Решительный сентябрь

Глава первая. Братья

Жанна Александровна Браун

Решительный сентябрь

Памяти коммуниста писателя Олега Грудинина

1

Славка орал:

— По-одъем! Не то холодный душ прямо в кроватке! Мы всё могём!

Сергей отбросил одеяло. Этот тип и не то могёт, лучше не связываться. Брат возвышался над ним загорелой самодовольной махиной и, ухмыляясь, играл мускулами.

— Шевелись, букварь, я не хочу из-за тебя опаздывать.

В комнату, расчесывая длинные черные волосы, вошла бабушка. Сергей любил бабушку больше всех и возмущался, когда посторонние называли ее старухой. Какая же она старуха? Одна беда: колени не сгибаются из-за ревматизма, схваченного в войну на Синявинских болотах. Поэтому и ходит она, еле отрывая ноги от пола: ш-шарк, ш-шарк, раскачиваясь при ходьбе всем телом, как лодка на волне — с борта на борт. Во рту у нее почти всегда дымится папироса. Отец смеется: «Лодка с мотором».

Бабушка закрепила волосы на затылке круглой гребенкой и спросила сонным басом, морщась от попадавшего в глаза дыма:

— Что случилось, братья-разбойники?

Славка выволок Сергея из кресла-кровати, точно куль. Сергей затрепыхался, но брат потащил его на середину комнаты и установил, как оловянного солдатика, по стойке «смирно».

— На зарядочку, братишка! Будешь делать вместе со мной, делать, как я, делать лучше меня, понял?

У Сергея от гнева запылали уши. На брата изредка нападал воспитательский зуд, но до такого безобразия он еще не доходил.

— Ты что, совсем уже?! Тоже Тарасов нашелся!

Славка ухмыльнулся:

— Перестань хныкать, мужик! И запомни: я намерен сам взяться за твое воспитание, понял? — Он скривил губы и шлепнул Сергея по голому животу. — Ишь, нажевал. Ба, музыку!

Бабушка включила в сеть шикарный радиоприемник с цветомузыкой. Отец кончил собирать его за день до отъезда в Индию. В комнату ворвался булькающий шум кипящей воды, раздался оглушительный треск, как при электросварке.

— По-моему, там что-то не работает, — неуверенно сказала бабушка.

Славка приподнял приемник, нижняя панель отвалилась, и несколько мелких деталей с печальным стуком раскатились по полу.

Зазвонил ненужный будильник, и одновременно с ним звякнул в прихожей колокольчик. От медного звона этого старинного колокольчика, с которым бабушка упрямо не желала расставаться, Сергею стало совсем плохо. Кто мог прийти к ним в такую рань, кроме железного Федора?

Славка побежал открывать, а Сергей уставился в окно, стараясь побыстрее отключиться.

Это средство он придумал сам, и знал о нем только Вальтер Скотт. Чтобы отключиться, необходимо пристально смотреть на какой-нибудь предмет за окном или на несколько предметов сразу, тогда самая тяжкая часть воспитательной беседы, когда, не скупясь на метафоры, популярно определяют, что ты такое есть, проходит мимо. Ты, конечно, понимаешь, что имеют в виду тебя, но тебя это вроде бы не касается. Иногда, правда, любопытно узнать, что о тебе думают ближние. Когда воспитанием занималась бабушка, Сергей не отключался, а слушал с интересом, как о другом, незнакомом ему, человеке. Честно говоря, Сергей даже завидовал тому, другому, — таким он был находчивым и бедовым парнем. Но когда Славка или Федор — Сергей отключался сразу.

За окном дымили заводские трубы. Они дымили днем и ночью, будто сторожевые корабли, готовые в любую минуту сняться с якоря. Справа четырехтрубный крейсер — завод «Вулкан», слева перечеркивала горизонт красная труба фабрики «Красное знамя», а за нею протыкали облака черными сигарами…

Славка рывком повернул брата к себе. Федор уже согнулся над радиоприемником и, приподняв его, что-то бережно нащупывал снизу. Квадратное лицо его было ласково-отрешенным от человеческой суеты. Со стороны — громадина добряк, готовый отогреть на груди не только искалеченный приемник, но и несчастного шестиклассника. Но Сергей хорошо знал Федора и не обманывался.

— Видал шимпанзе? — Славка щелкнул брата по макушке. Сергей только глазом моргнул, хотя щелчок был что надо.

Федор посмотрел на Сергея так, точно перед ним и в самом деле стояла обезьяна.

— Пижон. Машину убил. Зачем?

— Просто так… Посмотреть хотел. — Голос Сергея дрогнул. Он метнулся глазами к бабушке: «На помощь!», но бабушка сидела в кресле каменным изваянием и скорбно смотрела поверх Сергеевой головы.

— А куда все винты и шурупы подевал? — спросил Славка.

— Мне для танка надо было… трак привинтить.

— Вот я сейчас как тракну по твоей глупой башке, чтобы следующий раз знал, как вещи ломать!

— Вячеслав, — сказала бабушка.

Но Славка завелся. Теперь, пока не отработает свое, не остановится.

— Что Вячеслав? Что Вячеслав? Нехороший человек, да? Не оценил милую любознательность дитяти? Ты у нас известный демократ, Марина Пална, для тебя все равны: и те, кто создает, и те, кто разрушает. Недаром наш комиссар говорит…

Сергей не желал слушать о комиссаре. С утра до вечера только и слышишь: комиссар сказал, комиссар пошел, комиссар, комиссар… Да и при чем здесь комиссар?! Славка в гневе повернулся к бабушке.

— Видала? Этот шимпанзе уже чувствует себя обиженным.

— Сергей, — виновато сказала бабушка, — как ты мог?

— Как все идиоты — молоточком! — взорвался Славка. Он сдернул со стула отутюженные с вечера брюки и запрыгал на одной ноге, раздраженно отыскивая непокорную штанину.

«Идиота» пережить непросто. Сергей всхлипнул.

— Сам будто ничего не ломал. Тоже нашелся умный!

Славка надел наконец брюки и начал повязывать перед зеркалом галстук. Собственный вид в зеркале, как всегда, доставил ему удовольствие, но он продолжал выговаривать брату, для порядка, безгневно, доигрывая красивую роль старшего:

— Еще не хватало из-за тебя в училище опоздать. Ломал… Конечно, ломал, но до десяти лет, а после десяти уже ремонтировал. Усвоил? А ты? В пятом классе, балбес…

— Между прочим, в шестом!

— Тем хуже. Для людей дело, а тебе все игрушки.

— Руки у тебя, Серега, — хмуро сказал Федор, — не мужика руки… бабы. Простите, Марина Павловна. — Он смутился и от неловкости перед бабушкой несколько раз пригладил от макушки ко лбу короткие рыжеватые волосы.

Бабушка вяло махнула рукой:

— Ах, да чего уж там…

Точно поставила на человеке крест. У Сергея взмокли глаза. И не потому, что он почувствовал себя виноватым. Напротив, ему до слез стало обидно, что его не хотят понять. Танк! Надо было срочно закончить танк. Не для себя — для школы! Да разве все это объяснишь?

— А Туполев, между прочим, тоже рояль в школе сломал. Ему струны для планера

— Мама ро́дная! — в сердцах выкрикнул Слава. Пальцы его дрогнули, запонка выскользнула и упала. Он нагнулся, шаря под туалетом растопыренными пальцами, и продолжал говорить: — А отцу в утешение ты тоже легенду о Туполеве расскажешь? Эрудит! Вот я сейчас сломаю твой танк, а чтобы ты не ревел, расскажу тебе сказочку, как Калашников свой автомат создавал.

Сергей сначала даже не понял. Сломать танк? Как же это можно — взять и сломать танк?! Вот он стоит на секретере, его танк. Краска еще кое-где не просохла. Он спешил и поэтому звезду на башне рисовал по сырому, один луч потек. Надо будет подрисовать потом…

Танк… Сергей ножницами вырезал для него детали из консервных банок, до крови стер пальцы. Два дня потом ручку держать не мог, так болело… Целую неделю до поздней ночи сгибал и заклепывал полосы жести, чтобы получились гусеницы. Они и в самом деле получились как настоящие. Издали не отличишь. И теперь его сломать?!

Сергей растерянно улыбнулся и покрутил пальцем у виска.

— Слав, да ты что? Совсем уже?

И осекся…

Он уставился на приемник, вдруг постигнув главный смысл происходящего. Отец! Вот оно…

До сих пор Сергей никогда не связывал вещи с людьми. Люди жили сами по себе, а вещи… Вещь всегда можно купить новую. Сломал — и купил. Еще раз сломал — еще раз купил. Тем более что бабушка утверждает: «Нельзя быть рабами вещей». И правильно. Мы не рабы, рабы не мы… А если Славка и в самом деле сломает танк, что тогда? Где продаются такие танки, чтоб после них болели пальцы, а сердце разбухало от радости? Или вот такие радиоприемники с цветомузыкой…

— Сергей, опоздаешь в школу, — напомнила бабушка.

Сергей встрепенулся. Да, да, в школу, там Вальтер, верный друг Вальтер Скотт. Вместе они — сила! Вместе они что-нибудь придумают.

Он вытащил из шкафа форму и начал поспешно одеваться. Мысли его сразу приняли другое направление.

Интересно, кто это придумал выбрать Нарыкову звеньевой? Вот хитрюги! Решили, что Нарыкова не станет лезть в чужие дела и звено заживет спокойно. Странная она. Еще в прошлом году перевелась из другой школы, а до сих пор ни с кем не подружилась. Даже с девчонками. Наверное, считает себя выше всех… Уткнется на перемене в книгу и… прощайте, друзья! Все вместе, а она одна, сама по себе. Вот уж точно Ефимов придумал: Донна Маня!

И все-таки… Сергей даже Вальтеру не признавался, как хочется ему, чтобы Нарыкова заметила, что рядом с нею существуют другие люди, между прочим, не хуже ее. Много раз он решался подойти к Нарыковой, вроде бы случайно, даже придумывал тему разговора, который должен был бы заинтересовать, но каждый раз ноги проносили его мимо, а на лице сама собой появлялась идиотская ухмылка.

А Вальтеру хоть бы что вчера, например, подошел к Нарыковой на перемене и заговорил как с самой обыкновенной девчонкой! Сергей стоял у соседнего окна и мучился завистью. Да еще свалял дурака, когда Вальтер позвал его: сделал вид, что страшно торопится, и ушел в класс, хотя до звонка оставалось еще минуты три.

Сергей взглянул на часы и заторопился. Выскочил на лестничную площадку и с ходу налетел на голубую женщину, выходящую из лифта. Она вскрикнула. Следом за нею из лифта появился длинный парень. Он схватил Сергея за воротник курточки и повернул лицом к себе.

— В детском саду бунт? За тобой гонятся с горшками?

Губы Сергея растянулись в улыбке. Сам-то не больно взрослый!

— Простите, пожалуйста, я очень спешил… Я не хотел.

Парень мрачно усмехнулся:

— «Извините, я не хотел, — сказал д’Артаньян, вынимая шпагу из первого встречного».

Женщина засмеялась, засверкала белыми зубами.

— Господи, Ваня, оставь человека в покое…

Лицо парня сделалось надменным. Он поднял руку, точно хотел благословить Сергея, и сказал томно:

— Только ради тебя, тетя Катя. Ладно, живи пока дальше. Там посмотрим.

Сергей сбежал на несколько ступенек и остановился, с любопытством разглядывая приезжих. «Артист», — мысленно окрестил он парня. Подумаешь, налетел нечаянно, стоило из-за такой ерунды спектакль разыгрывать? И вырядился во все иностранное… Интересно: к кому они приехали?

На площадке было три квартиры. В 67-й жила Сергеева семья, в 68-й — главный инженер завода, на котором трудились родители, Белосельский Борис Иванович со своей женой Марией Кирилловной. Они переехали сюда недавно, всего год назад. А в 69-й жил старый фотограф-художник с двумя такими же старыми, как и он, дочками. Говорят, они жили здесь еще до революции…

«А может, они к нам приехали?» — подумал Сергей. И обрадовался. Он любил, когда приезжали к ним вдруг незнакомые гости. Отец и мать мотались по белу свету из одной командировки в другую, бывая подолгу всюду, куда поступала продукция завода. И со всех концов страны приезжали в Ленинград разные люди: то с письмом от родителей, а то и просто так: передадут привет и живут сколько им надо.

Вечерами бабушка торжественно раздувала старинный самовар с медалями и завитушками. Для этого у нее всегда был наготове запас сосновых шишек и свято берегся фронтовой сапог. Самовар водружался на стол в большой комнате, и бабушка погружалась в «кейф»: левой рукой подпирала щеку, в правой дымилась папироса. Перед нею стояла чашка с крепким, совершенно черным чаем, а гости рассказывали о своем городе, о знакомых людях и разные истории, которые Сергей был готов слушать без конца. А когда город продувал насквозь северо-восточный ветер и круглый вентилятор под потолком принимался вертеться и петь на разные голоса, в комнате, освещенной красноватым светом, с жарким самоваром на столе, становилось еще теплее и уютней.

— И откуда ты выкапываешь таких интересных людей? — как-то спросила у отца бабушка.

Отец самодовольно усмехнулся. Совсем как Славка, когда начинает трепаться.

— Потому что, мамуля, я умный человек.

— Да? — иронически удивилась бабушка. — И никаких сомнений?

— Никаких, — сказал отец. — Еще Паскаль в свое время заметил: чем умнее человек, тем больше он видит вокруг себя оригинальных и умных людей. Только посредственность не видит разницы между людьми.

Приезжие позвонили к Белосельским. Сергей разочарованно сплюнул в лестничный пролет и понесся в школу. Вальтер, где ты? На помощь!

2

Всю жизнь Слава не терпел самоедов. Считал, что только бесхребетные мечутся, пытаясь приспособить себя ко времени. И был совершенно уверен, что уж он-то не станет терзаться. Решил — и точка. Настоящая жизнь для настоящих мужчин, а не для слюнтяев, не знающих, то ли они хотят чего-то,

И вот, пожалуйста… Состояние душевной расшатанности, в котором он пребывал последние дни, ощущалось им как нечто унизительное, недостойное человека. И он скрывал это состояние от всех, в особенности же от Федора, потому что так и не мог решить: правильно ли поступил, поддавшись на его уговоры?

…Они были неразлучны с первого класса, и в школе всегда считалось, что верховодит в их дружбе веселый, острый, легкий Вячеслав Димитриев, а молчаливый тяжеловес и тугодум Федор Кузнецов — его верная тень и железный кулак на случай обиды.

Учителя считали Славу одаренным. Он охотно участвовал во всевозможных олимпиадах и без напряжения занимал если не первые, то уж наверняка вторые или третьи места. Три года он был во главе пионерской дружины, а когда вступил в комсомол, стал членом бюро. И ребята и сам Слава были уверены, что так и должно быть. Кому же и руководить, быть всегда во главе, если не остроумному заводиле Славке Димитриеву, умеющему свести к смешному пустяку любой конфликт?

Федора одноклассники считали недалеким и туповатым. Он не принимал участия в розыгрышах, на которые Слава был великий мастер. Не ввязывался в споры о прочитанной книге или новом кинофильме, не любил трепаться «за жизнь». Стоял рядом с искрящимся Славкой, неулыбчивый, квадратный, и слушал, сосредоточенно хмуря густые брови. Федор всегда был в некотором отдалении от жизни и интересов класса, и только Слава знал его другим. Дома.

В комнате Федора стояла узкая деревянная кровать и маленький однотумбовый стол, заваленный книгами, учебниками, журналами «Техника — молодежи» и «Юный изобретатель». Всю стену от окна до двери занимал верстак из толстых белых досок, тщательно зачищенных шкуркой. Над верстаком поднимался к потолку стеллаж с аккуратными гнездами для инструмента.

Соседки по дому уважали Федора за степенность и «золотые руки». Не было дня, чтобы кому-то из жильцов не требовалось исправить замок, починить утюг, привинтить колесо к детской коляске. Федор с удовольствием копался в поломках, а Слава вертелся рядом, щедро помогая другу ценными советами.

Однажды вечером Федор положил на стол металлический рубль. Мать Федора, Анисья Савельевна, взяла рубль, осмотрела его с обеих сторон, точно проверяла, не фальшивый ли, и вопросительно приподняла густую светлую бровь.

Слава был убежден: если бы не он, мать и сын вообще разучились бы говорить и перешли на жесты. Они и внешне были словно не мать с сыном, а брат с сестрой: оба русоволосые, высокие, широкоплечие, со спокойными твердыми лицами и серыми медлительными глазами.

— Соседке торшер починил.

Анисья Савельевна положила рубль на середину стола, не спеша переоделась, напустила в ванну воды и перестирала все до одной рубашки сына.

Утром, собираясь в школу, Федор вышел на кухню.

— Опаздываю.

Анисья Савельевна не торопясь догладила рубашку, сложила ее и протянула руку ладонью вверх.

Федор оторопело уставился на руку матери с аккуратно подрезанными широкими ногтями.

— Ты родился здесь. Соседи смотрели за тобой, когда я была на работе. Если берешь деньги с друзей… Плати матери за стирку!

— Мам… она же сама… Я не просил, — вспыхнув от стыда, промямлил Федор.

— Еще бы!

Анисья Савельевна бросила на рубашку злосчастный рубль и ушла на свою фабрику.

— Коммерсант! — хохотал Славка. — Деловой человек!

Федор отмалчивался. Но определение «деловой» стало для него с той поры бранным.

Все свободное время друзья проводили у Федора. Анисья Савельевна бывала дома редко, занималась общественными делами после рабочего дня. Хозяйственные заботы лежали на Федоре. Славка охотно помогал другу: бегал в магазин, чистил картошку, даже один раз, после памятного урока с деньгами, они так ретиво перестирали белье, что Анисья Савельевна строго-настрого запретила им даже прикасаться к стиральной доске.

Вечерами, освободившись от занятий и хлопот по дому, друзья, по излюбленному выражению Славкиной бабушки Марины Павловны, устраивали «кейф»: Федор садился к верстаку и начинал что-нибудь мастерить, а Славка укладывался на кровать, закидывал ноги на спинку и читал вслух какую-нибудь книгу, то и дело вступая в спор с автором.

