообще ничьи братья, кто-то – младшие братья, а он будет Старший – пример и опора для младшей сестры.

Сенька задумался. Может, оно и так, но всё же… Чужой человек в доме.

– А где она будет жить? – спросил он.

– Сначала со мной и мамой, а потом переселится в твою комнату, – ответил папа.

– А какая она будет?

– Скоро увидишь.

Папа убежал на работу, а Сёмка пошёл в свою комнату думать. Если сестра будет как Танька Синицына, это ещё ничего. А если как Наташка Углова? Жадина: «Это мой стул, я на нём сидела! – и сразу толкаться: – Слезай». Ну и что, что она на нём сидела. Все на нём сидели. А саму её не столкнёшь, она толстая, здоровенная, как… как… бегемот! И ябеда: «Валентина Петровна, Сёмка дерётся!» А он ещё ничегошеньки ей не сделал, только один раз. Нет, если такую привезут, надо уходить из дома. Сначала к бабушке, а потом – видно будет. Но перед уходом надо поговорить с мамой, может, удастся её убедить отказаться от сестры.

Мама, выслушав Сёмку, сказала, что сестра – дело решённое и скоро она появится в доме.

– Привезёте сестру – уйду совсем! – грозно сказал он. – Навсегда!

Мама оторвалась от своих дел и внимательно посмотрела на Сёмку.

– Куда? – спросила она.

– К бабушке!

– Ну что ж, – сказала мама. – Это хорошо. Папе и мне большая помощь. Бабушка часто болеет, и теперь ты станешь заботиться о ней. Будешь ходить в магазин, бегать в аптеку за лекарствами, готовить еду, подавать еду ей в постель на подносе, мыть посуду, убирать квартиру. В доме, где больной человек, должно быть чисто.

Сёмка вздрогнул. Но не в его привычках было сдаваться сразу.

– Ну, тогда уйду куда-нибудь.

– Зачем «куда-нибудь», – сказала мама. – Ты нам не чужой, мы тебя устроим в хорошую семью, у которой нет детей, они будут очень рады. Сейчас много таких семей. Расклеим объявления на столбах и возле подъездов в ближайших домах, чтобы ты остался жить в нашем районе и ходил в тот же детский сад. И нас с папой навещать сможешь, когда захочешь. Твои вещи и игрушки будут храниться здесь. Они пригодятся твоей сестре. В новой семье тебе купят всё новое. И имя тебе придумают новое. По объявлению станут приходить разные люди, чтобы посмотреть на тебя. Постарайся им понравиться. Мы тоже будем приглядываться к новым папам и мамам, чтобы они понравились нам. Ты ведь нам родной. Расскажем им, что ты любишь и что тебе не нравится, чем тебя кормить, а чего даже не предлагать. Подожди, я сейчас наберу на компьютере несколько объявлений, мы расклеим их по дороге в детский сад.

Сёмка ничего не понимал. Мама должна была накричать на него, может быть, нахлопать по попе, оттащить за руку в его комнату и приказать сидеть там в наказание. А Сёмка сидел бы и дулся, чтобы мама переживала. Но такое. Это что же получается: ни папы, ни мамы? Какие-то чужие дядьки и тётки? А к папе и маме только в гости?!

Он редко плакал, даже когда падал и сильно ушибался, но тут он вылетел из комнаты, забежал в ванную и заревел во всю мочь. Через пять минут туда зашла мама, прижала его к себе, стала гладить по голове и говорить, что теперь она видит, что Сёме они с папой дороги. Что она просит, чтобы Сёма не уходил из дома, потому что им без него будет очень плохо, а с ним очень хорошо. А когда будет сестра, то станет ещё лучше. И Сёмка скоро убедится в этом сам.

И Сёмка вдруг почувствовал, что мама говорит правду – всё действительно будет хорошо. Ведь и в детском саду ему сначала очень не понравилось, а сейчас там весело и интересно, много друзей. Может, и сестра окажется хорошей девчонкой и с ней получится дружить. И в детский сад они станут ходить вдвоём. А если Федька её обидит, можно будет дать ему в нос. А когда прибежит Валентина Петровна, сказать ей, что он, Сёмка, заступился за сестру! А если Федька вместе с Мишкой нападут на него, то сестра придёт к нему на помощь и вдвоём они отобьются от врагов!

И Сёмка затих.

* * *

Вскоре мама куда-то съездила и привезла вместо нормальной девчонки в платьице какой-то орущий свёрток. Оказалось, что это и есть сестра. Сёмка страшно удивился и сказал маме, что он собирался ходить вместе с сестрой в детский сад в их группу, а «это», в свёртке, даже сидеть ещё не умеет!

Но мама только засмеялась.

– Ты что, не могла выбрать что-нибудь получше, хотя бы побольше? – спросил Сёмка.

Но мама сказала, что там были только такие и она выбрала из всех самую лучшую. Сёмка спросил, как её зовут. Мама сказала, что ещё никак, и сама спросила, как её хотел бы назвать Сёмка.

– А меня кто назвал Сёмкой? – спросил Сёмка, и мама сказала, что так звали дедушку, который рано умер и Сёмка его уже не застал.

Сёмка пошёл в свою комнату, сел на пол и задумался. Можно было бы назвать сестру Танька Синицына, но в группе уже были две Таньки, и вторая была скверная девчонка, так что это имя не годилось. Наташка, конечно, тоже. И не Зойка, и не Зинка-резинка… Аня – хорошее имя, но в детском саду Ань было уже четыре – если появится пятая, воспитательницы запутаются. М-м-да, дело оказалось не таким уж простым. Может, как в сказках: Василиса Премудрая, Елена Прекрасная? Не годится, слишком длинно. Тамара? Нет, Тамара не нравится. Почему не нравится? Нипочему! Не нравится, и всё. А если Лёлька? На детскую площадку ходит одна такая Лёлька: «Дай игрушку!» А не дашь – ткнёт кулаком и в рёв: «Он меня ударил!» И сразу её мамаша: «Это чей такой скверный мальчишка? Ваш? Заберите его с площадки, здесь приличные дети играют! Что? Она первая ударила? Ну и что, это же дети». Нет, Лёлька не годится. А если Галя? Вот Галя – это хорошо. В детском саду нет ни одной Гали, и его сестру никто ни с кем не спутает.

За обедом Сёмкино предложение обсудили. Папа настаивал на имени Маша:

– Мама у нас Маша, и дочка будет Маша. Маша большая и Маша маленькая, как хорошо!

Бабушка предложила Вареньку.

Но за Галю были Сёмка и мама, и они победили большинством голосов.

* * *

Сестра всегда спала, а если не спала, – орала и замолкала, только когда её кормили. Жила она в спальне папы и мамы и Сеньке особо не мешала.

Постепенно Сенька привык, что он больше не зайчик-котёнок-малыш, а Сёма и Старший Брат. Изредка он заходил в спальню посмотреть на сестру. Глаза у неё, когда она не спала, были голубые, как у самого Сеньки. Голова лысая… Какие-то редкие белые волосики всё же росли, но очень мало. А брови над глазами хотя и светлые, но заметные – надо же. В общем, она Сеньке не нравилась. Сенька сказал об этом маме, но она только засмеялась и ответила, что Галя – очень красивая девочка, и Сенька был такой же. Сенька ей не поверил. Нет, он был гораздо лучше.

Скоро сестра стала спать меньше, начала узнавать Сеньку и улыбаться ему. Сеньке это нравилось, и он заходил к ней всё чаще и даже тряс погремушкой, а она в ответ дрыгала руками и ногами и говорила «у-у-у» или «а-а-а-а».

Иногда она орала, особенно по вечерам, и мама никак не могла её успокоить. Сенька волновался, не заболела ли она. Но сестра постепенно успокаивалась, и Сенька тоже успокаивался.

Он пытался научить её разговаривать, повторял: «Скажи “Га-ля!” Га-ля! Ну! Тебя же будут спрашивать, как тебя зовут, а ты ничего не сможешь ответить». Но сестра говорила только своё «у-у-у» и «а-а-а», Сенька сердился на неё и уходил. Однажды она ответила ему «гу-у», потом всё чаще повторяла эти звуки, и сначала папа с мамой, а потом и Сенька стали называть её Гулька. Так она Гулькой и сделалась.

Потом она начала бегать на четвереньках, как собачка или кошка, постоянно куда-нибудь залезала, не могла выбраться и орала. Сенька бежал к ней, вытаскивал, а она говорила ему «гу-у» и лезла обратно.

* * *

А потом Гулька заболела – оказалось, что у неё в животе что-то было неправильно. Она теперь не орала, а только тихо попискивала, и Сенька разрывался от жалости к ней. Он помнил, как у него болел живот, когда он наелся каких-то вредных лекарств у бабушки в гостях, как ему было плохо и как его везли в больницу и там «промывали желудок». Но он тогда был уже большой, мог сказать, где болит и что он такое съел, а Гулька не может. Папа и мама ходили мрачные, сидели у Гулькиной кроватки, мама даже плакала. А папа молчал.

Потом мама с Гулькой уехала в больницу.

Папа сказал, что там Гульке сделали операцию, всё получилось удачно и она выздоровеет. Но за ней теперь нужно очень следить, чтобы она не стащила с живота повязку, ничего не тянула в рот, пила понемножку и часто.

Однажды Сенька пробрался в папину-мамину комнату, когда мама делала Гульке перевязку, и увидел у неё на животе красную черту. «Кто нарисовал? Зачем?» – спросил он. Мама объяснила, что это разрез, чтобы заглянуть Гульке в живот и исправить то, что было неправильно. Сёмка вздрогнул, убежал к себе и сел переживать: как Гульке было больно и как она всё это терпела; как ему самому было больно, когда он порезал руку ножом, а ведь живот – это ещё больнее!

* * *

Гулька теперь не пыталась ползать, не дрыгала руками и ногами, когда приходил Сёмка, и не кричала «гу-у», а только молчала или чуть слышно попискивала. Сёмка очень страдал, когда слышал эти звуки. Когда мама уходила за чем-нибудь, Сёмка приходил к Гульке со своими книжками, открывал их и начинал рассказывать, что в них написано, переворачивал страницы и показывал ей картинки. Приносил игрушки, объяснял, как нужно ими играть. Гулька внимательно слушала, но ничего не отвечала, не тянулась к ним. Сенька волновался, что она останется такой навсегда. Когда он уходил от Гульки, она начинала попискивать громче и кривила рот, но не плакала. Сенька догадался, что она не хочет, чтобы он уходил, а плакать по-настоящему не может, потому что ей больно.

Однажды, когда Сенька с папой пришли из детского сада, они услышали громкий рёв. Сенька испуганно посмотрел на папу – папа улыбался, и Сенька понял: раз Гулька заорала, значит, она выздоровела, – и побежал к ней.

Гулька старалась перевернуться на живот, у неё не получалось, и она требовала, чтобы ей помогли. Увидев Сёмку, она широко улыбнулась и громко сказала «гу-у». На крик прибежала мама, подхватила Гульку на руки и даже немножко заплакала от радости.

И всё пошло как раньше, только Гулька стала кричать и требовать, чтобы Сёмка всегда был рядом. А когда снова стала ползать, бежала на четвереньках в прихожую, чтобы встретить его из детского сада, заявлялась в его комнату, просто сидела и смотрела на него или хватала игрушки и всё портила.

Сёмка очень боялся, чтобы у

* * *

Как-то рано утром Семён Семёныч был разбужен голосами родителей в соседней комнате. Гулька, конечно, не проснулась. Среди ночи – проснулась бы обязательно. А вот утром, когда нужно быстро встать, одеться и топать в детский сад, её не то что криком, руками не разбудишь.

Семён Семёныч прислушался. Ну конечно, родители, как обычно, ссорились, кому сегодня вести Гульку в детский сад. Мама настаивала, что это должен сделать папа, потому что она провожала Гульку вчера, а папа утверждал, что вчера отводил Гульку в сад он, ну в крайнем случае Семён Семёныч, и он помнит это совершенно точно. И вообще, у него с утра лекция. Мама возражала, что лекция у папы в десять утра и он прекрасно успевает отвести ребёнка в детсад, до которого идти пятнадцать минут даже Гулькиным шагом. Папа отвечал, что ему до лекции необходимо просмотреть демонстрационный материал, а это потребует времени. А мама легко может опоздать в свою клинику хоть на час. Всё равно она придёт на работу самой первой из всего персонала. Мама отвечала, что у неё в девять пятиминутка и она, мама, просто не может опоздать в этот раз, потому что и так все уже смеются, когда она влетает в зал и начинает извиняться.

* * *

Семён Семёныч горько вздохнул: он знал, чем кончится этот спор. Минут через пять оба войдут в комнату, встанут возле его постели и начнут просить, чтобы он отвёл Гульку в сад, и обещать, что это в последний раз, что сегодня просто неудачно сложились обстоятельства и за это папа купит ему. «Ну что ты хочешь, Сёмка?.. Нет, велосипед не проси, это опасно, налетишь на что-нибудь, упадёшь, разобьёшься, а если ещё и Гульку станешь катать!.. Нет-нет, велосипед не куплю. Захоти что-нибудь другое. Получишь. Обещаю». Вступит в разговор мама, сообщит, что он уже большой, должен помогать родителям и ухаживать за младшей сестрой. «Ведь она тебя так любит, так радуется, когда ты гуляешь с ней. Мы просим тебя так редко!..»

Каждый день – редко?! И это родители!

Семён Семёныч сунет голову под подушку, а родители, как обычно, сделают вид, что приняли этот его жест за согласие. Мама начнёт давать наставления, как одевать Гульку, куда смотреть, когда они будут переходить улицу, проследить в саду, чтобы она аккуратно переоделась, ну и так далее. А папа побежит организовывать им с Гулькой завтрак. Знают, что Семён Семёныч ответственный человек и сделает всё как надо. Мама ещё позвонит с работы проверить, всё ли в порядке, а папа тут же забудет, что вместо велосипеда обещал ему всё, что он захочет. Что попросить? Конструктор лего? Скажет: «Что, я действительно обещал? Ну что ж. Только не завтра. Завтра я буду очень занят. Может быть, в воскресенье.» Потом не будет денег, потом ещё что-нибудь помешает. Мама скажет, что если папа обещал, то пусть он и идёт с Сёмкой за конструктором, и в результате Семён Семёныч сам забудет про лего. А если всё-таки удастся выжать из родителей новый лего, то Гулька быстро растащит и растеряет детали, а то ещё и проглотит что-нибудь мелкое, и опять придётся резать ей живот. Нет, лего нельзя. А вот попросить, чтобы взяли с собой летом в свой туристский поход?! Ух ты, это мысль! Сами ходят с дядей Мишей и тётей Таней и ещё с кем-нибудь каждое лето, а его ни разу не взяли. Сначала: «Ты ещё маленький», а потом: «А с кем же будет Гулька? С бабушкой? Гулька же заболеет от тоски без тебя». И ничего не возразишь. Хм. А если потребовать, чтобы и Гульку взяли с собой? А уж он за ней будет очень-очень следить, наденет на неё надувной жилет, и она ни за что не утонет. А родителям нужно будет сказать, что они почти не общаются с дочерью. А она их так любит и заболеет от тоски без них. Решено! Пусть только попробуют отказаться, тогда сами станут водить Гульку в сад и из сада.

* * *

Но пока делать нечего. Семён Семёныч со вздохом встал, умылся, оделся, сложил в ранец тетради-книги и бутерброд, аккуратно завёрнутый в фольгу мамой – не забыла, – и пошёл будить Гульку.

– Вставай! – громко сказал Семён Семёныч. – В садик пора.

Гулька зашевелилась. На секунду открыла глаза и сразу же закрыла. Проснулась. Но будет притворяться, что спит.

– Вставай, – повторил Семён Семёныч. – А то.

Гулька не пошевелилась.

Начинать день со скандала не хотелось. Что в таких случаях делала мама, когда он не хотел вставать по утрам? Ага, старалась сказать что-нибудь неожиданное:

– Вставай, говорю. Твой Ян-драчун уже успел отколотить Петю!

Гулька мгновенно открыла глаза и села на кровати:

– Кто тебе сказал? А за что?

– Ещё не знаю. Но у твоего Яна это быстро – дать кому-нибудь в нос. Проверить надо, так что собирайся поскорее.

Гулька взлетела с кровати, быстро дала себя умыть, сама оделась, поела без заявлений, что кашу она есть ни за что не будет, и стала торопить Семён Семёныча бежать в детский сад. Семён Семёныч подхватил свой школьный рюкзак, и они пошли.

Вдруг из третьего подъезда выскочил Вовка. Семён Семёныч хотел пройти мимо, не обращая на него внимания. К тому же позавчера он уже объяснил Вовке, как нужно вести себя с добрыми и миролюбивыми людьми, которые ни к кому зря не пристают и жить не мешают. Но, как видно, Вовка ничего не понял, потому что, увидев их, противно заулыбался и заорал:

– Какая встреча! Няня Сёма! А ты свою сестру посадил на горшок перед выходом? Или ты захватил горшок с собой?!

Оскорбление,

– В чём дело! Опять ты? Хулиган!

Вовка с победной улыбочкой выглядывал из-за её спины и показывал язык.

– Ничего, – пробормотал Семён Семёныч. – Ещё получишь своё.

Вовкина мамаша схватила Вовку за руку и пошла с ним к школе, а Семён Семёныч с Гулькой побежали к детскому саду.

Настроение было – хуже некуда. Мало того что он не успел дать Вовке в лоб, а тут ещё Гулька всю дорогу приставала: почему Вова спрашивал про горшок? А сам он ходит на горшок или уже в туалет, как все взрослые и Сёма? Семён Семёныч, не подумав, ответил ей, что Вовка писает в штаны, и это вызвало целый шквал новых вопросов. В общем, когда они пришли в детский сад, Семён Семёныч был уже сильно на взводе. А тут ещё Гулька занялась выяснением у подружек, побил Ян Петю или ещё нет, и всё никак не переодевалась в детсадовский халатик и тапочки. Семён Семёнычу пора было бежать в школу, он торопил её, но безрезультатно.

– Гулька, – сказал он наконец сурово. – Если ты сейчас же не переоденешься и не спрячешь всё, что нужно, в шкафчик, я тебе дам при всех по попе, оттащу в группу прямо такую, непереодетую, и уйду. Пусть с тобой Валентина Петровна разбирается.

– А я буду реветь, – пригрозила Гулька.

– Будешь реветь Валентине Петровне.

Гулька хорошо разбиралась в интонациях старшего брата и поняла, что на этот раз так и будет. Кроме того, реветь Валентине Петровне было бесполезно, даже в чём-то вредно, поэтому Гулька мгновенно переоделась и побежала в комнату своей детсадовской старшей группы. Семён Семёныч с облегчением вздохнул, позвонил маме, что всё в порядке – Гулька в саду, и помчался в школу. А вечером за Гулькой мама зайдёт сама.

* * *

В школе всё было спокойно, привычно и не требовалось отвечать за кого-нибудь, только за себя. Верка, соседка по парте, не просила дать ей списать решение «факультативной» задачи, за которую Лариса Павловна обещала поставить пятёрку. Верка понимала, что, если она предъявит и даже сумеет объяснить решение этой задачи, ей всё равно никто не поверит. На уроке выяснилось, что Семён Семёныч единственный, кто задачу решил, и он получил свою пятёрку. Ну, если честно, немного помог папа: он зашёл в их с Гулькой комнату, увидел страдания сына, заглянул через плечо и дал совет. И сразу всё стало ясно. Но решил-то её Семён Семёныч сам. Вот. Вообще-то Лёвка Кашин, Тимоха Медведев, Ксанка Глинкина и ещё пара ребят могли бы её решить, но, наверное, не захотели: чего стараться, пятёрок им и так хватает, а если не решишь, ничего за это не будет. А Семён Семёныч так не мог: раз задание дано, надо постараться.

На переменках Семён Семёныч пару раз сходил к «В»-классу, в котором учился Вовка: может, удастся его подстеречь. Вон он! Но двинуть ему при всех опасно, а вот незаметно подойти, как бы нечаянно наступить на ногу или толкнуть. Чтобы понимал: Семён Семёныч ничего не забывает. Но не получилось. Во-первых, Вовка был начеку и всё время оглядывался, во-вторых, находился среди своих, а нападать на всю команду одному – дураков нет. «Вэшки» – дикий народ, разбираться, кто прав, не станут и, хотя Вовка не так уж им и дорог, всё равно навалятся всем скопом и отколотят. Вот уж Вовка повеселится. Лучше подождать, ничего, момент найдётся.

После школы Вовку тоже не удалось подстеречь. Он увидел его с крыльца и убежал обратно в школу. Ждать смысла не имело: или выйдет с кем-нибудь из учителей, или вызовет мамашу. И Семён Семёныч пошёл домой.

* * *

Семён Семёныч доделывал уроки и уже предвкушал, как он будет играть в оборону крепости на компьютере, когда позвонила мама. Семён Семёныч насторожился.

Так и есть. Каким-то льстивым голосом мама стала говорить, что у них в клинике сегодня празднование защиты диссертации одним сотрудником, не пойти невозможно, будет большая обида, и мама просит Сёмика, её дорогого сыночка, сходить за Гулей в детский сад. Она всё понимает, но. В последний раз! Папе она уже звонила, он категорически не может, что-то надо чинить в машине, а бабушка себя неважно чувствует и не выходит из дома уже второй день. Ну пожалуйста!..

– А уроки за меня ты будешь делать?

– Семён, не груби! – мамин голос построжал. – В конце концов, один раз можешь не сделать всех уроков и помочь матери. Безобразие, как нагружают детей! Я напишу Ларисе Петровне записку, что не сделал домашнее задание по семейным обстоятельствам. Так что собирайся, пора идти за Гулей.

Семён Семёныч опустился на стул. Тащиться за Гулькой, ждать, пока она оденется, вести домой. Мама с папой придут поздно, чем-то Гульку надо кормить. Да и самому поесть надо. Самому разогревать суп, а что на второе – вообще неизвестно. Разбаловались родители, знают, что Семён Семёныч сам найдёт решение и всё сделает: «Сёмочка, придумай что-нибудь, ты ведь у нас умный и взрослый мальчик!» «Когда же это кончится, в самом деле! Родили меня и Гульку, а расти мы сами должны? Так, что ли?! Вот уйду из дома, свяжусь с беспризорниками, они как-то кормятся, и я прокормлюсь! А мама с папой поймут тогда, что экспло… эксплутировали меня, не давали моей личности свободно развиваться, загружали непосильной работой. Небось сразу побегут в полицию: “Ах, пропал мальчик, одет в красную курточку, за плечами синий рюкзак – на замочке болтается медвежонок, это наш сын. Он такой хороший, умный, ответственный мальчик. Найдите, пожалуйста, поскорее!.. Мы больше никогда-никогда не будем заставлять его заниматься домашними делами, купим ему велосипед, конструктор лего и другие полезные для развития вещи. И обязательно возьмём его этим летом в байдарочный поход”.

Полиция меня станет искать, а я буду прятаться на вокзалах и в подвалах и разве что иногда приходить домой, чтобы помыться и сменить одежду, когда они будут на работе, а Гулька в саду.

Хм. А как же Гулька без меня? Они же будут приводить её в садик рано-рано, самой первой, и оставлять возле охранника, а сами побегут на свои работы. А забирать станут последней, когда уже

* * *

Семён Семёныч залез в правый ящик папиного стола, где хранились деньги, взял пятьсот рублей и пошёл. В саду была обычная суета: мамы, бабушки, даже некоторые папы ждали своих детей и болтали друг с другом. Дети неторопливо одевались, не обращая внимания на окрики взрослых и доводя их до пределов раздражения. Семён Семёныч вызвал Гульку и стал ждать, постепенно закипая. Вот наконец появилась и она и сразу стала рассказывать, что Ян дал Пете в нос, Петя орал, Яна наказали, а Ян за это стукнул Петю ещё раз, и ему Валентина Петровна сказала, что, если он будет так себя вести, его больше не пустят в детский сад. А Ян сказал, что он всё равно придёт в детский сад, даст Пете ещё раз и уйдёт! Ян очень сильный и храбрый. И Сёма сегодня утром сказал про него правду.

Появилась большая грозная Петина бабушка. Она уже откуда-то знала, что Ян побил Петю, и стала кричать, что это не детское учреждение, а разбойничий притон и она всем покажет.

Тут как раз пришла мама Яна, и Петина бабушка кричала уже на неё, а мама несчастным голосом тоже кричала в ответ, что незачем ей об этом рассказывать, пусть сразу жалуется в полицию.

Семён Семёныч удивился, разве на таких маленьких детей жалуются в полицию, и вдруг понял, что мама Яна просто не знает, что с ним делать, и хочет, чтобы Петина бабушка от неё отстала. Другие родители тоже громко заговорили, и поднялся ужасный шум. Гулька перестала одеваться и с большим интересом на всё это смотрела. О Семён Семёныче и о том, что нужно идти домой, она, конечно, тут же забыла.

Пришлось сказать Гульке, что она сейчас получит по попе. Гулька очнулась, оделась, и Семён Семёныч потащил её за руку домой.

* * *

По дороге зашли в магазин. В отделе кулинарии продавались жареные цыплята табака, очень вкусные. Попробовать их Семён Семёнычу и Гульке пришлось только один раз, в гостях: мама считала, что жареное мясо, да ещё со специями, вредно для детей, и согласилась, чтобы им дали по кусочку, но по очень маленькому. Семён Семёныч решил, что сегодня они с Гулькой имеют право устроить себе ужин по своему вкусу, а не давиться надоевшими «протёртыми супчиками» и недосолёнными фрикадельками с цветной капустой или картофельным пюре. Мама-врач следила, чтобы питание было здоровым.

Нет, сегодня у них с Гулькой будет настоящий пир.

Стоя в очереди, Семён Семёныч спросил у Гульки, из-за чего Ян дал в нос Пете. Вроде бы они друзья? Гулька объяснила, что во время тихого часа Петя не спал, ему стало скучно, и он начал дуть Яну в ухо, чтобы разбудить его. Ян проснулся и стукнул Петю. Петя заорал, и тогда проснулись все. Поднялся страшный шум, прибежали воспитатели, тоже раскричались, и шум стал ещё сильнее. А они с Катей не шумели и решили, что они выйдут замуж: Гулька за Яна, а Катя за Петю, только надо будет посмотреть, нет ли у них вошек, потому что в средней группе у одного мальчика нашли вошек. Это Валентине Петровне сказала тётя в белом халате, которая сегодня приходила в их группу и смотрела всем детям в волосы. «Сёма, а кто такие – вошки?»

Очередь уже не скучала, а смотрела на них с Гулькой с весёлым интересом.

Семён Семёныч чувствовал себя неуютно. Он сказал, что насчёт вошек объяснит ей потом, и поскорее спросил, какую часть цыплёнка она хочет. Вопрос был задан удачно. Гулька сразу забыла о замужестве и стала подробно расспрашивать, какие части есть у цыплёнка и что больше нравится Сёме.

Пакет с цыплёнком несли по очереди. Когда несла Гулька, она время от времени наклонялась над пакетом, тянула носом воздух, ускоряла шаг и спрашивала у Семён Семёныча, почему цыплёнок называется «табака». Он что, курил, пока его не пожарили? А Сёма умеет жарить таких цыплят? А что едят такие цыплята, пока их не пожарят? Семён Семёныч отвечал, как умел. Что он не знает, почему цыплёнок так называется, но наверняка не потому, что он курил. Что куры не курят. Что жарить таких цыплят он не умеет, и уметь незачем, проще купить уже пожаренного. И что цыплята едят то же, что и все куры: что дадут, то и едят.