— Рановато мы родились, брат Федор, — заявил как-то Слава, размечтавшись о будущем. — Убежден, что лет через сто никто и знать-то не будет, с какой стороны чистят картошку или гладят брюки. Нажмешь на кнопку, а из стены столик с чем угодно для души. Захотел на субботу и воскресенье в Австралию, например, или на Берег Слоновой Кости, — пожалуйста: мыслелет! И с одеждой нон проблем, опять же кнопочки! Представляешь? Мир будет населен счастливцами, полностью освобожденными от физического труда!

— Мыльными пузырями. Несерьезно это.

— Ха! Ты даешь! Про такое будущее умнейшие люди пишут!

— Лодыри. То рай выдумывали бездельный, теперь про кнопки фантазируют.

— Скучный ты человек, брат Федор. Никакого воображения у человека! Ну, скажи: разве худо иметь в доме кибера для разных черновых работ?

— Про кибера не думал, а вот электронную гадалку не мешало бы. Узнать, что ты собираешься делать после школы.

Славка приподнялся, подтолкнул подушку под руку, чтобы удобнее было полулежать.

— Ладно, Феденька. Тебе легко говорить, ты с пеленок знаешь, кем быть. Инженер — это, конечно, вещь. Но я-то больше всего не хочу служить…

— Работать, — не без ехидства вставил Федор.

Славка засмеялся, вскинулся, швырнул подушку. Федор обернулся и навалился на него.

— Бегемот, — отдышавшись от борьбы, беззлобно сказал Славка. — Вот кончу десятилетку и уеду. Сразу уеду…

— Куда?

Слава снова улегся, закинул руки за голову и сказал, мечтательно глядя в потолок:

— Мало ли места на земле? Арктика, Каракумы, тайга, Памир, Сахалин… Да хоть на край света, лишь бы каждый день не вешать номерок и не просиживать брюки «от» и «до». Я хочу летать, парить, плавать, бродяжить по стране, чтобы все время новые места, новые люди… Как Максим Горький, например. Интересно, много ли он написал бы, если бы всю жизнь просидел на одном месте? Отец с матерью в прошлом году в Ираке были, сейчас в Индии… потом, говорят, в Канаду двинутся. Завидно!

Федор почистил скребком напильник и только тогда сказал:

— А моя всю жизнь на ткацкой фабрике.

— Ну и что хорошего?

— А что плохого?

— Плохого, конечно, нет, только неинтересно.

— Дурак ты, — миролюбиво сказал Федор, — бродяжить-то собираешься в штанах или так, голяшом?

Слава почувствовал в словах друга обиду за мать и поспешил перевести разговор в шутку:

— В шортах, Феденька, в шортах. Легко и модно. А ты потащишь рюкзак. Я ведь буду начальником экспедиции!

Федор насмешливо взглянул на него:

— Точно. Будешь. Лишь бы главным, а за белых или красных — без разницы.

Славка возмутился, вскочил обиженно.

— Ну, это ты загнул!

Этот разговор случился где-то в середине восьмого класса, и Слава не придал ему значения. А уже тогда ему бы следовало понять, что Федор постепенно выходит из-под его влияния и начинает шагать самостоятельно. Да не просто шагать, а требовательно тянуть за собой и его, Славку.

Весной, после вручения свидетельств, Федор неожиданно и в самой категорической форме объявил, что со школой покончено. Они идут в ПТУ. Впрочем, неожиданностью это решение было для всех, кроме самого Федора.

Решение созревало в нем давно, с того дня, когда они впервые пришли на завод с экскурсией вместо урока труда. Пока учитель искал начальника смены, ребята в ожидании стояли возле конторки. Рядом с ними остановились двое рабочих, и один из них, седой, с темным сухим лицом, сердито сказал:

— Видал нового мастера? Теоретик… Ни поставить, ни заточить резца не умеет. С утра, понимаешь, привезли детали на плоскостную, а он в справочник: на какие станки давать? Не веришь? Точно! А тут наш Мишка-пэтэушник крутится и пищит: плоскостную, мол, на фрезерном работают…

Этот случайно услышанный разговор Слава давно забыл. А Федор запомнил. И не только, оказывается, запомнил. Вначале Слава смеялся, даже мысль о ПТУ была дикой, но Федор настаивал, и Слава неожиданно, вопреки себе, согласился. «А что, в самом-то деле, — думал он, — может, попробовать?» Школа надоела до чертиков, а тут предстояло новое дело, и кто знает, вдруг это новое окажется интересным? Вот так, мальчики-девочки…

В тот день, когда они явились сообщить Марине Павловне о своем решении, она, напевая, мыла яблоки, собираясь к Сергею в пионерский лагерь. Услышав про ПТУ, Марина Павловна вначале не сообразила, о чем идет речь, а когда наконец поняла, — расстроилась и тяжело заходила по комнате, сложив на груди полные руки, с завернутыми до локтей широкими рукавами вязаной коричневой кофты. Папироса слабо дымилась в вытянутых пальцах. Длинные черные волосы несколькими прядями выбились из калачика, закрепленного на макушке круглой гребенкой.

— Не ожидала я этого от вас. Я понимаю Федора, у него золотые руки, но Вячеслав… Что ты будешь делать в этом ПТУ, Вячик? Ты романтик, фантазер, гуманитарий до мозга костей, и по складу ума и по характеру.

Федор сидел на подлокотнике вольтеровского кресла, в котором легкомысленно развалился Славка, и с мрачным видом слушал Марину Павловну.

— Вячику нужно кончать школу, — говорила она, нервно раскуривая гаснущую папиросу, — а потом поступать в институт, как это делали все его предки. В ин-сти-тут!

— В какой? — хмуро спросил Федор.

— Действительно, ба, в какой? — улыбаясь, подхватил Слава, точно речь шла не о нем.

Марина Павловна остановилась напротив.

— Господи, Вячеслав, — тихо сказала она, — неужели я проморгала тебя?!

Слава открыл было рот, но Федор жестом остановил его и сказал:

— Утрясется, Марина Павловна, вы не переживайте. Десятилетка будет и дело стоящее в руках. Хватит дурака-то валять.

— А потом хоть в институт, хоть прямо в академики! — подхватил Слава. — Учите меня на академика, я хороший!

— Не балагань, — холодно сказала Марина Павловна и повернулась к Федору. — Ты считаешь, что в школе вы валяете дурака?

— А то нет? — Федор удивился вопросу. Для него все было предельно ясно. — Вы можете Славку не пускать, ваше дело. Я-то пойду. Только потом пожалеете.

— Почему же? — в свою очередь, удивилась Марина Павловна.

— Кончит Славка, десятилетку — и ни два ни полтора. Если бы его хоть куда тянуло особенно или талант был… А то все как маленький: интересно — неинтересно…

— Послушайте, вы! — обиженно воскликнул Славка. — Я тоже, кажется, здесь присутствую!

Федор насмешливо посмотрел на него.

— Поэтому и говорю. Еще один мыльный пузырь в модной сорочке появится. А потом рабочие смеются: инженер… резец от фрезы отличить не может.

Федор никогда еще не был таким многословным. На Марину Павловну это произвело впечатление. Слава тревожно смотрел на страдальческое выражение бабушкиного лица. Неужто станет противиться? Мальчики-девочки, тогда все! Пишите письма и произносите речи: «Спи спокойно, дорогой товарищ, ты это заслужил»… В опо-сты-левшей школе-е похоро-онят меня-я, даже Федька не у-узнае-ет, где… Ах, черт! Милая бабушка, во имя твоих геомозолей и боевой пороховой юности…

Бабушка перестала ходить.

— Так ты говоришь, что в этом… как его… ПТУ десятилетка? — спросила она, подчеркнуто обращаясь к Федору.

Федор кивнул.

Марина Павловна помолчала. Слава понимал причину ее главного мучения. Ей хотелось оттянуть решение до приезда сына. Оттянуть, не взваливая тяжесть ответственности на свои плечи. Если бы она знала, что Слава и сам еще колеблется, что желание поступить в ПТУ возрастает только с ее возражениями. И самое главное: что привлекает его не дело, а перемена в жизни. Но по лицу Славы она ничего не смогла понять и сказала:

— Ладно. Если не ошибаюсь, вы пытаетесь найти в жизни смысл? Учеба, даже отличная, без цели — жизни не осмысливает. Это-то верно. Что ж, не буду мешать. Обретайте. Только хочу предупредить: ищите смысл, но смотрите, чтобы поиск его не стал профессией. К сожалению, и так бывает.

В ту минуту Славке показалось, что исполнилось главное его желание.

А его ли? Может, все-таки Федора?

Даже теперь, после недели занятий в училище, Слава не смог бы ответить на этот вопрос определенно. Федор считал, что они выросли из коротких штанишек, — Слава не возражал. Он тоже хотел настоящего дела, интересного дела, без обыденной рутины. Чтоб каждый день новое. И пока он находился в училище вместе с Федором, пока рядом с ним был мастер, Слава забывал о своих сомнениях, с головой уходя в работу. «Ладно, — думал он, — там видно будет».

Глава вторая. «Чур, я в вашей команде!»

1

Они толпились возле мастерской, исподлобья разглядывая друг друга: двадцать восемь парней из разных школ и районов. Каждый старался держаться независимо-небрежно, оберегая себя от вопроса: «А ты почему в ПТУ? Из школы выперли?»

Железная дверь мастерской распахнулась, и на площадку, пригнув голову, чтобы не стукнуться о притолоку, шагнул коротко стриженный черноглазый парень — рыжеватая борода колечками. Не парень, а мечта баскетбольных тренеров. Он оглядел ребят веселыми глазами и ухватился за бороду.

— Прошу прощения, красавцы. Кого хороним?

Ребята растерялись. В словах парня была неприкрытая издевка.

— Кстати, забыл представиться: отныне и на все последующие три года — я ваш мастер. Виктор Львович Шалевич.

Рядом со Славой хихикнул вихрастый паренек:

— От такого Шалевича — ошалеешь…

Стоявшие поблизости заулыбались, но большинство смотрело на мастера настороженно. А он уже не веселился, он сочувствовал:

Ребята злились, но молчали. Никому не хотелось нарываться с первого же дня.

— Молчите? И правильно. Ваши мысли на эту тему я знаю. Они стандартны, как чертежная доска. И что характерно, так же плоски.

Славка не выдержал. Он не терпел насмешек, а мастер точно подрядился издеваться над ними. Ничего себе — первая встреча с наставником! Что же дальше будет? И спросил с вызовом:

— Например?

Мастер благожелательно улыбнулся, огладил бороду. Мягкий бас зазвучал кротко и доверительно:

— Ну, кто же сам идет в ПТУ? Только неудачники. Те, от кого школа отказалась. Я угадал? Правда, среди вас есть несколько человек с отличными свидетельствами, но как доказать знакомым, что сам? Все равно не поверят… и еще примутся жалеть загубленные способности.

Славка смутился. Мастер попал в точку, но признаться в этом, бросив вызов, было как-то неловко. Он оглянулся: толпа перед мастерской из независимых единиц сплотилась за это время в тесный коллектив равно обиженных. На хмурых лицах ясно читалось: что за дела? Кто ему право дал издеваться? Пусть еще хоть слово скажет…

И мастер сказал:

— Так вот, красавцы, договоримся сразу: все жалобные разговоры родных и знакомых на эту тему — к черту! Мне не нужны комплексующие неудачники.

На квадратных челюстях Федора вздулись и опали желваки.

— А кто вам нужен? — тяжело спросил он.

— Мужчины, знающие себе цену. Прошу за мной.

Славка придержал недобрые слова. С этим типом, по-видимому, еще придется сцепиться в недалеком будущем, так что, мальчики-девочки, не все сразу. Странная прелюдия, кажется, кончена и сейчас их введут, наконец, в мастерскую… Но Виктор Львович уверенно прошел сквозь толпу и, не оглядываясь, сбежал по узкой железной лестнице во двор. Парни, вконец сбитые с толку, нехотя побрели следом. Обида и растерянность сближали их, заставляя невольно держаться друг друга.

Мастер стоял на волейбольной площадке в картинной позе интеллигентного землекопа: с лопатой на плече и подбоченясь.

Квадратный двор училища с двух сторон был огорожен каменным забором. Справа тянулось приземистое строение, прорезанное громадной аркой, мастерские же, выходя фасадом на улицу, замыкали квадрат. Волейбольная площадка занимала середину двора, перед входом в мастерские.

С одной стороны площадки лежали грудой старые серые бревна, а с другой шла от учебного корпуса к забору глубокая канава, окаймленная кучами поросшей старой травой земли.

— Подтянись, красавцы! — весело крикнул мастер. — Вас ждут великие дела!

— Какие еще дела? — недовольно проворчал тощий нескладный парень, глядя с подозрением на лопату.

— Конкурс эрудитов, — ответил мастер. — Как по-вашему, что у меня в руках?

Вихрастый паренек подмигнул Славе и вылез вперед.

— Трактор, — выпалил он, уставясь на мастера нахальными глазами.

На хмурых лицах парней замелькали улыбки.

— Шестиствольный пулемет, — снисходительно включаясь в игру, предположил Слава.

Федор неодобрительно покачал головой. Он не терпел баловства. Одно дело, если в свободное время, но ведь сейчас-то должны идти серьезные занятия… Остальные с удовольствием подхватили почин вихрастого и Славы.

— Комбайн!

— Летающая тарелка!

Каждый выкрик сопровождался хохотом. Мастер смеялся вместе с ребятами, пока тощий парень не брякнул словцо, которое повергло парней в смущение. Смех оборвался.

Мастер снял лопату с плеча и сказал брезгливо:

— Простите, не понял. С языком кретинов не знаком.

Тощий парень покраснел.

— А чо я сказал? Чо? — испуганно забормотал он, оглядываясь на притихших в смущении ребят.

— Заткнись, — посоветовал Федор вполголоса.

Мастер одарил его взглядом единомышленника и повернулся к парню, но тот, страшась насмешливого языка мастера, закричал:

— Навалились на одного! А я ничо такого и не сказал! Я сказал: лопата!

Слова его заглушил дружный хохот. Мастер покрутил головой в радостном изумлении.

— Милый вы мой! Да вы же прекрасно владеете русским языком! И какая эрудиция! Это действительно настоящая лопата. А теперь, красавцы, два шага вперед, кто хоть раз в жизни держал сам или хотя бы видел в кино, как ее держат в руках.

Перебрасываясь шуточками и посмеиваясь, шагнули все. И не просто шагнули, а окружили мастера, весело ожидая, что он еще придумает.

Мастер сказал:

— Перед вами канава. Ее вырыли строители весной, чтобы подключить училище к заводской котельной. Сначала вырыли, потом подумали и нашли путь экономней. А канава осталась. Наша задача — зарыть ее. Привести двор и волейбольную площадку в терпимое состояние. Итак, красавцы, вперед! Лопаты в мастерской под лестницей.

Работа закипела. Через полчаса парни уже знали друг друга по именам и старались вовсю, не желая отставать от мастера. Он работал без рубашки, аккуратно повесив ее вместе с коричневой замшевой курточкой на волейбольную сетку. Белая майка плотно облегала загорелый мускулистый торс. Парни с завистливым уважением поглядывали на его бицепсы — силен, ничего не скажешь.

Слава спросил:

— Виктор Львович, а каким видом спорта вы особенно увлекаетесь?

— Лыжи, борьба, гребля… Хватит?

— Пожалуй. Лично я предпочитаю плавание.

— У доски, — вставил вихрастый насмешник Толик Дорда.

Парни прыснули, а мастер подмигнул ребятам:

— Ничего, Толя, у доски не утонете — вытащим! Нажмем, красавцы! Ишь какую гору своротили! Ай да мы!

Слава огляделся. Действительно, канава почти сровнялась. На месте земляного холма, поросшего старой травой, чернела влажная земля. Парни уже не копали, а сгребали остатки земли лопатами. «Отлично поработали, — с удовольствием подумал Слава, — и парни в группе подобрались вроде бы неплохие, и мастер, кажется, свой парень».

В это время из глубины арки показался старший мастер училища Перов Борис Егорович по прозвищу Радиво. Борис Егорович возглавлял приемную комиссию, и ребята в полной мере познакомились с воспитательной методой старшего мастера — читать пространные нотации по любому поводу.

Перов постоял секунду в удивлении, не понимая, что происходит, затем решительно сунул руки в карманы синего халата и мелкими шажками направился к ребятам. По мере приближения на его полном лице с провисшими щеками все явственней проступали признаки праведного гнева.

— Что здесь происходит, товарищ Шалевич? — спросил Перов, не вынимая рук из карманов.

Виктор Львович воткнул лопату в землю.

— Здравствуйте, Борис Егорович. Двадцать пятая группа энтузиастов-молодцов-добровольцев рапортует: с канавой на веки веков покончено. Весной на этом месте посадим деревья.

— Какие деревья?! Что у вас сейчас по расписанию?

Виктор Львович погасил улыбку:

— Минуточку, — и подошел к Перову.

Ребята тут же побросали лопаты и столпились за спиной мастера. Перов повысил голос:

— Я требую, чтобы вы объяснили мне…

— Я же просил: минуточку! — перебил его Виктор Львович и повернулся к ребятам: — В чем дело? Разровняйте все как следует, чтобы через пять минут от канавы и помину не осталось.

Ребята нехотя взялись за лопаты, но не сдвинулись

— Отойдемте в сторону.

Перов сделал два шага и тут же заговорил. Негодование было так велико, что удержать его в себе, пока они отойдут на достаточное от ребят расстояние, Перов был просто не в силах.

— Вид у вас, товарищ Шалевич… Какой же после этого будет у вас авторитет? Вы наставник, панибратство вам не к лицу! Я вынужден буду требовать от вас объяснительную записку за срыв занятий. Вы отдаете себе отчет? Ваша группа обязана сейчас находиться в мастерской, а не копать канавы…

Перов говорил еще долго и наставительно на излюбленную тему: «Представляете, что будет с учебным процессом, если каждый…» Виктор Львович надел рубашку и принялся медленно застегивать пуговицы. Руки вздрагивали, он долго не мог застегнуть пуговицу на воротничке, ожесточенно крутил головой и морщился.

— Я хочу, чтобы вы поняли меня правильно, — сказал наконец Перов, промокая вспотевший лоб.

— Я тоже хочу, чтобы вы поняли меня правильно, — негромко и внятно сказал Виктор Львович, — и впредь не позволяли себе устраивать выговор мастерам в присутствии учеников.