Дома они вымыли руки, расставили тарелки, разложили вилки и вытащили из плотного пакета ещё очень тёплого цыплёнка. На самом деле он оказался здоровенной курицей, которую надо было как-то разделить на порции. Семён Семёныч нашёл на кухне самый острый нож и стал отрезать от курицы крылья и ноги, как это делала мама. Нож натыкался на кости, курица ездила по всему блюду, и ничего не отрезалось. Гулька ёрзала на своём стуле и всё время спрашивала: «А мы скоро будем кушать?» Наконец, отрезался кусок с крылом и одна нога. Крыло Семён Семёныч отдал Гульке, предупредил, чтобы она ни в коем случае не проглотила какую-нибудь кость, а ногу взял себе.

И начался пир.

Это было необычайно вкусно. Казалось, что они съедят сейчас всю курицу, а маме с папой не достанется ничего. «Пусть сами едят свой супчик», – думал Семён Семёныч, но скоро почувствовал, что больше не может проглотить ни кусочка. Гулька доела крыло и сидела, опустив руки и тяжело вздыхая.

– Хочу ещё, – с трудом сказала она.

– Хватит с тебя.

– Хочу!

Семён Семёныч отрезал ещё небольшой кусок. Гулька сжевала и его.

– Ещё!

– В другой раз, – ответил Семён Семёныч. – Стошнит. Помнишь, как тебя тошнило на Новый год? Хочешь опять так же?

Гулька молча помотала головой.

– Пить хочу, – пискнула она.

Семён Семёныч налил в две чашки мамин яблочный компот, и они компотом закончили свой замечательный ужин. И тут пришёл папа.

– Дивный аромат, – воскликнул он, войдя в комнату. – Цыплёнок табака? Откуда? Ты купил?

– Мы с Гулькой, – поправил его Семён Семёныч. – Готовая еда. Мама не сказала, где ваш протёртый супчик и как его греть. И про второе ничего не сказала. Деньги я взял у тебя. Сдачу положил обратно. Есть будешь?

– Буду, – радостно сказал папа, потёр руки и взялся за цыплёнка.

– А я ещё хочу, – сказала Гулька.

– Не давай

Папа кивнул, и Семён Семёныч вышел из комнаты. Гулька осталась за столом и внимательно следила, как отец убирает в рот здоровенные куски жареной курицы.

Когда через какое-то время Семён Семёныч вернулся на кухню, от курицы уже мало что осталось.

– Это маме, – неуверенно сказал папа, тяжело отдуваясь. Гулька сидела с открытым ртом и вытаращенными глазами. На тарелке перед ней лежал недоеденный кусок. Сёмка насторожился:

– Ты что, дал ей ещё?!

– Она очень просила. Как отцу не накормить голодного ребёнка, который просит у него кусочек мяса?

– Её же стошнит!

– Тошнит! – вдруг громко и уверенно объявила Гулька. – Ой! Сильно тошнит!

Сёмка едва успел подсунуть ей блюдо с недоеденной курицей, и Гулька выдала в него всё, что только что съела.

– А как же мамина порция? – растерянно спросил папа, но Семён Семёныч так на него посмотрел, что он сразу же вскочил, схватил Гульку и побежал с ней в ванную.

* * *

Когда всё было приведено в порядок, а зарёванная Гулька, умытая и уложенная в постель, уснула, папа зашёл в Сёмкину с Гулькой комнату и сказал:

– Извини. Ты был прав. Нельзя было ей давать курицу. Маме не скажем?

– Всё равно узнает, – мстительно ответил Семён Семёныч. – Гулька сообщит.

– Завтра мама уйдёт раньше, чем проснётся Гулька, а к вечеру это уже будет не актуально. Или вообще забудется.

– Значит, Гульку завтра отведёшь в сад ты?

– Почему я? Ты!

– А кто обещал сегодня утром, что это последний раз? И обещал мне конструктор лего?

– Я обещал?!

– Ты сказал, что купишь мне всё, что захочу, кроме велосипеда. Обещания надо выполнять. Сам говорил. Вот когда купишь, тогда и поведу Гульку в сад.

– Ну, Сёмка. Нельзя же так. Ведь мы с мамой работаем.

– А я учусь. Возьмёте меня с вами в поход, тогда буду водить Гульку в сад. А то обещаете, обещаете и не выполняете. Сколько можно обманывать родного сына?!

– Подожди, а как же Гулька? Она же без тебя не может!

– Не век же ей со мной жить. Вот вырасту, женюсь и уйду из дома. Пора привыкать. И она тоже собирается выйти замуж. За Яна из её группы. Сама вчера сказала.

Папа ничего не ответил, долго смотрел на Сёмку, потом вышел из комнаты. Семён Семёныч поглядел на часы и пошёл спать.

* * *

На следующее утро Семён Семёныча разбудила мама и радостно сообщила, что Гульку в сад отведёт она: сегодня у неё отгул. Семён Семёныч обрадовался, но тут же вспомнил, что Гулька может рассказать маме, как её тошнило. Мама испугается, и что за этим последует – неизвестно. Нужно самому разбудить Гульку и предупредить, что маме нельзя рассказывать про их вчерашний пир. А то им никогда больше не придётся есть цыплёнка табака. Сёмка немного опасался за Гулькино здоровье, но она проснулась весёлая. Он повёл сестру умываться и в ванной объяснил, о чём и почему нельзя говорить маме. Гулька всё поняла, часто закивала головой и зажала себе ладошками рот. Но когда на завтрак мама выдала им ненавистный творог, Гулька отодвинула тарелку от себя и заявила, что есть его не станет. На мамины уговоры ответила, что она уже большая и будет теперь есть только цыплёнка табака. Мама замерла, медленно повернула голову и поглядела на Семён Семёныча:

– Ну-ка, рассказывай. Что за цыплёнок табака? И не вздумай врать!

Семён Семёныч заметался мыслью, но от неожиданности в голову ничего не приходило. И он перешёл в наступление.

– Сколько можно есть эти протёртые супчики, кашки и творожки?! – закричал он. – И фрикадельки с кабачками! Все нормальные люди едят цыплёнков табака. И мы с Гулькой хотим. Раз вы нас одних оставляете, то мы сами будем заботиться о своём пропитании. И вчера позаботились! И потом будем заботиться!

– И тошнить мы больше не будем! – крикнула Гулька, как всегда выступившая на стороне брата.

Мама уронила ложку.

* * *

Через три минуты Семён Семёныч вылетел за дверь квартиры, сопровождаемый маминым возмущённым криком и Гулькиным рёвом. Злой как пёс, он выскочил из подъезда во двор. Недавно прошёл сильный дождь, кругом блестели лужи, а он был в кроссовках, и это не улучшало настроения. Но впереди Семён Семёныч вдруг увидел Вовкину спину. «Попался, гад!» – обрадовался он, надеясь незаметно подобраться к врагу. Но дверь подъезда предательски хлопнула, Вовка оглянулся и увидел Семён Семёныча.

– А где сестра? На горшке забыл?! – крикнул он и бросился бежать напрямую, плюхая резиновыми сапогами по лужам. Семён Семёныч кинулся за ним, обегая лужи, чтобы не промочить кроссовки. «Не догоню, – подумал он. – Надо что-то придумать». На бегу он скинул с плеч рюкзак и метнул его вдогонку Вовке. Рюкзак пролетел мимо, но Вовка шарахнулся от него, поскользнулся, шлёпнулся в лужу, проехался по ней и замер. Семён Семёныч мгновенно добежал до него, схватил рюкзак и встал над поверженным врагом, счастливый от неожиданной удачи.

– А ты сам на горшок перед выходом сходил? – спросил он ласково. – Да? А почему тогда штаны такие мокрые? Меня испугался? Иди скорей домой, простудишься. А я скажу твоему классу, что ты описался по дороге и побежал домой менять штаны. И поэтому опоздаешь, а может быть, и совсем не придёшь. Ну-ну, не реви, воды и так хватает.

– Убью, гад! – всхлипнул Вовка. – Матери скажу. Тебя из школы выгонят.

– Давай, давай, – крикнул Семён Семёныч и в прекрасном настроении побежал в школу.

* * *

Домой он возвращался с большой опаской, не зная, дома ли мама и в каком она настроении. Осторожно повернул ключ, надеясь незаметно просочиться в свою комнату и сразу сесть за уроки: вид трудолюбивого сына за рабочим столом всегда успокаивал маму. Войти и раздеться удалось почти бесшумно. В столовой раздавались голоса… Ага, папа тоже дома. Спорят о чём-то. Говорит папа. Семён Семёныч прислушался:

– Правы они, Маша. Хочется есть то, что вкусно. Восемьдесят процентов удовольствия человек получает от еды.

– По-твоему, я готовлю невкусно?!

– По-разному. Но даже вкусная еда, если она всё время одна и та же, приедается. Ты бы видела, какие они были довольные с этим цыплёнком табака. А мне как понравилось!

– Вот-вот! То-то Гульку тошнило!

– Ну и что? Детей, бывает, тошнит. И вообще, не будут же они всегда сидеть на твоей супердиете. Им в жизни придётся есть всякую пищу, и организм должен к ней привыкнуть. Сама в походах тушёнку из банок ещё как уплетаешь, и всякие

Мама молчала.

– Он очень хочет пойти с нами в поход. По-моему, мы уже вполне можем взять его с собой.

Сенька не выдержал, влетел в комнату с криком:

– Да, я уже взрослый! И меня можно брать в походы! Папа и мама вздрогнули.

– Ты откуда взялся? – удивился папа. – Подслушивать нехорошо. А насчёт похода подумаем.

– Я видела, какой ты взрослый! – отчеканила мама. – Кто тебе разрешил покупать жареную курицу и давать её маленькому ребёнку? Ты что, не мог проследить, чтобы Гулька не объелась, взрослый человек?! А с кем её оставить, если мы уедем все трое? Бабушке одной с ней тяжело. И без тебя Гулька будет очень скучать. Нет! Никакого похода! А сейчас собирайся и иди за ней в сад.

Семён Семёныч был возмущён до глубины души. Что он, Гулька, что ли, чтобы с ним так разговаривать? Его мнением даже не интересуются! Он им нужен, только чтобы освободить их от заботы о Гульке! Ну уж нет!

– Во-первых, ещё рано, а во-вторых, сама иди. У тебя сегодня свободный день, а я категорически не могу: у меня много уроков! – крикнул Семён Семёныч и ушёл в свою комнату.

Последнее, что он услышал, – это слова папы: «Вообще-то в том, что Гулька объелась, моя вина. Сёмка предупреждал, чтобы я не давал ей больше ни кусочка, но она просила, и я не удержался».

Что ответила мама, Семён Семёныч уже не слышал. Кажется, ничего не ответила.

* * *

Семён Семёныч сидел в своей комнате над раскрытой тетрадью и переживал. Он всегда переживал, когда родители сердились на него, но сегодня он сердился на них. То есть не сердился, а испытывал чувство глубокой несправедливой обиды:

«У них отпуск, им, видите ли, нужно отдохнуть после года тяжёлой работы. Опять пойдут в байдарочный поход, вернутся весёлые, загорелые, станут рассказывать про всякие приключения, показывать снимки, смеяться и вспоминать, как им было хорошо. А нам с Гулькой останется сидеть, слушать и завидовать. А пока они там будут отдыхать, мы с Гулькой будем здесь работать: “Сёмочка, сходи в магазин, купи продукты, вот списочек я составила. Сёмочка, погуляй с Гулечкой, девочке нужен свежий воздух. Как это она не хочет, а ты её уговори, ты ведь старший брат, она должна тебя слушаться. Что-то я устала, подай мне лекарство и водички, запить. Да нет, не это, а вон то, в жёлтой упаковке, когда же ты запомнишь. Сёмочка, пойди посмотри, что там Гуленька делает на кухне, я, кажется, забыла убрать варенье. Сёмочка, хватит смотреть мультики, насмотрелся уже, переключи телик на Пятый канал, там сейчас начнётся конкурс молодых артистов балета.”

И во двор не выйдешь один погулять с ребятами, с теми, кто не уехал, Гулька сразу в рёв, бабушка в крик: “Возьми её с собой! Ничего с тобой не случится. Поиграешь с ребятами, а она посмотрит.” Как же, поиграешь. И посмотрит она, как же. Да и не будет почти никого во дворе, все с родителями разъедутся. Вовка, гад, в прошлом году со своей мамашей в Турции на море побывал. Передо мной надувался как пузырь: “Море – это прекрасно! Ты на море не был, тебе не понять”. Кто я им, сын или обслуживающий персонал?! Домработник! Нянька Гулькина! Мне скоро и учиться будет некогда. Школьная программа всё сложнее и сложнее, двоечником стану. Всё им скажу!»

На тетрадку упала капля, за ней другая. Семён Семёныч растерялся: это что, слёзы?! Он яростно потёр кулаками глаза, глубоко подышал и стал делать уроки.

* * *

Хлопнула входная дверь, раздались голоса. «За Гулькой ходили. Вдвоём. Так им и надо», – подумал Семён Семёныч. Захотелось выскочить навстречу, но он удержался.

В комнату ворвалась Гулька:

– Ой, Сёма, сегодня Яна в садике не было. Петя радовался, говорил, что, наверное, его кто-то побил и он теперь в больнице. А Сонька сказала, что его, наверное, прогнали из детского сада. А Петьке никто не поверил. А я сказала, что он тоже ел цыплёнка табака и его тоже тошнило, и мне все поверили. А Валентина Петровна сказала, что звонила мама Яна и сказала, что он заболел, потому что съел очень много мороженого. Сёма, а ты мне купишь мороженое? А что ты делаешь? Уроки? А ты уже сделай все уроки и почитай мне книжку.

– Иди давай, – ответил Семён Семёныч сурово. – Пусть тебе мама читает. Или папа. Мне уроки надо долго делать.

Гулька внимательно посмотрела на него, огорчённо вздохнула и вышла.

* * *

Весь вечер Семён Семёныч молчал. Молча проходил мимо папы с мамой – они тоже молча провожали его взглядами. Молча лёг спать. Наутро мама вошла в их с Гулькой комнату и весёлым голосом заговорила:

– Ну что, Семён Семёныч, свёкор, ворчун старый? Не устал ещё дуться на нас с папой? Вставай, пора Гульку вести в сад.

– Не поведу. Ты веди или папа.

– Что это за капризы! – повысила голос мама. – Вставай сейчас же, опоздаете в сад.

Семён Семёныч не ответил.

Мама постояла и вышла. Вошёл папа:

– Семён, что это ещё за фокусы? В чём дело? Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы вы выполняли свои обещания. А то: «купим, сделаем», а потом: «Неужели я это обещал?». Ты в поход меня сколько раз обещал взять? А Гулька!

Меня уже все дразнят «Няня Сёмка». Детства нет совсем. Другие со своими детьми отдыхать ездят в Турцию, где море,

– Но мы с мамой работаем, чтобы вам было хорошо, – растерянно сказал папа.

– А нам хорошо, когда вы с нами играете, – ответил Семён Семёныч.

– А вот я сейчас дам тебе по шее! – неуверенно заявил папа. – Сразу встанешь.

– Не дашь. У тебя на ребёнка рука не поднимется.

– А ты не ребёнок, – весело сказал папа. – Ты старый ворчун, свёкор и Семён Семёныч. Поэтому ещё как дам.

Он стащил Семён Семёныча с постели и слегка хлопнул по попе.

– Этим летом пойдёшь с нами в поход. Пройдём немного, километров десять-пятнадцать. Встанем на озере, поставим палатки и будем ловить рыбу и собирать грибы-ягоды. Есть одно такое озеро.

– А Гулька?

– Если не получится оставить с бабушкой, возьмём с собой. Но уж там, на озере, ты с ней будешь нянчиться. У нас будет много других забот. А сейчас – давай, буди её. Сегодня я отведу её в сад. В субботу пойдём покупать вам экипировку: резиновые сапоги, средства от комаров и клещей, штормовки, полиэтиленовые накидки от дождя, поролоновые коврики, чтобы спать, – там ваших мягких перинок не будет. Много чего купить надо. Но если не будете слушаться, врежу по-настоящему: там не слушаться – смертельно опасно. Надо ещё подыскать надёжных спутников. Есть у меня один знакомый, который собирается отдыхать с детьми.

Семён Семёныч обхватил папу и замер.

* * *

Время тянулось ужас как медленно. Всё, что необходимо в походе, уже было закуплено. Папа даже нож купил Семён Семёнычу, совсем настоящий, только небольшой, а Семён Семёныч хотел такой же, как у папы: большой, тяжёлый. Бабушка сразу сказала, что одна с Гулькой не справится, так что и Гулька отправлялась в поход с папой, мамой и Семён Семёнычем. Она очень гордилась этим, каждый день примеряла свои штормовку, штаны и сапоги и смотрелась в зеркало. Она даже потребовала, чтобы Семён Семёныч отвёл её в этом наряде в садик, но он решительно отказался, из-за чего Гулька целый вечер дулась на него.

А перед самым отъездом случилось большое огорчение: бабушка стала себя плохо чувствовать, и маме пришлось остаться, чтобы за ней ухаживать. Папа сердился, мама вздыхала. И тогда папа предложил остаться всем и дождаться, пока бабушка выздоровеет. При этих словах Семён Семёныч замер, даже дышать перестал. Но мама решила, что семье следует ехать без неё, а то дети огорчатся, да и ей одной управляться с бабушкой будет легче. Семён Семёныч выдохнул, наконец, воздух и тут же пожалел маму, даже сам спросил, может, всё же лучше остаться. Но мама помотала головой и быстро отвернулась. И они поехали без мамы.

* * *

Семён Семёныч не любил ездить в машине. Наверное, потому что ездил только на дачу к бабушке. Скучно. За окнами мелькает одно и то же, смотреть не на что. И сразу хочется спать. Хорошо хоть бабушкина дача недалеко – в Быкове. Старый дом, старый забор, скрипучие двери. И скучно. Телевизор смотреть, как дома, в Москве? Надоедает. Участок весь исхожен-изучен, каждый муравей знаком, каждая травинка. А в походе будет всё новое, незнакомое! Дремучий лес, озеро, лодка. В лесу дикий зверь, в озере рыба. А если дождь, можно спрятаться в палатке и слушать, как он стучит по ней. И костёр, а над огнём котелок, а в котелке уха из пойманной лично им, Семён Семёнычем, рыбы… Здорово! Для этого можно перетерпеть долгую дорогу. Папа сказал, что ехать придётся два дня.

* * *

Они ехали по асфальтовой дороге. Гулька вела себя хорошо, смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами и требовала, чтобы Семён Семёныч всё ей объяснял. Потом уставала спрашивать и засыпала. Семён Семёныч тоже засыпал, просыпался, опять засыпал. Останавливались отдохнуть, ели, пили сок или чай из большого термоса, и время проходило незаметно. Ночевали в гостинице. Семён Семёныч спросил, зачем в гостинице, ведь у них есть палатка. Но папа ответил, что разбирать багаж и ставить палатку долго и хлопотно и что Сёмка ещё наночуется в палатке.

Утром они опять ехали по асфальту, потом по плохой дороге с мелкими камешками, потом по совсем плохой дороге с лужами и грязью и, наконец, приехали в какую-то деревню и остановились возле большого деревянного дома.

Из ворот вышел широкий, бородатый, лохматый, весь какой-то сказочный дядька, и они с папой обнялись. Дядька сказал, что заждался, забеспокоился, почему Маши нет, и папа ответил, что у неё заболела мать. Потом папа заехал на машине во двор, и все они зашли в дом, где уже был накрыт стол.

Гулька спала. Её внесли в другую комнату и уложили на большую кровать. А Семён Семёныч сел за стол с папой, с его другом дядей Егором – папа шепнул Сёмке, что он здешний лесник, – и его тоже широкой женой тётей Натальей. Папа с дядей Егором стали есть и пить водку, которую, оказывается, привёз папа. Семён Семёныч не любил, когда папа пил водку, правда, такое бывало редко.

Папа вытащил из багажника машины складную удочку с катушкой посередине, всю в ярких наклейках и бумажках с иностранными буквами, очень красивую, называется спиннинг, и подарил её дяде Егору. Тот охнул и опять обнял папу.

Всё было очень вкусно, а дальше Семён Семёныч ничего не запомнил, потому что уснул за столом. Тётя Наталья перенесла и его на кровать и уложила спать рядом с Гулькой.

* * *

Когда утром Семён Семёныч проснулся, Гульки рядом не оказалось. Он испугался, вскочил и выбежал из спальни. Гулька сидела за столом и ела что-то очень вкусное, а тётя Наталья сидела, подперев ладонью щёку, и на неё смотрела.

– Проснулся? Давай быстрее умывайся да за стол. Каша остынет.

Гулька ела кашу?! И как ела! Это было удивительно. Семён Семёныч потянул носом, и ему вдруг ужасно захотелось этой каши, и поскорее.

– Тётя Наталья, а что это за каша? – спросил

– Каша гречневая, с салом и луком жареным, – ответила тётя Наталья. – А папа твой с Егором на реке, лодку снаряжают. Закончат уже скоро, и пойдёте по речке до озера. Там и встанете. А машина ваша у нас во дворе вас дожидаться останется.

– Ух ты! А лодка какая? Байдарка?

– Нет, надувная, резиновая. Байдарка хороша для путешествий. Она узкая, длинная, быстрая. Но валкая. В ней только сидеть и грести. А на озере лучше надувная: она широкая, устойчивая, свободная, в ней и встать можно, и пересесть легко. Такая не опрокинется.

– А до озера долго плыть?

– Недолго. Лодка эта с мотором, быстро дойдёте, и двух часов не будет.

– А можно я побегу посмотрю? Где река?

– И я с тобой, – пискнула Гулька.

– А ни к чему. Ещё наглядишься. Они уже скоро назад будут. Вы с сестрой пока по двору походите, поглядите, как всё устроено, с обитателями познакомьтесь, а я тут приберу.

* * *

Семён Семёныч с Гулькой за руку вышел на крыльцо и огляделся. Двор как двор, даже похож на бабушкин дачный, только больше и сосен нет. И забор здесь не из планок, а плотный, высокий. А вон гараж, а в нём папина машина, и ещё одна, наверное, дяди Егора. И прицепная коляска. И мотоцикл. Дальше ещё какие-то постройки. А вон угол, сеткой отгороженный, за ней куры. И петух. Красивый. С той стороны грядки, кусты какие-то с ягодами. Интересно, с какими. А это кто?! Ух ты!!

Из-за угла дома появилась белая мохнатая громадина и неторопливо пошла к Семён Семёнычу, не отрывая от него взгляда жёлтых спокойных глаз. Гулька тут же оказалась за его спиной и тихо оттуда взвизгнула. Семён Семёныч попятился.

– Познакомься, Гром. Это хорошие люди, в гости к нам приехали, – сказала за спиной тётя Наталья. – Поздоровайся.

Пёс два раза вильнул хвостом и негромко рявкнул. Негромко, но сразу стало понятно, почему он зовётся Гром.

Пёс подошёл поближе и потянулся носом к Семён Семёнычу. Он устоял на месте, хотя очень хотелось оказаться в доме. Гулька выглянула из-за его спины и спросила:

– Тётя Наталья, собачка не будет нас кусать?

– Не будет, – успокоила её Наталья. – Это пёсик. Он сторож, охраняет дом, двор и нас, хозяев. Он только плохих людей кусает.

– А можно его погладить?

– Можно.

Гулька отцепилась от Семён Семёныча, подошла к псу и стала осторожно водить ладошкой вдоль его бока. Пёс слегка опустил морду и лизнул её в нос. Гулька пришла в восторг:

– Ой! Он меня поцеловал! Сёма, давай папа купит нам такую собаку, – повернулась к нему Гулька. – Она будет нас сторожить.

– Давай. Он будет жить в нашей комнате, нам с тобой станет жить негде, мы переселимся к бабушке и будем приходить к нему в гости, – сказал Семён Семёныч и тут же почувствовал, что очень хочет такую собаку. И горько вздохнул.

Пёс вдруг повернулся к калитке и замер. Калитка отворилась, и вошли папа и дядя Егор.

– Собирайтесь, детишки, отплываем. Лодка готова, ждёт.

Папа и дядя Егор были в очень длинных сапогах, таких, что сверху они даже пристёгивались к поясу специальными лямками. Папа перехватил Сёмкин взгляд:

– Болотные сапоги, сын. Чтобы можно было ходить по болоту или заходить в реку, когда загружаешь лодку. Для детей таких не делают. Быстро скажи это Гульке, а то она уже собралась просить такие же.

– А может, останетесь, Андрей? Здесь поживёте, леса и тут хватает, в реке купаться хорошо, ни нам, ни им скучно не будет. А если мы с тобой отлучиться захотим, Наташа за ними присмотрит. Устанут от природы – телевизор в доме. А если дожди? Палатка – не дом просторный.

– Спасибо, Егор, но я обещал сыну походную жизнь. Пусть попробует. И с приятелем у меня договор, он завтра-послезавтра туда же, на озеро со своей семьёй прибудет. Тяжело покажется – вернёмся, с твоей лодкой это просто.

– Папа, купи нам с Сёмой такую собаку, Гром называется, – вступила в разговор Гулька. – Сёма говорит, что она будет жить в нашей комнате, а мы приходить к ней в гости от бабушки.

– Правильно говорит. Лучше вы пока поживите у себя дома, подрастите, а потом поговорим.

Гулька надулась и засопела.

«Как бы не заревела, – подумал Семён Семёныч. – Стыдно будет перед людьми.»

– Гуля, – вступила в разговор тётя Наталья. – Гром всю жизнь прожил в лесной деревне. В городе ему будет плохо, он заболеет. Ты же не хочешь, чтобы Гром заболел? А если захочешь с ним повидаться, будешь приезжать к нам и играть с ним. Ну как, согласна?

Гулька часто закивала головой, и Семён Семёныч облегчённо вздохнул.

* * *

Они спустились к реке. Лодка стояла на воде, привязанная за кольцо к столбику на берегу. Семён Семёныч видел такие по телевизору: как изогнутая толстая колбаса из надутых воздухом бортов, непромокаемое днище, а на корме доска, и на этой доске висит мотор. Посередине лодки была гора из вещей, накрытая чем-то тоже непромокаемым, привязанным верёвочками к кольцам на бортах. «Чтобы не сдуло ветром и чтобы вещи не забрызгались от волны на большой скорости», – догадался Семён Семёныч. Впереди была скамеечка, на которую папа перенёс его и Гульку и надел на них надувные жилеты. Семён Семёныч хотел было возмутиться, но сдержался и промолчал. Отец попрощался с дядей Егором и тётей Натальей, зашёл в воду в своих высоких сапогах, отвязал лодку, оттолкнул её от берега, сел на скамеечку возле мотора, запустил его, и лодка двинулась. Берега побежали назад.