Перов побагровел.

— Что?! Вы, кажется… Да кто дал вам право?!

— Государство, если для вас это секрет. А засим извините.

И пошел к ребятам, независимо задрав бороду. Перов в замешательстве несколько секунд тупо смотрел ему в спину, машинально прикладывая платок ко лбу. Потом резко повернулся и покатился назад все быстрее и быстрее, точно синий шар, выпущенный из пращи.

— Помчался к директору, — сказал Слава презрительно.

Виктор Львович опустил на него яростные глаза.

— Вы решили стать нашим судьей, Димитриев? Вы меня знаете?

— Примерно, а что?

— Ошибаетесь. А Бориса Егоровича вы не знаете даже примерно. И с этим скудным багажом вы собрались нас рассудить? Любопытно.

Слава вспыхнул. Это «любопытно» прозвучало, как пощечина. Вот тебе и «свой парень»…

Федор сказал:

— Не бери в голову. Он прав.

— Сам знаю, — огрызнулся Слава, ревниво следя глазами за мастером: к кому из ребят он подойдет?

2

— Перед вами ма-стер-ская! — торжественно сказал мастер. — Что означает слово «мастерская» в русском языке? Место, где рождаются и работают мастера! Должен вам сказать, что в древние времена, обращаясь к человеку, знающему свое дело, в знак уважения прибавляли к его имени слово «мастер». Неплохо, а?

Когда Федор и Слава оформляли документы в приемной комиссии, они как-то случайно заглянули сюда. Но тогда мастерская не произвела на Славу особого впечатления. Слесарка и слесарка.

Чистые стальные верстаки с тисками стояли точно в боевой готовности. В четыре солдатских ряда.

В простенках между окнами высились станки, назначения которых Слава не знал, и, когда увидел среди них токарный, обрадовался ему, как школьному старому другу.

Слева от двери глухая беленая стена. Вдоль нее крашенные зеленой краской железные шкафы и щиты с набором резцов, ножовок, гаечных ключей и прочего инструмента.

Справа от входа возвышался деревянный настил, напоминающий сцену в заводских клубах. На этой сцене стояла классная доска, состоящая из двух подъемных щитов. Перед доской — длинный письменный стол со множеством отделений снизу, а чуть в стороне — большие тиски на толстой круглой ноге.

В мастерской пока царила тишина, но в этой тишине не было школьной детской безмятежности. Даже в солнечном свете, лившемся из всех десяти окон, было что-то неспокойное, будто все здесь только и ждало команды, чтобы зазвучать металлом.

Виктор Львович прошел между верстаками и остановился возле громадного станка в конце мастерской. Станок отдаленно напоминал швейную машину.

— Это фрезер. — Мастер произнес название станка, словно представлял ребятам глубокоуважаемого человека. — Среди российских мастеровых у него было другое имя: шарошка. Вкусно, правда? Конкурс эрудитов продолжается. Кто скажет, почему «шарошка»?

И ухватился за бороду в ожидании ответа. Все молчали. Федор хотел было что-то сказать, но замялся и промолчал, боясь попасть впросак.

— Ладно, не буду вас пытать. Русские мастера не признавали офранцуженное название «фреза» и звали по-нашему: «шарошка». По-русски «шарошина» — Зацепина, неровность. На этих станках обрабатывались и зубчатые колеса, и спиральные канавки, различные пазы, выемы. Сейчас, правда, есть зуборезные станки, но, как говорят, тем не менее…

Он провел по станине ладонью, улыбнулся ребятам и закончил с гордостью, снова как о человеке:

— Фрезер, как говаривал мой мастер, уважает работу точную. Человека серьезного и, что характерно, с самостоятельным умом.

Толик Дорда поднял к мастеру острый нос. В круглых зеленоватых глазах веселое недоверие.

— Ска-ажите… требования, как у космонавтов!

Мастер погладил Толика по голове и произнес нежно:

— Милый мой, Толенька, я вам сейчас все объясню: фрезеровщик многое должен решать самостоятельно. Подобрать инструмент. Подумать, как обработать ту или иную деталь. Должен уметь рассчитать режим резания, чтоб машину не загубить и деталь не запороть. Так что ваша издевка звучит грубовато и, что характерно, ма-ло-гра-мот-но.

Ребята засмеялись, а Толик простодушно поморгал длинными ресницами.

— Уж и пошутить нельзя…

— Можно, милый, можно. Только не на работе. И запомните, красавцы: машина шуток не понимает и ошибок не прощает. Розовую формулу: «Я больше не буду» — советую оставить дома, на память мамам вместе с короткими штанишками. Жить можно весело, а можно эту же жизнь и прошутить. Придется вам, красавцы, выбирать: либо — либо. Детство кончилось.

«Мальчики-девочки, — подумал Слава, — а ведь и впрямь. Люди, да что же это? Верните мне мое розовое детство! А мастер-то — будь здоров! Чудо, что за борода попалась. Ишь, как разобиделся за свою машину… — Слава взглянул на Федора. Кузнецов стоял рядом с мастером торжественный и умиротворенный, как на долгожданном празднике для посвященных. — Ну, конечно, — внутренне смеясь, подумал Слава, — речь-то идет о железках, а любая вертящаяся железяка для Федьки важнее всего».

Парни обступили станок, разглядывали его, переговаривались вполголоса.

Мастер постоял минутку, почесывая бороду, посмеиваясь, и повернулся к другому станку.

— А это — токарь! — провозгласил он. — Древнее его только гончарный круг. Точеные изделия находят часто среди древностей египетских пирамид. Одна из первых машин, которые изобрел человек, — токарный станок, что характерно. Между прочим, красавцы, токарные станки первобытного устройства еще и в наше время употребляются у некоторых народов.

Ласково щурясь и поглаживая станок ладонью, он рассказывал, как были устроены первые станки у азиатов и европейцев, подробно, в деталях, точно сам на них работал.

— На Руси токари выделывали вещь долотом, приводя ее подножкой в коловратное движение. Так и говорили: «Топать облыя и круглыя вещи»… Станочек был устроен просто: веретено или ось на бабках, которое вращалось через привод педалью, наподобие

Ребята засмеялись, живо представив себе древнее точило рядом с этим современным токарным станком. Да рядом с теми мастерами любой нынешний токаренок — профессор!

— Русские мастера на своих станочках умели выделывать такие чудеса, что и некоторым современным не под силу. Путь технического прогресса лежит через сердца и ум многих замечательных людей. Каждый из тех, кто постепенно привел древнее точило с ножным приводом к современному токарному станку, отдавал свои знания в общий котел, не заботясь о славе и рублях, как страстно заботятся об этом иные малогабаритные души.

— Малогабаритные — это как? — снова вылез Дорда.

— Малогабаритные — это те, которые судят других по себе, а не себя по другим, что характерно.

Дорда смутился, завертел головой.

— Прониклись? — спросил мастер. — Ну, тогда вот вам моя рука: всему, что знаю, всему, что умею сам, — я научу вас! Не буду вам долго рассказывать, что без токарного станка не может существовать ни одно производство, будь то фабрика детских игрушек или ракетный полигон. Я вам просто покажу, на что способна эта машина.

Он достал из шкафчика кусок латуни, включил станок и тут же, на глазах у ребят выточил рюмку.

— Братцы, я в токари пойду, пусть меня научат! — под хохот парней завопил Дорда.

Виктор Львович прошел к своему столу на возвышении и полуприсел на него, любовно оглаживая бороду двумя пальцами. Ребята притихли, ожидая, что будет дальше. За недолгий срок их знакомства они уже успели привыкнуть к неожиданным поворотам и твердо уверовали, что с этим мастером не соскучишься.

— А скажите, красавцы: кто из вас хочет быть счастливым? — негромко спросил Виктор Львович и посмотрел на Семенюка. — Вот вы, Семенюк, хотите быть счастливым?

— Может, хочу, а может, и нет, — дипломатично ответил Семенюк. Хватит с него лопаты.

— Тогда зачем же вы пришли в ПТУ?

Петя оторопело уставился на мастера. Парни удивленно переглянулись: ничего себе вопросик?!

Виктор Львович спрыгнул с возвышения и принялся расхаживать по узкому проходу между верстаками.

— Вы избрали для себя отличную специальность: слесарь-ремонтник станочного оборудования. Вслушайтесь только, как это прекрасно, по-мужски звучит! Это значит, что каждый из вас должен стать мастером на все руки. Уметь разобрать любой станок, просмотреть его подетально: что оставить, а что заменить. Дать чертеж на необходимую деталь токарю или фрезеровщику, а при нужде и самому сделать. Поэтому мы с вами будем изучать все станки, которые есть на производстве. Представляете теперь, как необходим ваш труд? А что касается счастья, то, с моей точки зрения, овладеть своим делом в совершенстве, стать незаменимым специалистом — это и есть настоящее счастье.

— Ну, как? — спросил Слава, когда они вместе выходили из мастерской.

— По-моему, отличный мужик, — сказал Федор, — комиссар!

— Точно, братцы! Комиссар! — подхватил вездесущий Дорда, бесцеремонно втискиваясь между Славой и Федором. С первой минуты знакомства Дорда держался с ребятами так непринужденно, точно они вместе ходили в детский сад. — И этот комиссар, братцы, еще даст нам прикурить от своего кадила, ох даст!

— Он вроде не поп, — удивленно сказал Федор.

— Не поп, а верующий, — весело возразил Дорда, — он же молится на свою технику и еще нас заставит!

— Будь здоров! — согласился Федор.

— Техника, слесари, новаторы, экскаваторы… — задумчиво проговорил Слава. — Неужели только в этом счастье?

…Во дворе на волейбольной площадке уже шла беспорядочная игра. Мастер подавал, а парни безуспешно пытались распасовать его пушечные подачи.

Виктор Львович поймал мяч, взглянул на часы.

— До обеда двадцать минут. Две команды на поле! Посмотрим, чему вас в школе научили.

И послал на другое поле стремительный крученый мяч.

— Комиссар! — завопил Дорда и ринулся к сетке. — Комиссар! Чур, я в вашей команде!

Глава третья. Дорога на эшафот

1

Сергей стоял в коридоре возле открытого окна и тихо злился. Через несколько минут звонок, а Вальтера все нет. Этот толстяк пригребет, конечно, к самому началу, и поговорить не успеешь.

Именно в эту минуту и подошла к нему Маруся Нарыкова. Сама подошла. Сергей даже растерялся вначале и вел себя как дурак. И ничего не мог с собой поделать. Словно язык стал чужим и нес околесицу самостоятельно.

— Димитриев, — сказала Маруся, — после уроков наше звено идет собирать макулатуру. Ты знаешь?

— Обойдетесь без меня, — сказал язык.

Сергей похолодел. Что он лопочет?! Сейчас Маруся отвернется от него и уйдет. И все… А он сам никогда в жизни уже не решится заговорить с нею.

— Почему ты грубишь? — удивилась Маруся. — Это же не я придумала. И потом… почему ты так на меня смотришь?

— Как?

— Ну, так… — Маруся приподняла брови и округлила глаза. Лицо ее сразу стало бессмысленным, как у младенца на рекламе «Пейте кефир».

— Нужна ты мне, — сказал язык, а Сергей попытался отвести взгляд и не смог.

Маруся склонила голову к плечу и улыбнулась, чуть прикрыв глаза. Она всегда, когда улыбалась, прикрывала глаза, как прикрывают ладонью зажженный фонарь: такие яркие, синие были у нее глаза — не глаза, а глазищи, с темными густыми ресницами-занавесками.

— Не упрямься, Димитриев, ты же не хочешь, чтобы наше звено было хуже других, правда? Я на тебя надеюсь, Димитриев. Придешь?

И тут Сергей наконец опомнился: прикусил язык и кивнул. Конечно, придет. Маруся улыбнулась и побежала в класс, где на всю школу хохотали над чем-то девчонки.

Сергей стоял и смотрел ей вслед. Он чувствовал себя сейчас таким счастливым, будто Маруся позвала его побродить вдвоем по набережной, а не таскаться по чужим темным лестницам, выпрашивая старую бумагу.

Вадик Ефимов с разбега стукнул Сергея по спине папкой.

— Привет, Серый! Ты чего стоишь и рот до ушей?

— А мы с Нарыковой пойдем после уроков макулатуру собирать, — сказал Сергей и предложил щедро: — Пошли с нами?

Вадик скривил губы.

— Нашел дурака… Мне вся эта макулатура — во! — Он провел ребром ладони под подбородком.

Сергей медленно спускался с облаков.

— Да плюнь ты на эту Донну Маню! — сказал Вадик. — Подумаешь, заделалась звеньевой и воображает.

Земля все еще кружилась под ногами. Сергей виновато улыбнулся.

— Нет. Она ждать будет.

— Скажи-ите пожалуйста… — насмешливо протянул Вадик и пропел: — Ах, эти синие глаза-а в китайском стиле, адын туда, другой сюда — они меня прельстили!

Сергею показалось, что его голова попала в горячую печку, — так жарко стало щекам. Наверное, вся школа слышала, как этот гад издевался над Нарыковой.

— Ты что сказал? — переспросил он. — А ну, повтори!

— Обалдел? Нашел из-за кого бочку катить. Жени-их!

Сергей размахнулся и двинул Ефимова кулаком в ухо. Он отшатнулся, схватился за ухо. Белое лицо его съежилось от боли.

И тут, как нарочно, из-за угла коридора вывернулась Полинка Воробьева — самая сведущая девчонка в школе. Она всегда все видела, все слышала, про все знала. Ребята прозвали ее Интерпол.

— Ага! — закричала Полинка. — Деретесь?!

— Сама ты дерешься, — буркнул Сергей и сунул руки в карманы. Он вообще не любил драться, а с Вадиком Ефимовым они жили в одном доме, на одной лестнице…

— Ну, конечно! Думаете, я слепая? Я все, все видела своими глазами! — Полинка просто захлебывалась от возбуждения, до того любила быть в курсе дела. — Ты, Димитриев, ка-ак треснешь, ка-ак раз-мах-нешься…

Остренький носик Полинки подрагивал, как у мыши, почуявшей запах сыра, да и вся она походила на беспокойную белую мышку с голубым бантом, болтавшимся где-то возле уха на растрепанных коротких волосах.

— Ефимов, бедненький, тебе очень больно? — страдающим голосом вопросила она. Ну, прямо сестра милосердная…

Вадик опустил руку. Большое белое ухо стало багровым.

— А то нет… — процедил он, оттолкнув от себя сострадающую Интерпол, и глянул на Сергея узкими глазами:

— Ладно, Серый, запомни: за мной не пропадет!

— Давай, — сказал Сергей.

2

Раздался звонок. В конце длинного узкого, как светлый тоннель, коридора показалась новая учительница русского языка Нина Андреевна.

Сергей влетел в класс, сунул портфель в ящик стола, и тут же рядом с ним плюхнулся на скамейку вспотевший Вальтер. Галстук на боку, пиджак нараспашку. На носу и толстых щеках желтые пятна.

Сергей поглядел на него с возмущением: так и есть — друг пропадает, а этот толстяк яичницу лопает!

— Во дал космическую скорость, — тяжело отдуваясь, сказал Вальтер. — Куц рядом со мной щенок. А ты чего весь из себя сердитый?

— Ничего. Мог бы один раз и не позавтракать.

— У меня голова на голодный желудок не работает, — добродушно возразил Вальтер. — Пища — залог отличной учебы.

Сергей улыбнулся. Обида на друга пропала, да и не мог он долго сердиться на верного Вальтера Скотта. Тем более что сам Валька никогда не обижался на Сергея, что бы между ними ни произошло. Однажды, еще в третьем классе, Сергей обиделся и заявил: «Пошел ты…» Валька страшно удивился и сказал: «Не пойду».

Сергей вытащил из кармана носовой платок и сунул Вальтеру.

— Витрину умой, детский сад.

С порога класса раздалось:

— Здравствуйте!

Нина Андреевна вытащила из портфеля кипу тетрадей с контрольными работами, положила ее на стол перед собой и ладонями аккуратно, с боков, подровняла стопку.

— Порадовали вы меня, нечего сказать. — Она села и раскрыла верхнюю тетрадь. — Диву даюсь, как вас только перевели в шестой класс с этакой грамотностью! Я бы вас всех оставила на второй год по русскому языку. Всех, за исключением Ефимова, Нарыковой и Быкова. Эти-то хоть вытянули на четверку. Остальные тройки и двойки… Стыдно сказать, шестой класс! Димитриев?

Она окинула класс вопросительным взглядом.

Сергей встал.

— Я Димитриев, а что?

— Иди к доске.

— Покойному было двенадцать лет, — скорбно прошептал Вальтер.

Сергей возвел очи горе — дескать, не поминайте лихом — и поплелся «вдаль от Родины», как ребята называли вызов к доске.

Нина Андреевна ждала его, и злосчастная тетрадь в ее руках была уже не просто тетрадью с контрольной рядовой работой, а тяжким обвинением.

Диктовала Нина Андреевна громко, отчетливо, точно вбивала каждое слово в голову.

И Сергей написал:

«Он сделал палезное дело и сам был не сказано рад этому».

На точке мел раскрошился. Сергей опустил руку, перечитал написанное, неуверенно почесал затылок, испачкав мелом черный ежик, затем решительно исправил в слове «сделал» «с» на «з» и оглянулся.

Вальтер делал ему какие-то непонятные знаки, стукал себя кулаком по лбу. Интерпол писала что-то в воздухе пальцем.

— Все? — спросила Нина Андреевна. — Подумай и проверь еще раз.

— А чего? По-моему, все правильно…

— По-твоему, может быть, а вот по-русски… Скажи мне, Димитриев: ты за всю свою жизнь выучил как следует хоть одно правило?

— Выучил.

— Какое же?

— Уличного движения.

Ребята хохотали так, словно у доски стоял Юрий Никулин. Сергей тоже заулыбался. Он весело оглядел класс, и отовсюду на него смотрели бедовые лица заговорщиков. Каждый из ребят мог оказаться на его месте, да и был не раз, поэтому казнь у доски не считалась позором.

Маруся тоже смеялась, но смеялась беззвучно, только вздрагивали крылышки черного фартука и щурились глаза. Но в их развеселой синеве виднелась та самая жалость, которой жалеют смешных уродцев.

Сергей поперхнулся улыбкой, словно из воздуха разом исчез кислород.