* * *

Деревня кончилась очень быстро, и теперь по берегам был только лес. Такого леса Семён Семёныч ещё не видел: густой, мрачный, ни весёлых полянок, ни скамеек, как в рощицах на даче, ни маленьких домиков на берегу. Иногда появлялись узкие песчаные пляжики, но они быстро заканчивались, и снова тяжёлые мрачные деревья подступали к самой воде. Некоторые даже свешивали в воду толстые белые корни. Как зубы. От встречного ветра стало прохладно, Гулька поёжилась. Папа крикнул Семён Семёнычу, чтобы они укрылись одеялом – оно лежит слева от него. Семён Семёныч укрыл себя и Гульку. Получился маленький домик, такой уютный и тёплый, что сразу стало весело и не страшно, и захотелось так плыть долго-долго.

Гулька привалилась к его боку, как обычно делала, когда он читал ей книжки с картинками, и заснула, а Семён Семёныч стал глядеть на бегущую воду и незаметно тоже заснул. Проснулся он

* * *

Папа ухватил лодку за нос и вытащил до половины на песок.

– Вылезайте. Приехали. Сёмка, возьми одеяло и постели возле вон того куста.

Семён Семёныч выскочил с одеялом на берег. Было приятно пройти по чуть поскрипывающему песку. Папа перенёс под куст спящую Гульку, прикрыл краем одеяла и побрызгал на неё из баллончика, чтобы не кусали комары. А потом на Семён Семёныча и на себя.

– Ну, за работу, путешественник.

Они быстро разгрузили лодку. Папа заходил в воду, вытаскивал или выкидывал вещи на берег, а Семён Семёныч переносил, что мог, на край поляны, к лесу, на место, выбранное папой для палатки. Там стояло большое развесистое дерево, которое, как сказал папа, прикроет их, если начнётся дождь. Потом папа достал из длинных узких мешков разные алюминиевые трубки, вставил их одну в другую, и у него вдруг получился дом. Правда, без пола, крыши и стен, но дом. Каркас, как объяснил папа. Потом папа вытащил из другого мешка какое-то полотно, надел его на каркас, что-то завязал, закрепил, и на глазах у Семён Семёныча дом превратился почти что в настоящий, с окошком и застёгивающейся дверью. Он-то ожидал увидеть треугольную палаточку, в которую нужно залезать на четвереньках, а тут нате вам – большой дом, в нём мог стоять даже папа. А внутри дома – две маленькие низкие раскладушки, а на них поролоновые матрацы, подушки и два одеяла с застёжкой сбоку, чтобы из них получились удобные и тёплые мешки! Спальные мешки, сказал папа. Это для них с Гулькой. А ещё прямо на полу лежал надувной матрац с большим спальным мешком – для папы. Своё ружьё папа повесил под самым потолком, чтобы Гулька не могла добраться до него даже случайно. Отдельно, за палаткой, поставили Гулькин горшок.

Над домом папа натянул кусок какой-то серебристой ткани.

– Серебрянка, – объяснил он. – Покрыта алюминием. Отражает солнечные лучи. В доме не будет жарко, от дождя хорошо защищает, и над входом будет тент.

Места в доме было много. В свободный угол перенесли все остальные вещи: сумки с едой, контейнеры, коробку с лекарствами и подробной инструкцией от мамы, когда что кому давать, если кто-нибудь заболеет. Котелки-миски-кружки-ложки оставили пока снаружи. Канистру с бензином для лодочного мотора отнесли подальше от дома и до половины зарыли в песок. На всякий случай. Семён Семёныч спросил, зачем всю еду внесли в дом, и папа ответил, что снаружи оставлять нельзя – ночью могут прийти лисы и еду утащить. Тут Семён Семёныч почувствовал, что он в настоящем диком лесу, оглянулся и даже поёжился. А папа засмеялся:

– Ну днём-то они ни за что не появятся. Ни лисы, ни еноты и никакие другие звери.

Лодку папа вытащил на берег, перевернул, спрятал под неё мотор и привязал несколькими проволоками к палатке. Семён Семёныч понял: тоже на всякий случай.

Семён Семёныч огляделся – в доме оставалось ещё много места. И он подумал, как было бы хорошо, если бы мама была сейчас с ними и спрашивала бы что-нибудь, например:

– Сёма, а где Гулькины белые колготки?

А он бы отвечал:

– Где-где. Вон в том жёлтом пакете, ты же сама их туда положила!

А мама сказала бы:

– Старый ворчун. Свёкор.

И Семён Семёныч вздохнул.

* * *

Проснулась Гулька. Семён Семёныч мысленно похвалил её, что не проснулась раньше, а то замучила бы вопросами. Увидев дом, она шёпотом спросила у Семён Семёныча:

– Это сказка?

– Это такая палатка, – солидно объяснил он. – Мы здесь будем в ней жить.

Они обстоятельно разобрались, кто где будет спать, где что лежит, для чего каждая вещь, как застёгивать спальный мешок и дверь палатки, где Гулькин горшок… Нашёлся даже раскладной столик, три раскладных стула к нему и ещё один, маленький, четвёртый, для Гульки. Семён Семёныч разложил его, усадил Гульку, сунул ей в руки любимую куклу и сказал, чтобы она не мешала: у них с папой дел ещё много, а времени мало – нужно развести костёр и приготовить еду.

Папа уже выложил круг из камней, вырубил маленьким топориком две деревянные рогульки, воткнул их в песок по обе стороны круга рогами вверх, на рога положил толстую палку, а на палку повесил котелок с водой. Под котелок положил бумажку и мелко наломанные сухие еловые веточки, а над ними соорудил шалашик из веточек потолще. Рядом лежали приготовленные толстые сухие сучья, некоторые даже с корой. Семён Семёныч и Гулька стояли рядом и смотрели, что будет дальше.

Папа достал из кармана спички, чиркнул одной и поднёс к бумажке. Она вспыхнула сразу. За ней загорелись мелкие веточки, потом крупные, и вот уже заполыхал настоящий живой костёр. Сухие ветки быстро прогорали, и папа подкладывал новые. Семён Семёныч и Гулька как зачарованные смотрели на огонь. Светлый новый котелок над огнём сразу потемнел и стал совсем не новым. Вот забурлила и стала выплёскиваться из котелка вода.

Папа принёс из палатки какую-то консервную банку, взрезал её своим большим ножом и вывалил в котёл. Вода сразу перестала бурлить, а вокруг разошёлся такой вкусный запах, что Семён Семёныч проглотил слюну, а Гулька быстро сбегала в дом и принесла свой раскладной стульчик, а заодно и миску с ложкой.

– Папа, – попросил Семён Семёныч. – А можно я в следующий раз разожгу костёр?

Папа кивнул.

* * *

После еды папа и Семён Семёныч занимались хозяйственными делами. Вырыли в самом дальнем углу поляны яму, чтобы скидывать туда всякий мусор, потом вымыли миски и ложки. Нашли им место возле палатки и назвали его буфет. Гулька играла чем-то на краю поляны. Папа и Семён Семёныч поглядывали на неё и время от времени покрикивали, чтобы она не заходила в лес.

– Папа, – вдруг раздался радостный Гулькин крик. – Я нашла собачку!

Гулька тащила к палатке маленького серого щенка, обхватив его руками поперёк живота. Щенок норовил лизнуть её в лицо. Гулька

– Мы его возьмём с собой в Москву? Папа, ну пожалуйста!

Щенок вывернулся из Гулькиных рук и прыгал вокруг неё, приглашая играть. Гулька вертелась, растопырив руки, но щенок ускользал от неё. Она встала на четвереньки, и они с щенком потянулись носами друг к другу. Семён Семёныч оглянулся на папу и испугался. Папино лицо было совершенно белым. Семён Семёныч проследил за папиным взглядом и увидел на границе леса большую серую собаку, которая молча смотрела на Гульку с щенком. «Волчонок, – вдруг понял Семён Семёныч. – А это его мать». И почувствовал, как у него слабеют ноги.

И тут волчиха тремя длинными прыжками подлетела к Гульке и волчонку, ухватила его зубами за загривок и исчезла с ним в лесу. Гулька растерянно смотрела им вслед. Отец бросился к Гульке, схватил её на руки и прижал к себе. Бледность постепенно сходила с его лица.

– Это была его мама? – спросила Гулька. – Почему она не разрешила ему со мной играть? А как его зовут? Папа, Сёма, пускай он будет Фантик. Витька в детском саду говорил, что у него есть кот Фантик.

Отец ничего не ответил. Он поставил Гульку на землю и ушёл в дом. Семён Семёныч откашлялся и хрипло сказал:

– Этот Фантик, с которым ты играла, волчонок. А за ним пришла его мама, волчиха. Настоящая дикая волчиха. Волки – очень опасные звери. Помнишь, я читал тебе про трёх поросят. Если бы Наф-Наф не был такой умный, волк бы их всех съел. А ты ещё не умная, ты ещё как Ниф-Ниф.

– А зачем она схватила своего сына зубами?

– У зверей нет рук, у них только ноги, и карманов тоже нет, только у кенгуру, поэтому они всё носят в зубах. У тёти Сони из второго подъезда кошка так же носила своих котят. Помнишь?

Гулька подумала и снова заговорила:

– А если ей сказать, что мы с её сыном очень хотим дружить, и попросить разрешить ему со мной играть?

– Гулька, – начал закипать Семён Семёныч. – Ты что, не понимаешь…

– Люди и волки давние враги, – раздался папин голос за спиной Семён Семёныча. – Всегда были врагами. Волки никого не боятся, кроме людей. А люди боятся волков. Поэтому люди стараются не встречаться с волками, а волки прячутся от людей. Это закон природы, дочь, и его нельзя изменить. Что поделаешь.

– А ты поделай так, чтобы он изменился, – посоветовала Гулька.

Папа вздохнул:

– Не смогу.

– И Сёма не сможет?

– И Сёма.

– Значит, мы будем бояться волков?

Семён Семёныч замер, ожидая ответа, от которого зависело, останутся ли они здесь или быстро соберут вещи и уедут обратно, в деревню, к дяде Егору. Уедут с этого замечательного места, на котором уже стоит их дом, к которому он уже очень привык…

– Папа! – только и сказал Семён Семёныч.

Отец улыбнулся.

– Я дозвонился Егору и рассказал о волчихе. Он успокоил меня. Тут действительно живёт волчья семья – отец, мать и трое щенков. Эту семью Егор знает. Волки страшны только голодной зимой, а сейчас дичи в лесу полно, и они совершенно безопасны, если им не мешать. Скорее всего, после встречи с нами они найдут себе новое логово подальше в лесу. А может быть, понаблюдают за нами и решат, что мы не представляем для них опасности, и не уйдут. Мы тоже останемся на этом месте. Но Егор не велел ходить в лес – от поляны вдоль озера на юг. Там логово. В другие стороны ходить можно. Он ещё сказал, что раз волки рядом, то от других зверей, вроде кабанов, лисиц, енотов, беспокойства не будет.

– Папа, а откуда дядя Егор всё знает про волков?

– Мы с дядей Егором вместе учились в университете на биологическом факультете. Там познакомились и подружились. Только я стал генетиком, а он звероводом. Он всегда говорил, что получит диплом и станет работать лесником. Про леса и лесных зверей Егор знает всё. По университету даже ходили слухи, что он разговаривает со зверями и деревьями и они ему все свои тайны рассказывают! Ну-ну, не таращи глаза, как Гулька, это же студенческая шутка. Сёма, ты только приглядывай за Гулькой, как бы она не отправилась разыскивать волчонка. Ты её знаешь. Если что втемяшится в голову.

Семён Семёныч оглянулся на Гульку. Она стояла и смотрела в ту сторону, куда скрылась волчиха с волчонком в зубах, и поверил в опасения отца.

* * *

Наступил вечер. Опять развели костёр, приготовили вкусный ужин, попили горячего чая, и это было очень хорошо, потому что стало прохладно. Ещё посидели у костра, пока он не перестал гореть.

Гулька отказывалась идти спать, но быстро заснула, привалившись к папиному боку. Семён Семёныч смотрел на яркие угли, как они постепенно теряют яркость, подёргиваются белым пеплом, и вдруг язычок пламени снова вспыхивает на них, но быстро гаснет. Вот угольки постепенно погасли, вокруг стало совсем темно, а на небе оказалось так много звёзд, что просто непонятно, как они все на нём помещаются. В Москве вообще не видно звёзд, кроме самых ярких. Семён Семёныч спросил у папы, почему так получается, и папа объяснил, что в Москве ночью слишком светло от фонарей, окон, витрин магазинов. К тому же в московском воздухе много разной мелкой пыли. И всё это рассеивает свет звёзд.

Появилась луна, яркая, как фонарь, и трава на поляне вдруг засветилась серебряным светом. «Роса», – коротко объяснил папа, и Семён Семёныч сразу вспомнил, что роса выпадает по вечерам, когда становится прохладнее. Росу он видел и на даче у бабушки, но там наблюдать за ней было неинтересно.

Лес стоял сплошной тёмной стеной, но уже не казался страшным. Над озером поднимался туман. Подул слабый ветерок, и туман поплыл к ним на поляну какими-то странными расплывчатыми столбами и фигурами. Они изменялись, кланялись, казались живыми. Поблёкли звёзды. Семён Семёнычу стало как-то неспокойно, и он придвинулся к папе. Папа обхватил его рукой и прижал к себе.

– Пора спать, – сказал папа, и они с Гулькой на папиных руках пошли в дом.

* * *

На следующий день Семён Семёныч проснулся рано, но папы в доме уже не было.

Гулька ещё спала. Он выскочил наружу – папы не было и на поляне. «Пошёл убивать волков!» – подумал Семён Семёныч. Он представил, как папа стреляет в них из своего ружья, и ему вдруг стало ужасно их жалко, особенно волчат. Он быстро заглянул в дом –

– Папа! – крикнул Семён Семёныч.

Папа оглянулся, погрозил ему пальцем и вдруг вздёрнул удочку. В воздух взлетела рыба, ярко блеснула серебром на солнце и упала в лодку.

– Ура-а! – не удержался Семён Семёныч и затанцевал на берегу.

Из дома выскочила Гулька:

– Сёма, ты почему кричишь?

– Папа рыбу поймал!

– А где она?

– В лодке. Сейчас папа привезёт.

– Папа, вези её скорее! Я хочу на неё посмотреть. А какая она? – кричали уже двое.

Папа взял два коротких весла и подплыл к берегу. Вот он вышел из лодки, держа в руках двух рыбин дивной красоты. Гулька ахнула:

– Папа, давай мы не будем их есть! Мы отвезём их в Москву и покажем маме.

– Их нельзя везти в Москву, – солидно произнёс Семён Семёныч. – Они быстро протухнут и станут вонять так, что мы сбежим с этой поляны. Их надо быстро съедать.

Гулька надулась и повернулась к отцу и брату спиной.

– Не буду я их есть!

– Гулька, – начал Семён Семёныч, накаляясь. – Я сейчас.

Папа положил ему руку на плечо.

– Некоторые люди, Сёма, считают, что жареная рыба ещё вкуснее, чем цыплята табака. А дядя Егор говорил мне, что волчата особенно любят жареную рыбу, но волки не умеют её ловить, и она редко им достаётся.

Гулька мгновенно повернулась:

– А как её жарят? На сковородке?

– Можно на сковородке, можно прямо над костром. Вы как хотите?

– Над костром! – уверенно объявила Гулька, и Семён Семёныч утвердительно кивнул.

– Ну тогда умывайтесь, приводите в порядок свои постели, а я пока приготовлю завтрак.

* * *

Умывались в озере, стоя по колено в воде. Вода сначала показалась очень холодной, но ноги быстро привыкли. Семён Семёныч умылся первым, Гулька смотрела и держала мыльницу. Вешать полотенца было некуда, и их пришлось обвязать вокруг пояса. Озеро блестело множеством солнечных зайчиков. От них надо было зажмуриваться, зато мыло не попадало в глаза. Мыльная вода с рук капала в воду озера, расплывалась в нём мутным пятном и постепенно исчезала. И опять становилось видно дно с мелкими ракушками, на которые нужно было не наступить, потому что они могли сломаться и вообще кололи ноги.

Солнце уже припекало. Семён Семёныч плеснул себе на спину воду, охнул от холода и подскочил на месте.

Гулька засмеялась. Семён Семёныч сдержанно улыбнулся и стал умывать Гульку. Она попискивала, но терпела, так что обошлось без обычного скандала. Умывшись, они вышли из воды, постояли на горячем песке, пока не обсохли ноги, и пошли смотреть, что делает папа.

Папа уже почистил обеих рыб, натёр их солью, надел на толстую палку и теперь обвязывал их на палке ниткой. Потом он положил палку с рыбами на рогульки над раскалёнными углями уже прогоревшего костра. Вскоре в воздухе поплыл такой вкусный запах, что Семён Семёныч проглотил слюну, а Гулька от нетерпения затанцевала на месте.

Папа снял рыб с палки и аккуратно вытащил из них косточки. Семён Семёныч и Гулька уже давно принесли всё, что нужно для завтрака. Терпеть становилось всё трудней. Но вот рыба уже в мисках, котелок с водой для чая висит над оживлённым костром, все дружно пожелали друг другу приятного аппетита, и начался пир.

* * *

Гулька ещё возилась со своим куском, когда папа приложил палец к губам, показал глазами на Гульку и перевёл взгляд в сторону леса. Семён Семёныч поднял глаза – ничего, лес как лес, и вдруг увидел вчерашнего волчонка. Тот глядел на них и облизывался. Семён Семёныч чуть не крикнул: «Гулька, смотри скорей!» – но вовремя спохватился: папа прав, Гульке лучше его не видеть, а то совсем расстроится. И ещё подумал: «Надо же, непослушный какой. Ох, и задаст ему мамаша». И тут же из леса выскочила волчиха, ухватила малыша за загривок и исчезла в лесу. Только лапки и хвостик мелькнули в воздухе. Папа засмеялся.

– Фух, – сказала Гулька и подняла голову от миски. – Хочу пить.

* * *

На следующий день пошли в лес. Семён Семёныч побаивался этого плотного, мрачного леса, заходил в него шагов на десять-двадцать, замирал, прислушивался – тихо, даже птицы не пищат, только чуть шумят на ветру деревья – и быстро уходил обратно на поляну. Таинственный лес, страшноватый. И чувство, будто на тебя сзади кто-то смотрит. Оглянешься – никого, отвернёшься – опять. Но лес притягивал. Казалось, что совсем недалеко скрывается что-то необыкновенное, удивительное, чего Семён Семёныч даже не мог придумать.

Папа не очень хотел идти в лес с детьми, но оставить их одних на поляне не получилось. Раз в лес хотел Семён Семёныч, то сразу же захотела и Гулька. Папа сердился, грозил, что в лесу на них сразу нападут злые звери, которые только и ждут, чтобы маленькие дети зашли в их владения. Семён Семёныч возражал:

– Ведь дядя Егор говорил, где волки – других диких опасных зверей нет.

И папа сдался:

– Ну что ж, пошли. Но от меня – ни на шаг. И за Гулькой всё время следи. И оба смотрите под ноги. Здесь лес дикий, нетронутый. Упасть в таком лесу опасно. Одевайтесь, на головы – капюшоны. И ко мне: я вас обрызгаю жидкостью от комаров.

* * *

Папа шёл первым, выбирая дорогу, по которой может пройти Гулька. Тропинок не было. Идти прямиком было невозможно. Путь преграждали упавшие деревья. Некоторые падали, вывернув корни, и они торчали вверх, как растопыренные пальцы. В ямах от корней стояла тёмная вода, и в неё из-под ног прыгали маленькие лягушки. Гулька спросила, а есть ли здесь Царевна-лягушка, и Семён Семёныч объяснил, что царевны-лягушки водятся там, где есть Иваны Царевичи, а в этом лесу царевичей нет.

Под ногами потрескивали мелкие сухие веточки, и вдруг ноги тонули в глубоком мягком мху. Всё время приходилось переступать через лежащие на земле ветки, а через стволы и ветки покрупнее нужно было перелезать. Гульку переносил папа, а Семён Семёныч перелезал сам. Травы и цветков почти совсем не было. Папа объяснил, что из-за деревьев им не хватает солнечного света. Деревья переплетались ветками, и, чтобы пройти между ними, папе приходилось срубать маленьким топориком сучья. В овраги не спускались, старались их обойти, но всё равно идти приходилось то вверх, то вниз,

Семён Семёныч посмотрел на Гульку и понял, что ей совсем тяжело, но реветь она не будет. Молодец. Очень захотелось вернуться на поляну, к озеру, где прохладный ветерок и уютный дом с раскладушками. И обед.

– Папа, – крикнул он. – Мы уже посмотрели лес, давай пойдём обратно. Здесь даже грибов нет.

– Как это нет? – удивился папа. – А это что?

Он наклонился, и в руках у него оказался небольшой грибок с полукруглой яркой красной шапочкой и толстой ножкой. Семён Семёныч глянул туда же и вдруг увидел ещё один, и ещё, и ещё. О жаре и усталости как-то сразу забылось.

– Папа, – ахнул он. – Что это?! Давай скорее их соберём! Только куда? Давай в мою шапку.

– Это подосиновики, хорошие грибы. Но зачем в шапку? – сказал папа и вытащил из кармана полиэтиленовый пакет. – Ну, собирайте, добытчики. Только далеко от меня не уходить и другие грибы без моего одобрения не брать. И ещё: увидите чисто белые грибы с тонкой ножкой, «воротничком» и шляпкой конусом, даже руками не трогайте: это бледные поганки, очень ядовитые грибы. И грибы с красной шляпкой и белыми точками на ней. Это мухоморы. Тоже ядовитые грибы. Запомнили?

Семён Семёныч и Гулька закивали головами.

Подосиновиков было много, и, пока Семён Семёныч и папа собирали их, Гулька оглядывалась по сторонам. Увидев гриб, она тут же бежала к отцу, чтобы он посмотрел и сказал, не бледная ли это поганка. Один раз она нашла целую россыпь жёлтеньких грибов, похожих на воронку для наливания чего-нибудь в бутылки, только без дырки в середине. Папа сказал, что это тоже очень хорошие грибы, и называются они «лисички» за свой жёлтый цвет.

– Соберём их и пойдём домой. Нечего жадничать. Того, что набрали, хватит не на один обед, – сказал папа.

Когда лисички оказались в пакете и Гулька в сотый раз сказала, что это она их нашла, папа подхватил её на руки и спросил:

– Сёмка, а в какую сторону нам идти к поляне?

Семён Семёныч огляделся. Лес со всех сторон был одинаковый: беспросветный и дремучий. Когда папа увидел первый гриб, недалеко виднелся овраг, из которого торчала большая берёза. А где она сейчас? Нету. Может быть, в той стороне? Или в той? Стало страшно: а вдруг и папа не помнит, куда надо идти? Что тогда делать? Кричать «Ау» и «Спасите»? А кто здесь услышит? Это же дремучий лес, здесь людей не бывает. Кажется, надо найти, где север, где юг. А как? Вроде бы на стволах деревьев мох растёт с южной стороны. Или с северной? А где такие деревья? Нет их здесь. Ужас!

– Папа, – сказал он упавшим голосом. – А ты знаешь, куда нам идти?

– Знаю, – ответил папа, и Семён Семёныч выдохнул с облегчением. – Запомни, когда идёшь в лес, всегда думай о том, как будешь из него выходить. Заблудиться здесь очень просто. Когда мы вошли в лес, откуда светило солнце? Правильно: сзади, в спину. Значит, сейчас нужно идти так, чтобы солнце светило в лицо, но чуть справа, потому что за время нашей прогулки оно слегка сдвинулось на небе. Погода хорошая, солнце – вон оно, блестит сквозь деревья. Ну, куда нам идти?

– Вон туда! – радостно объявил Семён Семёныч.

– Верно.

– А если погода плохая и солнца не видно?

– Тогда только по компасу. Вот он, у меня в кармане, на всякий случай. Что такое компас, ты знаешь. Ну, пошли. Сегодня на обед грибы.

Они довольно быстро вышли к поляне, сгрузили заснувшую у папы на руках Гульку на спальный мешок, выложили грибы и сели их чистить. И Семён Семёнычу вдруг снова захотелось в лес.

* * *

В третий раз волчонок появился после обеда вместе с матерью. Гулька увидела его первой, крикнула: «Ой, Фантик», но подбежать к нему не решилась – испугалась волчихи. Сделала несколько шагов и остановилась. Волчонок тоже не двигался. Но вот он оглянулся на мать, кинулся к Гульке и закружился, запрыгал вокруг неё. Гулька в полном восторге скакала вместе с ним. Папа и Семён Семёныч замерли, а волчиха спокойно наблюдала за этой кутерьмой. Но вот она как-то странно фыркнула, тявкнула, и волчонок мгновенно побежал к ней. И оба исчезли в лесу.

– Надо же, – сказал папа. – Не ушли. Поверили, что мы для них неопасны. Даже разрешили волчонку приходить играть с Гулькой. Удивительно. Всё равно страшно, будем осторожны. Без меня отсюда ни шагу. Вообще-то лучше бы вернуться в деревню к Егору, но я обещал Борису, моему школьному другу. Он ещё вчера должен был приехать, что-то запаздывает. Дождёмся его с семьёй, их четверо. Сам он шумный, громкий. Думаю, что при них волки уйдут в лес подальше.

* * *

Папин друг Борис приехал с семьёй на следующий день. Сначала послышалось тарахтение мотора, потом громкие голоса, и вот на озеро выплыла такая же, как у них, толстая резиновая лодка с горой вещей и четырьмя людьми: двое взрослых, двое детей. Семён Семёныч с Гулькой и папой уже стояли на берегу. Школьный друг был большой, толстый, он начал кричать ещё с воды:

– Привет! Как вы тут?! А мы застряли в нашей деревне, у родни, отпускать нас не хотели, еле вырвались! Ну, слава богу, приплыли, наконец. А вы, я вижу, уже обжились! Куда нам вещи сгружать, где палатку нашу ставить?

Лодка ткнулась в берег. Папин друг выскочил, рывком почти до половины вытащил её на берег, обхватил папу, приподнял. Поставил на место, оглянулся на семью и объявил:

– Всё. Прибыли. Это мой лучший школьный друг Андрюшка! Самый умный в классе! Кроме меня, ха-ха-ха! Шучу, конечно. Выгружайтесь.

В лодке были невысокая женщина и двое детей: девочка и мальчик, спиной к берегу. По виду вроде бы ровесники Семён Семёныча. Женщина вышла из лодки, подала руку девочке, и та легко выпрыгнула на песок. «Ничего. – одобрил про себя Семён Семёныч. – Лучше даже Верки». Последним на берег выбрался мальчик. Он откинул капюшон штормовки, поднял голову, и Семён Семёныч остолбенел: «Вовка!!! Откуда он здесь? При чём тут папин школьный друг?! Или он просто похож на Вовку?» Но вот мальчик увидел его, открыл рот, выкатил глаза, невольно сделал шаг назад в лодку, глянул на папиного школьного друга Борьку, успокоился, и знакомая противная улыбочка появилась на его лице:

– Ой! Няня Сёма с сестрой Гулечкой! Откуда вы здесь? И горшок тоже здесь?

У Семён Семёныча невольно сжались кулаки. Он

– Вова, а почему ты писаешь в штаны? Ты не умеешь ходить в туалет, как взрослые? Ты ведь уже большой.

Девчонка прыснула смехом. Улыбка мгновенно исчезла с Вовкиного лица, он дёрнулся, оглянулся на девчонку и закричал:

– С чего ты взяла, малявка, что я писаюсь?