— Возьми свою, с позволения сказать, работу и завтра останешься после уроков на дополнительные занятия. Боюсь, Димитриев, что с такими знаниями тебе прямой путь в ПТУ.

— А у них это наследственное! — выкрикнул Вадик.

— Ефимов, не возникай! — громыхнул Вальтер Скотт.

Все это происходило в классе среди нормальных людей, но Сергея среди них не было. Его не стало сразу, точно жалость в глазах Маруси обладала убийственной силой.

Сотни людей всходили на эшафот, но за всю историю человечества никто не сходил с эшафота после казни.

Сергей был первым. Тысячу лет он шел от доски к своему столу, и тысячу лет набирался мужества, чтобы пройти мимо Маруси и не превратиться в горстку пепла.

После занятий Сергей хотел незаметно улизнуть домой. Жизнь потеряла для него теперь всякую привлекательность, и даже поломанный отцовский радиоприемник, о котором он собирался говорить с Вальтером, из большой беды стал песчинкой.

Больше всего он боялся, что за ним увяжется верный Вальтер и придется что-то говорить и что-то объяснять, но друг неожиданно погиб на последнем уроке географии и теперь потел возле карты, отыскивая пустыню Гоби в Африке.

— Пустыня Гоби простирается… берет начало… площадь которой имеет…

Географичка, она же классный руководитель, или, попросту, классная мама, Антонина Петровна сидела за столом пригорюнившись и смотрела на Вальтера обиженными глазами.

— Валентин Быков, — наконец не выдержала она, а может, ей просто надоело смотреть, как Вальтер шарит указкой по экватору, — а ты имеешь уважение к учителю?

— Антонина Петровна, зачем вы так?! — вскричал Вальтер.

— Тогда почему ты не выучил урок?

— Я учил, честное слово! Прямо провал какой-то в памяти образовался…

— Возьми учебник и заполни свой провал. Я подожду. Ребята, можете быть свободны. До свидания.

Класс опустел. Сергей томился. Судя по пузырям, которые пускал Вальтер, гибель была затяжной, а Сергею не терпелось поскорее уйти из школы, где все напоминало о недавнем позоре. И хотя было

В раздевалке его прихватила Интерпол.

— Димитриев, как не стыдно! Тебя ждут, ждут, а ты прохлаждаешься!

Сергей уставился на нее, как на привидение.

— Кто меня ждет?

— Нарыкова, кто же еще?

Вот именно, кто же еще?! Будто Нарыкова ждала его каждый день. И еще не известно: ждет ли? Эта Интерпол что угодно способна придумать.

— Брось, — сказал Сергей как можно равнодушнее и отвернулся.

Возле них остановился Ефимов и стал медленно затягивать молнию на папке. Интерпол возбужденно завертела головой, стараясь удержать в поле зрения одновременно Сергея и Вадима. Голубой бант болтался над ухом надломленным цветком.

— Ах вот как, его ждут, а он «брось»?! — громче, чем нужно, заверещала Полинка. — Нарыкова мне сама сказала: «Иди посмотри, где там Димитриев болтается?» Она тебя в скверике ждет.

Глава четвертая. Мак у Латура

1

Скверик зеленел напротив школы. Собственно, и не скверик даже, а зажатые домами несколько деревьев да серый цементный фонтан граммофоном. Маруся сидела на низкой лавочке под старым, наполовину засохшим кленом. Здесь царила вечная тень, и Маруся спрятала руки в карманы клетчатой курточки с капюшоном, отороченным белым мехом. На коленях у нее лежал свернутый полиэтиленовый мешок.

Увидев Сергея, Маруся встала.

— Димитриев, я жду, жду, замерзла вся, а тебя все нет… Договорились же. Я уже думала, что ты не хозяин своему слову. Все ребята уже разошлись, только мы с тобой отстаем.

«Мы с тобой!» Сергей просто ошалел от радости. А он-то, дурак, развел кисель…

— Нарыкова, спорим, тебе не допрыгнуть до этой ветки?!

— До какой?

Сергей показал на толстую ветку, простершуюся высоко над дорожкой. Ребята иногда устраивали здесь турниры, и Сергею еще никогда не удавалось допрыгнуть. Но это было раньше, а сейчас он чувствовал: будь ветка в два раза выше, он непременно допрыгнет до нее.

— Ты с ума сошел. Высоко! — испуганно сказала Маруся.

Сергей швырнул портфель на землю, разбежался, взлетел над землей и повис на ветке, раскачиваясь как обезьяна.

— Ага! — торжествуя, закричал он. — А ты не верила!

Сквозь листву он видел запрокинутое к нему, восхищенное лицо Маруси и готов был висеть на этой ветке до конца жизни.

Смеялся город. Веселилась улица. Звенели смехом трамваи. Прохожие плыли над землей. И все вокруг было расцвечено яркими красками. Даже тусклые лестницы в домах, где уныло пахло кошками и кислой капустой, превратились в сказочные лабиринты.

— Давай теперь я понесу.

Сергей забрал у Маруси портфель и мешок из полиэтилена. Случайно оглянувшись, он увидел, как из школы вышел Вальтер и остановился на углу, озираясь. Наверное, искал его. Сергей хотел было крикнуть, позвать Вальку с собой, но Маруся приложила палец к губам и таинственно прошептала:

— Тс-с… Смотрит…

Возле подворотни притаилась урна: два красных шарика на железной ножке. Стояла и холодно присматривалась к улице.

— Как будто марсианин спрятался под землю, а глаза выставил. Похоже, правда?

— Ага, — сказал Сергей, — притворился урной, а сам наблюдает за нами… А ты Брэдбери читала? Рэя Брэдбери?

— Читала.

— А Стругацких?

— И Стругацких читала.

Сергей остановился пораженный.

— Брось… Разве девчонки серьезные книги читают?

Маруся тоже остановилась.

— По-твоему, выходит, девчонки не люди, да?

— Почему? Люди. Только я думал, что девчонки все больше про любовь читают.

— Ну, конечно, — обиженно перебила его Маруся, — кому это интересно — про любовь… Я, например, терпеть не могу про любовь.

Сергей засмеялся.

— А вот и неправда! Я сам видел, как ты Бальзака читала!

Маруся покраснела, будто ее уличили в чем-то нехорошем.

— Ну, конечно… много ты понимаешь! Бальзак — великий французский писатель, а ты…

— Кто? Бальзак? Бальзак — женский писатель, если ты хочешь знать! Вот Дюма — это сила! Это, я понимаю, великий писатель!

Маруся открыла рот, хотела что-то сказать и ничего не сказала. Только тряхнула в негодовании головой. Каштановая прядь выбилась из прически и упала ей на лицо. Маруся сердито подула на нее, прядь вздыбилась, затрепетала и снова прикрыла глаз и щеку. Тогда Маруся резко сунула волосы под капюшон, повернулась и пошла вперед.

Сергей удивленно смотрел на обиженную спину Маруси. Он не понимал, что случилось. Разве человек не имеет права на свое мнение? Вот и заводи после этого с девчонками серьезные разговоры…

Сергей догнал Марусю и осторожно тронул ее за рукав.

— Нарыкова, чего ты, в самом деле? Брось…

Маруся отдернула руку. Всем своим видом она показывала, что больше не желает иметь с ним ничего общего.

— В зоопарк привезли больших крокодилов, — грустно сказал Сергей, — а для крокодильчат места не хватило. Теперь они стоят в очереди в кассу за билетами…

Маруся остановилась. Губы ее изумленно дрогнули.

— Зачем им билеты?

— На родителей посмотреть. Денег у них нет, а крокодиловым слезам никто не хочет верить.

— Димитриев, — смеясь, сказала Маруся, — ты невозможный человек! Я и не знала, что ты такой… такой выдумщик!

— Я не выдумщик, — сказал Сергей печально, — я человек, набитый обрывками информации, как справочник туриста. Так говорит моя бабушка. А она всегда знает, что говорит.

— Да? А что она еще говорит?

— Много чего. Например, что прогресс двигают женщины.

— Почему?

— Потому, что у мужчин для такой долгой работы не хватило бы терпения.

Ссора была забыта.

Они вошли в парадные двери старинного дома. Здесь было полутемно и пахло лежалыми яблоками. Большие овальные окна лестничных площадок были застеклены разноцветными стеклами и с трудом пропускали свет.

— Вот бы нам набрать здесь сразу мешок макулатуры, — мечтательно сказала Маруся, — а то есть такие лестницы, что и заходить не хочется.

Сергей кивнул. Он уже не слышал, что говорила Маруся. В голове у него все быстрее и быстрее раскручивались слова, обретая странный, неожиданный смысл. И от этой словесной карусели поднялось в его душе счастливое волнение. Он взбежал на несколько ступенек вверх и повернулся к Марусе.

— Может, сто, а может, и тысячу лет назад, — таинственным голосом начал он, — далеко-далеко в незнакомой стране жил да был Мак у горы Латур. Был он весь с головы до ног сделан из старой бумаги: голова — из книг, колпак — из разноцветных глянцевых обложек, а борода — из старых пыльных газет… И гора Латур тоже была бумажной. А раз Мак был из бумаги, то люди думали, что у него и душа бумажная, и не дали ему никакой фамилии. Звали его просто: Мак у Латура. Наверное, тысячу лет сидел Мак у своей горы. Люди считали, что всю старую

Сергей замолчал и со страхом взглянул на Марусю: если засмеется — все пропало…

Маруся смотрела на него, приоткрыв рот.

— Это ты сам придумал? Вот прямо сейчас?

Сергей перевел дыхание и сказал дурашливо:

— А чего… Мы всё могём!

Маруся покачала головой.

— Счастливый… Я бы так не смогла. Я тоже очень люблю сказки, только мама не разрешала мне их читать. Она говорила, что сказки — это дурман.

— Как это — дурман?

— Ну, она говорит, что в сказках все легко и просто, а в жизни все трудно и сложно, и поэтому нельзя забивать детям головы ерундой, понимаешь?

— Нет, — честно сказал Сергей, — не понимаю. Дурман? А бабушка говорит, что сказки — душа народа…

Маруся сморщила лоб и пощелкала пальцами, подыскивая слова.

— Ну, как тебе объяснить… В общем, если читать детям сказки, они вместо того чтобы трудиться, будут надеяться на чудо и искать в жизни то, чего на самом деле нет.

Сергей ошеломленно уставился на Марусю.

— Погоди, Нарыкова. Значит, по-твоему…

— Это не по-моему, это мама так считает.

— Ладно, пусть не по-твоему. Если так, значит, и художники ни к чему? И писатели?

— А вот и нет. Художники изображают то, что есть.

— Привет! Люди же не слепые, они и сами видят то, что есть. Тогда бы одних фотографов хватило.

Маруся прислонилась к стене и стала медленно накручивать длинную прядь на палец. Лицо ее было серьезным и опечаленным. Сергею вдруг представилась ее мать: белая, длинная, точно изразцовая голландская печка. Она стояла рядом с Марусей и говорила однотонно: «Не смей читать сказки…» И в комнате у них холодно и серо. И даже кошки нет…

От этих мыслей ему стало не по себе. Волшебство исчезло.

— Зачем же ты тогда фантастику читаешь?

— Интересно. — Маруся оживилась. — Знаешь, хочется узнать новое и как будет потом, после нас. Ну, и вообще, мысли всякие приходят в голову.

— Ага, мысли приходят! — обрадовался Сергей. — А говоришь — ерунда! — Он подбросил портфель, поймал его и съехал по перилам вниз к лифту.

— Пошли, Нарыкова, по квартирам, а то ребята нас не дождутся.

Но оказалось, что в этом старинном доме жили на редкость хозяйственные люди. Они хранили старую бумагу как память и предпочитали сказке быль. Обойдя весь дом, ребята собрали всего несколько журналов и кипу пыльных газет.

— Димитриев, — жалобно сказала Маруся, — мы еще не набрали ничего, а я ужасно устала.

— Иди в скверик и подожди меня, — сказал Сергей, — я сейчас по-быстрому обойду следующий дом. Чего-нибудь да соберу.

— Ну, конечно, как это я брошу тебя одного?

— Иди, иди, — сурово сказал Сергей, чувствуя себя настоящим мужчиной.

Маруся покорно улыбнулась и побежала в скверик. Сергей вихрем пронесся по парадным и черным лестницам следующего дома, сложил небогатую добычу в мешок и вприпрыжку побежал к Марусе.

Все-таки хорошо жить на свете! И даже школа хорошее дело, если вдуматься. Но вдумываться Сергею не хотелось, слишком легко было у него сегодня на душе. И еще — жили вокруг разные слова. Ко всем людям они поворачивались только одним боком, а Сергею казалось, что он видит их совсем по-другому, изнутри. И цветными.

Сзади Сергея какая-то женщина крикнула кому-то: «Здравствуйте!» Сергей замедлил бег. Сколько раз он слышал это слово и не замечал, какое оно теплое, янтарное. «Здравствуйте» значит «живите долго». А то выдумали: «Привет!» Что такое «привет»? С приветом! От этого ни тепло ни холодно. А вот сказать человеку «здравствуй», то есть «живи тысячу лет и будь всегда здоров», — это да! Говорят, есть племя, которое здоровается так: встретятся два чудака, и один другому заявляет: «Я здоров»… Сборище эгоистов!

— Серый!

Сергей оглянулся. Возле школы стоял, сунув руки в карманы форменных брюк, Вадим Ефимов. Стоял так, будто поджидал кого-то.

Сергей вспомнил про утреннюю ссору, и радостное настроение стало понемногу замирать. Он хотел было сделать вид, что не слышит, но потом решил, что Ефимов может расценить это как трусость. Сергей свернул к школе и подошел к Ефимову.

Вадик смотрел на него и улыбался, словно никакой ссоры вообще не было. Сергей насторожился. Что это с Ефимом? Уж что-что, а прощать обиды просто так Вадик не умел.

Ефимов отделился от стены и дружелюбно спросил:

— Много набрали?

Сергей поставил на землю наполненный до половины мешок. Ефимов сочувственно покивал головой.

— Не густо…

— Да уж, — сказал Сергей, чтобы что-нибудь сказать. Он не мог решить, как ему держаться с Ефимом. До сих пор они особенно не дружили, но и никогда не ссорились.

Вадим был почти на голову длиннее Сергея, шире в плечах. Чистенький, розовый, голубоглазый, с темными, точно выведенными циркулем, бровями и белокурым вьющимся чубом. Образцово-показательный пионер — находка для кино.

— А я тебя ждал, — сказал Ефимов.

Сергей нахмурился.

— Меня? Посчитаться хочешь?

— Все помнить — мозгов не хватит, — великодушно сказал Ефимов, — иди-ка сюда…

Он повернулся и пошел впереди Сергея на задний двор школы. Сергей поплелся за ним, терзаясь: Маруся ждет, а он вынужден терять время на фокусы Вадима. И сказать нельзя — начнет издеваться, как тогда, и снова не миновать драки… Интересно: что он там еще придумал?

Сергей свернул за угол и не поверил глазам своим. Между пожарной лестницей и ящиком с песком стояла деревянная тачка, груженная двумя громадными рваными мешками с макулатурой.

— Вот это прикол! — только и нашелся Сергей. — Где взял?

— Там уже нету, — скромно сказал Вадик. — Бери, для тебя приготовил. У матери этого добра в жакте — вагон. Я-то за свое звено распинаться не собираюсь. Да и какая разница, кто сдаст, верно? Государству-то все одно.

Сергей во все глаза смотрел на Ефимова, чувствуя себя в эту минуту стопроцентной свиньей.

— Ефим, ты понимаешь, ты…

— Не

И ушел.

2

Возле приемного пункта во дворе универмага собралось все звено с мешками и авоськами, набитыми бумагой. Вальтер тоже был здесь. Сидел на ящике и терпеливо ждал Сергея.

Тачка с мешками была встречена такими воплями, что им позавидовали бы самые дикие дикари.

— Это все Димитриев, — сияя глазами, говорила Маруся.

— Граждане, качать Серого! — вопил Вальтер, гордый неожиданным успехом друга.

Сергей отбивался.

— Бросьте, это же не я… то есть не совсем я…

Но его никто не слушал. Маруся заявила, что скромность, конечно, лучшее украшение человека и они все про это читали, но затирать прекрасные поступки лучших людей звена она тоже никому не позволит. Пионерская дружина должна знать своих героев! Ребята поддержали ее дружным «гип-гип, ура-а!»

Из будки выглянула приемщица и заявила: если школьники не прекратят сумасшедший дом, она закроет пункт, и пусть они девают свое добро куда хотят.

Во двор вкатился небритый краснолицый дядька в зеленой дворницкой куртке и длинном брезентовом фартуке.

— Сволочь! — хриплым голосом закричал он. — Я тебе покажу воровать! Я тебе…

— Спокойнее, дядя, — сказал Вальтер, — вокруг вас дети.

— Дети?! — Дядька сплюнул. — Дети! На минуту оставил тачку, кружку пива выпить, прихожу, елки зеленые, а ее нет. Хорошо, один ваш малец подсказал, куда ее поволокли. Дети!

Сергей почувствовал, как на него навалилась густая, душная тишина. И в этой тишине, как в омуте, утонули все звуки жизни, кроме хриплого, бьющего по лицу:

— Ворье! Привыкли чужими руками жар загребать! А еще в красных галстуках, бесстыжие рожи!

— Я не вор, — деревянными губами выговорил наконец Сергей.

Его никто не услышал. Ребята растерянно сбились в кучу, а Маруся как стояла, так и осталась стоять рядом с Сергеем, только лицо у нее стало серым, как бумага, которой были набиты мешки.

Дворник откатил тачку к двери пункта и схватил Сергея. Пальцы у него были железными, они сомкнулись вокруг Сережкиного предплечья капканами.

Вальтер опомнился, подскочил к дворнику и стал вырывать Сергея из его рук.

— Да не брал он вашу тачку! Пустите его! Не имеете права хватать, слышите?!

Дворник легко, одной рукой отбросил Вальтера.

— О правах заговорил, щенок? А воровать у тебя тоже есть право? Вот я вас счас обоих сведу в милицию, там живо разберутся, елки зеленые!

— И ведите! А употреблять всякие выражения нечего, а то мы с вас пример можем взять.

Но дворник неожиданно остыл, выпустил Сергея и сказал почти добродушно:

— Вот же уродилось у кого-то радио… Понимал бы что, а то болтать научились да отцовский хлеб жевать… и туда же! О правах на каждом углу орут! Скажите спасибо, что у меня такой же огурец растет… В другой раз за такие дела голову оторву, понял, елки в лес, или объяснить по шее?

Сергей стоял неподвижно, безвольно опустив руки, и тупо смотрел на тачку.

Вальтер повернулся к нему. Толстые губы вздрагивали. Казалось, добродушный, невозмутимый Вальтер Скотт сейчас закричит в гневе, затопает ногами…

— Знаешь что, Серый… храни в следующий раз деньги в сберегательной кассе.

Сергей встрепенулся.

— Валька, честное слово, не брал я ее. Это все Ва…

— Эх ты… Мак у Латура, — тихо сказала Маруся и пошла со двора. Сергей растерянно смотрел ей вслед. Перед его глазами, как застывшая картина, светилось яркое солнечное пятно калитки в деревянных темных воротах и в этом ослепительном пятне чужая, сгорбленная фигурка Маруси…

Сергей схватил портфель и помчался к школе. И все время, пока он бежал, перед его глазами цветной афишей мелькало розовое, улыбающееся, дружеское лицо Ефимова.

Вадик с редколлегией стоял в вестибюле и наблюдал, как Интерпол старательно прикалывает к щиту на стене отрядную стенгазету. Краска на газете еще не просохла, и Ефимов вслух переживал, что могут образоваться потеки и испортится внешний вид газеты.

Сергей ворвался в вестибюль, как разъяренный бык с бандерильей в боку. Подбежав к Ефимову, он рывком повернул его к себе.

— Ты… тачку… где взял?!

— К-какую тачку? — удивился Ефимов, бледнея.

— Обыкновенную! Какую мне подсунул!

Интерпол спрыгнула со стула и подскочила к Сергею.

— Димитриев, опять за старое принялся?!

Ефимов попятился к ребятам.

— Граждане, да он тронулся! — оправившись от испуга, насмешливо крикнул Вадик. — Тачкой какой-то бредит! Ты что, Серый, как братец, работягой заделался?

Сергей рукавом вытер пот, размазав грязь по лицу, и в смятении уставился на Ефимова. Пока он бежал в школу, ему казалось: стоит только схватить Ефимова за руку, как все прояснится. Но Вадим ускользал от ответа…

Сергей подобрался, точно готовился к прыжку.

— Не прикидывайся шлангом! Говори: где взял тачку?

— Да не видел я никакой тачки!

Ефимов возмутился так искренне, что Сергей на секунду усомнился: может, ему это все приснилось?

— Я тебе дам, гад, не видел! Ты же сам мне ее подсунул!

— Я?! У тебя что, свидетели есть?

Сергей ошеломленно замолчал. Свидетели? Какие свидетели? Ах, вон оно что…

— Подлец! — крикнул он и, подняв обеими руками портфель, обрушил его на голову Ефимова.

Интерпол завизжала пронзительно, будто пожарная сирена, и повисла на Сергее мертвой хваткой. Ребята навалились, отобрали портфель и оттащили Сергея от Ефимова, держа за руки. Ефимов дрожащими пальцами размазывал по лбу кровь. Она стекала по брови на щеку и мелкими каплями расплывалась на белом крахмальном воротнике рубашки. Возле Ефимова суетилась Интерпол.

— Это что же такое получается? — кричала она. — Прямо озверел! И утром я своими глазами видела! Просто сумасшедший дурак!

— Если каждый будет не по делу портфелями размахивать! — поддержали Полинку ребята.

— Серый, ты совсем уже как с цепи сорвался!

— Разобраться надо!

— А чего разбираться? Ефим с нами в пионерской был.

В вестибюль вошла Маруся. Лицо ее было заплаканным, волосы растрепались. Увидев ее, Сергей задергался, пытаясь вырваться.

— Нарыкова! — крикнул он. — Ну, хоть ты-то поверь! Я не виноват, честное слово… Нарыкова!

Но Маруся прошла мимо, даже не взглянув на Сергея.

Вот и все.

Летел счастливый поезд. Звенели рельсы. Пели песню колеса. Светилось небо радугой. И вдруг: трах-бах! Исчез поезд. Сломалась радуга. И пропала песня. И ничего, ничего не осталось. А много ли человеку надо?

Глава пятая. Муха цеце

1

Марина Павловна шла насупясь и ни разу не взглянула на поникшего Сергея. Он плелся рядом, то отставая, то забегая вперед, стараясь поймать бабушкин взгляд. Но она упорно

Обычно Марина Павловна обходилась без очков. Даже читала, держа книгу в вытянутой руке и откинув голову, очки в это время покоились в волосах надо лбом. Но стоило Марину Павловну чем-нибудь обидеть, как она надевала очки, замолкала и сразу становилась отчужденной и недоступной. Словно вместе с очками надевала броню от обид.

На углу, возле трамвайной остановки, Сергей с тоской посмотрел на стеклянные двери домовой кухни. Бабушка частенько встречала его после школы, и они дружно шли в «Лентяйку», как в обиходе называлась домовая кухня, полакомиться свежими пирожными. Здесь пирожные были, на взгляд Сергея, вкуснее, чем в «Севере», куда они ходили всей семьей праздновать окончание Славкой и Федором восьмилетки.

Это было в июне. Отец с матерью приезжали тогда в отпуск из Индии. В доме у них было в то время людно и шумно. Бабушка ворчала: «Как на вокзале», а сама радовалась множеству интересных людей. По ночам Сергей просыпался от взрывов хохота в большой комнате. А когда гости расходились, Сергей с завистью прислушивался к таинственно-волшебным словам, которыми обменивались родители, тренируясь в хинди по самоучителю.

И тогда, в «Севере», отец веселился вовсю. Так только он один может: объединить вокруг себя самых незнакомых людей и заставить их веселиться, как маленьких. Мать сначала смущалась, когда отец на все кафе начал рассказывать забавные истории, которые приключились с ним в Таджикистане. А потом хохотала до слез. Даже молчаливая, строгая Анисья Савельевна смеялась, а уж ее-то рассмешить, кроме отца, никому не удавалось. За соседними столиками вначале удивленно оборачивались, пожимали плечами. Потом начали улыбаться. А потом даже уходить не хотели, просили отца: «Еще, пожалуйста!» А один пожилой бородач подсел к их столику и заявил, что такого компанейского человека, как Серегин отец, он в жизни не встречал. Видно, не очень-то везло ему в жизни на людей.

Славке хорошо, на отца похож. Такие же светлые волосы, зеленые глаза под широкими веками. Брови высокие, темные, а рот смешливый, со вздернутыми уголками. Из-за этих уголков, даже когда они сердятся, кажется, что улыбаются исподтишка. Да и характером Славка вылитый отец. А вот Сергей похож на мать. У матери такие же конопушки на носу, волосы черные, жесткие, а глаза сине-серые. Бабушка считает: если на мать похож — счастливый. Ничего себе счастливый… дальше некуда!

Сергей взглянул на замкнутое лицо бабушки и затосковал. С раннего детства не переносил бабушкино молчание, страдал от него глубже, чем от иронических разносов отца. Маленьким он отчаянно ревел, когда бабушка замолкала. А сейчас что делать?.. И просить прощения бессмысленно. Бабушка не признает сцен раскаяния. «Если ты понял, — говорит она, — постарайся не повторяться. А не понял, так не унижай себя и других пустыми словами».

Единственное средство, выводящее бабушку из молчания, — это юмор. Сергей лихорадочно рылся в памяти, надеясь извлечь хоть что-нибудь, что бы бабушка оценила, но ничего сносного вспомнить не мог.

— Ба, — сказал он, отчаявшись, — я прочел в «Науке и жизни»: ученые со всего мира бьют тревогу… В морских портах бешеное количество крыс развелось, и никакие яды их не берут, представляешь?

Бабушка молчала, и было не понятно, слышала ли она вообще Сережкины слова.

— Ба, ну что ты молчишь? Тебя это не интересует? — спросил он, забежав вперед.

— Меня интересуют не портовые крысы, а странное поведение моего младшего внука, — сухо сказала бабушка.

Сергей сник. Как ни старался он отдалить минуту объяснения, увести разговор в сторону, минута эта все-таки наступила. И именно сейчас, когда в бабушке не успел остыть гнев, вызванный беседой с директоршей. Уж лучше бы молчал и не лез со своим юмором…

— Значит, государству все равно, — все так же сухо продолжала бабушка, — один человек работает, другой присваивает себе его труд, а государству все равно?

— О чем ты? — удивился Сергей.

— Как о чем? — в свою очередь, удивилась бабушка. — Я повторяю ценную мысль, которой ты так щедро, не смущаясь, поделился с директрисой.

И Сергей вспомнил. Он действительно нес какую-то ахинею директрисе после столкновения с Ефимом. Сейчас даже и не вспомнить, что он там наговорил.

— Ба, — понуро спросил он, — ты меня хорошо знаешь?

— До сегодняшнего дня я была в этом уверена.

— Я очень плохой человек?

Марина Павловна остановилась, приподняла очки двумя пальцами и внимательно из-под очков посмотрела на Сергея. За последний год он перерос ее почти на голову.

— Не очень. А что?

— Если… если тебе сказали про меня плохое, ты вот так… сразу и поверила?

— За последние два часа я не слышала о тебе от директора ни одного хорошего слова. Уверена, что здесь какое-то недоразумение.

Сергей облегченно перевел дыхание, точно все время боялся услышать другой ответ. И тут же устыдился. Как он мог сомневаться — это же бабушка!

— А она сразу поверила…

Он сказал это самому себе, своим мыслям, но Марина Павловна услышала.

— Если ты имеешь в виду вашу директрису, то, во-первых, она не знает тебя так, как знаю я, а во-вторых, в твоем возрасте, Сергей, пора бы уже осознать силу слова. Кулак не аргумент.

— Это смотря для кого, — с горечью возразил Сергей, радуясь в глубине души, что бабушка неверно истолковала его слова.

2

Димитриевы жили в угловой квартире на шестом этаже громадного дома, выстроенного в конце прошлого века компанией Нобель. Сергею нравился их дом. Он высился в конце улицы, почти на берегу Малой Невки, возле Крестовского моста. Этакая могучая четырехугольная крепость, разделенная внутри флигелем на два двора.

Четыре длинные арки-тоннеля прошивали массив насквозь, и машины проезжали под домами, как по переулкам. Парадная сторона крепости, разукрашенная по фасаду орнаментом из голубой и бордовой керамики, выходила на узкую шумную улицу, мощенную еще по старинке, диабазом. А окна их квартиры смотрели на пустырь, за которым до самого горизонта тянулись красные корпуса заводов, заводиков и яростно зимой и летом дымили трубы.

Во всяком случае перед нашими окнами не стены других домов, а индустриальный пейзаж, — говорила бабушка, ежедневно смывая с подоконников жирную копоть.

В первом дворе Сергея ждал Вадим. Рядом с ним стоял толстый туповатый девятиклассник Емельянов, или, как его звали во дворе, Меля. Он был самым добродушным парнем во всем доме. Ребята его возраста давно упорхнули со двора в свою взрослую жизнь, а Меля все таскался за пятиклассниками. Чинил им велосипеды, точил коньки, собирал микро-моторчики для поделок и, если кто-нибудь из них просил «дать по лбу» очередному обидчику, охотно давал, не спрашивая за

Ефимов и Меля стояли возле круглого решетчатого заборчика в центре двора. Забор огораживал от машин и жильцов две кривые березки, несколько чахлых кустов сирени и голую клумбу, на которой, несмотря на хлопоты дворников, даже летом ничего не росло. Оба двора были глубокими, как колодцы, и в них не попадало солнце.

Марина Павловна рядом с недругом не входила в планы Вадика. Он несколько растерялся, но все же толкнул Мелю под локоть, а сам с независимым видом отошел в сторону.

Меля шагнул к Сергею. Большой, неуклюжий, в широком, длинном, как балахон, коричневом пальто и круглой черной кепочке с пуговкой. Лоснящиеся щеки Мели почти слились с веками, оставив для серых простодушных глаз маленькие щелки.

— Здравствуйте, Марина Павловна, — смущаясь и краснея, пробормотал Меля. — Серега, отойдем, а? Поговорить надо…

Сергей оглянулся. Вадим пристально смотрел на него сквозь просвет между чугунными прутьями решетки.

— Ба, ты иди, я сейчас…

Марина Павловна испытующе посмотрела сначала на красного потного Мелю, а затем на притаившегося за забором Вадима.

— Понятно, джентльмены. Наемные силы в действии?

— Да нет… — еще более смущаясь, пробормотал Меля. — Дело тут одно… Поговорить бы надо.

— Ба, ну ты иди. Я сейчас, — с досадой повторил Сергей.

Ну, как она не понимает?! Не хватало еще, чтобы Меля и Вадька решили, что он прячется за бабушкину спину. Мелю приволок, трус несчастный!

— Ага! Вот вы где! — раздался за спиной Сергея веселый голос брата. — Я пришел голодный, как солдат на губе, а в доме пусто… Эт-то как же понимать?!

Славка покрутил над головой авоськой, набитой хлебом, батонами и бубликами.

— Видали? Пришлось самому идти!

— О господи! — испуганно воскликнула Марина Павловна. — Здоровьичко-то не подорвали, ноженьки не истоптали?

— Побойся бога, ба! — запротестовал Славка. — Сегодня же Серый дежурит по дому.

— А вчера? — спросил Сергей.

— Ну, когда это было, когда-а? — пропел Славка и подергал брата за ухо. — Кто старое помянет — тому глаз вон или два! Правда, Меля? Как поживаешь, дорогой товарищ Емельянов? Как успехи в области народного образования?

— Да ладно тебе, — невольно отступая, пробормотал Меля и оглянулся на Вадима.

Дело приняло неожиданный оборот, и Меля не мог решить, как же ему теперь быть: помогать Ефимову, которого он не очень-то и любил, или убираться подобру-поздорову от языкастого Славки Димитриева, своего бывшего одноклассника?

А Славка не унимался:

— Грызешь гранит науки? Усвоил наконец разницу между винчестером и Манчестером?

— Усвоил…

— Молоток! В институт небось решил податься?

Меля потупился.

— Ага. Мать хочет. Только вот… конкурса боюсь.

— А ты не дрейфь, — подбодрил его Славка, — и не таких долбаков, как ты, протаскивают. Так что жми, Меля, твоя неделя!

— Вячеслав! — сказала Марина Павловна.

Меля достал из внутреннего кармана пальто носовой платок и вытер лоб. Вид у него стал совершенно потерянный.

Сергей смотрел на Мелю с жалостью. Вот уж действительно: сила есть, ума не надо. Хотя, с точки зрения Сергея, Меля был и не такой уж никчемный, каким его считали ребята. Пусть бы кто-нибудь из женщин попробовал испечь такие пироги или ватрушки, какие печет Меля. Пальчики съешь!

Однажды Сергей, придя к Меле, застал его на кухне. Меля смутился, начал лепетать что-то: мол, мать попросила приглядеть, — а когда понял, что Сергей не смеется над ним, а с удовольствием лопает один пирожок за другим, да еще похваливает, обрадовался и чуть не закормил до смерти.

На кухне Меля совсем другой человек, даже не узнаешь в нем всегдашнего увальня и недотепу. В фартуке, с засученными рукавами, веселый, даже быстрый. У него на плите не сгорит и не выкипит. Только мать Мели и слышать ничего не хочет о поварской школе. И что здесь такого стыдного, если у родителей-врачей сын получится повар? А Меля, бедный, переживает… Нет, он не такой уж глупый, он просто выбитый из колеи, что ли…

— Ты, Славка, совсем уже, — недовольно сказал Сергей.

Славка расстроенно поморщился. Действительно, нашел над кем упражняться в остроумии… Он шагнул к Меле и шутливо тряхнул его за широкие плечи.

— Ладно, старик, не бери в голову. Конкурс — ерунда, выдержишь.

— Да я что, я ничего, — обрадованно сказал Меля, — мне все это и самому до лампочки. Это мать хочет.

— Меля, не слушай его!

Ефимов потерял терпение, ожидая, пока кончатся светские разговоры и Меля начнет бить Сергея.

— Он тебя оскорбляет, а ты рот раскрыл! Да он от зависти, что самого из школы в ПТУ выперли!

Сергей буквально перелетел через двор и снова изо всей силы трахнул Вадика портфелем по спине.

— Опять за свое, да? Мало тебе было?

Ефимов бросился бежать, выкрикивая на ходу:

— Все на одного, да? Я тебе это припомню, жени…

Последнее слово докричать он не успел. Сергей догнал его и подставил ногу. Вадим с размаху грохнулся на землю. Тяжело дыша, Сергей наклонился к нему.

— Последний раз предупреждаю, Ефим. Услышу еще раз — пожалеешь!

Первым опомнился Славка.

— Какая муха тебя укусила? — спросил он, подбегая.

— Цеце, — угрюмо ответил Сергей и отвернулся.

Бабушка дрожащими руками поправила берет и вздернула подбородок. В семье это движение Марины Павловны называлось разрывом дипломатических отношений.

— Боюсь, Сергей, что ты потеряешь мое уважение, — сердито произнесла она.

Славка поднял Ефимова, отряхнул ему курточку.

— Не хнычь, противно смотреть.

Ефимов вырвался из его рук, отбежал и закричал, размазывая по щекам слезы:

— Можешь не смотреть! Одна шайка! Ну, теперь погоди, Сереженька, теперь тебе мало не будет! Вместе с твоим братцем!

Славка непринужденно помахал ему рукой.

— Мерси, родимый, зайдешь в субботу!

Сергей стоял нахохлившись и смотрел себе под ноги, не обращая внимания на выкрики Ефимова. «А бабушка еще говорит: слова… — горестно размышлял он. — Где же их взять, эти слова, чтоб до такого типа, как Ефим, дошли? Где?»

Славка подошел и обнял Сергея.

— Братец, за что ты его?

— За подлость.

— Помочь?

— Спасибо. Я сам.

— Смотри, если что, я готов.

— Ладно.

Сергей высвободился и медленно побрел домой. Славка с беспокойством смотрел ему вслед.