– Сёма сказал.

– Врёт он всё, твой Сёмка! Всё я умею!

Семён Семёныча залила счастливая благодарность сестре, пришедшей ему на помощь в самый нужный момент. Он посмотрел на Гульку – она думала.

– Не-а, – сказала она. – Сёма никогда не врёт. Он даже про Яна и Петю сказал правильно. Да, Сёма?

– Никогда, – подтвердил Семён Семёныч. – Ничего, Гулька, он скоро научится, он способный. У него в школе четвёрки и есть даже пятёрки.

Девчонка уже вовсю хохотала. Вовка повернулся к ней, прошипел «Заткнись!» и кинулся помогать папиному другу Борису вытаскивать на берег вещи. Девчонка зашлась от смеха ещё больше и ещё больше понравилась Семён Семёнычу.

– Ты кто? – спросил он. – И кто тебе этот Вовка?

Девчонка перестала смеяться:

– Я Даша, а это моя мама, Инна Львовна. Она развелась с моим папой, он уехал, а мама вышла замуж за дядю Борю. А дядя Боря развёлся со своей женой и женился на моей маме. Он хороший, добрый, только очень громкий. А Вовка – его сын от первой жены. И он называется мой сводный брат. Не родной, потому что у нас и папы, и мамы разные, а сводный. Потому что нас свели вместе. И дядя Боря захотел, чтобы мы познакомились и подружились. А я не хочу с ним дружить, он мне совсем не нравится. А тебе Вовка почему не нравится?

Семён Семёныч задумался. С одной стороны, не в его правилах было рассказывать малознакомым людям о своих делах. Да и хорошо знакомым тоже. И даже папе, маме и бабушке. С другой стороны, девчонка эта, Даша, вроде бы ничего. Всё ему про себя рассказала и Вовку не любит. И он, поколебавшись, решил сказать ей:

– У меня родители очень занятые люди, и мне приходится возиться с сестрой: в сад её отводить и забирать оттуда, умывать, кормить, играть с ней. Так он меня няней Сёмкой называет и кричит на весь двор, что я с собой ношу её горшок. Я ему, конечно, стараюсь врезать, когда удаётся поймать, но он не перестаёт. А Гульке я сказал, что он сам писает в штаны. Вот она и стала у него выяснять почему. Вот. Скажи, ты же его знаешь, отчего он такой? Думаешь, мне нравится каждый раз его бить? Не побьёшь – обидно, а побьёшь – на душе потом нехорошо, хотя и не бью я его по-настоящему. Так, об стенку стукнуть, за шею взять и к земле пригнуть. И всё.

– Я его только недавно первый раз увидела. Его мать не хотела, чтобы он со мной и моей мамой знакомился, а потом согласилась почему-то. Противный он. Всё время что-нибудь неприятное выискивает, сразу прицепляется и начинает дразниться. Как услышал, что я Даша, сразу заулыбался – рот растянул, а глаза злые – и зашипел: «Даша-каша-простокваша. Дашка – деревяшка, Дашка – таракашка». И ещё хуже. Ну его. Лучше скажи про себя, кем ты хочешь быть, что тебе нравится, что не нравится.

Девчонка Даша нравилась Семён Семёнычу всё больше. Настоящий товарищ. И говорить с ней легко и интересно. Он собрался было ответить, что хочет строить мосты через самые широкие реки или придумать материал, чтобы самолёты, которые из него будут сделаны, не разбивались, если упадут. Но тут подбежала Гулька и закричала, что его зовёт папа, потому что нужно помогать ему и дяде Боре.

* * *

Семён Семёныч сразу увидел, что Гулька чем-то сильно недовольна.

– В чём дело, Гулька? – спросил он. – Устала? Пить хочешь? Есть?

Гулька остановилась:

– Ты зачем с ней разговариваешь?! Ты мой брат, а не её! Пусть она со своим Вовкой разговаривает. Вот!

Семён Семёныч опешил:

– Гулька, ты что? Мне теперь что, и в школе ни с кем из девчонок не разговаривать, потому что у меня есть сестра?

– Да.

– С ума сошла? По попе захотела?

– Реветь буду!

«И будет, – подумал Семён Семёныч. – А допускать этого нельзя, здесь чужие. Ну и ну! Вырастил на свою голову. Что же делать?»

– Гулька, – вздохнул он. – А если у твоего Яна будет сестра и не разрешит ему разговаривать с тобой?

Гулька молча передёрнула плечами.

– А если Верка, что со мной на одной парте сидит, попросит меня: «Расскажи мне, Сёма, про твою такую замечательную, такую красивую, такую умную сестру Гулю», – мне что, ответить ей, что моя красивая и умная сестра Гуля не разрешает мне разговаривать с ней? А, Гулька?

– С ней можно. А с этой – нельзя.

– Почему?! – начал накаляться Семён Семёныч, но тут раздался папин голос:

– Семён, в чём дело, иди помогать!

Семён Семёныч махнул рукой и пошёл работать.

* * *

Когда всё обустроили и на поляне опять стало чисто и аккуратно, приготовили общий обед и сели в кружок возле общего костра. Дядя Боря вытащил бутылку водки и сказал, что нужно отпраздновать начало замечательного отдыха. Папа отпил немного, сказал: «Спасибо, лес, что приютил нас, и прости нас, если что сделаем не так. Знаю, не любишь ты, когда пьют, но выпей сегодня с нами», – и плеснул остаток водки в сторону леса. Дядя Боря выпил всё, что было у него в стакане, захохотал и сказал:

– Понял, Андрюха, твой намёк. Здесь эта первая и последняя.

Обедали долго и весело. Дядя Боря и папа вспоминали всякие смешные истории из их школьной жизни. Все смеялись, а Семён Семёныч удивлялся: он был уверен, что его папа был всегда примерным учеником с хорошим поведением, отличником, а тут получается совсем наоборот! И двойки получал – правда, редко, и с уроков убегал, и с дядей Борей плечом к плечу дрался с врагами из соседнего класса. И в школьном театре был главным актёром. Надо же. И ничего этого ему раньше не рассказывал! «Устрою допрос папе, когда приедем домой. Всё мне расскажет про своё детство. Про моё детство

А под конец дядя Боря рассказал, как однажды за разговоры на уроке его отсадили от папы к одной девчонке, а она ему подложила на сиденье мандаринку, и он плюхнулся на это место и заорал от неожиданности. И его выгнали из класса. А папа встал и заявил, что Борька не виноват, а виновата эта девчонка, и её надо посадить на раздавленную мандаринку, а потом выгнать из класса. А Борю вернуть. Учитель велел папе сесть, но папа сказал, что не сядет, пока девчонку не выгонят из класса. Выгнали и папу. На такую несправедливость они с дядей Борей очень обиделись, нашли где-то обрезки жести, согнули их в рога, нацепили на головы, одновременно всунулись в класс, крикнули «Бэ-э-э!» и убежали. На беду, ещё и фамилия учителя оказалась Баранов, а они этого ещё не знали – он был новый. Хорошо, что учителя сами смеялись, когда разбирали эту историю на педсовете. Вызвали родителей и поставили обоим трояк по поведению в четверти. А могли бы из школы выгнать.

Все смеялись, а дядя Боря больше всех, хлопал себя по бокам и кричал:

– Всё точно так и было! Ни слова не придумал. Андрей, подтверди!

Папа смеялся и кивал. Семён Семёныч смеялся вместе со всеми, но в душе был недоволен. И Гулька стала приставать: почему папа надел рога, где он их взял, где они сейчас? Семён Семёныч объяснял, как мог, и видел по её лицу, что и она недовольна папой. Нельзя папе быть таким легкомысленным. Он должен быть серьёзным, как Сёма.

Потом Гульку уложили спать, а тётя Инна с Дашкой пошли к озеру мыть посуду. Семён Семёныч пошёл им помогать: ведь они взяли и их с папой и Гулькой посуду. Когда он встал рядом с ними, тётя Инна с любопытством на него посмотрела, но ничего не сказала. Она вообще была молчаливая.

Семён Семёныч сложил вымытую посуду в специально выделенную для неё сумку, вышел из дома и тут увидел Вовку.

– Уже и посуду моем?! Молодец. Сёма-домохозяйка! А фартучка у тебя нет? Как же так? Хочешь, я тебе подарю? – закричал Вовка и оглянулся, не слышит ли его отец.

У Семён Семёныча аж сердце заныло, так хотелось дать Вовке как следует. Но нельзя. Тут ещё и Даша рядом: смотрит, что он сделает, как ответит. Как назло, в голову ничего путного не приходило. Он шагнул к Вовке, тот попятился.

– Сёма, – вдруг сказала Даша. – Ты собирался рассказать мне, кем хочешь стать, но не успел, потому что тебя позвал папа. Расскажи сейчас.

Семён Семёныч догадался, что Даша придумала самый лучший ответ – не обращать внимания на Вовкины слова, как будто ему наплевать на Вовку. И опять подумал, что Даша серьёзная, умная девчонка и хороший товарищ. А вот Верка, соседка по парте, наверняка наморщила бы нос и сказала: «И ты это стерпишь? А-а, ты, наверное, его боишься. А я думала, что ты смелый парень!» – и стала бы с интересом смотреть, поколотит он Вовку или нет. А потом говорила бы девчонкам: «Что я ему скажу – всё сделает».

* * *

Даша очень внимательно слушала о том, какой длины должен быть мост через очень широкую реку. Потом вздохнула, когда Семён Семёныч сказал, что ещё не знает, как сделать такой материал, чтобы сделанные из него самолёты, падая, не разбивались. И тут, неожиданно для самого себя, он открыл ей свою самую важную тайну – о самом последнем и самом ценном своём изобретении, о котором не рассказывал никому, даже папе:

– Ты знаешь, что, когда машина стукается обо что-нибудь, перед пассажиром сразу надувается подушка и спасает его от гибели? Я сначала подумал, что такие же подушки нужно сделать и в самолёте, но потом придумал ещё лучше – сделать устройства, которые будут мгновенно надувать множество небольших резиновых шариков. Пока самолёт падает, они заполнят всё пространство в салоне и не дадут пассажирам разбиться. Конечно, многие шарики полопаются, зато люди останутся живы. А если террористы захватят самолёт, то из-за таких шариков они в самолёте ничего не будут видеть, не смогут двигаться и у них не получится никого терроризировать. И их захватят.

Семён Семёныч опасался, рассказывая о своей замечательной идее, что Даша станет смеяться, но она молчала. Он посмотрел на неё и замер: Даша сидела с широко открытыми глазами. Вот она глотнула и пробормотала:

– Здорово придумал! Ты умный, Сёмка. А куда денется воздух, когда в самолёт посыплются шарики?

– Ну-у… – лихорадочно соображал Семён Семёныч, об этом он, оказывается, не подумал. – Можно не до самого потолка, а так, чтобы только скрылись пассажиры. Или старый воздух выпустить.

– А чем тогда дышать? В шариках воздух ведь запертый.

Семён Семёныч растерялся. «Ничего себе соображает!» – подумал он, и тут его осенило.

– Ты в самолётах летала? – небрежно спросил он. – Там над каждым креслом есть кнопка: если станет жарко, нажмёшь, и на тебя сверху начинает дуть прохладный воздух. Нужно будет сделать так, чтобы его можно было подавать прямо ко рту. – Семён Семёныч вдохновлялся всё больше и больше. – И дыхательные маски там есть. Их надевают и дышат, если вдруг в самолёте появится дыра и воздух станет через неё утекать. Когда мы с папой летали к его брату, дяде Лёше, в Новосибирск, стюардессы всё это рассказывали перед полётом. А у террористов такого воздуха не будет, и они сразу задохнутся.

– А где эти шарики будут храниться в самом самолёте? Их ведь должно быть очень много. Почти второй самолёт.

Этот вопрос не смутил Семён Семёныча – его мозг уже заработал на полную мощь:

– Их нужно сжать. Воздух ведь сжимается. Есть даже баллоны, на которых написано «сжатый воздух». Если шарики сжать и спрятать в специальные коробки, они займут совсем мало места. А когда надо, нажмут кнопку, коробки автоматически откроются, и шарики мгновенно сами выскочат куда надо. Это решаемая задача, – солидно добавил он.

Даша долго молчала.

– Да-а! Ты только никому не говори об этом пока, – наконец сказала она. – И я никому-никому не скажу, даже маме. Нужно поскорее доделать изобретение и получить патент, тогда его уже нельзя будет украсть. Я об этом знаю, потому что моя мама работает в институте, который выдаёт патенты. А папе ты скажешь?

«Ух ты, – подумал Семён Семёныч. – Настоящий друг!» И ответил, что, как только они вернутся в Москву, сразу начнёт работать над изобретением. А потом

– А ты кем хочешь быть?

– Не зна-а-а-ю. Маленькая – хотела танцевать. Потом ходила в бассейн и хотела стать чемпионкой по плаванию. Даже второе место заняла на городских соревнованиях. На первом была одна здоровенная девчонка, на год меня старше. Я от неё только чуть-чуть отстала: всего на две секунды. Но мама не захотела, чтобы я стала спортсменкой. Сказала, что у девочек от этого получаются широкие плечи, портится здоровье и обедняются интересы.

– А хочешь быть изобретателем? И мы будем вместе изобретать, – выдохнул Семён Семёныч и покраснел.

– Ой, правда?! – обрадовалась Даша. – А как мы будем это делать?

– Придумывать и обсуждать. Можно по скайпу, можно посылать друг другу чертежи, приходить друг к другу в гости и вместе думать. Ты где живёшь? Ха! Почти рядом, на метро две, нет, три остановки.

– Здорово! Только ты будешь приезжать к нам, а то я твоей сестре не нравлюсь.

Семён Семёныч от неожиданности растерялся так, что не нашёл ответа. «Как она это угадала?» – промелькнуло у него в голове.

– Она же ещё ничего не понимает, – пробормотал он наконец. – Не обращай внимания. Понравишься.

– Она много чего понимает. Она твоя сестра и не хочет, чтобы для тебя ещё кто-то был важен, кроме неё. Давай это будет нашей тайной!

У Семён Семёныча даже закружилась голова: до чего же с Дашей интересно.

– Давай! – сказал он решительно.

* * *

Жизнь на поляне была плотно загружена делами и событиями. Готовили общий завтрак и обед. Гульке готовили отдельно. Она возмущалась. Семён Семёныч напомнил ей, что маленьких детей от взрослой пищи иногда тошнит. Но если она будет хорошо есть свою детскую пищу, то быстро станет взрослой и сможет есть всё, что захочет. Гулька, как обычно, поверила ему, и споры насчёт еды прекратились.

Гулька полюбила возиться с мокрым песком: копала, чего-то строила. Семён Семёнычу приходилось всё время быть неподалёку, потому что она постоянно заходила в озеро зачерпнуть воды, чтобы налить её в какие-то свои маленькие озёра и бассейны.

Потом она уставала от строительных работ и начинала допрашивать Семён Семёныча обо всём, что видела вокруг, и нужно было отвечать: ведь он обещал папе, что заботы о Гульке в походе возьмёт на себя.

* * *

Купаться в озере разрешалось только в присутствии кого-нибудь из взрослых, плескаться и плавать от берега не дальше черты, где дно ещё «по шейку». Только Дашке можно было отплывать дальше, потому что она умела плавать быстро и красиво кролем, брассом и на спине. Но всё равно рядом с ней плыл кто-то из пап. Правда, дядя Боря не успевал за ней и весело кричал, чтобы она сейчас же перестала над ним издеваться и выходила на берег.

Вовка плавал неплохо, научился, когда ездил на море, а Семён Семёныч плавал хуже всех и переживал из-за этого. Когда папа забирал Гульку из воды, он глядел, как плывёт Дашка, и изо всех сил старался делать те же движения, что и она. В общем получалось.

Дни стояли жаркие, но вода в озере была ещё холодная. После купания ложились на горячий песок и грелись на солнце, но очень быстро становилось жарко и хотелось снова в воду. Гульку сразу вытирали полотенцем и уносили в тень. Семён Семёнычу приходилось читать ей книжки и рассказывать разные сказки. Ничего не поделаешь, обещания надо выполнять. Хорошо ещё, что одну и ту же сказку она с удовольствием слушала много раз подряд.

А в это время гад Вовка вёл беседы со своей сводной сестрой, и Семён Семёныч бесился, сбивался с чтения, и Гулька его поправляла. Чаще всего эти беседы кончались тем, что Дашка вскакивала и уходила от Вовки, а он хохотал и делал вид, что страшно доволен. И Семён Семёныч успокаивался.

Ходили в лес, собирали ягоды и грибы на обед. Гулька в основном у папы на руках. На какой-то болотистой полянке обнаружились кувшинки, и Дашка сплела себе из них венок. Гулька так смотрела на неё в этом венке, что Дашка тут же сплела ещё один, поменьше, надела его Гульке на голову и сказала, что Гулька в этом венке очень красивая. И пообещала, что, когда они вернутся в лагерь, она достанет из сумки зеркальце и Гулька сможет на себя посмотреть.

Семён Семёныч побаивался, что Гулька скинет венок на землю, но ей захотелось посмотреть на себя в зеркальце, и она сразу стала проситься обратно в лагерь. В венке она себе очень понравилась и до вечера ходила в нём, а утром ей долго пришлось объяснять, что кувшинки быстро вянут, становятся некрасивыми и венок приходится выбрасывать. А новый венок Даша ей сплетёт, когда найдёт свежие кувшинки. И Семён Семёныч ещё раз подумал, что Дашка молодец.

Ловили рыбу, папа – только на обед, а дядя Боря хотел свой улов закоптить и отвезти в Москву. Но он толком не знал, как это делается, и она у него то не коптилась и портилась, то подгорала, и её приходилось выбрасывать, и он не стал больше коптить. Семён Семёныч только два раза ловил рыбу с папой и даже поймал трёх рыб. Поймал бы и больше, но Гулька требовала, чтобы её тоже брали на рыбалку, а в лодке вертелась, заглядывала в воду и всё время спрашивала, где рыба и когда она поймается. Конечно, рыба разбегалась от лодки во все стороны.

Дядя Боря тоже взял с собой ружьё. У папы ружьё было на всякий случай, а дядя Боря собрался охотиться на зверей. Но с позапрошлого года охота в этих местах была запрещена – лесник дядя Егор предупредил заранее. И тогда дядя Боря стал стрелять по банкам из-под консервов: втыкал на краю поляны в песок палки, вешал на них банки и стрелял. И даже попадал. Грохот стоял ужасный. В это время все, и Вовка, уходили подальше в лес.

Один раз Вовка вышел из палатки с ружьём отца и направил его на Семён Семёныча. У Семён Семёныча похолодело в животе, но тут же из палатки выскочил дядя Боря, отнял у Вовки ружьё и дал ему подзатыльник. Вовка не обратил на это внимания. Он противно улыбнулся и спросил:

– Что, страшно? То-то же!

Семён Семёныч даже зажмурился от ненависти и дал себе обещание при первом же удобном случае припомнить Вовке всё!

* * *

Один раз на двух

Семён Семёнычу очень не хотелось, чтобы Дашка ехала с Вовкой, но она села в лодку с его папой, и он обрадовался.

Моторы затарахтели, лодки двинулись и скоро исчезли за поворотом. Вернулись уже почти вечером. Инна Львовна и Семён Семёныч с Гулькой выбежали на берег встречать путешественников. Первой из лодки выскочила Дашка в роскошном венке из белых лилий. Гулька жадно смотрела на неё, но молчала. А Дашка вдруг быстро выхватила из-за спины такой же венок, но поменьше, надела на Гульку и достала зеркальце. Гулька глянула на себя, обхватила Дашку и прижалась к ней. А Дашка наклонилась и поцеловала её в макушку.

– Папа! – закричала Гулька. – Сфотографируй меня сейчас же! Я потом всем себя буду показывать!

«Ну и ну! – подумал Семён Семёныч. – Как Дашка её. Два венка – раз и готово! Надо же, до чего умная.»

* * *

С тех пор как Гулька признала Дашку, жить Семён Семёнычу стало легче. Теперь Гулька приставала с вопросами к ним обоим – кто был ближе. С Вовкой она вообще не разговаривала. Получилось так, что они втроём с ним почти не общались. Вовка часто стоял и смотрел на них издали. Если Дашка за чем-нибудь подходила к дяде Боре, он шипел ей: «Это мой отец, а не твой». Дашка отвечала, что вообще-то у неё есть свой папа, а когда кончится отдых, она всё равно будет жить вместе с Вовкиным отцом. Вовка краснел от злости. И Семён Семёнычу даже становилось его жалко. «А что было бы со мной и Гулькой, если бы наши папа с мамой вдруг стали разводиться? Нас бы поделили? Гульку маме, меня папе? Или наоборот?» – однажды подумал он и ужаснулся этой мысли. «Нет, это невозможно!» – твёрдо решил он и успокоился.

* * *

Этот день был особенно жарким, не дул даже обычный прохладный ветерок с озера. Уши, казалось, были заткнуты ватой. Даже купаться не хотелось. Гулька капризничала, ныла. Яркое синее небо вдруг стало тускнеть, сделалось ещё жарче. Папа, читавший возле палатки книгу, поднял голову, огляделся и закричал:

– Похоже, надвигается гроза с ураганом. Сёма, все вещи в палатку. Боря, давай лодки ближе к лесу, привяжем их к деревьям, чтоб не снесло в озеро. И укрепить палатки. Успеть бы.

Семён Семёныч стал быстро-быстро собирать разбросанные вещи и затаскивать в палатку. Дашка, Инна Львовна, Вовка делали то же самое, папа и дядя Боря тащили волоком лодки к лесу. Через десять минут поляна опустела.

Папа вернулся к палатке и сел под навесом у входа. Гулька, с интересом наблюдавшая за этой суетой, спросила:

– Папа, а гроза – это большой дождь?

– Да. И сильный ветер. И ещё гром.

– А почему?

– Когда вода нагревается, над ней появляется пар. Ты же видела пар над котелком. Это тоже вода, но очень лёгкая. Пар поднимается вверх и собирается в облака. Облака растут, воды в них набирается всё больше, она уже не помещается в облаках и выливается на землю. Последние дни было жарко, много воды поднялось, и скоро она прольётся обратно на землю.

– И вода из нашего котелка тоже там?

– Да.

Глухо прозвучал гром, стало темнеть. Гулька ухватила брата за руку:

– А вода не зальёт нас совсем?

– Не зальёт, – успокоил её папа, – если спрячетесь в палатку.

– Сёма, пойдём скорее! – Гулька потянула Семён Семёныча за собой.

Он оглянулся – возле дяди-Бориной палатки уже никого не было, дверь застёгнута. Папа всё ещё сидел на стуле у входа под тентом.

Ярко вспыхнула молния, и почти сразу раздался сильный сухой треск.

Гулька зажмурилась и закрыла уши руками:

– Ой! Что это?! Боюсь!

Опять вспышка и сухой страшный треск.

– Не бойся, дочь! – крикнул папа. – Гроза нарочно пугает людей. Она хочет, чтобы они от страха выбежали под дождик и вымокли. Но мы с тобой и Сёмой ведь не боимся её? Мы же знаем, что она ничего нам не сможет сделать, пока мы в доме, под крышей. Правда?

– Правда, – ответила Гулька дрожащим голосом. – Сёма, ты тоже не боишься этой злой грозы?

– Не боюсь, – ответил Семён Семёныч, стараясь, чтобы его голос не дрожал. – Я знаешь сколько их повидал за свою жизнь? Очень много. И ничего.

Опять вспышки и гром. Сильный ветер, шум листвы… Дом почти не чувствовал ветра, лес принимал его порывы на себя. В открытую дверь Семён Семёныч видел, как над поляной несутся к озеру сорванные ветром ветки и листья. Вот упали первые капли дождя. И вдруг водяная стена рухнула перед ними. По песку в озеро побежали целые реки воды. Стало холодно, пришлось надеть куртки.

* * *

Гром и вспышки молний ещё продолжались, но теперь даже Гулька не боялась их. Она подошла ближе к двери и смотрела на разгул стихии широко распахнутыми глазами.

– Папа, а что это там шевелится? – вдруг спросила она и показала пальцем на серое пятнышко на песке.

Семён Семёныч без особого интереса поглядел в ту сторону. Да, что-то шевелится, будто ползёт в их сторону. Его сносит водой к озеру, но оно снова ползёт.

– Папа, это Фантик, – вдруг закричала Гулька и бросилась из палатки. Отец едва успел её перехватить.

– Сёмка, держи её! – крикнул он, выскочил под дождь и через минуту вернулся с волчонком. Вода лила с них ручьями. Волчонок безжизненно висел в папиных руках, глаза его были закрыты, тельце изредка вздрагивало, мокрая шерсть свалялась в комки. Даже в полусумраке грозы и палатки было видно, как сквозь шкурку проступают кости. Гулька смотрела на щенка широко раскрытыми глазами, прижав кулачки к щекам. Семён Семёныч спросил дрожащим голосом:

– Папа, что с ним? Он живой?

– Ещё живой. Гуля, полотенце, Сёма, термос и банку со сгущёнкой. Налей горячей воды в миску. Разведи ложку молока в воде.

Семён Семёныч заметался по палатке. Папа в это время осторожно вытирал щенка Гулькиным полотенцем – голову, спинку, бока, животик, каждую лапку. Он скинул с себя мокрую рубаху и прижал волчонка к своему тёплому телу. Вытащил из кармана носовой платок, посмотрел на него – чистый, свернул жгутом, опустил конец в миску, раскрыл пальцами щенку рот и стал капать со жгута ему

– Папа, почему он не ест? – шёпотом спросила Гулька. – Он не хочет?

– Не может. Сил нет глотать. Но дышит. Согреется, начнёт есть. Надеюсь.

Минута проходила за минутой, щенок не шевелился. Жалость к нему жгла Семён Семёныча. «А если он умрёт? – думал он. – Такой маленький. Что тогда будет с Гулькой? Вон она стоит – не дышит, даже плакать боится». Папа время от времени массировал щенка и снова капал в рот разведённое молоко.

Вдруг щенок вздрогнул, открыл глаза, глотнул. Задвигал лапками. Папа сразу сунул в открытую пасть жгут с молоком, и щенок стал жадно сосать. Папа едва успевал макать жгут в тарелку.

– Добавь сгущёнки в воду, сделай погуще, – сказал он Семён Семёнычу. – Похоже, оживает. Возьми его на руки и грей его, а я позвоню Егору, спрошу, что делать. Гуля, укрой Фантика одеялом твоей куклы, ему сейчас нужно тепло.

Щенок вдруг перестал глотать, закрыл глаза и глубоко вздохнул. «Заснул, – понял Семён Семёныч. – Выживет». И вдруг такая радость охватила его, что он чуть не заплясал прямо посреди палатки. Но тут заревела Гулька. Вся в слезах, она ткнулась в колени Семён Семёнычу, а он гладил её по спине и говорил, что теперь она для Фантика Старшая Сестра и не должна плакать. А должна думать, что нужно сделать, чтобы ему было хорошо.

Помогло. Гулька перестала всхлипывать, вытерла лицо о Сёмкину рубашку и села следить, чтобы Фантику ничего не мешало спать под одеялом её куклы.

Несмотря на грозу, связь была не нарушена, и папа смог дозвониться до дяди Егора.