Глава шестая. Еще не вечер

Сергей вошел в тесную кабину лифта и, не дожидаясь брата и бабушки, нажал клавишу шестого этажа. Кабина затряслась, заскрипела и медленно поползла вверх. Сергей припер спиной шаткие дверцы и мрачно уставился в узкое темное зеркало на задней стене кабины. «Ничего себе видок, — думал он, — морда ящиком и мысли нехорошие». А с

На третьем этаже за приоткрытой дверью гремела музыка и кто-то пел уверенным басом: «Люди гибнут за-а-а металл, за-а металл…» «Это, может, раньше гибли за металл, — подумал Сергей, — а теперь гибнут за макулатуру», — и стиснул зубы, чтобы не застонать вслух, до того ему было тошно.

На узком подоконнике лестничного окна полусидел, упираясь в раму спиной, Борис Иванович Белосельский. Колени его, как пледом, укрывал лист розовой миллиметровки, исчерченный красными и синими геометрическими фигурами. Рядом с Белосельским стоял, прислоненный к двери Сережкиной квартиры, потертый черный портфель, из которого выпирали журналы и трубки чертежей.

— Здравствуйте, Борис Иванович.

Белосельский, не отвечая, протянул руку, поводил пальцами, будто искал что-то, и, не найдя, чертыхнулся и полез во внутренний карман пиджака.

— Я занят, — буркнул он, не поднимая головы.

Это было видно сразу, без слов.

— Борис Иванович, я только открою дверь, — робко попросил он.

Белосельский поднял голову, взглянул на досадную помеху отсутствующими глазами и покраснел, как мальчишка. На широком носу выступили капельки испарины.

— Извини, Сергей, зарапортовался совсем, — сворачивая поспешно чертеж, виновато сказал он, — понимаешь, незадача какая: ключ посеял. Вырвался сегодня пораньше, хотел поработать… и вот камуфляж какой…

— А разве Марии Кирилловны нет дома?

— Она в это время отдыхает. Режим. Я ведь обычно после восьми прихожу.

Интересно: от чего это она отдыхает? Детей нет, нигде не работает. Даже продукты им из стола заказов привозят…

— Подумаешь, режим, — сказал Сергей, — что же вы, так и будете сидеть?

— Так и буду, — сказал Борис Иванович, — а что?

Сергей замялся, не решаясь сказать то, что подумал. Со взрослыми никогда не знаешь, как поступить. Сами требуют: говори, что думаешь. А скажешь — сразу обижаются, обзывают бестактным. Словно быть тактичным — это думать одно, а говорить другое, то, что от тебя хотят услышать. И не удержался:

— Вы ее боитесь?

Борис Иванович сначала даже не понял, а когда до него дошло, удивленно хмыкнул и сказал серьезно:

— Уважаю. Улавливаешь разницу? Ну, что Мария Кирилловна могла бы со мною сделать? Не убила бы, а?

Сергей пожал плечами. Естественно. Разве за такие вещи убивают?

— Борис Иванович, к вам гости утром приехали. Парень и женщина…

— Что же ты сразу не сказал! — всполошился Борис Иванович. Вскочил и стал запихивать в портфель чертеж, но миллиметровка сложилась толстым пакетом и не лезла. Борис Иванович, чертыхаясь, сунул чертеж за пазуху и с расстегнутым портфелем ринулся через площадку, к своей квартире. Несколько тонких глянцевитых журналов на английском языке выскользнули и упали на пол. Сергей поднял их и подошел к соседу.

На звонок открыла Мария Кирилловна. Худенькая, как подросток, в черных узких брюках, в черном свитере, поверх которого свисала тонкая серебряная цепь с круглой бляхой из красновато-коричневой яшмы. Узкое лицо Марии Кирилловны было неестественно-белым, а губы ярко накрашены.

— Борька! — высоким нервным голосом воскликнула она, не дав мужу переступить порог квартиры. — Где ты пропадал? Я целый день тебе названиваю!

— Видишь, Машенька, какой камуфляж… я с утра пропадал в инструментальном, потом в БРИЗе, — точно оправдываясь, сказал Борис Иванович и погладил жену по голове. — Как ты себя чувствуешь? Отдыхала?

У Марии Кирилловны задрожали губы. «Неужели плакать станет?» — испугался Сергей.

— Ах, какое это сейчас имеет значение? И что вообще в этой жизни имеет значение?

Глаза ее слепо заскользили по стенам прихожей, оклеенной пупырчатыми кремовыми обоями, по беленому потолку, ни на чем не задерживаясь. Так же, как по стенам, она скользнула взглядом по Сережкиному лицу, потом еще раз…

— Господи, это же Сережа! — воскликнула она вдруг удивленно и радостно, будто вернулась издалека. — Что же ты стоишь? Давай сюда журналы. Борька, это твои? Я очень, очень рада, мальчик, что наконец собрался меня навестить. Катюша! Ванечка! Борька пришел!

Борис Иванович повернулся к Сергею. На широком лице его все еще жило виноватое выражение. Вытащив носовой платок, он с видимым облегчением вытер лоб и лысую розовую голову.

— Я пойду? — нерешительно спросил Сергей.

— Ни в коем случае. Ты же не хочешь огорчить Марию Кирилловну? — сказал Борис Иванович и загрохотал на всю квартиру: — Эй, москвичи, где вы прячетесь, бисовы родичи? Целоваться стройсь!

В прихожую, как по команде, выбежали давешняя женщина — туфли, костюм, глаза — все у нее было голубое, и даже черные, стриженные под мальчишку волосы отливали голубым — и светлый парень без пиджака, без галстука, в шелковой рубахе с распахнутым воротником. Увидев Сергея, парень подмигнул:

— Привет учащимся неполной средней школы!

Сергей хотел ответить ему в том же непринужденном тоне: мол, а сам-то кто? Но Борис Иванович заграбастал женщину и парня и стал тискать их, радостно похохатывая.

— Борька, ты все такой же!.. Ну, пусти же, медведь, у меня все кости трещат! — радостно кричала голубая, пытаясь вырваться из объятий. — На тебя годы не действуют, все такой же молодой и здоровый!

— Врешь, сестричка! Врешь, Катеринка, и, наверное, не без умысла. Цену твоим комплиментам с детства знаем!

— На этот раз совершенно бескорыстно, — смеясь, сказала Катерина, поправляя смятый жакет.

— А ты, Иван, вырос, бродяга! Совсем мужик! Как там мой ученый братишка? Здоров?

Ваня замешкался, кинул быстрый взгляд на Катерину и ответил сдержанно:

— Спасибо, дядя Боря, папа здоров.

Борис Иванович не заметил ни сдержанности ответа, ни секундного замешательства племянника. Он смотрел на жену, и было видно, как счастлив он тем, что она оживлена и улыбается.

— Сереженька, проходи в комнату. Ты еще не был у нас? — спросила Мария Кирилловна. — Что пишут родители? Скоро собираются быть дома?

— Да, да, — подхватил Борис Иванович оживленно, — Иван, знакомься: это наш сосед Сергей Димитриев. Прошу не обижать, у него отец в командировке. Маша, Катеринка, давайте все, что в печи, на стол. Я сейчас, только переоденусь.

Он скрылся в спальне, а Мария Кирилловна и Катерина заторопились на кухню, откуда шел бодрящий запах жареного мяса с чесноком.

Ваня провел Сергея в комнату и усадил на диван. Сергей смущенно сел на край, спрятав по привычке ладони в коленях. Он все еще не мог решить, правильно ли поступил, поддавшись на уговоры остаться. В семье Димитриевых было железное правило: «Бывай в доме только у тех, кто бывает у тебя». Борис Иванович бывал у них, но приходил к отцу, а не в семью, и по делу. «Ладно, побуду немного, — решил Сергей, — не сам же напросился…»

Ваня сел напротив в низкое кресло и непринужденно закинул ногу на ногу.

— Как происходит жизнь в колыбели? — посмеиваясь над Сережкиным смущением, спросил он. — Растете?

Сергею начинал нравиться этот красивый насмешливый парень, и он почувствовал себя еще более стесненно оттого, что боялся тёперь ненароком ляпнуть что-нибудь не то. С ним это не раз случалось, особенно когда хотелось блеснуть юмором.

— Долго ли?

— Умница, — сказал Ваня и подмигнул, — шестьсот кэмэ в наш век не расстояние. Пятьдесят минут на реактивном.

Сергей оживился.

— Это что! Во Франции поезд пустили — триста пятьдесят кэмэ в час, слыхал?

— Так то во Франции…

Сергей видел, что Ваня поддразнивает его, и это тоже почему-то было приятно. Значит, на равных.

— Ну и что же, — весело сказал он. — Земля-то круглая!

— Ух ты! — восхищенно сказал Ваня. — Умница! Широко мыслишь!

Сергей польщенно улыбнулся.

— Я-то что… Вот ты бы со Славкой и с Федором поговорил — это да!

— Кто это?

— Славка? Братишка мой. Старший.

— Он в школе учится или уже…

— Не-ет. Учился до этого года, а сейчас они с Федором в ПТУ пошли, на слесарей.

— Вот как? — протянул Ваня удивленно. — И за что же их так, сердешных?

Ирония, проскользнувшая в Ванином голосе, неприятно задела Сергея. Он насупился и сказал с вызовом:

— А он, между прочим, сам пошел. Славка не из тех, кого можно заставить. Если хочешь знать, то Славка в любой институт мог поступить хоть сейчас, хоть у него восемь классов всего. Славка, если захочет, все может. И Федор тоже. Они…

Ваня шутливо поднял руки.

— Сдаюсь, сдаюсь! Ну, что ты, право, аки тигра лютая? Я же не знал… А ты молодец! Завидую.

— Кому?

— Брату твоему.

В эту минуту Сергей простил брату все прошлые и будущие обиды. Он уселся поудобнее и оглядел комнату, уставленную темной мебелью. Она резко выделялась на фоне стен, покрытых оранжевой клеевой краской. От сочетания темного дерева и оранжевых стен комната казалась перенесенной в Ленинград из древности, чуть ли не из прошлого столетия.

На стенах голубели акварели старинных парусников. В углу, возле книжного шкафа, высился громадный глобус на высокой, инкрустированной перламутром подставке. Таких больших глобусов Сергею еще не случалось видеть. Вообще вся комната выглядела так, точно жил здесь не инженер, а морской бродяга: бородатый, в тельняшке, с пеньковой трубкой в зубах — Пенкроф или капитан Гаттерас. И только одна вещь вырывалась из стиля.

Напротив дивана, где сидел Сергей, висела большая картина, написанная современными крупными мазками. На картине, раздвинув цветущие ветки шиповника, смеялась, подставив румяное лицо солнцу, беленькая девушка в красном сарафане. Под картиной на круглом столике стояла хрустальная ваза с тремя хризантемами.

Девушка выглядывала из кустов счастливым солнечным зайчиком и звала к себе странно знакомыми глазами.

— Кто это? — спросил он.

Ваня оглянулся.

— Леночка. Дочка дяди Бори.

Сергей удивился.

— Разве у них есть дети? А где она?

Ваня посмотрел на дверь, за которой слышался веселый голос Катерины, наклонился к Сергею и тихо сказал:

— Погибла. Два года назад… Проходила студенческую практику на заводе, а там случился взрыв… Тетя Маша преподавала географию, а после этого не смогла работать в школе. С мальчишками еще кое-как, а девочек увидит — начинает плакать и заговариваться…

«Вот оно что…» — подумал Сергей и вдруг ясно, точно видел все это наяву, представил, как Мария Кирилловна сидит в этой комнате возле портрета одна, день за днем, год за годом… Борис Иванович на работе, с людьми, а она как тот солдат, который просидел двадцать лет, охраняя подземный склад. Наверху шла жизнь, рождались и умирали люди. Сеяли, строили, находили и теряли, а он все сидел и сидел в подземелье…

В комнату, шумно отдуваясь, вошел Борис Иванович с красным после душа лицом, в зеленом стеганом шлафроке, перепоясанный витым шнуром с большими кистями.

— Что вы, братцы, приуныли? — бодро пропел он. — Раздвигайте столы, а я на кухню, там требуется грубая мужская сила. Серега, ты еще живой? Нашему Ивану палец в рот не клади…

Ваня засмеялся.

— Дядя Боря, что за странная рекомендация?

— Ну, извини… Кстати, как твои успехи в школе? Ты в девятом сейчас?

Улыбка на Ванином лице потухла. Он покраснел и отвел глаза.

— Поговорим об этом после…

— Что-нибудь не так? — удивленно и добродушно спросил Борис Иванович, уверенный вполне, что ничего дурного с его племянником быть не может, тем более в такой день, когда в доме впервые за долгое время собрались люди.

— Дядя Боря, я же просил… — Ваня рывком поднялся с кресла и вышел из комнаты.

Борис Иванович огорошенно посмотрел на притихшего Сергея, словно ждал разъяснений именно от него.

— Н-да-а… — наконец промямлил он. — Трудно с вашим поколением… Все у вас не просто, все с вывертами…

Сергей промолчал. Конечно, не просто. Взять хотя бы его дела в школе — хуже не придумаешь.

Борис Иванович постоял еще немного, потирая ладонью лысину и вздыхая, и пошел на кухню, шаркая по-стариковски тапочками. Сергей подумал, что теперь самое время смыться по-английски.

На площадке возле лифта, навалившись локтями на перила, стоял Ваня и смотрел вниз, в шахту между темными лестничными пролетами.

Сергей постоял в нерешительности. Ему хотелось попасть наконец домой и в то же время неудобно было оставлять Ваню одного. Получалось, что он как бы бросает человека в беде, да еще в чужом для него городе.

Он вздохнул и сказал на всякий случай бабушкино любимое утешение, которое она называла «безразмерным» за его пригодность к любым поворотам жизни.

— Пройдет…

Ваня обернулся.

— По рецепту Соломона?

— Нет. По рецепту моей бабушки.

— A-а… У Соломона, говорят, было кольцо с надписью: «И это пройдет». — Он нахмурился, сжал кулак и с каким-то отчаянием стукнул по перилам. — Ладно, еще не вечер…

— Ты о чем? — удивленно спросил Сергей.

Ваня обмяк и криво усмехнулся.

— О жизни, друг Серега. О жизни и о себе.

Глава седьмая. Девятый вал

1

Буря разразилась во время ужина.

Борис Иванович, огорошенный Ваниной грубостью, отправился на кухню и поставил Екатерину Ивановну, как она заявила потом Ване, к стенке. Екатерина Ивановна выложила брату все, не пытаясь хоть как-то смягчить поведение Вани там, дома. А потом, испугавшись реакции брата, сбежала в ванную, заявив, что вполне сыта и ужинать не будет.

Мария Кирилловна кое-как накрыла стол. Ужин начался при полном молчании.

Ваня надеялся, что разговор отложится до завтра, но Борис Иванович не выдержал. При всей своей доброте и покладистости, он так и не научился за долгую жизнь сдерживать свои чувства. Потыкав вилкой в кусок мяса, он резко отодвинул тарелку и засопел.

— Борька, — умоляюще сказала Мария Кирилловна.

Ваня

— Дожили! Поздравляю! — вдруг фальцетом выкрикнул Борис Иванович. Он вскочил, отодвинул стул ногой и заметался по комнате, натыкаясь на мебель. — Невообразимо! Нет, это же сказать кому — не поверят! Да тебя не в Ленинград надо было везти, а к психиатру! Слышишь, Екатерина?! — Борис Иванович выглянул в коридор и крикнул в запертые двери ванной, где отсиживалась Катерина: — К пси-хи-ат-ру!

Ваня молчал, сгорбив плечи. Странно, но дядино неистовство принесло ему облегчение.

Борис Иванович остановился напротив, уперся руками в стол и подался всем телом вперед, через стол к Ване.

— Послушай, сынок… Может, ты брякнул не подумав, а? Ну, было такое настроение, попала шлея под хвост… Мы же живые люди, с кем не бывает… Так не усугубляй упрямством, не усугубляй!

Ваня промолчал.

Борис Иванович постоял еще секунду в ожидании, глядя на племянника почти умоляюще, затем медленно выпрямился и заговорил с горькой обидой:

— Я тридцать пять лет на заводе работаю. Тридцать пять лет! — Он поднял палец и помолчал, точно и сам впервые подумал о громадности этой цифры. — Вот ведь какой камуфляж, сынок. Начал, понимаешь, с простого рабочего. Токарятами, после ФЗО, вместе с твоим отцом. Думаешь, легко было? Это вам образование преподносят на тарелочках, и то вы морду воротите… В Остапов Бендеров превратились, стыдно подумать. А я после работы… на коммунальной кухне, да еще ждал, пока соседи уснут. Вот Маша не даст соврать…

Мария Кирилловна кивнула, подтверждая слова мужа.

«Странная манера у стариков — призывать свидетелей, — подумал Ваня, — не привыкли, чтобы им на слово верили?»

— Гайдар в шестнадцать лет полком командовал! — гремел дядя, все больше распаляясь.

Дался им Гайдар. Берут исключительные обстоятельства и возводят их в систему… Полком командовать — куда ни шло, но, кажется, еще никто не становился главным инженером завода в шестнадцать лет. Дяде для этого пришлось без малого тридцать лет на заводе отгрохать. Проклятье! Как будто все зло в его годах…

— Молчишь? Единственное, чему ты хорошо научился, — это сидеть, свесив ножки, на шее отца! И не морщись, не морщись, а попробуй опровергнуть, если я не прав! То-то и оно, что нечем. Одна фанаберия… С ним, понимаешь, родители несправедливо обошлись! Да они душу за тебя готовы отдать!

Душу — это верно. Но только если ты за ними, на поводке. Если по указке. Если — делай, как мы! А попробуй мыслить самостоятельно и… получишь пинок под зад! Душу, оказывается, легче отдать, чем выпустить поводок…

— Да я на месте Георгия шкуру бы с тебя спустил!

— Как метод убеждения?

— Не притворяйся идиотом!

— Отнюдь, дядя Боря. Не всем же двигать вперед науку.

И пожалел. Черт его дернул. Ему не хотелось обижать дядю. Ваня знал, что Борис Иванович много лет работает над кандидатской, но дела на заводе то и дело отрывают его от ученых занятий. Дядю не раз приглашали в научно-исследовательский институт, там бы он давно защитился. Отец сердится, уверяя, что только такой упрямый осел, как его брат, может надеяться усидеть между двумя стульями. Упрямства Белосельским не занимать — семейная черта, но скорее всего для дяди выбрать между научной работой и заводом также невозможно, как ребенку ответить на интеллигентный вопрос: «Кого ты больше любишь, папу или маму?»

Борис Иванович остановился посреди комнаты, потирая лоб пальцами. Вид у него был такой, точно он с разбегу налетел на стену.

— Хамить ты научился, — с горечью сказал он, — только хамство не ширма, Иван, за него не спрячешься… Во всяком случае надолго. Нищий ты, Иван, и дурак!

Ваню всегда коробила прямолинейность, которой отличался Борис Иванович. Он чуть не прокусил губу, пытаясь удержаться от колкости, понимая, что только распалит дядю вдвойне. И не удержался:

— Что поделаешь, дядя Боря. Генетика… она, как говорят, себя оказывает. Колер дает.

Дядя ухватился за эту фразу, как ребенок за любимую игрушку. Ваня заложил руки за голову и откинулся на спинку стула. Теперь дядя не успокоится, пока не израсходует весь запас воспитательных слов. Счастье, что запас этот невелик и Стандартен: «Как тебе не стыдно», «Для тебя нет ничего святого», «Человек должен думать не только о себе» — и тэ дэ, и тэ пэ. Напрокат они берут друг у друга воспитательные слова, что ли? И даже не замечают, что слова эти от чрезмерного употребления потеряли цвет и форму.

Борис Иванович говорил, а Ваня с состраданием смотрел на грузную фигуру дяди в зеленом стеганом шлафроке, попавшую в плен собственного красноречия.

Его все время подмывало сказать: «Перестань. Хватит. Неужели тебе не надоело всю жизнь мусолить одно и то же? Придумай что-нибудь свое… На своем любимом заводе, с машинами, техникой ты же умеешь мыслить нестандартно».

— Иван, да ты не слушаешь… Я для себя все это…

— Дядя Боря, можно я за тебя продолжу? — Ваня старался говорить спокойно, но издевка все же прорвалась.

Борис Иванович запнулся и потер пальцами щеку, точно Ваня его ударил.

— Юродствуешь?

— Напротив. Эти истины я знаю с первого класса.

Мария Кирилловна ахнула.

— Ваня, как ты можешь?! Сейчас же проси прощения!

— Марья! — рявкнул Борис Иванович. — Иван давно уже не ребенок!

Он вышел в прихожую, рывком снял с вешалки пиджак и долго не мог попасть в рукав.

Мария Кирилловна всхлипнула, прикрыв ладонью глаза.

— Господи, Боря, — сквозь слезы простонала она, — что же с ним теперь будет? И этот ужасный цинизм…

Не отвечая, дядя Боря вышел из квартиры, хлопнув дверью.

2

Ваня обернулся к плачущей тетке. Ему было неловко перед нею, слабой и любящей, но протест и обида еще бушевали в нем, мешали найти успокоительные слова.

— Я где-то читал, тетя Маша, что люди часто считают циниками тех, кто называет вещи своими именами. — Мария Кирилловна промолчала, и Ваня, против желания все более горячась, продолжал: — Голод, холод… главные мерки. Ну и пережили бы, думаешь, мы слабее вас? Если хочешь знать, вы сами делаете из нас сахарных болванчиков — то нельзя, это опасно… Надоело! Вот получу паспорт…

Ваня подошел к глобусу и крутанул его. Картонная планета, поскрипывая, завертелась вокруг оси. Голубые моря и океаны, желто-зеленые континенты и, если верить австрийцу Муку, остатки Атлантиды — Азорские острова… Где-то здесь обозначены и ваши, с точки зрения отца, романтические бредни, Иван Георгиевич. Ваши, так сказать, Азорские острова…

Ваня придержал глобус. Уральский хребет… Ага, вот она, Западно-Сибирская низменность, река Обь. Отряд должен

Ваня еще раз крутанул глобус, сунул руки в карманы и встал у окна, спиной к тетке. Он был зол на себя за весь этот сумбурный разговор, полный взаимных обид и непонимания. Надо было сдержать себя и молча выслушать все, что считает важным высказать дядя. Кому интересны его душевные метания, если даже мать не захотела услышать? Или не смогла… Об отце и говорить нечего, его бы меньше возмутила кухонная табуретка, потребовав уважения.

— Ваня, ты любишь отца? — спросила вдруг Мария Кирилловна.

Ваня не ответил. Неужели она не понимает, что есть темы, которые невозможно обсуждать даже с самыми близкими?

— Значит, не любишь… — не дождавшись ответа, заключила Мария Кирилловна, всхлипывая.

Ваня рассерженно повернулся к тетке.

— Что ты хочешь от меня? Чтобы все по полочкам? Любишь — не любишь, да — нет, черное — белое, престижно — не престижно, так? Сводите все к примитиву… А мне уже пятнадцать лет, понимаешь? Пятнадцать! Вся-то жизнь человека состоит из четырех раз по пятнадцати, в лучшем случае — из пяти. Я прожил четверть жизни, а что у меня за спиной? Маменькин сыночек, манекен с оловянными глазами…

— Не надо так говорить, Ванечка. Нельзя так…

— А выставлять человека на посмешище можно?!

Ваня стиснул зубы и отвернулся. Ему до сих пор стыдом жгло щеки, когда вспоминал он свою последнюю встречу с Юрой Авдеевым, комиссаром стройотряда.

…Это было последнее занятие в секции перед летними каникулами. Тренер настаивал на спортивном лагере, но Ваня колебался. Мать достала путевку в академический дом отдыха на Черном море. Ее привлекало избранное общество, а Ваню — яхта, подводная охота и полная свобода. В спортивном лагере строжайший режим — говорят, почище армии. Тут было о чем подумать.

В этот день Ваня работал в спарринге с Юрой Авдеевым. В группе почти все парни были студентами, кроме Вани и еще одного из параллельного восьмого.

Работать с Юрой было трудно. Он был сухощавым, легко передвигался и техничным — дай бог! До этого Ване еще не приходилось даже в спарринге встречаться с разрядниками. Но у Юры не оказалось пары, и тренер поставил Ваню. Он любил таким манером проверять у молодых реакцию, выносливость и вообще укреплять бойцовские качества.

— Ты молоток, — сказал Юра после тренировки, — хорошо держишься. А голову еще не научился опускать, подставляешься.

Ваня спрятал перчатки в сумку, закинул за плечо теннисную ракетку в красном полосатом чехле и потрогал пальцем припухший нос.

— Как думаешь, может мяч попасть по носу?

— Теоретически?

— Практически. Нужна легенда.

Юра сочувственно улыбнулся. Вся группа знала, что родители категорически запретили Ване заниматься боксом и были уверены, что вот уже год он исправно ездит на теннисный корт.

— Значит, по-прежнему обманываем бедную женщину?

Ваня вздохнул.

— А что прикажешь делать? Будущий профессор с проломленным носом — не комильфо.

— Смотря с чьей точки зрения. Для студентов такой профессор — класс.

— К сожалению, для мамы это не аргумент.

К Юре подошли ребята, и Ваня вместе с ними вышел из проходной. Парни заговорили о своих делах: в институте шла сессия, и кто-то уже успел завалить экзамен, кому-то требовалась срочная помощь, кого-то вызвали на бюро, и тому подобное. Ваня почувствовал себя лишним и хотел было свернуть в сторону, но Юра положил ему руку на плечо и спросил:

— Получил свидетельство?

— Порядок.

— Что ж ты молчишь? Люди, это дело надо обмыть!

Люди дружно поддержали предложение и принялись выгребать из карманов мелочь. В ближайшем кафе-мороженом они взяли по двести граммов сливочного и по стакану молочного коктейля на брата. Ваня впервые оказался в компании студентов. И не просто студентов: он видел, как они работают на снарядах и на ринге, каждый из них стоил многих. Ваня был польщен дружеским вниманием Юры и тем, что эти крепкие независимые парни держатся с ним, школьником, по-свойски.

— Возьмем бутылочку сухого? — небрежно предложил он. — Монета есть.

Парни замолчали и воззрились на него с некоторым удивлением. Юра аккуратно соскреб ложечкой остатки мороженого, отправил в рот, потом сказал ласково:

— Не суетись, сынок. На ринге ты держался достойнее.

Ваня вспыхнул. В эту неловкую минуту он готов был откусить себе язык. Юрин сосед, верзила с вислыми рыжими усами, пробасил:

— Не карай человека, Авдеич. Он хотел как лучше.

Юра с сожалением поцокал языком, вертя в пальцах пустую вазочку.

— Это верно? Ты хотел нас побаловать, или сам душевно приемлешь поганое зелье?

— Да я терпеть не могу эту кислятину! — искренне вырвалось у Вани.

Верзила под общий хохот хлопнул его по плечу и одобрительно сказал:

— Авдеич, греби его в нашу команду.

— Пусть подрастет маленько.

Ваня не понял, о какой команде шла речь, но слова Юры задели его, напомнив, что хоть парни и держатся с ним на равных, но ровней не считают. Кто он рядом с ними? Мальчишка, школьник… Ваня обвел ревнивым взглядом парней, сидевших за столом, и утешил себя тем, что ростом он, пожалуй, обогнал многих и двухпудовкой играет по утрам, как перышком. Ну, а годы дело наживное.

За столом между тем шел веселый треп о факультетских делах, встречах на ринге: кто-то рассказал к случаю смешной анекдот. Наскребли еще мелочишки и заказали сливочного по второму кругу.

— У тебя какие планы на лето? — неожиданно спросил Юра.

— Поеду с родителями на Черное море. А у вас?

— Без родителей в Сибирь. Про Сургут слыхал?

— В общем-то, да. Что-то связанное с нефтью. По-моему, там строится нечто, или я ошибаюсь?

Вначале было общее недоумение. Потом возмущение темнотой. Потом вислоусый ехидно разъяснил публике, что в школе это не проходят, откуда же мальчику знать, что делается дальше его носа?

Юра сказал:

— Тихо. Послушай, сынок, тебе никогда не приходило в голову, что твоя страна шире твоей квартиры и человеку необходимо знать немного больше, чем дают в неполной средней школе?

Парни в упор смотрели на Ваню, а Юра говорил:

— Западно-Сибирская низменность, сынок, — это газ и нефть. Их надо взять. У Черного моря можно досидеться до того, что не на чем будет вскипятить чашку кофе. Не тебе, конечно, а твоим внукам. Вот это и называется: видеть дальше своего носа. Ты понял?

Подошла официантка и попросила освободить столик. Посидели — и хватит, другие тоже хотят. Они вышли

Юра сказал:

— Ты прав, там действительно строится нечто грандиозное. Железная дорога через топи. Ты знаешь, как берут болота? Летом в них тонут экскаваторы, а гнус забивает радиаторы машин. Болота берут зимой. Саня, помнишь Ингаир?

Вислоусый Саня почесал загривок и засмеялся.

— Ох, и лютая там мошка! До сих пор как вспомню, так все тело зудит.

И Ваня понял, что ни на какое Черное море он не поедет.

— Возьмите меня в отряд, — сказал он, — честное слово, ребята, я не подкачаю… увидите.

Парни заспорили.

— Бюро не пропустит. Он же еще школьник. Пятнадцать лет всего.

— Ну и что? Вся жизнь человека состоит из четырех раз по пятнадцать… Это четверть жизни!

— Правильно. Авдеич нажмет, да и мы будем рядом.

— Это трудно, Иван, — сказал Юра, — я не хочу обидеть тебя, но и постарше парни линяли. Там надо вкалывать, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Ваня.

— Возьмем его, Авдеич, — сказал Саня, — парень — молоток. Я видел его на ринге.

Юра засмеялся.

— Это, конечно, аргумент. Для боксера. А там все сложнее, но я твердо верю в одно: человеку надо давать возможность испытать и понять себя. И чем раньше, тем лучше. Ты комсомолец? Отлично. Считай отныне, что я взял над тобой персональное шефство. Да, а как твой академик воспримет?

— Предок у меня что надо, — сказал Ваня с гордостью. — Он сам после войны вкалывал на комсомольской стройке.

— Тогда порядок.

Юра вырвал из блокнота листок и написал свой телефон.

— В четверг у нас бюро, следовательно, звони мне вечерком, после десяти. Уточним детали. И советую: подумай еще разок, такие дела с бухты-барахты не решаются. Если что, позвони лучше в среду, до бюро.

Ваня спрятал листок в карман.

Он почти не представлял, что его ждет в Сургуте, но был готов ко всему, кроме того, что его ждало дома.

Отец громыхнул с Олимпа:

— Романтические бредни! И думать не смей! Я знаю, что такое эти стройки, и поэтому категорически против подобных экспериментов.

Мать лежала с сердечными болями.

— Я знала… я чувствовала, что ты связался бог знает с кем!

— Мама, ну что ты говоришь?!

— Нет, нет, я не слепая… Я мать! То глаз подбит, то бровь, а теперь нос… Боже мой, за что?!

Она плакала, и у Вани не было сил с нею спорить.

— Почему ты отказываешься ехать к морю? — спрашивала она в последующие дни. — Разве это нормально? Столько желающих… Многим вынуждены были отказать, а твоему отцу дали. Он уважаемый человек, его ценят, а ты… Ну, скажи мне, мальчик, кто заставляет тебя ехать в этот ад? Ты же не мог сам…

В четверг Ваня позвонил Юре и узнал, что бюро разрешило взять его. Юра, радуясь, говорил еще что-то, имеющее прямое отношение к отъезду. Ваня слушал его вполуха, стараясь найти в себе силы и сказать Юре о категорическом запрете отца. И не мог. Было стыдно. Поэтому на вопрос Юры, как отнеслись родители, сказал: «Нормально». До отъезда стройотряда оставалось пять дней, и Ваня не терял надежды, что ему все же удастся упросить отца. Тогда и мать смирится. Окончательное слово отца для нее всегда было законом.

И отец сказал окончательное слово:

— Хватит. Эту железную дорогу, я надеюсь, построят и без твоей помощи. Наша страна достаточно сильна и не нуждается в труде несовершеннолетних школьников. Человек, у которого нет даже паспорта, не имеет права на самостоятельные шаги. Твое дело — учеба в школе.

— Для чего? — зло спросил Ваня.

Отец сидел в глубоком кресле за письменным столом, спиной к сыну, и Ване была видна только его короткая крепкая шея в белом обруче воротника, седеющие густые волосы. Отец говорил, листая бумаги, и это значило, что он считает предмет разговора недостаточно серьезным для того, чтобы отрываться от дел.

— Неужели ты не понимаешь, папа, что я должен ехать? Я обещал… Они же подумают, что я… я струсил!

— Наберись мужества и скажи этим «им», что ты не имел права обещать что-то, не посоветовавшись с родителями.

— Тогда я поеду сам, — в отчаянии сказал Ваня.

— Не советую, — ровным голосом сказал отец, просматривая очередную бумагу, — я найду возможность спросить не с тебя — ты еще мал и глуп, — а с тех, кто тебя спровоцировал. — Он встал и посмотрел на часы. — Извини, но у меня нет больше времени на твои бредни.

И Ваня понял, что это все.

За день до начала занятий в школе Ваня отправился в секцию и, выходя из трамвая, увидел Юру. В первую секунду Ваня растерялся, а затем радостно устремился к нему.

— Юра! Вы уже вернулись?

— Как видишь. А ты?

И ни гнева, ни радости. В серых глазах спокойная вежливость воспитанного человека. И только в уголках обветренных губ едва заметная усмешка.

— Юра, понимаешь…

— Понимаю, — холодно перебил Юра, — извини, меня ждут.

И ушел легкой пружинящей походкой. Синяя спортивная сумка выгорела и замаслилась за эти трудные два месяца.

Ваня повернулся и пошел прочь. Дорога в секцию отныне была ему заказана. Уши и щеки горели. В эти минуты он ненавидел себя и ненавидел отца.

…Ваня снова взглянул на глобус и почувствовал, что глаза стали влажными. Ну вот, только этого ему и не хватало. Он достал платок и вытер лицо. Потом подошел к столу.

— Что-то я проголодался, тетя Маша. Ты не возражаешь?

Мария Кирилловна не ответила. Она сидела у стола пригорюнившись и машинально катала хлебный шарик скрещенными пальцами. Ваня грустно усмехнулся. Обстановочка, как на похоронах… И главное — ничего не объяснишь. Интересно: с каких лет люди начинают слышать только то, что хотят слышать?

— А что, ты знакома с этим… как его… Никодимом Ильичом? — небрежно спросил Ваня, намазывая горчицу на кусок мяса.

— Кто это?

— Директор ПТУ, куда меня отец арестовал.

Мария Кирилловна резко выпрямилась. Бледное, безжизненное лицо ее порозовело от возмущения.

— Мне не нравится твой сарказм, Ванечка. И тон, которым ты говоришь об отце. Не забывай, что твой отец — академик и все мы бесконечно уважаем его и гордимся им.

Ваня усмехнулся. Улыбка получилась кривой и жалкой.

— Не надо, тетя Маша. Успокойся. Мы говорим с тобой о разных вещах. Я тоже горжусь отцом… Просто я говорил не о нем, а о себе.

Вошел Борис Иванович. Услышав его тяжелые шаги за спиной, Ваня отодвинул тарелку с мясом и небрежно вытащил из кармана пачку сигарет. Но закурить все же не решился.

— Ладно, — хрипло сказал

Глава восьмая. Куда впадает Волга

1

Пока тетка рассчитывалась с шофером, Ваня разглядывал дом. Недоброжелательно и иронически. Отныне только так: как бы со стороны и с внутренней усмешкой. Безразличие и ирония — надежный щит от невзгод. А иначе худо. И пожалуйста, без энтузиазма, товарищ Белосельский, от вас его никто не требует.

Так вот оно какое, это самое училище, в которое отец и дядя решили заточить его за непокорность. Дом как дом. Кофейно-молочного цвета. С белыми прямоугольниками окон в три этажа. За стеклами цветные занавеси. Зеленые броды традесканций точно скрывают в глубине доисторических старушек с канарейками. Запах нафталина на лестницах. Самый обыкновенный дом, если не считать синей стеклянной вывески… Ну, что ж, привет тебе, скромный инкубатор трудовой славы! Как некогда говаривали славяне: «Иду на вы!» — и будь, что будет.

В прохладном темноватом вестибюле пахло хлоркой и сыростью от свеженамытого цементного пола. За конторкой с высоким барьером возле раздевалки сидела темнолицая носатая старуха в синем халате и читала «Комсомольскую правду».