– Пока что мы действовали правильно, – сказал он. – Всё, что надо, у нас есть в аптечке. Дядя Егор посоветовал сделать волчонку укол, чтобы поддержать сердце. Я спросил, что могло случиться с ним, таким маленьким, почему он так истощён? Егор считает, что волки решили переселиться подальше от нашего шумного сборища и этот потерялся. Слишком активен. Когда потерялся, на месте не сидел, бегал, кричал, но в лесу звуки глохнут быстро. Волчиха наверняка искала его, но от двух других щенков отойти далеко боялась. Судя по состоянию, он блуждал дня четыре и в конце концов добрался до нас, дорогу помнил и знал, что получит помощь. А тут, как назло, гроза. Сильный малыш, идти уже не мог, но полз. Хорошо, что Гулька его заметила, ещё немного – и погиб бы. Кормить его надо молоком, раз в день давать мясо – сначала нарезать на мелкие кусочки, а потом кусок побольше. А у нас, кстати, есть курятина в вакуумной упаковке, мама настояла, чтобы взяли для бульона детям, то есть вам. Поделитесь с ним?

* * *

Дождь продолжался, поэтому поужинали в палатке тем, что оставалось от обеда, и легли спать. Щенка папа уложил рядом с собой, ночью просыпался – Семён Семёныч видел это, – проверял, как у щенка дела, и ложился обратно. Значит, всё в порядке.

* * *

Утром Семён Семёныч вышел из палатки и чуть не ослеп от яркого-яркого солнца. Было уже жарко, но с озера дул прохладный ветерок. Гулька и волчонок ещё спали.

Семён Семёныч огляделся. Папа умывался в озере. Из соседней палатки вышла Инна Львовна с верёвками. Оказалось, что у них в крыше дырка: то ли упавшая во время грозы ветка проткнула ткань, то ли дядя Боря не заметил дыру, когда покупал палатку, но через неё внутрь натекла вода. Семён Семёныч помог натянуть верёвки между деревьями. Вышла Дашка с мокрыми вещами и стала их развешивать. Появился и дядя Боря, потянулся, зевнул и стал помогать Дашке. Вовки не было видно.

Семён Семёныч осторожно вернулся в дом. Гулька спала, Фантик уже проснулся. Он лежал на своей подстилке, кукольное одеяло с него свалилось, молоко в миске было вылакано до дна. Увидев Семён Семёныча, он завилял хвостиком. Семён Семёныч разбавил сгущёнку водой прямо в миске, и волчонок, встав на растопыренные лапки и качаясь от слабости, стал жадно лакать. Долакав, он поглядел на Семён Семёныча, но тот отрицательно покачал головой: дескать, папа не велел тебя перекармливать. Волчонок улёгся обратно и закрыл глаза. Вернулся папа, посмотрел на щенка.

– Дал ему молока? – спросил он шёпотом. – Он сам пил? Вставал на лапы?

Семён Семёныч кивнул.

– Хорошо, – одобрил папа. – В обед дадим немного мяса. И что с ним делать? Придётся взять с собой, не бросать же его. Сбылась Гулькина мечта: собачка. Ничего себе «собачка»: домашний волк. До двух лет он мало чем будет отличаться по поведению от собаки, а после двух – это уже дикий зверь. Признавать он будет только нас – свою семью, все остальные – враги, их надо гнать от логова, то есть от нашей квартиры. Да что там квартиры – от нашего дома, из нашего двора. Помню, нам это ещё в университете на лекциях по психологии животных говорили. И Егор вчера подтвердил. Ладно, посмотрим. Пойду погляжу, что там у Бориса случилось, а ты побудь рядом с домом. А Гулька пускай спит, напереживалась вчера из-за своего Фантика.

Семён Семёныч умылся и вернулся к дому. Гулька уже не спала. Она лежала на боку и глядела на щенка, а он спал и во сне подёргивал лапами.

– Почему? – спросила она шёпотом. – Его кто-нибудь кусает?

– Нет, – тоже шёпотом ответил Семён Семёныч. – Ему снится сон, что он бежит. А может быть, что он ищет маму-волчиху. Слышишь, как он вздыхает?

– Его надо поскорее разбудить! Мама меня всегда будит, когда мне снится что-нибудь страшное, – в полный голос сказала Гулька, и щенок проснулся.

Он встал на дрожащие ножки, пошёл к Гульке и прижался к ней. Гулька засияла.

– Пора умываться и завтракать, – сказал Семён Семёныч. – Да и Фантику надо приготовить еду. Ты теперь его хозяйка.

– А что готовить?

– Папа скажет, а пока вставай.

Гулька встала. Пока она ходила по дому, щенок лежал и следил за ней, но, когда она собралась выйти, он вскочил, упал, завизжал, снова встал и, шатаясь, пошёл-побежал за ней.

Семён Семёныч растерялся:

– Посиди пока с ним. Я сбегаю спрошу у папы, что делать. Ему же нельзя выходить, ещё нужно сделать укол для поддержания работы сердца.

Вернувшись через минуту, Семён Семёныч сообщил:

– Первое время волчонок будет бояться оставаться один. Его нужно положить в сумку и вместе с ним идти умываться. Ты, Гулька, для него теперь самый близкий человек. Нужно, чтобы он чувствовал тебя рядом. Вон ту

Решение оказалось правильным. Щенок мирно спал или просто лежал в сумке, пока Семён Семёныч и Гулька делали свои дела. Семён Семёнычу не хотелось, чтобы все узнали про щенка: сразу набегут, будут галдеть, восхищаться, совать руки, чтобы его погладить, а он ещё такой слабый. И укола ему ещё не сделали, сердце может не выдержать. Ведь у него столько впечатлений.

* * *

Из-за утренних хлопот завтракали поздно, так что это был почти обед. Щенку папа сварил курицу, дал остыть, нарезал мелких кусочков и положил в миску с бульоном. Как только он внёс миску в дом, волчонок сразу заторопился к ней и, захлёбываясь, стал лакать бульон и глотать мясо. Потом дочиста вылизал миску. Посмотрел на папу, на Гульку, понял, что больше не дадут, улёгся на подстилку и заснул. Он уже не казался скелетиком в шкурке, хотя был ещё очень и очень худым.

– Ещё дня четыре-пять, и восстановится, – сказал папа.

* * *

Рассказать о волчонке пришлось уже следующим утром. К завтраку Семён Семёныч и Гулька вышли с сумкой. На вопрос, зачем она, Семён Семёныч объяснил, как и было условлено с Гулькой, что Гулькина кукла заболела и её нельзя оставить одну. И Гулька утвердительно кивнула. Всё бы хорошо – ну кому интересна больная кукла, но щенок в сумке вдруг завозился, сумка задвигалась и повалилась набок. Из неё выглянула и сразу спряталась мохнатая мордочка. Ну и пришлось всё-всё рассказать, начиная с самого первого появления волчонка на поляне.

Потрясение было всеобщим, даже Вовка открыл и не сразу закрыл рот. Всем захотелось посмотреть на щенка, но папа не разрешил. Он объяснил, что волчонку нужно постепенно привыкать к такому большому количеству совершенно незнакомых, а потому страшных существ. Пусть поглядит из своего укрытия, поймёт, что опасность ему не грозит. И вообще, он ещё очень слаб, пусть несколько дней поспит, поест, окрепнет, и тогда вылезет сам: любопытство победит.

Семён Семёныч видел, как всем хочется погладить волчонка, потискать, почесать его за ухом, но они понимали, что сейчас этого делать нельзя. Только Вовка пробормотал, что ничего с волчонком не случится, если его ненадолго вытряхнуть из сумки, но его никто не поддержал, и он замолк. Дашка пересела поближе к Семёну Семёнычу и прошептала в ухо:

– Мне не сказал! Никогда не прощу! – Но Семён Семёныч понимал, что это шутка.

– Кстати, Боря, – спросил папа, – в ваших запасах есть сырое мясо? Просто мясо, без приправ и специй?

Такого мяса у дяди-Бориного семейства не нашлось. Стало ясно, что в ближайшие дни кому-то придётся съездить в деревню за едой для Фантика. То есть папе. Пока что Фантик или сидел в доме, или ездил с Семён Семёнычем и Гулькой в сумке: к озеру – за водой или умываться, к костру – просто посидеть поговорить с Дашкой и так далее. Дашке разрешалось поглядеть на него, чуть раздвинув края сумки. Фантик пугался и пытался рычать, но пока что рык у него плохо получался. Купались по очереди: кто-то один – папа, Гулька или Семён Семёныч – должен был дежурить возле сумки, иначе Фантик поднимал такой крик, что все бросались на помощь.

Семён Семёныч чувствовал, что сумка постепенно тяжелеет, но терпел и таскал её. Гулька тоже, как могла, помогала ему, и Вовка как-то назвал их «волчья семейка». Семён Семёныч молча поглядел на него, давая понять, что и это будет добавлено к списку Вовкиных грехов и припомнится после возвращения в Москву. Вовка отвернулся: наверное, понял. Пару раз с сумкой ходили даже в лес, недалеко, конечно, но Фантик забеспокоился и начинал повизгивать: то ли родные запахи его волновали, то ли тяжёлые воспоминания о блужданиях по страшному лесу, – и носить его в лес перестали.

Фантик начал бегать по дому, от Гульки не отходил ни на шаг, охотно сидел на руках у папы, а Семён Семёныча почему-то опасался. Наверное, чувствовал, что тот осуждает беспорядок, который Фантик устраивает в доме.

Но еду из его рук брал охотно и покорно висел, когда Семён Семёныч относил его за шкирку на отведённое ему место. Вскоре он стал бегать за Гулькой по всей поляне, но прижимался к ней и тоненько рычал, когда к ней подходил кто-нибудь «не свой».

Однажды Семён Семёныч спохватился, что давно не видел ни Гульки, ни волчонка. Он обнаружил их за палаткой. Гулька сидела на своём стульчике с книжкой в руках и «читала», то есть рассказывала её содержание Фантику и показывала картинки. Ще

Семён Семёныч тихо удалился и пошёл звать Дашу полюбоваться на это зрелище. Вдруг за его спиной раздался Гулькин крик: «Отдай!» – и он увидел щенка с книжкой в зубах и бегущую за ним Гульку. Когда книжку удалось отобрать, она была уже в плачевном виде. Чтобы успокоить Гульку, пришлось ей пообещать купить такую же сразу, как только они вернутся в Москву. Убедить Гульку, что учить волчонка читать не нужно, оказалось непросто. Вместе с Дашей дружно объясняли, что, во-первых, это невозможно, во-вторых, незачем, а в-третьих, надо сначала самой научиться читать и писать, поэтому обучение щенка надо отложить, пока Гулька сама не пойдёт в школу и не окончит хотя бы первый класс.

* * *

Ехать в деревню за мясом, естественно, не хотелось. На пробу Фантику дали тушёнки, он понюхал и отвернулся. Дядя Боря предложил выварить тушёнку, промыть и дать щенку. Дали немного, но и это блюдо он не стал есть. Вовка предложил не кормить Фантика два дня и снова дать тушёнку: с голодухи сожрёт. Все возмутились, и Семён Семёныч тоже, хотя в глубине души он соглашался, что это было бы правильно. Но не кормить волчонка, чуть не умершего от голода, целых два дня было просто невозможно. Как при этом смотреть ему в глаза?!

Дашка была поймана на том, что совала Фантику конфеты, и получила строгий выговор от папы и Семён Семёныча.

Дядя Боря предложил дать Фантику рыбы, и вместе с папой они отправились на ловлю. Вскоре они вернулись с двумя замечательными щуками и выложили их на берегу на песок. Всё население поляны, и Фантик тоже, пришло посмотреть на них. Щуки лежали, разевая и закрывая рот. Фантик сунулся понюхать одну, но зубастый рот вдруг захлопнулся, раздался визг, и Фантик с поцарапанным носом завертелся на месте. Кровь быстро остановили, остальное он зализал

Папа позвонил дяде Егору. Тот объяснил, что у каждой волчьей семьи есть своя привычная добыча, охотиться на которую мать обучает своё потомство с раннего детства. Прежде всего она показывает, на кого охотиться нельзя, и волчата запоминают это на всю жизнь. Приехать в деревню за мясом можно, но дядя Егор посоветовал папе подняться километра на три выше по реке. Там слева будет приток, по нему нужно проплыть ещё километр до малого озера, где гнездятся утки. Много. Пару-тройку уток можно застрелить. Эту дичь волчонок есть станет, ведь курицу он ест хорошо. Однако на реке могут встретиться пороги, лодку придётся осторожно перетаскивать – камни острые, могут ткань прорвать.

Совет был хорош, и папа с дядей Борей быстро собрались.

Вовка просился поехать с ними, но дядя Боря его не взял. Какие могут встретиться трудности и опасности – неизвестно, лодку через пороги надо переводить, стоя в воде, поэтому Вовке лучше остаться дома.

Дашка, Гулька с Фантиком, Семён Семёныч и Вовка смотрели, как они устраиваются в лодке, как аккуратно укладывают ружья, ещё раз проверяют, всё ли взяли, не забыли ли чего. Вот затарахтел мотор, лодка двинулась, набирая скорость, и быстро исчезла за выступом берега. И вдруг Семён Семёнычу ужасно захотелось стать не изобретателем, а путешественником. Так же вдумчиво собираться в дорогу, учитывать каждую мелочь, которая в условиях дикой природы неожиданно станет жизненно необходимой. Возвращаться с суровым, загорелым, обветренным лицом, полному впечатлений и открытий. И чтобы на берегу тебя ждали близкие люди.

Семён Семёныч устыдился, напрягся и прогнал эти мысли, недостойные серьёзного человека, уже выбравшего себе жизненный путь, тем более что он уже обещал Даше совместную работу над изобретениями. Да, это должно стать делом всей их жизни.

Когда лодка скрылась, Семён Семёныч спросил: «Что, Вова, страшно остаться без папиной защиты? Не бойся, бить не буду», – и засмеялся, увидев, как Вовку перекосило от злости. Так же улыбаясь, он повернулся к Дашке и удивился, что она не смеётся вместе с ним над Вовкой, а, наоборот, хмурится. Вот она подняла глаза:

– Зачем ты его обижаешь просто так? Потому что сильнее? Он знаешь как своего отца любит? Как ты. Только твой папа всегда с тобой, а он своего видит редко, только когда дядя Боря приходит к нему в воскресенье, да и то не каждое.

Семён Семёныч растерялся:

– Так ведь он. А ты сама. – начал он неуверенно.

– А я – только когда он что-нибудь гадкое скажет или сделает.

– Мне что, в обнимку с ним ходить? Спасибо говорить, когда он кричит, что я Гулькин горшок с собой ношу? – разозлился Семён Семёныч.

– А ты спросил, почему он такой?

– И спрашивать не стану! Сама спрашивай, если тебе надо.

– Хочешь со мной поссориться?

– Ты сама хочешь.

– Я?! Не хочу.

– И я не хочу, – сразу остыл Семён Семёныч. – Но спрашивать не стану.

– Тогда я спрошу.

– Не надо.

– А я уже спросила.

Семён Семёныч замер.

– Сказать, что он ответил?

Семён Семёныч кивнул.

– Что ты весь из себя такой правильный! В школе хорошо учишься, папе-маме помогаешь, бабушке за лекарствами бегаешь, за сестрой горшок носишь, в детсад её водишь, правильно воспитываешь, кошек и собак от неё гоняешь. Ну, прямо портрет в рамке. И мать всё время ему внушает: «Вот Сёма какой, а ты такой-сякой. Учись!»

– А ты что ему ответила?

– Что мне всё это очень даже нравится. И что людям ты никаких обидностей зря не говоришь. И помогаешь, когда нужно, даже если не попросили. И ещё сказала, что на тебя можно положиться, потому что ты надёжный человек и никогда не обманываешь.

– А он что?

– Махнул рукой и ушёл. И мне стало его совсем жалко.

Семён Семёныч задумался. Действительно, когда тебе всё время рассказывают, какие хорошие у людей бывают дети – сразу выполняют просьбы своих бабушек, никогда не отвечают: «Сейчас-сейчас. Вот только кончится мультик, схожу.» – взбеситься можно. И очень хочется встретить этого примерного и дать ему как следует. А Вовке ещё ставят в пример не кого-то там неизвестного, а его главного врага, которому в глаз не дашь, потому что он сильнее. М-м-да. Но идти к нему мириться. Нет. Пусть сам первый приходит, тогда посмотрим.

– Дети, – раздался голос тёти Инны. – Обедать.

Семён Семёныч и Дашка одновременно встали, посмотрели друг на друга и пошли к столу.

* * *

Папа и дядя Боря вернулись ближе к вечеру. Сначала послышался треск мотора, и вот из-за изгиба берега показалась лодка. Встречать их вышли все. Папы вытащили лодку на песок, достали из неё ружья, вещи и трёх убитых уток. Они были такие красивые, эти утки, что их стало жалко, но это была еда. Недаром Фантик так заволновался, что даже пританцовывал на месте. Уток даже пришлось подвесить на дереве, чтобы Фантик их не трепал. Он уселся под утками и не сводил с них глаз.

Папы под руководством тёти Инны ощипали и разделали добычу, а потом сварили. Крышку привязали к котелку, чтобы щенок не добрался до уток. Несколько кусочков сырого мяса дали Фантику на пробу. Он мгновенно сожрал их и стал вертеться вокруг папы, выпрашивая ещё.

Котелок поставили в палатку дяди Бори. На всякий случай.

Кости, потроха и другие отходы закопали на самом краю поляны, в месте, куда зарывали весь мусор.

Ночью Семён Семёныч проснулся оттого, что Фантик приполз к нему, странно повизгивая. Он накрыл щенка краем спального мешка, и они оба заснули. Наутро выяснилось, что мусорная яма разрыта, кости и потроха уток исчезли, а вокруг ямы много разных следов. Папа и дядя Боря постояли, глядя на них, и папа вспомнил слова дяди Егора: пока у них в соседях волки, ни лисы, ни еноты, ни кабаны и близко не подойдут к поляне. Ушли волки – пришли «эти». Вот так. Яму закопали и решили, что мусор станут закапывать ещё глубже и поливать чем-нибудь отпугивающим.

* * *

Папа и дядя Боря ещё дважды ездили на малое озеро. В первый раз привезли только одну утку, объяснили, что хитрые утки уже поняли, что к чему, и попрятались, как только услышали треск мотора. Во второй – приехали очень довольные: привезли большой кусок мяса и рассказали, что нашли тушу кабана, по-видимому, убитого волками совсем недавно. Они отрезали от неё целый окорок для себя и

– Мы им оставили записку, что этот кусок для их же волчонка, – смеялся дядя Боря. – И они не обеднеют, кабан здоровенный.

Окорок обжарили над костром, чтобы лучше сохранился. Во время этой процедуры всё население поляны собралось вокруг костра и с нетерпением принюхивалось.

Волчонок мясо кабана ел с большим удовольствием, так что вопрос о еде для него можно было считать решённым.

Из следующей поездки папы долго не возвращались. Наконец послышался треск мотора, лодка вылетела из-за мыса и помчалась к берегу. У Семён Семёныча нехорошо стукнуло сердце: дяди Бори не было видно. Вот лодка причалила, папа выскочил на берег. Семён Семёныч никогда ещё не видел его таким: сузившиеся глаза, плотно сжатый рот, тёмное лицо. Дядя Боря лежал на дне лодки, голова запрокинута, глаза закрыты, бледный-бледный, по лицу течёт пот. Одна нога согнута, другая привязана к длинным палкам и вытянута вдоль дна.

– Перелом, – почти крикнул папа. – Нужно везти в деревню. Я зафиксировал ногу, как мог. Инна, собери вещи – самое необходимое, деньги, документы, поедешь с ним. Быстро. Я только сделаю ему обезболивающий угол, и поедем.

Папа скрылся в палатке и сразу выбежал с аптечкой, в которой хранились всякие лекарства, вата, бинты и ещё шприцы и ампулы. Папа набрал в шприц какой-то жидкости из ампулы, ножом резко взрезал брючину и воткнул иглу дяде Боре в ногу. Тот вздрогнул, замер, руки сжались в кулаки, и вдруг ладони раскрылись, тело обмякло, на лице проступила слабая улыбка. Дядя Боря открыл глаза.

– Вот так, ребята. Сломал ногу. Андрей вытащил. Ничего, всё обойдётся. Думайте о том, как мы все вместе будем потом вспоминать об этом.

Тётя Инна в слезах почти бежала из их палатки с большим рюкзаком и сумкой. Вовка стоял, прижав руки ко рту, белый как мел. Глаза у Дашки были распахнуты во всю ширь. Папа укрыл дядю Борю одеялом и выпрямился:

– Ребята, остаётесь одни. Бориса нужно довезти до деревни. Там его возьмёт санитарный вертолёт и переправит в город, в больницу. Перелом сложный. Тётя Инна должна быть рядом с ним. Надеюсь, завтра, ну, может быть, послезавтра утром я вернусь. Семён, ты остаёшься за старшего. Слушайтесь его, он человек ответственный. Слушайтесь беспрекословно, споры ни к чему хорошему не приведут. С поляны – никуда. Будьте осторожны с костром, большого огня не разводите. И ночуйте все в одной палатке. Возьмите в палатку ружья.

Потом он быстро загрузил вещи в лодку, устроил место для тёти Инны и залил в бак мотора бензин из канистры. Вот тётя Инна обняла Дашку, села в лодку, папа прыгнул в неё, завёл мотор. Лодка пошла, набирая скорость.

– Будьте осторожны! – донеслось с озера.

Лодка уходила всё дальше, вот треск мотора затих, и наступила тишина.

И тут Вовка вдруг зажмурился, затрясся и заорал диким голосом на одной ноте: «А-а-а-а-а…» Гулька зажала уши, Фантик попятился и прижался к ней, Дашка села на песок. И тут глубокая жалость пронзила Семён Семёныча. Он шагнул к Вовке, обхватил его и крепко прижал к себе:

– Не бойся! Всё будет хорошо! С ним мой папа. Он сделает всё как надо! Не бойся! Сейчас надо, чтобы с нами ничего не случилось, пока его нет! Переносите с Дашей вещи в нашу палатку. А я, пока светло, притащу побольше веток для костра. Гулька, не бегай с щенком где попало, не до вас сейчас. Ужин у нас есть, тётя Инна приготовила, а что делать завтра, подумаем завтра.

Дашка тоже обняла Вовку, а он вцепился в рубашку Семён Семёныча и затих.

* * *

Вечерело. Гулька и Фантик уже спали посередине палатки. Там же лежал спальный мешок Даши. Свой и Вовкин мешок Семён Семёныч разместил по краям: кто знает, какая может ночью прийти опасность. Первыми её должны встретить мужчины и защитить женщин и детей. Там же, под стенами палатки, лежали ружья – папино и дяди-Борино.

Семён Семёныч, Даша и Вовка сидели у костра, время от времени подкидывая ему пищу, чтобы не угасал. Внутри у Семён Семёныча что-то мелко и тревожно подрагивало. Он понимал, что это не просто тревога оттого, что рядом нет папы и его защиты и заботы о нём и Гульке, а ещё и оттого, что теперь он, Семён, главная защита и забота для всех, кто остался на поляне. И было страшно от сознания, что на самом деле он совсем слабая защита, но этого нельзя показывать, а нужно делать вид, что он знает всё про то, что, как и когда нужно делать.

– Ты умеешь стрелять из дяди-Бориного ружья? – спросил он Вовку.

– Нет. А ты из вашего?

– Тоже не умею. Только прицеливаться и нажимать на курок. А как вставлять патроны, не знаю. И где они у папы лежат, тоже не знаю. Надо будет завтра посмотреть. Эх, где сейчас наши папы и Дашина мама? Как добрались, что делают?

– Не надо об этом, – тихо попросил Вовка. – А то совсем страшно станет.

– Не надо, – согласился Семён Семёныч.

Замолчали, глядя на пляшущий огонь. От него шли свет и тепло, и это была защита. «Если сейчас из леса выйдет какой-нибудь дикий зверь, то можно будет схватить вон ту головешку и отбиваться ею, – думал Семён Семёныч. – Звери боятся огня, так во всех книжках написано. Даже тигр Шерхан боялся и не посмел напасть, когда Маугли бил его горящей веткой. А что делать, когда костёр прогорит, а мы будем спать в палатке? Наверное, надо, чтобы кто-нибудь дежурил около костра всю ночь и поддерживал огонь. А кто? Вовка? Нет, он сейчас один не выдержит. Даша? Конечно нет, ещё за неё волноваться… Придётся мне. А я выдержу? Не знаю. Но надо выдержать.

Посвежело. Над озером стал подниматься туман. Опять странные, почти живые фигуры, похожие на людей без лиц, закутанных в белые одеяния с капюшонами, поплыли с воды и стали подбираться по берегу к костру и палатке. Папы, к которому можно было прижаться и почувствовать его защиту, не было. Дашка первая заметила тихо подползавшие к ним непонятные формы и схватила Семён Семёныча за руку.

– Что это? – спросила она шёпотом. Семён Семёныч оглянулся.

Вовка тоже оглянулся, вскочил и встал так, что костёр оказался между ним и туманными фигурами:

– Сёмка, они ведь не настоящие, правда? – спросил он. Голос у него подрагивал.

У Семён Семёныча сильно стучало сердце. Он понимал, что это всего лишь туман,

«Раз, два, три», – сказал он про себя, с трудом поднялся – казалось, что ноги и руки налиты свинцом, – и проговорил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно:

– Это всего лишь туман. Мне папа это уже объяснял.

Потом он взял головешку за негорелый конец и понёс огонь к ближайшей серой тени. Он взмахнул головешкой, огонь вспыхнул ярче, полетели искры, и тень заклубилась, распалась и рассеялась. Заколебались, стали терять свою пугающую форму соседние туманные фигуры. И страх прошёл. Совсем исчез, и пришла радость. Радость победы над страхом. Над собой.

– Ф-фух, – перевела дух Дашка. – Ужас. Как живые. Привидения.

Вовка ничего не сказал и сел на прежнее место.

– Пора спать, – сказал Семён Семёныч. – Ложитесь, я ещё немного посижу. Нельзя бросать костёр, пока весь не выгорит: вдруг поднимется ветер, раздует огонь и понесёт искры в лес. Будет лесной пожар. Папа ещё в Москве про это говорил. А заливать костёр водой не хочется, утром на мокром месте огонь никак не разожжёшь.

* * *

Даша и Вовка ушли в палатку. Фыркнул проснувшийся Фантик. «Не разбудили бы Гульку», – подумал Семён Семёныч. Обошлось. Всё затихло. Спать почему-то не хотелось. Туман стал гуще, и Семён Семёныч оказался как в стакане, отгороженный от всего мира круглой стеной, светящейся от огня. Дом едва различался сквозь неё. Семён Семёныч подумал, что он уже не ненавидит Вовку, а, наоборот, жалеет его. Оказывается, жалеть врага сложнее, чем ненавидеть. Но всё равно это правильно.

Стало зябко. Семён Семёныч поёжился, положил в костёр толстый сук. Приятно запахло смолой. Спина всё равно мёрзла.