— Будьте любезны, директор у себя?

Старуха выпростала из-под толстого платка ухо с цыганской круглой серьгой, располагаясь к обстоятельному разговору.

— А вам по какому вопросу надо к директору?

— По личному, разумеется.

— То-то, я гляжу, не то комиссия какая, не то еще что. Если по личному, то Никодим Ильич принимает с шестнадцати ноль-ноль, а если сынка определять привели, то вам, гражданочка мамаша, не к самому надо, а в приемную комиссию… Батюшки, набор-то давно закончился! Что ж вы так-то запоздали?!

За стеклянной матовой дверью вздымалась широкая деревянная лестница с резными дубовыми перилами. Такие лестницы строили в барских хоромах давным-давно, когда дамы еще носили кринолины.

Ваня и Екатерина Ивановна поднялись на второй этаж и очутились в громадном зале с двойным рядом квадратных колонн. По правую руку белели высокие двери с табличками: «Кабинет математики», «Кабинет истории», «Кабинет спецтехнологии»… А по левую — шли частые узкие окна с легкими розоватыми шторами. Простенки были завешены диаграммами, графиками, цветастыми плакатами с изображением различных станков.

В противоположном конце зал разветвлялся на длинный узкий коридор влево, винтовую деревянную лестницу вверх и лесенку из нескольких ступенек вниз.

— Странный какой-то дом, — с удивлением произнесла Екатерина Ивановна, оглядываясь, — вероятно, бывший особняк.

Пронзительный звонок ударил по барабанным перепонкам внезапно и так же внезапно умолк. Двери кабинетов распахнулись — и зал мгновенно заполнила толпа, смех, выкрики, топот.

— Девочки, девочки, семнадцатая группа! После обеда репетиция хора! Отец Никодим придет слушать!

— Ивано-о-ов! Мастер велел на перемене зайти!

— Ребята, Сашка, постойте! Физрук рвет и мечет! Наши три очка в полутяжелом недобрали…

— Врешь?! А петухи?

— У петухов ладушки!

— Эй, народы, посторони-ись!

Двое парней в черных халатах и рабочих ботинках тащили через зал к винтовой лестнице связку длинных тонких труб.

Ваня шел сквозь толпу с показной небрежностью, сунув руки в карманы и поводя плечами. Он ждал, что все эти парни и девчонки станут смотреть на него со злорадными ухмылками: «Попался, чижик?» — и был готов к молчаливому презрительному отпору. Но никто на него не смотрел, и это тоже было обидно. Можно подумать, что в училище каждый день привозят сыновей академиков.

Они спустились на несколько ступенек вниз, в полутемный, освещенный электричеством коридор, повернули направо, потом налево и очутились в большой светлой приемной перед кабинетом директора. От пола до потолка стены приемной были закрыты темными книжными шкафами. За толстыми зеленоватыми стеклами поблескивали золоченые корешки «Брокгауза и Ефрона», темно-зеленые тома Льва Толстого, Горького, красные ряды собрания сочинений Ленина.

У входа, слева, между шкафами высокое зеркало на низкой подставке, справа — вешалка-стойка. Возле окна, напротив зеркала, журнальный столик с двумя креслами: сиди, поглядывай на себя, если хочешь… На столике подшивка «Смены».

Вся эта обстановка невольно подтягивала, заставляла говорить на полтона ниже, точно здесь была не приемная директора профессионально-технического училища, а по меньшей мере кабинет ученого. Резкий стук пишущей машинки усиливал это впечатление. Посреди приемной стоял темно-коричневый полукруглый стол, а за столом сидела тоненькая девушка с пушистой русой косой, перехваченной у затылка алым бантом. Сдвинув белесые брови и закусив нижнюю губу, она медленно печатала одним пальцем.

И только канарейки в клетке на широком покатом подоконнике нарушали серьезность впечатления.

— Здравствуйте, милая. Мне бы хотелось видеть директора, — непринужденно улыбаясь, сказала Екатерина Ивановна, стягивая перчатки.

Девушка перестала печатать, а канарейки оглушительно защелкали.

— Вот я вас! — прикрикнула девушка и смущенно покосилась на Ваню. — Такие болтушки, сил нет… Сейчас Никодим Ильич освободится, и я доложу…

«Скажите пожалуйста, — подумал Ваня, — доложу… все как у людей. А девица с косой ничего… А-ля пейзаночка».

Екатерина Ивановна с беспокойством посмотрела на черную кожаную дверь.

— Как скоро он освободится?

— Не знаю. У отца Нико… Ой, простите! — Девушка запнулась и покраснела. — У Никодима Ильича корреспондент газеты. А вам очень срочно?

— Вообще-то, да, но мы подождем.

— Правда? А то, кто ни придет, все спешат, минуты ждать не хотят. Я прямо совсем измучилась.

Ваня помог тетке снять плащ, повесил его на вешалку и, поддернув брюки, расслабленно опустился в низкое кресло, закинув ногу на ногу.

Девушка серьезно посмотрела на него и улыбнулась. Взгляд ее был открытым, улыбка без тени насмешки, но Ваня, находившийся в состоянии «иду на вы!», с беспокойством скосил глаза в зеркало. Интересно: что эта пейзаночка нашла в нем смешного? Вроде бы все в норме. Зеркало — объективная реальность, ему чужды эмоции, и отражает оно довольно интересного молодого человека в отлично сшитом костюме.

Ваня успокоился. «Курица с бантиком», — с неприязнью подумал он. Стучит одним пальцем по клавишам, как клювом, и воображает, наверное, что великое дело творит. Интересно: учится она здесь или работает? А впрочем, какое ему до нее дело? Теперь-то…

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге показался круглый румяный парень с большим модным портфелем. Следом за ним, потирая руки и посмеиваясь, вышел невысокий рыжий мужчина в бежевом костюме и квадратных роговых очках.

— Товарищ Настенька, — почтительно обращаясь к девушке, сказал рыжий, — если не трудно, пригласите ко мне Виктора Львовича.

— Никодим Ильич, тут к вам…

— Да, да, — стремительно сказала Екатерина Ивановна, протягивая директору руку, — здравствуйте. Я из Москвы. У меня к вам письмо.

Директор осторожно пожал тонкие пальцы Екатерины Ивановны, взял ее под руку и подвел к креслу.

— Присядьте, пожалуйста. Я сейчас закончу с

Настя накинула на плечи пушистую красную кофту и выбежала в коридор. Ваня, не меняя позы, остался сидеть в кресле развалясь, нога на ногу, непринужденно покачивая носком туфли.

Директор царапнул по нему рыжим глазом и повернулся к корреспонденту.

— Так на чем мы остановились с вами? Кажется, я хотел привести вам одно сравнение из истории мысли и практики. В Англии в семнадцатом веке жил философ, психолог и педагог Джон Локк. Он создал систему воспитания джентльмена. Представляете: сын или дочь лорда ходят в простом полотняном платье, в тапочках на босу ногу и питаются грубой пищей. Они с детства закаляют и воспитывают в себе неприхотливость к материальным благам… Мысль уточнить?

— Если можно. — Корреспондент поставил портфель на стол возле машинки. Директор полуприсел на край стола и обхватил колено веснушчатыми волосатыми пальцами.

— Отбросим триста лет и перенесемся, дорогой товарищ Валерий, в наше благословенное время, в сегодняшний светлый день. И что же мы частенько наблюдаем? Тетя Маша, любящая и преданная тетя Маша, нередко единственная кормилица, готова подложить себя ковриком под ноги сыну или доченьке, а по существу растит она барчука, не умеющего ни жить, ни мыслить самостоятельно. И ценящего материальные блага превыше всего. Заметьте: сама человек труда!

И, внезапно повернувшись к Ване, холодно и властно осведомился:

— Сколько стоит килограмм хлеба?

Выпад был неожиданным, Ваня растерялся.

— Вы у меня? — переспросил он.

— У вас, у вас, юноша.

— Я не знаю… Мне, собственно, не приходилось…

— Есть или зарабатывать?

— Зарабатывать, естественно.

— А кой тебе годик?

Ваня почувствовал прилив бешенства. Скажите — гигант мысли! Локка цитирует, Некрасовым, как кистенем, орудует… В первую секунду гнева Ване хотелось ответить словами того же Некрасова: «Шестой миновал» — и тем самым поставить рыжего на равных, но что-то в этом человеке заставило Ваню подняться, как на уроке в школе.

— Пятнадцать… — пробормотал он и, пытаясь хоть как-то сохранить достоинство, не выглядеть совершенным кретином, спросил с вызовом: — По-вашему, это криминал?

Снаряд полетел в никуда. Директор отвернулся к корреспонденту, будто Ваню выдуло в форточку сквозняком.

— Я бы, дорогой товарищ Валерий, хотел продолжить свою мысль. С моей точки зрения, за системой профтехобразования — бессмертие.

Румяный перестал писать и с удивлением взглянул на директора.

— Сомневаетесь? И правильно. Сомнение — мать истины, но в данном случае истина очевидна, поскольку в ПТУ идет не игра в бирюльки, а всамделишная работа. Осмысленная трудом учеба дает ребятишкам именно те знания, которые выводят их из узколичного мирка в мир общечеловеческих интересов. Я глубоко уверен, что в скором времени умные родители будут выводить своих сыновей в жизнь через ПТУ. Непременно! Пики воспитания будут примерно таковы: детский сад, восьмилетка, ПТУ… а затем, пройдя через труд, не бездумный школьный, а осмысленный, профессиональный, будут выбирать себе дорогу по склонности.

Вбежала раскрасневшаяся Настя.

— Никодим Ильич, Виктор Львович с группой на заводе. Сказали, что скоро будут.

Директор посмотрел на Валерия.

— Думаю, есть смысл подождать. А пока Настенька проведет вас к мастерам. Побеседуйте пока с другими.

Не успели Настя и Валерий уйти, в приемную почти ворвался грузный мужчина в кожаном пальто, с пухлой, набитой бумагами папкой.

— Товарищ директор, Никодим Ильич, я с «Севкабеля». Нам глазки́ нужны. Мы звонили, договаривались, а теперь что же получается?

Никодим Ильич выпрямился и заложил руки за спину.

— Я бы тоже хотел знать.

— Старший инженер обещала, а теперь отказывается брать заказ. Говорит, эта сталь трудно поддается обработке, а у вас резаков нет… Да откуем мы вам резаки, только возьмите заказ. И сталь инструментальную дадим. Возьмите заказ, побойтесь бога!

Никодим Ильич покачал головой и усмехнулся.

— Я боюсь не бога, а общественного мнения. Ладно, возьмем. Только инструментальную на глазки́ жаль, дайте сорок пятую.

Грузный расцвел и умчался. Директор повернулся к Екатерине Ивановне.

— Милости прошу ко мне.

Следом за теткой Ваня покорно вошел в кабинет и остановился у двери. Почему его так задела пикировка с директором? Не все ли равно, что подумает о нем этот… отец Никодим?

Екатерина Ивановна раскрыла черную бархатную сумочку, вынула большой конверт и сказала:

— Мне поручено устроить к вам в училище Ванечку. Вот письмо зампредседателя комитета. Он лично рекомендовал нам именно ваше училище как лучшее…

Директор распечатал конверт, внимательно прочел письмо, положил его перед собой и накрыл ладонью.

— Зачем же так сложно? Мы принимаем в училище всех, кто хочет получить настоящую рабочую специальность.

Екатерина Ивановна опустила глаза. В голосе ее зазвучали торжественно-трагические ноты, призывающие директора к пониманию, сочувствию и уважению.

— Видите ли… это не совсем обычный мальчик. Это сын академика Бе-ло-сельского!

— Что же тут необычного? — удивился директор. — Дети бывают не только у академиков.

Ваня едва сдержал улыбку. Рыжий-то умница! Может быть, не все окажется так плохо, как казалось вначале?

Екатерина Ивановна укоризненно посмотрела на директора и горько улыбнулась.

— Вы шутите… А нам, право, не до шуток. Ванечка, выйди на минутку.

Ваня с изумлением смотрел на тетку. Никогда Екатерина Ивановна не была манерной. Что с нею? Для чего ей понадобилось устраивать этот спектакль с плохим мальчиком в главной роли?

В приемной было пусто. Длиннокосая Настя еще не вернулась. Стараясь успокоиться, Ваня прошелся вдоль шкафов и остановился перед окном.

Канарейки прыгали по клетке с перекладины на перекладину и весело пересвистывались. Ваня постучал по клетке, канарейки обрадовались, подлетели. Видно, давно привыкли к рукам.

Ваня усмехнулся иронично и отстраненно. Вот так и он попал в клетку в роли желтенькой декоративной птички… «Ванечка, выйди на минутку», — мысленно передразнил он тетку. Громы планетные! Будто он наизусть не знает все, что она сейчас там говорит…

Хлопнула дверь. Ваня нехотя повернулся. Настя аккуратно сняла пушистую кофту, заботливо повесила ее на плечики и подошла к зеркалу, поправить смявшийся кружевной воротничок. Русая коса распушилась и стекала по спине чуть ли не до подола коричневого школьного платьица.

У Вани невольно вырвалось восхищенное:

— Аленушка!

Настя покраснела и быстро отошла от зеркала.

— Не смейтесь. Я хотела отрезать, но мама не разрешила.

— С ума сошли!

У нее были необычные глаза. Ярко-карие, сияющие, с желтизной вокруг зрачков. У брюнетки такие глаза считались бы светлыми, но из-за русых волос, под неприметными бровями Настины глаза казались темнее и глубже, чем были на самом деле.

— Маму надо слушать, — серьезно сказал Ваня. — Вы здесь учитесь или работаете?

— Учусь. Наша секретарь заболела, и мы с девочками по очереди дежурим. А вы?

— А я не дежурю.

Настя улыбнулась.

— Я серьезно… Вы к нам

Ваня изобразил на лице негодование.

— Хочу?! Слабо сказано! Я просто мечтаю стать этим… как его… подскажите: на кого здесь учат?

Ваня как бы раздвоился и существовал одновременно в двух плоскостях: на одной, внешней, он дурачился, разговаривая с Настей, а на другой, внутренней, сжавшись в комок, прислушивался к голосам в кабинете.

Голоса за дверью были хорошо слышны, и от этого вся ситуация: «Ванечка, выйди на минутку» — была еще невыносимее. Не хватало еще, чтобы Настя заметила состояние его раздвоенности. Он повернулся к клетке с канарейками.

— Вы любите животных в клетках?

Настя промолчала. Заложила в машинку лист, пододвинула к себе несколько мелко исписанных листков синей линованной бумаги и подняла на Ваню свои янтарные глаза.

— Вам очень не хочется поступать в училище?

Вот так, в лоб. И никаких «вокруг да около». Ваня смешался. Ничего себе… в голосе пейзаночки слышалось сочувствие. Дожили, товарищ Белосельский. Кажется, вас уже начинают жалеть.

— С чего вы взяли?

Настя продолжала внимательно смотреть на него, приподняв еле видные брови.

— Вы говорите неправду. Я же вижу.

Дверь кабинета отворилась, и Екатерина Ивановна позвала его тихим проникновенным голосом, точно обращалась к тяжелобольному:

— Ванечка, зайди, пожалуйста.

Ваня покраснел и, стыдясь перед Настей, шагнул в кабинет с таким чувством, словно выбравшись из одной полыньи, с размаху летит в другую.

Екатерина Ивановна попыталась ободряюще погладить его по голове, не дотянулась и, смущенно улыбаясь, подтолкнула его к столу.

— Познакомьтесь, пожалуйста. Ванечка, представляешь, это тот самый директор училища, товарищ Самохин Никодим Ильич, о котором нам столько рассказывали в Москве.

— Ва-неч-ка… — вдруг сердито протянул по складам директор. — Ванечки, Манечки, Танечки… А ну, подойди сюда, Иван, потягаемся!

Никодим Ильич выставил правую руку, уперев ее локтем в полированную поверхность стола. Ваня с опаской и удивлением смотрел на него. Это еще что за номер?

— Давай, давай, деточка! — подбодрил его директор.

«Ну, что ж, — подумал Ваня, — иду на вы!» С этим рыжим дубом ему вряд ли совладать, но так просто он не дастся. Не на того напали!

Кисти рук их сплелись крепко — Ване показалось, что его рука попала в горячий стальной капкан. Он напрягся.

— Жми, Иван! Еще!.. Молодец! — азартно кричал директор.

На висках у Вани вздулись вены. Стало трудно дышать, но еще миг… и он медленно прижал руку Никодима Ильича к поверхности стола.

Екатерина Ивановна испуганно ахнула. На багровом от напряжения скуластом лице директора отразились попеременно растерянность, удивление, восторг.

Ваня смущенно растирал пальцы. Черт его знает, как удалось ему это, но ведь удалось же! Видала бы Настя… А директор, кажется, искренне рад. Не-ет, в этом рыжем определенно что-то есть… Ваня с трудом пошевелил все еще немыми пальцами и честно сказал:

— Сам не пойму, как это вышло… Наверное, второй раз я бы не смог.

— Конечно! А впрочем, как знать… — Никодим Ильич поправил галстук, пригладил ладонью, редкие красноватые волосы и продолжал будничным распорядительным тоном: — Пойдешь в двадцать пятую группу слесарей ремонтников, к мастеру Шалевичу. Ясно? Между прочим, Виктор Львович — сын потомственного…

— Простите, — перебила Екатерина Ивановна, — почему именно слесарей? Это же… ну, я не знаю… Я думаю, надо все-таки спросить у мальчика, кем он сам хочет быть?

— Мальчик, кем ты хочешь быть? — ласково, но с достаточной долей ехидства спросил директор, поглядывая смеющимися рыжими глазами на Екатерину Ивановну.

А почему бы теперь не спросить: хочет ли он вообще в ПТУ? Самый подходящий момент. Но, увы, именно этот вопрос никого здесь не волнует.

А может, взять да и выложить все напрямик? Этот-то поймет… Ну, хорошо, поймет, а дальше что? Вот то-то… Ваня саркастически усмехнулся и сказал:

— Может быть, радиомонтажником… Все-таки интереснее…

Никодим Ильич достал из пакета Ванино свидетельство за восьмой класс, проглядел оценки и бросил его на стол.

— Работа радиомонтажника, Иван, требует необычайной аккуратности и терпения. Мелочей в этой работе нет. Монтажники порой распаивают элементы, стоящие