Вдруг сзади на плечи что-то легло. Семён Семёныч вздрогнул и тут же понял: папин плед. Он оглянулся, за ним стояла Даша тоже в накинутом на плечи пледе. Семён Семёнычу сразу стало так тепло и хорошо, что даже чуть-чуть защипало в глазах. Он подвинулся, Даша села рядом, и они оба стали смотреть на огонь. И Семён Семёныч подумал, как замечательно, что они встретились, потому что ни в школе, ни в доме, ни у кого из родных и знакомых нет такой замечательной девчонки, как Даша.

– Как хорошо, что я тебя встретил, – сказал он.

– Да, – ответила Даша.

Они молча сидели, касаясь плечами друг друга, пока костёр не прогорел, и в пепле только изредка пробегали искры. Вот и их не стало. Они, не сговариваясь, поднялись и пошли в дом. Семён Семёныч аккуратно застегнул дверь, перетащил свой спальник к входу и лёг. Теперь никто не смог бы тайно напасть на них, не потревожив его. Свой нож, подаренный папой, он сунул под подушку, маленький топорик положил рядом.

* * *

Семён Семёныч проснулся среди ночи. Он знал, что проснулся не просто так, но отчего? Он прислушался. Тихо. Вдруг он почувствовал, что кто-то осторожно тянет дверь дома снаружи. «Папа!» – мелькнуло в голове, но он тут же понял, что папа не стал бы тянуть, а просто расстегнул бы молнию и позвал его. Стало страшно. Очень страшно.

– Кто там? – спросил он шёпотом.

Никто не ответил, но дёрганье прекратилось.

Семён Семёныч чуть раздвинул молнию и выглянул. В сером свете раннего утра мало что было видно, во всяком случае, ничего настораживающего он не заметил. «Почудилось», – постарался он успокоить самого себя, но тревога не ушла. Он снова лёг, но заснуть не получалось. Через какое-то время совсем рядом с дверью послышался шорох, и Семён Семёныч почувствовал, как под ним опускается пол! Он чуть не заорал изо всех сил. Остановило его только то, что от страха перехватило горло и он не мог даже пискнуть. Сзади послышалось глухое ворчание. Семён Семёныч оглянулся. За его спиной стоял Фантик с оскаленными клычками и глядел на пол. Стало ещё страшнее. Семён Семёныч откатился в сторону и увидел, что пол шевелится: кто-то старался залезть в палатку снизу. Кто?!! Какой-то выживший в глухом лесу подземный доисторический ящер? Гигантский змей, неизвестный науке? Суперкрыса?! И тут от страха и отчаяния он стукнул пяткой по шевелящемуся месту. Раздался визг, шевеление сразу прекратилось.

Всё население палатки уже не спало: Даша испуганно смотрела на Семён Семёныча, Вовка сидел и крутил головой, прогоняя сон, Гулька нашла глазами Фантика и спросила, почему он кричал. Семён Семёныч быстро шагнул к двери, опять слегка раздвинул молнию и выглянул. Лиса! Она стояла у самого леса и глядела на палатку.

– Это лиса! – крикнул Семён Семёныч и без сил опустился на пол.

Всё стало ясно: лиса прибежала на запах кабаньего жареного мяса, висевшего под потолком дома, и старалась добраться до него. Прочный брезент палатки прорвать не удалось, и она попыталась подкопаться снизу. И тут на неё обрушился неожиданный удар. Семён Семёныч подумал, как должна была испугаться эта рыжая воровка – наверное, даже сильнее, чем он, – и почувствовал глубокое удовлетворение. Он даже чуть-чуть пожалел лису. Но она сама виновата: не воруй!

Семён Семёныч расстегнул дверь до конца, все рванулись посмотреть на лису, высунулись, и она тут же метнулась в лес. Даша едва успела перехватить Фантика, который бросился за лисой вдогонку. Волки не дружат с лисами, и Фантик, по-видимому, уже знал об этой племенной вражде.

Легли спать дальше. «Ещё один такой перепуг, и сердце не выдержит. И укола не сделаешь, папа все лекарства увёз», – подумал Семён Семёныч. И тут же и заснул.

* * *

После ночных переживаний проснулись поздно. После завтрака Семён Семёныч послал Вовку зарыть остатки еды там, где помойка. И как можно глубже зарыть. Сам он зарыл вырытую лисой яму, уходящую под палатку, потом на пару с Дашей они вымыли посуду и разложили её на солнце сушиться. Затем они с Вовкой уселись разбираться с ружьями.

С папиным ружьём всё было понятно: одноствольное, патронов в нём не было. А вот дяди-Борино ружьё оказалось двухствольным. Вовка сказал, что его надо переломить, тогда открывается вход в стволы, куда надо вставить патроны. Долго искали, что надо сделать, чтобы ружьё переломилось, но так не нашли. Поискали патроны – тоже не нашли.

– Наверное, не выложили из лодки и

Можно, конечно, на пробу выстрелить, и тогда сразу станет ясно, есть патроны или нет. А вдруг второй патрон уже истрачен и они останутся совсем без огнестрельного оружия? Лучше не пробовать.

Вовка стал прицеливаться в разные места, держа палец на курке, и говорил «кх!», будто стрелял. Несколько раз стволы оказывались направленными на Семён Семёныча или на Дашу. Семён Семёныч отводил их рукой, сурово говорил Вовке, что так делать нельзя, что папы предупреждали об этом много раз, но Вовка не унимался. Он уверял, что ружьё не заряжено, а если даже заряжено, он ни за что на курок не нажмёт. Так что бояться нечего, а Сёмка просто трус. Семён Семёныч обозлился, начал отбирать у Вовки ружьё, и тут раздался выстрел. С дерева, на которое оказался направленным ствол ружья, посыпалась листва. Все замерли. Вовка выпустил ружьё из рук и сел на песок. Даша заплакала и убежала в палатку. Наконец и Семён Семёныч пришёл в себя и медленно сказал:

– А ведь ты мог меня убить. Или Дашку. А может быть, и Гульку. Только не себя. Так ведь, Вова?

Ярость вновь вскипела в нём, а в глазах потемнело.

– Ты никогда больше не подойдёшь к этому ружью, – заорал он. – А попробуешь, гад, я тебя так изобью, что до школы не вылечишься. Понял?!!

– Сам виноват! – огрызнулся Вовка. – Нечего было ружьё отбирать! И вообще, в патроне мелкая дробь была, никого бы не убила.

Семён Семёныч поднял ружьё и навёл стволы на Вовку:

– А давай проверим, убила бы кого-нибудь дробь или нет?

Вовка побелел и побежал, вихляясь на бегу, в свою палатку.

* * *

Вышел он только к обеду. Ел молча, ни на кого не глядя. После обеда Семён Семёныч велел ему вымыть посуду. Вовка отказался:

– Почему это я? Это девчачье дело.

– Потому что после завтрака мыли Дашка и я.

– Дашка девчонка, а ты «домохозяйка». Мыть посуду – твоя обязанность. Тебе это нравится.

Семён Семёныч, уже ничего не соображая от гнева, стал подниматься и вдруг почувствовал на своём плече руку. Дашка.

– Не надо, – услышал он её шёпот. – Иначе нам всем здесь совсем плохо станет. И Гулька увидит. Не надо ей на такое смотреть. Потерпи.

Ярость угасла.

– Закопай мусор в яму. Поглубже. Это мужская работа, как раз для тебя.

Вовка с недовольным лицом собрал в миску объедки и понёс к помойке. Семён Семёныч отвернулся.

– Давай искупаемся, когда вымоем посуду, – сказал он. – Жарко.

– А как же папин запрет? – спросила Дашка.

– Мы осторожно, у самого берега.

* * *

Гулька в надувном жилете старалась затащить в озеро Фантика. Щенок ни за что не хотел в воду и убегал от неё. Наконец Гульке надоело гоняться за ним, и она стала плескаться у самого берега. Дашка плавала, Семён Семёныч стоял на берегу с ружьём, готовый броситься на помощь. Вовка сидел поодаль и к воде не подходил.

– Сёма, давай к нам! – крикнула из воды Даша.

Семён Семёныч не выдержал. Он положил ружьё и вошёл в воду. Но не успел он зайти хотя бы по пояс, как вдруг раздался отчаянный визг. Семён Семёныч оглянулся и увидел, что Фантик со всех ног несётся к воде, а с дальнего конца поляны, от помойки, за ним неторопливо трусит здоровенный кабан. Фантик влетел в воду, быстро-быстро забил лапами и в мгновение оказался на руках Гульки, возле которой уже была Даша. Семён Семёныч кинулся к ружью, споткнулся и упал, окунувшись с головой. Вскочил и увидел, что Вовка уже стоит с ружьём в руках и ехидно улыбается, глядя на него:

– Ну что, командир, ответственный человек, кто кого теперь будет слушаться?

– Оглянись, дурак, – заорал Семён Семёныч таким голосом, что Вовка сразу оглянулся, взвыл и влетел в воду вместе с ружьём.

Кабан неторопливо приближался.

– Стреляй! Стреляй, гад! – кричал Семён Семёныч.

До Вовки наконец дошло. Трясущимися руками он навёл ствол на уже близкую кабанью морду и нажал на курок. Грохнул выстрел. Кабан взвизгнул, резко затормозил, встряхнулся всей шкурой, повернулся и побежал прочь. Вовка, как был в одежде и с ружьём, сел на дно.

– Эта свинка захотела с нами купаться? – спросила Гулька, которая не успела понять, что произошло. – Почему она такая страшная?

И тут Семён Семёныч захохотал. Ему было не смешно, но он не мог остановиться. За ним неуверенно засмеялась Даша, а за ней и Вовка, сидящий по горло в воде, с торчащим из воды ружейным стволом. Семён Семёныч окунул лицо в воду и успокоился. Почему-то он был уверен, что кабан больше не придёт на их поляну.

* * *

Потом, когда Семён Семёныч подошёл к помойке посмотреть, не нужно ли её засыпать песком после кабана, он всё понял. Вовка не стал зарывать остатки пищи ни утром, ни в обед. Он просто вывернул их из мисок поверх кучи, и на запах явился кабан. За ужином он сказал об этом вслух. Даша глянула на Вовку и опустила глаза. Семён Семёныч на Вовку теперь совсем не смотрел. Собрал посуду в ведро и понёс к озеру мыть. Вовкину миску и ложку оставил возле костра. Ружьё, спальный мешок и остальные его вещи выкинул из своего дома – спи где хочешь. Вовка смотрел на всё это и молчал. Даша тоже молчала. Гулька не обратила на действия брата никакого внимания: раз Сёма так делает, значит, так и надо.

– Это что же, я буду один спать в своей палатке? – спросил Вовка наконец. – Ты же главный и отвечаешь за нас. И за меня отвечаешь. Тебе отец велел.

– Он мне велел всех нас оберегать, а не тебя одного, – ответил Семён Семёныч. – Когда ночью придёт кабан отомстить тому, кто в него стрелял, пусть он одного тебя заест.

Семён Семёныч помолчал.

– Кабаны – они такие, – продолжил он. – Мстительные. Я про них по телику передачу видел в «Живой планете». Иди давай от нас. С тобой в одной палатке спать противно.

Вовка какое-то время ещё постоял, глядя на Семён Семёныча и не веря, что тот не простит его и не переменит своего решения. И что Даша не заступится за него и не уговорит Семён Семёныча. Но и Семён Семёныч, и Даша молчали. И Вовка резко повернулся и пошёл к своей палатке.

* * *

И опять, как прошлым вечером, Семён Семёныч с

– Не пустишь? – наконец спросила Даша.

– Нет, – ответил Семён Семёныч.

– Ты недобрый.

– А если бы он выстрелил? В меня, в тебя? В Гульку? От злости или случайно? Мог.

– В ружье дробь была. Не убила бы.

– Значит, простить нельзя, только если бы убила? А если бы глаза выбила? Или лицо испортила? Тебе! Это простить можно?

– А если он не знал, что ружьё заряжено? Если думал, что не заряжено?

– Ещё хуже. Мог бы на курок нажать сдуру. Мой отец часто говорит, что если ружьё висит на стене, то оно обязательно выстрелит. А ружьё в руках, да ещё у гада.

– Это не про то.

– Про это самое.

– Нельзя так, Сёма. Он же человек. А если он несчастный? А если с ним никто дружить не хочет?

– Сам виноват. Кто же захочет дружить с таким. Даже ты, сводная сестра, не захотела.

– Всё равно нужно быть добрым. Сначала поговорить с ним, объяснить, постараться его понять.

– Я уже был добрым. Два раза. А он только хуже.

– Надо быть всегда добрым. Жалко его.

– А он тебя пожалел, когда ты волосы над костром подпалила и руку обожгла? Веселился вовсю, кричал: «Дашка-обгоряшка, Дашка-погоряшка».

– Всё равно жалко.

– Да?! Ух, какая ты жалостливая! Может быть, пойдёшь ночевать к нему в палатку, чтобы он от страха там не помер один?

Уже на середине фразы Семён Семёныч осознал, что такое нельзя говорить ни за что, но от злости договорил до конца и обмер от ужаса. Даша вскочила – плед упал на песок.

– Вот как! Вот ты какой! И пойду! – выкрикнула она дрожащим голосом и убежала в палатку.

Семён Семёныч вскочил на ноги, не зная, что делать. Злость мгновенно испарилась, осталась растерянность. Даша вылетела из палатки в обнимку со своим спальным мешком, и тут Семён Семёныч очнулся и успел схватить её за руку:

– Не пущу. Я больше не буду. Ну пожалуйста. Честное слово.

Даша попыталась вырвать руку, уронила мешок, опустилась на остывший песок и заплакала. Семён Семёныч сел возле неё, не зная, что делать, и только осторожно вздыхал. Наконец она перестала плакать:

– Я совсем не из-за тебя плакала, не вздумай. Просто ты мне руку больно сжал.

– Да-да, конечно, не из-за меня, – торопливо проговорил Семён Семёныч, понимая, что плакала она именно из-за него, из-за обиды на его слова. От боли, от злости или из-за ещё чего-нибудь не так плачут. И это почему-то было приятно.

– Никогда-никогда больше не говори так. Ладно?

– Никогда! Но этого гада в наш дом всё равно не пущу!

Даша безнадёжно махнула рукой, подобрала спальник и ушла обратно в палатку.

* * *

Семён Семёныч сидел у костра и думал. Он вспоминал Вовку, орущего «А-а-а-а», когда лодка увозила его отца неизвестно куда и он оставался один, среди людей, которые его не любят, без отцовской защиты, и жалость к Вовке снова вспыхивала в нём. Вспоминал, как Вовка называл его «домохозяйкой» нарочно при Даше, чтобы она услышала, и жалость исчезала. Нет, наверное, не исчезала совсем, а только пряталась. Вспоминал себя в воде и Вовку с ружьём, направленным на него, его счастливую злобную улыбочку: «Ну, командир, кто кого теперь будет слушаться?» – и жалость исчезала совсем и вспыхивала ненависть. Потом отпускала, и снова проступала жалость.

Чтоб совсем задавить её, Семён Семёныч представил себе, как Вовка выстрелил и заряд дроби попал в Дашу и Гульку. Он даже застонал, когда перед глазами встала эта жуткая картина: кровь Гульки и Даши, проступающая сквозь прижатые к лицу пальцы, визжащий в воде Фантик. Он сам, пытающийся отнять их руки от лица, чтобы увидеть, целы ли глаза. От безудержной, слепящей ненависти даже заболела голова. Тут уж никакой, даже самой слабой жалости места не было. О том, что весь заряд мог попасть прямо в него, почему-то не думалось.

Сидеть на одном месте было невозможно. Он вскочил и стал ходить вокруг костра. Сейчас его московские обиды на Вовку казались такими смешными! Подумаешь, ну, кричал из окна своё «няня Сёма». «Нет, не права Дашка! Нельзя быть добрым с такими гадами. Он бы выстрелил, если бы не боялся, что я останусь живым и убью его самого». И вдруг Семён Семёнычу мучительно захотелось узнать, выстрелил бы Вовка, если бы уверен был, что ему ничего за это не будет, или нет? И понимал, что, к счастью, ему этого никогда и никак не узнать.

Он как-то сразу ослабел и медленно пошёл к палатке. Все спали. Только Фантик поднял голову и тут же уснул. Он лежал между Дашей и Гулькой, привалившись, как обычно, к Гулькиному спальнику. Брать его под одеяло папа запретил под страхом отдать Фантика обратно волчихе, и Гулька, под неусыпным надзором Семён Семёныча, строго выполняла запрет. Свой собственный спальник, уложенный Дашкой по другую сторону от Гульки, он перетащил к входу, поперёк палатки. Нож под подушкой, топорик под правой рукой, чтобы никто, не разбудив его, не мог напасть на женщин.

«Я защитник. Скорее бы папа приехал», – подумал Семён Семёныч уже в спальном мешке и сразу заснул.

* * *

Семён Семёныч проснулся первым, вышел из палатки, огляделся. Вовкина палатка была открыта. «Душно ему, что ли?» – подумал он, почувствовав с удивлением, что вчерашней ненависти к Вовке в нём уже нет, а осталось ощущение какой-то неприятной помехи, которую нужно перетерпеть. Он умылся. Все ещё спали. Семён Семёныч пошёл за дровами для костра – аккуратно нарубленная куча лежала возле леса.

Проходя мимо Вовкиной палатки, он заглянул в распахну тую дверь. Пусто. Странно. Семён Семёныч огляделся. Вовки нигде не было видно. «В лес ушёл? – размышлял он. – Не-ет, леса он боится. Так. Лодка на месте, да и не смог бы он уплыть на ней, не умеет. В баке бензина нет, где искать отца, не знает. К нам залезть не мог, это точно, я лежал поперёк входа». Он ещё раз заглянул в Вовкину палатку – вдруг не заметил его за вещами. Нет его. И спального мешка нет! Семён Семёныч забеспокоился. Заглянул за его палатку, потом за свою. «Вот он! Спит под скатом крыши нашего дома, гад, как в норе. Скаты ведь длинные, чтобы вода с крыши стекала подальше и не затекала под палатку. А я должен искать и волноваться?! А почему я волнуюсь из-за него? Это понятно. Как потом отчитаться перед папой за потерю порученного для охраны имущества! И Дашка станет переживать,

Семён Семёныч почувствовал, как он опять накаляется, и постарался справиться с собой. Он подошёл к Вовке, толкнул его ногой. Вовка открыл глаза. Семён Семёныч приложил палец к губам, показывая, что нужно вести себя тихо, и жестом предложил Вовке вылезти из мешка и идти за ним. Вовка подчинился, и это удивило Семён Семёныча.

Они вместе прошли от палатки до озера и сели на уже заметно нагревшийся песок.

– Отвечай, зачем прилез к нашей палатке? Ещё хотел нагадить? – начал допрос Семён Семёныч.

Он ожидал любого ответа, например: «Не твоё дело!» или «А пошёл ты, что хочу, то и делаю», но Вовка вдруг тихо заплакал.

– Ты чего? – спросил Сёмка почти шёпотом. Хотел добавить «Совесть заела?», но вместо этого сказал: – Испугался, что кабан за тобой ночью явится?

– Нет, про кабана ты наврал, я знаю, – так же тихо ответил Вовка. – Страшно одному, когда тебя все не любят.

– Так чего же ты тогда. – начал Семён Семёныч.

– Всё ты виноват, – вдруг почти закричал Вовка. – Старый ты какой-то. Такой правильный, такой ответственный, что просто ужас. Смеёшься и то серьёзно, всё знаешь, лучше всех всё понимаешь, учишь, указываешь, кому что делать.

– Так я и сам всё делаю. – растерянно начал Семён Семёныч.

– Командовать любишь: «Я решил, я велел, а вы исполняйте мои приказы!» А может, я считаю, что надо по-другому сделать?

– Так ведь отец меня назначил.

– А мой отец меня бы назначил. Я, может, не хуже тебя всё знаю и понимаю. А ты ни разу даже не спросил у меня, что я об этом думаю, не посоветовался ни разу!

– Как это «посоветовался»?

– Как-как? Ты что-то предлагаешь и спрашиваешь меня, что я думаю по этому поводу. Я говорю тебе, что думаю я. Мы обсуждаем и приходим к общему решению.

– Я с тобой советовался, когда мы разбирались с ружьями.

– Это потому что в ружьях ты ничего не понимаешь. И вообще, кончай мне приказывать. Мы с тобой ровня, и я тебе не слуга. Я сам знаю, что мне делать.

Семён Семёныч почувствовал, что сейчас взорвётся, но вовремя вспомнил Дашины слова, что нужно сначала поговорить с человеком, постараться его понять, объяснить, в чём он не прав. Он пересилил себя, подышал и спросил спокойным голосом:

– А когда кабан бежал на нас, я должен был сказать: «Вова, вон на нас бежит кабан. Клыкастый. Он, кажется, хочет запороть нас своими клычищами. Как ты думаешь, что нам делать? Поговорить с ним? Спросить, чего он хочет? Давай обсудим».

Вовка растерянно молчал.

– А если мы ровня, как ты сказал, то почему мы с Дашкой должны мыть посуду, а ты нет? И почему я должен закапывать остатки еды в глубокую яму, а ты вываливаешь их сверху, чтобы развелись мухи и кабан опять прибежал? Ровня! Никакая мы с тобой не ровня! Ты лентяй и бездельник! Это ты хочешь командовать, и чтобы мы с Дашкой тебя кормили-поили, посуду мыли, прибирали за тобой и спрашивали: «Чего ещё прикажете, Вова?» Ты вчера в палатке даже спальник свой не сложил, одежду раскидал. Дашка за тобой прибирала. Думаешь, ей приятно с твоим барахлом возиться? Гулька и та игрушки, одёжку и книжки прибирает, а ей только пять лет недавно исполнилось. И за Фантиком прибирает. Миску свою ты так и не вымыл, из грязной ел. Я должен её тебе мыть? Дашка? И ты ещё требуешь, чтобы советовались с тобой, что и как нам делать?! Иди давай от меня. Мне пора костёр разводить, завтрак готовить, я ведь домохозяйка. Не нужен ты нам. А кабана не бойся, спи в своей палатке, не придёт он. Я вчера всё в яму закопал и сверху вонючкой из баллончика побрызгал, чтобы всяких-разных отпугнуть.

Вовка молчал, опустив голову.

– А можно я костёр разведу? – тихо попросил он.

* * *

Папа приехал ближе к вечеру, усталый, но спокойный. Гулька первая услышала треск мотора и помчалась на берег. За ней, конечно, Фантик, потом Дашка и Семён Семёныч. Из своей палатки выскочил Вовка. Лодка ещё не остановилась, а он уже начал кричать:

– Как папа, дядя Андрей?

– С папой твоим всё как надо. Он в городе, в больнице. Даша, твоя мама с ним. Потерпите, приду в себя, всё расскажу. Не ел с утра. Есть какая-нибудь еда? И чаю побольше.

Семён Семёныч сгорал от нетерпения услышать, что и как с дядей Борей. И Даше было невмоготу быстрее узнать, как мама и что делать дальше. А уж Вовке.

Пока папа умывался в озере и переодевался, Семён Семёныч разбудил костёр, а Дашка быстро разогрела еду и вскипятила чай. Вовка в это время молча ходил за папой и вздыхал, а тот отвечал ему: «Потерпи, потерпи, не волнуйся, всё в порядке, насколько это в порядке может быть».

Наконец папа поел-попил и стал рассказывать:

– Боря в городе, в больнице, в травматологическом отделении. Перелом сложный, но врачи хорошие, сделали всё как надо. Сейчас он в гипсе, лежит на вытяжке. Ну, это когда к ноге подвешивают груз через блок, чтобы кости срастались правильно и нога потом не стала короче здоровой. Хорошо, что санитарный вертолёт был на месте. Сказали, что мы привезли его вовремя. Часа на два позже – и вертолёт улетел бы по другой заявке. Вова, настроение у твоего папы хорошее, но лежать ему придётся долго, пока не восстановится полностью и не сможет снова управлять машиной. Даша, твоя мама будет при нём. Я её уговорил доверить тебя нам: ты поживёшь у нас, пока они с Борей не вернутся в Москву.

Семён Семёныч едва удержался, чтобы не подпрыгнуть от радости.

– Ты, Вова, поедешь в Москву с нами. Твоя мама к нашему приезду должна будет уже вернуться. Если не успеет, подумаем, что делать, уже в Москве.

– Дядя Андрей, а можно вы отвезёте меня к папе?

– Нет, Вова. Санитарный вертолёт за тобой не пришлют. Без него к папе добираться не один день и столько же обратно. Оставить Сёмку, Дашу и Гульку одних на такой срок немыслимо. Я и так чуть не умер от беспокойства за вас четверых. Да и тёте Инне ты будешь непосильной нагрузкой: она почти весь день проводит с твоим папой в больнице, в гостинице только ночью. Когда ей с тобой возиться? Нет, это невозможно. Вернуться в Москву – единственный разумный вариант. Ваши

– А можно, если мама ещё не приедет, я буду жить у себя дома? Ключи у меня есть, – спросил Вовка.

– Можно, если твой папа разрешит. Есть можешь у нас, а жить дома. Надеюсь, ты человек ответственный и глупостей не наделаешь.

При слове «ответственный» Вовка дёрнулся и посмотрел на Семён Семёныча. Семён Семёныч широко-широко ему улыбнулся, чтобы понял, гад, что и ему придётся что-то самому делать и заодно отвечать за свои поступки. Вовка отвернулся.

– А мне можно жить дома и приезжать к вам? – спросила Даша.

Семён Семёныч напрягся.

– Нет, Дашенька. Вова живёт с нами в одном доме, а ты, во-первых, живёшь от нас неблизко, во-вторых, твоей маме будет гораздо спокойнее, если ты будешь с нами. И нам тоже.

Напряжение отпустило Семён Семёныча. «Ух ты, как здорово будет! Я, Дашка и Гулька. И Фантик. А как мы разместимся в нашей с Гулькой комнате? Ясно как: Гулька в своей кровати, Дашка на моей кушетке, а я на полу в спальном мешке, у самой двери, как здесь! С ножом под подушкой и топориком! Охранять женщин и детей! А Фантик возле Гулькиной кровати на подстилке… Не-е, дома нож и топорик не будут нужны. А когда Фантик вырастет, станет такой большой волчище, во будет интересно! Гулька тоже подрастёт, и получится как в сказке: “В темнице там царевна тужит, а бурый волк ей верно служит!” Ну, не в темнице и не тужит, но волк всё равно ей служит. И вот выходит она с Фантиком гулять, а им навстречу сосед Гошка со своей визгливой шавкой. Шавка: “Тяф!” – а Фантик чуть улыбнётся – клыки покажутся, и она сразу хвост подожмёт и за Гошку спрячется. И оба дрожат. И большие собаки тоже держатся подальше… А люди осторожно обходят и спрашивают: “Это кто? Неужели настоящий волк?” А Гулька небрежно так отвечает: “Да, самый настоящий волк”. И идёт дальше.

Стоп! А сегодня как спать? Дашке идти в Вовкину палатку? Ни за что! А как папе объяснить, почему этого ну никак не должно быть? Всё-всё рассказать? И про ружьё? И про кабана? И про Вовку? И что папа с ним сделает? Ничего не сделает, потому что нельзя: он сын школьного друга, и его надо отвезти в Москву. Нет, ничего папе не скажу. Это наше с Вовкой дело. Ну, ещё и Дашкино. А у папы своих дел и так слишком много.

Но папе надо сказать, что Дашка с Вовкой не хочет спать в одной палатке. А почему? А нипочему! Не хочет, и всё. Чтобы Дашка сама сказала. Договорюсь с ней. А я тут же скажу: “Давайте я буду с Вовкой в его палатке, чтобы вам не было тесно. И чтобы ему не страшно”. А если он начнёт орать, что не хочет со мной, я удивлюсь и спрошу: “Почему, Вова?” Он и заткнётся: рассказывать про свои гадости побоится. Нет, ничего он не скажет, а я потерплю две ночи, может быть, три. Надо же, как странно всё получается: я сам решил спать с Вовкой в одной палатке. С Дашкой надо прямо сейчас договориться».

– Слушайте все и не говорите, что вы не слышали, – раздался папин голос. – Завтра день отдыха, послезавтра сборы и уезжаем к дяде Егору. Там оставляем наши вещи. Вы все останетесь у Егора, а ваши, Вова, вещи я повезу на хранение туда, где сейчас Борина машина. Потом вернусь – и вместе в Москву. А сейчас, ребятки, спать. Сёма, ты с Вовой в его палатке, я с Гулькой, Дашей и, конечно, Фантиком – в нашей.

Семён Семёныч замер с открытым ртом. Дашка длинно выдохнула и побежала в палатку. Вовка промолчал.

* * *

Утром, умываясь на озере рядом с папой, Семён Семёныч спросил:

– Па, а как ты догадался, что Дашке надо спать в нашей палатке?

– По-твоему, мы, взрослые, ничего не понимаем? Я с самого начала вижу, что Даше Вова неприятен, а про твои отношения с ним знаю давно, ещё с Москвы. И что вам с Дашей интересно друг с другом, тоже вижу. А когда заглянул в Вовкину палатку, то увидел там его спальный мешок. Сам он ушёл или ты его выгнал, не знаю, но думаю, что ты. Почему – пока не спрашиваю. Оставлять его одного нехорошо, вот я и решил, что самым правильным будет отправить к Вовке тебя. Согласен?

Семён Семёныч ткнулся головой папе в плечо и ничего не сказал. Отец легонько прижал его к себе:

– И не очень-то показывай своё отношение к нему. Потерпи. Что поделаешь, он такой, и если изменится к лучшему, то не сразу. Кстати, у Бориса в ружье было два патрона, а сейчас их нет. Стреляли?

Семён Семёныч вздохнул.

– Стреляли в цель. Вовка попал. А я промазал.

– Врёшь. Вижу, что врёшь. Даже не пойду смотреть, куда вы там попали. А ну, давай выкладывай правду!

Деваться было некуда. Опустив голову, Семён Семёныч начал признаваться:

– Вовка не стал закапывать объедки, а вывалил сверху. И после завтрака, и после обеда. А я не посмотрел. Не проверил. И пришёл кабан. Мы в озере купались. Фантик на кабана напал, но испугался и побежал к нам, а кабан за ним. Мы выстрелили, и он убежал.

И опять отец побледнел, как тогда, с Гулькой и волчихой.

– Если вы купались, как при вас оказалось ружьё?

– Вовка сидел на берегу с ружьём.

– Зачем? Вас охранял? Вы знали, что на помойке кабан? Нет, если бы знали, с ружьём охранял бы ты. Ну-ка отвечай, что между тобой и Вовкой произошло?!

– Пап, ну, ничего. Я даже пальцем его не тронул. Дашка не разрешила, сказала, что я должен быть добрым. Я когда купаться пошёл, ружьё оставил на берегу, а Вовка его подобрал. Он и выстрелил в кабана. Только от страха сначала в воду прыгнул, прямо в одежде.

– Из обоих стволов?

– Нет. Первый патрон мы выстрелили, чтобы узнать, заряжено ли ружьё. Открыть его и посмотреть не сумели.

– Хорошо, что в озере были. Кабаны воды не любят. Больше не приходил?

– Нет.

– Я хотел на двух лодках отвезти все наши вещи к Егору, оставить вас у него, а Борины отвезти дальше, в его деревню на хранение. Но сейчас вижу, что не получится. На две тяжело нагруженные лодки горючего не хватит. Оставить вас одних не могу, кто знает, что вы ещё устроите. Попрошу Егора приехать, только бы телефон сработал. Уж с ним вы будете под надёжной защитой.

* * *

День шёл своим чередом. Развели костёр, позавтракали. Вовка сам собрал из мисок всё, что осталось недоеденного, отнёс к помойке и старательно закопал. Даша и Семён Семёныч понесли мыть посуду, оставив Вовкину миску с ложкой у костра. Папа выразительно посмотрел на Семён Семёныча. Он поджал губы и захватил Вовкину посуду. Вовка с лопатой подошёл к костру, посмотрел на стопку чистой посуды, удивлённо поднял брови:

– И мою помыли?

– Да. Спасибо скажешь?

Вовка улыбнулся своей ехидной улыбочкой:

– Это тебе отец велел, сам бы ты не стал. И Дашке бы не разрешил.

Даша покраснела:

– Сёмка, дай ему, чтобы поумнел!

У Семён Семёныча руки чесались дать, но – нельзя. Он же побежит жаловаться, папа укоризненно посмотрит и скажет: «Сёма, ты же обещал.» И, если честно, Вовка угадал правильно: никто не стал бы мыть его посуду, если бы не велел папа.

После обеда Семён Семёныч первым схватил лопату и пошёл закапывать остатки в яму. Даша собрала посуду и понесла к озеру. Вдруг Вовка пошёл за ней, захватив ложки. Этого ещё не хватало! Семён Семёныч рыл, как экскаватор, стараясь поскорее закончить работу и побежать к ним на озеро. Вот он, наконец, всё закопал, воткнул лопату в землю и помчался к озеру. Картинка, которую он увидел, успокоила его. Красная от злости Дашка тёрла миски песком, смывала его, капала средство для мытья посуды и полоскала в чистой воде. Вовка, держал свою миску за край, слегка болтал в воде, долго потом её рассматривал и спрашивал у Дашки: «Ну что, уже чистая?» Дашка рявкала: «Нет! Жирная. Сам не видишь? Возьми средство для мытья», но Вовка почему-то не желал им пользоваться, и процесс продолжался.

* * *

Папа вдруг дозвонился до дяди Егора и весёлый вышел из палатки.

– Завтра Егор будет здесь. А я сразу же повезу ваши, Вова, вещи к нему. Там заправлюсь, залью канистру и вернусь. И мы на двух лодках все вместе приедем в деревню к Егору. Там я вас оставлю и перевезу Борины вещи в его деревню. И всё! Сможем ехать домой.

* * *

Дядя Егор появился на следующее утро к завтраку. Просто вышел из леса. Дашка первая увидела его и вскрикнула: большой, широкий, бородатый, лохматый мужик с рюкзаком и ружьём, очень чужой на вид. Семён Семёныч сразу его узнал и, сам не зная почему, подбежал к нему и обнял. Дядя Егор прижал его тяжёлой рукой:

– Рад тебя видеть, Семён. А Галина где?

– Гулька? А вон она из палатки выглядывает, стесняется. И Фантик при ней.

– Здравствуй и ты, Галина.

Гулька застеснялась и спряталась. Папа и дядя Егор обнялись.

– Садись, Егор, еда ещё горячая, чаю тебе в самую большую кружку. Дашенька, налей.

– Спасибо, дорогие, поесть-попить очень кстати, вышел рано. Спасибо, Дашутка. У нас в деревне так девчонок с твоим именем звали. Да и сейчас зовут. А ты Владимир? Тоже здравствуй.

Гулька наконец вышла из палатки с Фантиком на руках.

– Ух ты какой зверь у тебя, Галина. Настоящий волк. Ну-ка дай мне его.

– Он не пойдёт. Он на чужих рычит.

– Ну что ж, правильно. Отпусти его.

Дядя Егор вдруг издал какой-то странный звук, похожий на короткий рык. Волчонок опустил голову, присел на лапах и пошёл-пополз к нему. Дядя Егор взял его на руки, осмотрел, заглянул в пасть, в уши – волчонок всё терпел, не вырывался, не пищал, хотя позволял так обращаться с собой только Гульке.

– Как это у вас так с ним получилось? – озадаченно спросил Семён Семёныч. – Он и укусить может.

– А я волчий язык знаю. Дал ему понять, что я старший по иерархии, то есть важнее его в стае, и велю ему слушаться. У волков с этим строго. Ну, иди, дорогой. Хороший парень, крепкий, здоровый. Выходили вы его, спасли зверюшку.

– А почему ты не на моторке, Егор? По лесу дорога трудная, – спросил папа.

– Не такая уж трудная, если тропы знать. Третью лодку гонять – лишняя забота, а по лесу мне всё равно пройтись надо, посмотреть – всё ли в порядке. Ну, как вы тут? Вижу, неплохо обустроились. Жаль, что с Борисом твоим такое приключилось. Ну ладно, давай, Андрей, лодку загружать. Раньше выедешь – раньше вернёшься. Сёма, Володя, помогайте. Сносите вещи на берег в отдельные кучи. Несите всё, что сегодня и завтра не понадобится.

Погрузка прошла быстро. Даже Вовка старался вовсю. Вот вещи сложили в лодке, закрепили, перекрыли брезентом. Папа отвёл лодку от берега, прыгнул в неё, застучал мотор, и вот она пошла по озеру, вошла в реку и скрылась. Какое-то время ещё был слышен слабеющий стук мотора, но вот пропал и он.

* * *

Обед приготовил дядя Егор:

– Ну-ка, ребята, что из продуктов у вас ещё осталось? Несите сюда, посмотрим, что из этого можно сделать.

Он внимательно всё осмотрел, что-то попробовал, что-то отложил. Сходил в лес, принёс какие-то травки и стал варить всё в одном котле. Скоро над поляной поплыл такой запах, что Семён Семёныч сглотнул слюну, а Дашка стала заглядывать в котёл в надежде понять, как такое могло получиться в походных условиях. Вовка стоял в стороне, нюхал и жмурился. Прибежали и Гулька с Фантиком. Волчонок вертелся у ног дяди Егора, снизу заглядывая ему в глаза. Гулька стояла и облизывалась. Раньше Семён Семёныч не замечал за ней такого, не иначе как научилась у щенка.

– Терпи, – объяснял Фантику дядя Егор. – Ты же волк, ты должен уметь терпеть голод. Зимой знаешь как трудно бывает.

– А зачем ему учиться этому? – спросил Семён Семёныч. – Он же будет домашний.

– Это я так, – ответил дядя Егор. – Он ведь всё равно волк.

В котле получилась густая похлёбка, такая вкусная, что добавки все просили по два раза. Волчонок тоже ел похлёбку, хотя обычно от человеческой еды отказывался. Дядя Егор объяснил, что травки, которые он взял для приправы, едят даже волки: находят в

Гульке Семён Семёныч разрешил только одну добавку, сказав, что нужно сделать большой перерыв, а то будет как с цыплёнком табака. Она подумала и спорить не стала. «Надо же, – удивился Семён Семёныч. – Взрослеет сестра. Все мы здесь повзрослели».

Посуду на озере мыли все.

Вовка спросил:

– Дядя Егор, а разве мытьё посуды не женское дело?

– Женское, если мужчина торопится дом строить или на охоту идти. Или весь день работал так, что с трудом до дома дошёл от усталости. А если дел других нет, кроме как на бок и спать или телевизор смотреть, то почему не помочь женщине? Ничего в этом зазорного нет.

Вовка ничего не ответил.

«Дошло? – подумал Семён Семёныч. – Или просто спорить стесняется?»

После мытья посуды Дашка потащила дядю Егора к палатке, достала блокнот и записала рецепт похлёбки. Потом они вдвоём сходили в лес и принесли нужную для приправы траву. Дашка заложила её между страницами своей книги, потому что она «и сушёная сохраняет свои вкусовые свойства», как объяснил дядя Егор. Потом пили чай, в который положили уже другую, мятную травку, тоже из леса. Было тоже вкусно.

– Дядя Егор, а как вы познакомились с дядей Андреем? – спросила за чаем Дашка.

– В университете, на первой же лекции. Оказались рядом, и сразу потянуло друг к другу. Мне поначалу трудно было, я ведь учился в деревенской школе. Да и к Москве, если из деревни, привыкнуть нелегко. Он мне много помогал и в учёбе, и в обхождении. В поведении среди москвичей то есть. Оно от деревенского, мне привычного, сильно отличалось. Потом помогал, когда я уже сюда перебрался и диссертацию писал. Да и я его пару раз выручал. Как друзьям и полагается.

– Какую диссертацию? – ошеломлённо спросил Семён Семёныч.

– Как бы это сказать попонятнее. Как состав леса – ну, лиственные деревья, хвойные, кустарник, трава и рельеф местности, погода – влияет на состав и поведение животного населения.

– А как вы выручали дядю Андрея? – спросил Вовка и почему-то посмотрел на Семён Семёныча.

– Неинтересно это.

– Ну расскажи-и-те, – попросила и Дашка, и тоже посмотрела на Семён Семёныча.

– Он за своей Машей тогда ухаживал, мамой твоей, Семён. Стоял за биофаком и ждал её. И я туда должен был прийти. Собирались втроём в главное здание на какой-то концерт идти. А Маша ещё кому-то приглянулась. Тот узнал, где у Маши с Андреем встреча, и с дружками пришёл к биофаку Андрея бить, чтобы «разукрасить» его как раз к её приходу. Биофак, то есть биологический факультет, значит, от основного здания университета в стороне. Там и сад, и заросли, и оранжереи – много чего. Есть где человека без помех отколотить. Андрей стоял, нас ждал, тут они и явились. Четверо. Хорошо, что я недалеко был. Вдвоём отбились. Сильно их попортили. Убежали они. Ну и они нас, конечно, помяли. Стоим – победители, битые носы утираем. Тут Маша и подошла.

Вовка поджал губы.

Даша хихикнула:

– Дядя Егор, а что тётя Маша делала, когда вас увидела?

– Что делала? То плакала, на нас глядя, то смеялась. Медицинскую помощь нам оказывала: сбегала в аптеку, что-то принесла, мазала, наклеивала, перевязывала… Она тогда на третьем курсе в Первом медицинском училась. Вот такое у нас получилось развлечение.

Семён Семёнычу опять не понравилось, что папа участвовал в драке. А почему не понравилось? А непонятно, не понравилось, и всё! Может быть, станет понятно, когда вырастет? И у Дашки надо будет выяснить, почему она хихикала.

– А теперь вы мне расскажите, ребята, что это за история с кабаном. Мне Андрей вкратце по телефону сообщил, что была у вас с ним встреча. Подробно расскажите, какой он был, что делал, почему на вас напал. Ни один зверь просто так не нападёт. Давай ты, Семён.

Не хотелось Семён Семёнычу вспоминать, как в воду полез, а ружьё на берегу оставил. И что в ружье оказались патроны. Страх свой, крик отчаянный «Стреляй, гад!» особенно не хотелось вспоминать. Но придётся. Дяде Егору не соврёшь. Он ещё лучше папы всё выяснит, если и не услышит, то угадает. И ещё неизвестно, как дядя Егор отнесётся к тому, что они с ружьями разбирались, несмотря на папин запрет. Но деваться некуда. И он начал:

– Надо было проверить, заряжены ружья или нет, а то вдруг заденешь случайно и оно выстрелит. Папино не было заряжено, не стреляло, а дяди-Борино выстрелило. Значит, заряжено. И я стал носить его с собой, чтобы никто даже случайно из него не выстрелил.

Семён Семёныч посмотрел на Вовку и увидел, что тот сидит напряжённый, прямой как струна и не сводит с него глаз. «Боится, гад, что я расскажу, как он на меня ружьё наводил. И что объедки не зарыл. Пусть боится».

– А потом пошли купаться. Ружьё я оставил на берегу. А Вовка купаться не пошёл. Тут прибежал Фантик, весь перепуганный, плюхнулся в воду, а за ним бежал кабан. Я крикнул Вовке: «Кабан! Стреляй!» Он схватил ружьё и прыгнул с ним в воду, наверное, сильно испугался кабана.

Вовка дёрнулся и с ненавистью посмотрел на Семён Семёныча.

– Я опять крикнул «Стреляй!», он выстрелил, а кабан взвизгнул, встряхнулся и убежал.

Семён Семёныч опять взглянул на Вовку. Тот обмяк, напряжение отпустило. Даже знакомая улыбочка появилась на лице.

Дядя Егор молчал.

– Какой кабан был? Большой, маленький? – спросил он наконец.

– Вот такой, – показал Семён Семёныч немного выше своего колена.

– Вот такой! – почти одновременно показал Вовка больше метра от земли.

Дядя Егор опять замолчал.

– Значит, так, – сказал он. – Повезло вам. Кабан был молодой, ещё пугливый, испугался выстрела. И не голодный. Где он наелся, непонятно. Если в лесу, к вам бы не пришёл. Помойка у вас вроде аккуратно зарыта, едой не пахнет. За Фантиком вашим он скорее из любопытства погнался. И то, что вы в воде были, тоже хорошо. Дробь ему большого вреда не причинила, у кабанов шкура толстая. Вот если бы кабан был старый, злобный, да ещё заряд дроби в него всадили. Могло кончиться плохо. Ну, всё, ребята, разошлись по делам, по забавам. Семён, ты мне нужен. Пойдём в лес, дров поднабрать. Поможешь.

* * *

Две сухие еловые лесины нашлись быстро. Дядя Егор обрубил с них ветки, сел на поваленную берёзу и хлопнул ладонью по стволу рядом с собой, приглашая сесть и Семён Семёныча.

– А теперь рассказывай, почему кабан пришёл? Кто-то объедки не закопал? И яму

Семён Семёныч молчал, глядя в землю. Ну что стоило прямо сказать: «Это Вовка, гад он, ничего делать не хочет, только командовать хочет», – но не получалось.

– Ладно, – сказал дядя Егор. – Не хочешь его выдавать. Сам догадаюсь. Ты такого не сделал бы. Дашутка тоже, да и не дал бы ты ей лопатой работать. Стало быть, Вовка. Как он сюда попал, Андрей рассказал. Не знал он, что этот бездельник и твой враг – сын его школьного друга.

– Дядя Егор, а почему Вовка такой? – неожиданно для себя самого спросил Семён Семёныч.

Дядя Егор помолчал и, не глядя на Семён Семёныча, начал:

– Есть люди, которые хотят, чтобы им завидовали, подчинялись, их приказы бегом исполняли. Командовать хотят. А работать, чтобы завоевать авторитет, не хотят. Но не идут к ним люди, не слушаются, не интересны они, не нужны. Жжёт их это изнутри. Чтобы люди хоть как-нибудь внимание на них обратили, находят их больные места и начинают за них щипать, обидные слова выискивают. К сильным стараются прислониться, хоть так своё значение увеличить. Тех, кто их слабее, угнетают, чтобы в своих глазах приподняться. Дай таким самую мелкую власть – раздуваются, как клещ на собаке. Самое для них тяжёлое, что чувствуют они свою настоящую цену, как ни стараются сами от себя это скрыть. Такой он, твой Вовка. Останется ли таким, когда вырастет, не знаю. Может, и не станет. Ты, Семён, запомни всё, что я сказал, даже если не до конца понял. В будущем пригодится. Когда понадобится, вспомнишь. Но не о Вовке говорить я тебя позвал. Разговор о другом: как быть с волчонком?

Семён Семёныч удивлённо поднял глаза:

– Так ведь решено. С собой берём. Он будет домашний волк, мы все его любим, а он нас. Его нельзя здесь оставить! Он же умрёт!

– Я уже говорил Андрею: до двух лет волчата лёгкие и покладистые – щенки. После двух меняются, это уже звери. А если ваш Фантик от природы злым и властным окажется, таким, как его папаша-волк – я его хорошо знаю, – то справиться с ним будет очень трудно. Гостей не позовёшь, ночами станет выть, начнутся жалобы от соседей, полиция потребует избавиться от волка. Дома ему будет плохо, гулять с ним вы с Гулькой не сможете, не удержите – зверь очень сильный. Будет бросаться на собак, возможно, и на людей. Намордник надеть на себя не даст. Признавать будет только свою «стаю», то есть вашу семью. И то может захотеть попробовать стать вожаком – главным в вашей семье.

Семён Семёныч вдруг всё это понял до самой глубины. Тяжело забилось сердце. Ему и самому волчонок стал дорог, а что с Гулькой будет? Она же заболеет от горя…

– Что же делать? – спросил он тихо.

– Есть два пути. Один – взять в Москву и сразу начать готовить Гульку к тому, что с щенком придётся расстаться. Что он будет болеть, тосковать по лесу. Даже может умереть. Поэтому его придётся отдать в зоопарк. Это тяжело и для Гульки, и для волчонка. Да и для вас с отцом тоже. К зоопаркам волки привыкают труднее почти всех зверей и долго в них не живут. Второй путь – вернуть в его семью. Я попробую вызвать волчиху-мать, она наверняка ждёт его до сих пор. Гульке скажем, что ему лучше жить с мамой, чем со старшей сестрой, то есть с ней. Этот разговор ты должен взять на себя, тебе она абсолютно доверяет. Вот так, Сёма. С отцом твоим я уже говорил. Решили спросить и тебя. Твоя роль в этом деле очень важна. Что скажешь?

Ой, как же хотелось Семён Семёнычу сейчас прижаться к папиному боку и спросить его: «Что делать? Как быть?» Но папа сам не знает, что делать. Если забрать Фантика с собой, всем будет плохо. А потом станет ещё хуже. Если отдать, что с Гулькой будет, неизвестно. Это ведь не дать по попе, когда всё выйдет рёвом и кончится через пять минут. Это будет горе. И ему, Старшему Брату, надо суметь облегчить ей это горе.

– Хорошо, дядя Егор. Фантика надо отдать его матери. А Гульке я всё объясню. Она поймёт, она умная.

И поглядел дяде Егору прямо в глаза.

* * *

Папа приехал вечером, усталый. Поел дяди-Егоровой похлёбки, попил чаю, посидел рядом с дядей Егором, поговорил с ним о чём-то. Потом папа пошёл в дом спать, а дядя Егор вытащил из рюкзака какую-то странную вещь, стал её надувать, и вдруг поднялась палатка. Маленькая, на одного человека. Семён Семёныч стоял и смотрел на это чудо: пол надувной, как надувной матрац, только потоньше. Пять узких длинных надувных камер – по две на торцах палатки, одна, продольная, на самом верху, – когда надулись, расправили всю палатку.

– Дядя Егор, – выдохнул наконец Семён Семёныч. – Где вы такую купили? Я тоже хочу.

– Сам придумал, сам смастерил, – засмеялся дядя Егор. – Есть похожие у лётчиков в аварийном запасе, но в них и пол, и стены надувные. Тёплые, но тесные, душно в них. Если приходится прыгать с парашютом над тайгой или над степью зимой, такая палатка спасает. Но тяжёлая – с ней ходить, носить и надувать её – замучаешься. Но у лётчика сразу включается радиомаяк, и он должен сидеть на месте и ждать, когда за ним прилетят спасатели.

– А если в вашей палатке зимой?..

– Можно и зимой. Один скат крыши отстёгивается, забрасывается наверх, а вдоль открытой стороны разводится длинный медленный костёр, нодья называется.

Он ровно горит всю ночь, не полыхает. С одной стороны прямое тепло от него, с другой – отражённое на тебя дальним скатом палатки. В любой мороз не замёрзнешь. Тебе сейчас такая палатка ни к чему, а когда вырастешь – тогда и посмотрим. Ну, поздно уже, завтра день нелёгкий.

– Дядя Егор, у вас скат застёгивается на молнию. А если её от чего-нибудь в лесу заест и она не станет работать? Я столько с застёжкой на своей куртке мучаюсь, а с Гулькиной ещё больше. Может быть, лучше сделать застёжку-ворсовку?

Дядя Егор посмотрел на Семён Семёныча с интересом:

– Молодец. Изобретатель.

От похвалы Семён Семёныч расплылся в улыбке и пошёл в Вовкину палатку спать.

* * *

Утром Семён Семёныч проснулся и сразу понял, что проспал. Вовки не было, смятый спальник валялся несвёрнутый.

Он вылез из палатки – Вовка встретил его ехидной улыбочкой:

– Ты свои обязанности няньки Дашке

И опять у Семён Семёныча заныло в груди от желания дать как следует по этой улыбочке, чтобы заорал. Но нельзя. Подумал, что недолго осталось, и сказал:

– Не тебя же просить. Обязательно как-нибудь да нагадишь, – и пошёл, довольный, увидев, как исчезла Вовкина улыбочка и зло прищурились глаза.

* * *

Семён Семёныч никак не мог решиться на разговор с Гулькой. Сначала отложил его на после завтрака, потом стал думать, не попросить ли Дашку, ну, не поговорить с Гулькой о Фантике, а только побыть рядом при его разговоре с ней, но понял, что это недостойно Старшего Брата. Наконец решился. Начал сразу:

– Гулька, нельзя брать Фантика в Москву. Дядя Егор говорит, что он не выдержит там и умрёт.

Гулька замерла, огляделась, подозвала Фантика, села рядом с ним на песок и сказала:

– Не отдам.

– Гулька, дядя Егор найдёт его маму. Ему с мамой будет лучше. Подумай, если бы тебя взяла к себе жить какая-нибудь другая тётя, даже хорошая, тётя Инна например, ты захотела бы обратно к маме?

– Захотела.

– И он хочет.

– Не отдам.

– Волки, когда вырастают, становятся дикими и страшными. Дядя Егор сказал. В нашей квартире придётся сделать клетку, и он в ней должен будет всё время жить.

– Фантик не станет диким.

– Гулька, – в отчаянии закричал Семён Семёныч. – Он станет рычать на всех и даже на тебя.

– Нет.

– И будет выть ночами.

– Нет. Я ему скажу, чтобы не выл. Он послушается.

И тут Семён Семёныча осенило:

– А если за Фантиком придёт его мама и он захочет обратно в свою волчью семью?

Гулька молчала.

– А если Фантик захочет, чтобы ты пошла с ним жить в его волчью семью? Чтобы его папа-волк стал твоим папой, волчиха-мама – твоей мамой, а волчата – твоими братьями? И есть ты станешь сырое мясо, спать на голой земле. Зимой и летом! Ни одеяла, ни подушки. И меня, папы и мамы у тебя больше не будет, не будет и детского сада с Катей и Яном. Ты пойдёшь жить к волкам?

Гулька смотрела на Семён Семёныча своими глазищами:

– А если его мама за ним не придёт?

– Тогда и подумаем, что делать дальше.

Гулька кивнула и прижала Фантика к себе. Он вывернулся и стал скакать вокруг неё, приглашая играть. Семён Семёныч глубоко вздохнул и встал. Папа и дядя Егор смотрели на него, сидя у палатки. Вовка на берегу озера кидал мелкие камешки в цель, сооружённую им из мокрого песка. Дашка читала какую-то книжку. Вдруг она подняла голову, и Семён Семёныч понял, что она догадалась, о чём он говорил с Гулькой, и очень за неё переживает. Как он это понял, объяснить себе он не мог. Но ему стало легче.

* * *

– Пойдёшь со мной волков звать? – спросил дядя Егор. – Отец разрешил.

Семён Семёныч часто-часто закивал. Сам он не решился попросить, боялся отказа.

У дяди Егора за плечами висело ружьё стволом вниз. Семён Семёныч решил взять с собой нож, спички и компас. Вдруг он случайно потеряется в лесу. И за солнцем надо будет следить, чтобы не потерять направление возвращения.

* * *

Дядя Егор шёл впереди неспешным шагом, но Семён Семёныч с трудом поспевал за ним. Иногда дядя Егор останавливался, что-то разглядывал на земле, осматривался по сторонам, и Семён Семёныч переводил дух.

– Давно волки по тропе не ходили, следы заветренные.

Шли дальше. Примерно через полчаса ходьбы дядя Егор вдруг остановился и рукой дал знак Семён Семёнычу замереть. Сам он сделал несколько осторожных шагов в сторону, наклонился, выпрямился и громко сказал:

– Иди сюда, Сёма. Вот оно, их старое логово, откуда вы их спугнули, когда поселились на поляне. Ушли не сразу, поначалу вам доверяли, а как Борис стал по банкам из ружья палить, испугались. Фантик, наверное, по дороге потерялся, а тут ещё гроза, следы и запахи – всё водой смыло.

Семён Семёныч увидел тёмную дыру в стенке ямы от вывороченных корней рухнувшего дерева, вытоптанную площадку перед ней, клочки серой шерсти на кустах.

– Хорошее место, – сказал дядя Егор, – сухое, закрытое. Далеко они с волчатами не уйдут, так что звать будем отсюда.

Он приложил ладони рупором ко рту, и вдруг по лесу понёсся громкий, тоскливый, длинный волчий вой. Семён Семёныч даже огляделся по сторонам, до того этот вой был похож на настоящий.

– Теперь ты, – сказал дядя Егор и добавил, видя изумление Семён Семёныча: – Так надо.

Семён Семёныч тоже приложил ладони ко рту, завыл: «У-у-у.», закашлялся и жалобно посмотрел на дядю Егора:

– Не получилось.

– Всё правильно, – одобрил дядя Егор. – Мой вой – это понятный им волчий призыв, а твой – человеческий крик. Они наверняка помнят твой голос и, услышав мой и твой вместе, сразу поймут, что зовут люди с поляны, с которыми подружился их волчонок. Волки – умные звери, если услышат – придут. А мы с тобой давай-ка назад, да побыстрее.

* * *

Назад они шли без остановок. Семён Семёныч задыхался, но терпел. Вот уже видна поляна. Дядя Егор вдруг замедлил шаг:

– Удача. Услышали. Идут за нами. Не знаю – только одна волчиха или со своим волком. Стой! Тихо! Всей семьёй идут, с волчатами. Слышал писк? Нет? Это понятно, навык нужен. Давай скорей, вот она, поляна ваша. Эй, народ, всем собраться к палатке Андрея, быстро. Волки следом идут.

* * *

Все сидели перед палаткой и ждали. Фантик спал возле Гульки.

Но вот из леса показалась голова волчихи, вот она вышла и села на краю поляны. Какое-то время она сидела неподвижно, потом вдруг встала, сделала несколько шагов вперёд и фыркнула. Фантика как будто подбросило! Он вскочил, завертел головой, увидел мать и кинулся к ней. Гулька тоже вскочила, крикнула: «Стой!» Волчонок затормозил, повернулся, бросился к ней, остановился и снова помчался к волчихе. Покрутился, повизгивая, возле неё, помчался обратно к Гульке, ухватил её за штанину и стал тянуть к волчихе. Гулька невольно сделала несколько шагов, папа и Семён Семёныч вскочили. Волчиха тоже шагнула вперёд. Волчонок метался от Гульки к матери и обратно. На краю поляны появились здоровенный волк и два щенка.

Вовка вдруг вскочил на ноги.

– Пошли отсюда! – заорал он диким голосом.

Все вздрогнули, волк оскалил зубы, и тут дядя Егор сильно хлопнул Вовку по затылку. Вовка сразу замолк и сел. Волк спрятал зубы. Волчата не выдержали и побежали к Фантику.

* * *

Выехали утром следующего дня. На передней лодке папа, Гулька, Семён Семёныч, Даша и имущество Вовкиной семьи. На второй всё имущество папы, дядя Егор и Вовка. Оглядели поляну – не забыли ли чего-нибудь, не оставили ли неприбранного мусора, – оттолкнули лодки и поплыли. Семён Семёныч глядел на удаляющийся пустой берег, и ему было грустно. Отъехать толком не успели, а ему сразу же захотелось снова вернуться сюда, поставить дом-палатку, всё удобно обустроить и сидеть вечером у костра с Дашей, укрыв спины от ночного холода пледами, смотреть в огонь, на туманные фигуры, плывущие в воздухе от озера, и молчать. И вдруг увидеть, как из леса выбегает Фантик, уже подросший, и начинает вертеться вокруг Гульки, которая тоже подрастёт за целый год, а она старается поймать его и взять на руки.

Неожиданно кто-то взял его за руку. Даша. С другой стороны к нему привалилась Гулька. Начинался новый этап жизни. Семён Семёныч заставил себя отвернуться от уходящего берега и стал смотреть вперёд.

* * *

Приехали к деревне дяди Егора. У причала уже ждали тётя Наталья и Гром. Семён Семёныч опять удивился, какой же он большой. Гулька, выскочив из лодки, подбежала к Грому, обняла его за шею и начала что-то рассказывать, а он лизнул её в нос и внимательно слушал. Что она ему рассказывала, почему совершенно его не боялась, Семён Семёныч мог только догадываться.

Лодку с имуществом дяди Бори оставили у причала, а имущество семьи Семён Семёныча, Вовкины и Дашины вещи быстро перенесли к их машине во дворе дяди Егора. Папа сел в лодку с дяди-Бориными вещами и поплыл в его деревню. А дядя Егор сразу выехал на своей машине в ту же деревню, чтобы забрать папу и привезти его назад, потому что лодку папа тоже оставит там на хранение до возвращения дяди Бори из больницы.

Всё это время на берегу стояли пятеро мальчишек и глазели, как перетаскивали вещи из лодки. Самый высокий из них, наверное главный, остановил Вовку:

– Кто такие? Откуда приехали?

Вовка тут же бросил свой груз и с охотой вступил в разговор. Семён Семёныч перетаскивал рюкзаки и слышал отрывками: «Заставлял за себя всё делать, но я.», «Стоит в воде, орёт, а я схватил ружьё и в кабана заряд! Кабан завизжал.», «А эта, Дашка, веночек на себя напялит, зеркальце достанет.». Семён Семёныч, слушая это подлое враньё, задыхался от злости, но опять ничего не мог сделать: нужно было помогать папе и дяде Егору. Один раз он остановился и крикнул:

– Кончай языком молоть, трепло. Работай!

И тут же услышал:

– Вот-вот. И так каждый раз. Я же говорил.

* * *

Тётя Наталья возилась на кухне, Дашка ей помогала.

– Ты Гульку не видела? – спросил у неё Семён Семёныч.

– У калитки она, с Громом беседует, – ответила тётя Наталья. – Такая дружба у них. Сёма, за молоком сходишь? Мы с Дашуткой оторваться от дел не можем. Бидончик вон возьми. Со двора выйдешь, налево по улице третий дом. Там баба Глаша живёт. Скажешь, от меня за молоком, она тебе в бидончик нальёт.

У соседнего дома на скамейке сидели эти пятеро со своим главным и среди них Вовка. Когда Семён Семёныч шёл мимо, Вовка нарочно громко сказал:

– Вот и наша домохозяйка идёт. У него любимое занятие – бабские дела делать. Я ему даже фартучек подарить обещал.

Компания захохотала. Вовка гордо улыбался. Семён Семёныч молча прошёл мимо, нашёл нужный дом и с молоком пошёл обратно.

– Эй, ты, – окликнул его главный. – Чё мимо ходишь, головы не повернёшь, хорошим людям «Здрасте» не скажешь? Раз в Москве живёшь, так с нами, деревенскими, и говорить не желаешь?

Семён Семёныч, сам не зная почему, вдруг остановился:

– А чего с вами говорить, если вы это трепло слушаете. Слушайте и дальше. Он уже рассказал, как он с одного патрона мелкой дробью здоровенного кабана завалил? Рассказал, наверное. А как в одежде с ружьём от поросёнка в воду прыгнул и от страха забыл, где курок? Как за собой посуду не мыл, из грязной миски грязной ложкой два дня ел, пока мы не помыли.

Вовка побагровел.

– Да я тебя. – начал он.

И тут Семён Семёныч обрадовался: если посмеет ударить, вот уж можно будет ему врезать! Отец спросит – отвечу: «Не я начал, я защищался!» Ой, как удачно!

– Ну, давай, – сказал Семён Семёныч, аккуратно поставил бидончик у забора и подошёл к Вовке. – Чего сидишь? Испугался?

– Дай ему, не боись, – сказал главный с нехорошей улыбочкой. – Если что, мы подмогнём. Ну, пацаны, ща кино будем смотреть.

Вовка побледнел, медленно подошёл к Семён Семёнычу и встал, не зная, что делать.

– Ну, чего ты? Бей его! Он же трус, ты сам говорил. А то получится, что ты сам трус и трепло.

Вовка вдруг завизжал, зажмурился и ударил Семён Семёныча кулаком по голове. Удар пришёлся вскользь, но всё же больно. И тут Семён Семёныч ощутил счастье освобождения от собственных запретов, но в последний момент вдруг пожалел Вовку и дал ему не в нос, как хотел сначала, а по уху и толкнул. Вовка отлетел к скамейке и схватился за ухо. Семён Семёнычу на секунду опять стало его жалко, но только на секунду. Вся компания молча смотрела на них.

– Эй, эй, – главный поднялся со скамейки.

Его команда сразу вскочила и окружила Семён Семёныча.

– Ты как посмел моего друга ударить? А ну-ка проси у него прощения. И у нас тоже. Кланяйся, обещай, что больше не будешь.

«Пятеро, – думал Семён Семёныч. – Плохо. Изобьют. Надо бежать. Толкнуть посильнее этого, который слева, и бегом. Успею. Дом вон он, рядом. Гулька у калитки стоит, с Громом беседует. Бидон потом возьму». Но что-то держало его, не давало сбежать. То ли ухмыляющаяся скверная рожа главного, то ли Вовкино торжество, с которым он потом явится и постарается всем, и в первую очередь Даше, рассказать, как

– Папочек да дядечек твоих нету, – продолжал главный, оглядываясь на гогочущую компанию. – Отъехали. Заступиться некому. Только девчонка твоя. Не хочешь быть битым, зови её на помощь. Пусть придёт, попросит вежливо, чтобы мы тебя сильно не били. А мы подумаем, с Вовой посоветуемся. А то шастает мимо, понимаешь, даже головы не повернёт, поганка нехорошая. Так что давай, зови, кричи громче: «Дашутка, спаси, пропадаю!» – а не то мы сами позовём. Вову попросим, он за ней сходит. Сбегаешь, Вова?

«Если они сейчас пошлют Вовку сказать Даше, чтобы она бежала меня спасать, она ведь прибежит. И они начнут измываться: “Плохо просишь! Проси лучше! Кланяйся ниже!” Кто их знает, что ещё выдумают? Могут и ударить её. А меня держать будут, чтоб смотрел, а сделать ничего не мог. Как я после этого Дашке в глаза глядеть буду? А папе? А Гульке?» И тут знакомая ярость захлестнула Семён Семёныча.

Уже ни о чём не думая, он изо всех сил ударил главного в нос и с удовлетворением увидел его изумлённо вытаращенные глаза и проступающую сквозь прижатые к носу пальцы кровь. Его команда ошеломлённо смотрела на него.

– Чего стоите, бейте его! – гнусаво заорал он.

Семён Семёныч ещё успел двинуть его разок ногой, и тут остальные четверо накинулись на него, повалили и стали колотить.

– Сёма! – вдруг прозвенел отчаянный Гулькин крик. – Гром, укуси их! – И тут же последовал страшный рык: «Хр-р, гав!» – и вся компания кинулась врассыпную. Топот утих, в наступившей тишине раздались смех и хлопанье в ладоши. Семён Семёныч открыл глаза – Гулька! Как же он обрадовался! Всё, Гулька смеётся! Отошла от потери Фантика. Он посмотрел на Вовку. Тот всё ещё сидел у забора. Главный валялся лицом в пыль. Громадный белый пёс стоял передними лапами на его спине и негромко рычал. Остальные четверо издалека глядели на эту картину.

Семён Семёныч медленно поднялся. Болело всё. Главный глядел на него одним глазом и тихо подвывал. Семён Семёныч замахнулся на него ногой, тот зажмурился и завыл громче.

– Проси прощения, – сказал Семён Семёныч равнодушно, уже не глядя на врага. – Ну?!

– Прости.

– Плохо просишь.

– Прости, пожалуйста… не буду больше.

– Гром, отпусти его.

Пёс оглянулся на Гульку.

«Он уже спрашивает у неё разрешения выполнять мою команду? Ну и Гулька! Ничего себе!» – удивился Семён Семёныч.

– Отпусти, – приказала Гулька, и пёс отошёл в сторону.

– Вали отсюда, – сказал Семён Семёныч и не удержался и всё-таки пнул главного ногой. Тот вскочил и побежал. Семён Семёныч взглянул на Гульку – она улыбалась. А ведь он всерьёз боялся, что она заболеет из-за Фантика. Вовки возле забора уже не было. Семён Семёныч подхватил бидончик с молоком и пошёл к калитке. Гулька и Гром шли следом.

Из калитки выскочила взволнованная Дашка, за ней вышла тётя Наталья.

Увидев Семён Семёныча, Дашка замерла, ойкнула, кинулась к нему и вцепилась в рубашку:

– Кто тебя! За что? Тебе очень больно?

У Семён Семёныча потеплело на душе.

– Да так. Пристали тут одни.

– Ой, Даша, – закричала Гулька. – Сёма Вовке ка-ак даст, а другой вскочил, и Сёма ему ка-ак даст, а они все на Сёму, а я крикнула: «Гром!» А Гром сказал: «Р-р-гав» и ка-ак прыгнет, а они все побежали, а один упал, и Гром наступил на него ногами. И я стала смеяться. А Сёма встал, дал ему ногой и сказал: «Убегай», и тот убежал. А Сёма взял молоко и пошёл. И мы пошли. А Вовка убежал ещё раньше. Вот.

– Отчего драка получилась? – спросила подошедшая тётя Наталья.

– Вовка чего-то сказал Сёме, Сёма остановился, Вовка подошёл и ударил Сёму. А Сёма ударил Вовку. А тот, другой, сказал Сёме, что Даша – поганка, а Даша не поганка, и Сёма ударил его. А тот отскочил и схватился за нос. А из носа потекла кровь. И они все стали бить Сёму. А Сёма стал бить их, пока не упал. А Вовка сидел, держался за ухо и смотрел.

Дашка порозовела и прижала ладони к щекам.

– Ну и ну, – сказала тётя Наталья. – Молодец, Семён, один на пятерых пошёл за девушку. И ты, Галина, молодец, помогла брату, пса на них натравила. И Гром молодец.

– А Вовка-то где? – спросил Семён Семёныч. – Не убежал бы куда от страха с глаз долой. Чего доброго потеряется. Его в Москву надо целым доставить.

– Дома он, – ответила тётя Наталья. – Прибежал, за ухо держится. Говорит, пчела укусила. Ты уж, Сёма, не трогай его, потерпи. Пойди, умойся, переоденься, я рубашку твою сейчас простирну и повешу, на ветерке быстро высохнет. А ты, Дашутка, потом погладишь. Сможешь? И не переживай ты так, боевые синяки да царапины украшают мужчину. И заживут они быстро, ничего серьёзного у него нет. Не успела эта сопливая банда, Гром прогнал.

* * *

Папа и дядя Егор приехали среди дня. Тётя Наталья отворила машине ворота и что-то сказала папе. Семён Семёныч и Гулька выскочили из дома ему навстречу. Увидев Семён Семёныча, папа поднял брови:

– Обойтись без драки никак нельзя было?

– Нельзя.

– Из-за чего?

– Я шёл мимо, а они Вовку подначивали, он и стал нарываться, а потом ударил. Я ответил. Ну, они все и полезли. А что, мне нельзя было Вовке ответить, даже когда он ударил?

– Наталья говорит, что из-за Даши. Стерпеть не мог?

– А чего он, этот их главный, говорит, что она на него смотреть не хочет и поэтому поганка. Почему она должна на него смотреть и с ним разговаривать?! И ещё захотели, чтобы я её позвал меня спасать, упрашивать, чтобы они меня сильно не били. Ещё чего! А если бы я не позвал, они бы Вовку за ней послали: «Беги скорей, Сёмку бьют!» А если бы она побежала? Могла ведь. Ну, я и дал ихнему главному. И они все на меня. А ты сам в детстве дрался, дядя Боря говорил. А сам дядя Егор и взрослым тоже дрался. Из-за нашей мамы. Пап, а Гулька какая молодец: она Грома натравила, когда они меня били. Па, а помнишь, ты мне рассказывал, что я в детстве хотел сестру, которая сразу будет ходить со мной в детский сад в мою же группу? И будет помогать отбиваться от Федьки и Мишки, если они вдвоём нападут на меня? Надо же, а ведь так и получилось: помогла сестра…

* * *

Два дня отдыхали, купались в

Один раз они расположились слишком близко. Гром слегка зарычал, они похватали свою одежду и отбежали подальше.

Гулька под Дашкиным руководством стала чуть-чуть держаться на воде и каждый раз кричала: «Сёма, смотри, как я плаваю!» Семён Семёныч хвалил её. Сама Дашка плавала нечасто, но, когда плыла, становилась похожа на торпеду: неслась в воде, узкая, прямая, только руки мелькали. «Эти», когда она плыла, вскакивали и смотрели.

Вовка не ходил с ними на речку, сидел дома, что-то читал или смотрел телевизор. Разговаривал мало и только с Дашкой. Она сказала, что гадостей он больше не говорит.

С Семён Семёнычем Вовка совсем не разговаривал, Семён Семёныч только радовался этому.

Папа и дядя Егор готовили машину к дальней дороге: чего-то в ней прочищали, подкручивали, проверяли. Потом закатили машину под навес, вымыли руки и сказали, что теперь всё в порядке.

Однажды дядя Егор пустил их в свою лабораторию: она была за домом в пристройке. Там был новенький микроскоп, ещё какие-то приборы, компьютер, много склянок с разными жидкостями, холодильник и много книг. Папа сказал, что дядя Егор учёный-одиночка, каких сейчас почти нет. Он ведёт серьёзные научные исследования в области, в которой мало кто работал и работает. И результаты у него очень интересные.

– Па, а откуда у дяди Егора такие приборы? Он их сам делает? – спросил Семён Семёныч.

– Нет, конечно. Самому такие сделать невозможно. Просто, когда университет получает новое оборудование, старое, ещё пригодное к работе, отдают как бы в аренду за небольшую цену, а через два года списывают, то есть признают негодным к работе. А у дяди Егора эти приборы отлично работают, служат науке. Дядю Егора хорошо знают и уважают в научном мире. Работы оригинальные, законченные, не подкопаешься. Неожиданные, хорошо обоснованные выводы. Эффективный учёный-одиночка в наш век! Надо же.

* * *

Иногда смотрели по телику мультики. Гулька очень хотела, чтобы и Гром смотрел вместе с ней, но ему не разрешали заходить в дом. У Грома была своя большая будка в углу двора. Тогда Гулька, уж непонятно как, научила его становиться передними лапами на подоконник и смотреть телевизор через окно. Правда, ему быстро надоело…

* * *

Вечерами, когда Гулька засыпала, Семён Семёныч и Даша сидели на крыльце, молчали или разговаривали на разные темы. Даша поинтересовалась как-то, с кем он сидит за партой. Семён Семёныч ответил, что с одной девчонкой, Веркой. Даша настороженно спросила, какая она. Семён Семёныч пожал плечами и ответил, что никакая, говорить может только о себе, ни о чём серьёзном ей сказать нельзя, сразу перестаёт слушать. И всю математику списывает у него.

Семён Семёныч, в свою очередь, спросил, с кем сидит она. Даша ответила, что с толстой Люськой в очках. Она всё время читает. Таскает с собой всякие романы – как переменка наступает, достаёт и читает. И на уроках иногда книжку на учебник положит и читает. И потом пересказывает, что прочитала. Очень при этом переживает, а если не дослушаешь, обижается. Но, вообще, она хорошая девчонка и учится хорошо.

Семён Семёныч поделился с Дашей своей самой последней идеей – провести внутри лопастей винта вертолёта трубочки, на концах вывести их вбок, по ним подавать горючее и поджигать его. Получатся маленькие реактивные двигатели, которые будут вертеть винт. Больше горючего – винт вертится быстрее, меньше – медленнее. Очень удобно и просто. И не нужен мотор, всякие механизмы и ещё много чего. Дашка опять с большим уважением посмотрела на него и вдруг продолжила:

– А если такой реактивный двигатель сделать только на одной лопасти? У него ведь хватит сил вертеть весь винт. И горючего нужно меньше. А ещё лучше, если ниже винтов сделать две загнутые вбок трубки напротив друг друга, пустить горючее по ним, чтобы они были двигателями и вертели винт. И лопасти винта не надо будет сверлить.

«Да она настоящий изобретатель!» – подумал Семён Семёныч и даже слегка пожалел, что такая простая и замечательная идея не пришла в голову ему самому.

– Здорово! И горячие газы не будут попадать на лопасти, – добавил он.

А ещё Дашу интересовало, что надо делать, когда приземлится самолёт, заполненный шариками. Во-первых, как достать из шариков террористов, а во-вторых, как доставать из самолёта сами шарики. Ведь иначе и пассажиры выйти не смогут. Наверное, надо придумать специальное устройство. Может быть, что-нибудь вроде такого огро-о-омного пылесоса!

В общем, работа предстояла большая и очень серьёзная.

* * *

За день до отъезда дядя Егор пришёл с большой картонной коробкой, позвал Гульку и сказал:

– Это тебе!

Гулька вдруг испугалась и позвала Семён Семёныча, чтобы он первым посмотрел, что в коробке. Он открыл её и обомлел: в ней сладко спал на подстилке белый щенок, такой, что у Семён Семёныча даже перехватило дыхание. Он был крупный, но Сёмка сразу понял, что ему ещё расти и расти.

– Гулька, иди сюда скорее, – сказал наконец Семён Семёныч.

Гулька осторожно подошла, заглянула в коробку и осела возле неё на пол:

– Кто это?

– Это сын Грома, – сказал дядя Егор. – Наш с Натальей подарок тебе и всей вашей семье. Не смотрите, что он такой крупный. На самом деле он ещё малыш, ему всего два с половиной месяца. Ты ведь хотела щенка? Этот, когда вырастет, будет такой же умный, добрый, верный пёс, как Гром, твой и всей семьи защитник.

– Сёма, – прошептала Гулька, глядя на брата. – Это сон?

– Это правда, – сказал Семён Семёныч. – Скажи спасибо дяде Егору.

Гулька наконец опомнилась. Она обхватила дядю Егора и замерла. Щенок проснулся и сел в коробке. Голова его самую малость не доставала до верхнего края. Гулька села рядом, обняла щенка и прижалась к нему щекой.

– Всё, – сказал папа. – Новый член семьи. Младший брат. Гулька, ты теперь Старшая Сестра, и придётся нам называть тебя уважительно: не Гулька, а Галина Андреевна. Спасибо, Егор. Спасибо, Наташа. Царский подарок. Откуда он?

– Мне полагается один щенок из выводка, отец которого Гром. Вот я его и взял. К нему прилагаются документы – «щенячка», называют их собачники: где родился, какой породы, кто папа-мама и всё такое. Что-то вроде паспорта. А вот инструкция, как с ним обращаться, чем кормить, когда какие прививки делать, чему учить. Эту уж я сам составил. Если пёс вам не подойдёт, возьму обратно.

– Нет! – одновременно крикнули Семён Семёныч и Гулька, и

– Ну, старшие дети, как назовёте младшего братца? Фантик?

– Пусть его имя будет тоже Гром, – твёрдо сказал Семён Семёныч.

Он оглянулся на Дашку, она стояла, прижав руки к подбородку в немом восхищении.

* * *

Выехали утром. Впереди сидели папа за рулём и Вовка. На заднем сиденье слева Дашка, потом коробка с щенком, Гулька и Семён Семёныч. Там же сумка с вещами щенка, едой-питьём, отдельно бутылочка с молоком и соской – кормить Грома по дороге, и ещё в коробке лежали несколько детских резиновых игрушек, чтобы Грому их кусать, когда у него начнут расти зубы. На этот раз ехать было не скучно: всё время разговаривали, возились или играли с Громом. Часто останавливались, чтобы сменить щенку подстилку или вынести его, чтобы сделал свои дела. Вовка не принимал участия в этих заботах. Он молча смотрел на дорогу, о нём даже иногда забывали и спохватывались: а где же он? А-а, вот же, сидит и молчит.

На ночь остановились в кемпинге – на специальной стоянке для путешественников на машинах. Там были большие палатки с кроватями и навес со столами и скамейками, где можно было сесть, разложить еду и пообедать. Была даже газовая плита, чтобы сварить или разогреть чего-нибудь.

* * *

И вот наконец Москва, их улица, дом, дверь в квартиру. Семён Семёныч почему-то заволновался, как будто не был дома чуть ли не год. Папа широко улыбался, Дашка кусала губы, тоже, наверное, волновалась, Вовка мрачно молчал. И только Гулька кричала: «Мама, открывай!» и хлопала ладошкой по двери.

Наконец дверь распахнулась, и мама кинулась к ним с объятиями. Она прижала к себе Семён Семёныча и Гульку и сказала:

– Дашенька, Вова, заходите. Андрей, и ты тоже не чужой в этом доме. Боже мой, какие все загорелые, какие румяные, по-моему, даже выросли. Сёмка, откуда синяки и царапины? Андрей, а что это у тебя за коробка? Что в ней? – заглянула и медленно села на стул.

Через час все сидели за столом, а накормленный, напоенный Гром спал, привалившись к маме, на диване. Мама немного обиделась на папу, почему он заранее не сообщил ей о щенке – она бы ни за что не согласилась взять его. Папа ответил, что именно поэтому и не сообщил. Ещё мама сказала, что Вовкина мама вернётся только через три дня и просит присмотреть за Вовой. Живёт пусть у себя дома, а поесть приходит к нам.

Вовка помолчал и вдруг спросил:

– Тётя Маша, а можно я у вас поживу, пока мама не приедет?

Семён Семёныч так изумился, что едва не спросил у него: «Боишься, скучно станет, некому будет гадости говорить?» – но вовремя опомнился: гость, какой он ни есть, – это гость, и выгонять его нельзя.

* * *

К вечеру все так устали, что Гулька заснула прямо на стуле. Остальные зевали и тёрли глаза. Дашу и Гульку уложили в их с Семён Семёнычем комнате. Вовке постелили в столовой на диване, Семён Семёнычу – на папином надувном матраце на полу.

Какое счастье вернуться домой! Семён Семёныч улёгся, укрылся одеялом, повозился, устраиваясь поудобнее, закрыл глаза, и вдруг ему опять отчаянно захотелось оказаться в палатке, в спальном мешке, лежащем поперёк входа, с ножом под подушкой и топориком у правой руки. Прислушиваться к ночным шорохам, чтобы Гулька, Даша и щенок Гром спокойно спали за его спиной. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и заснул.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге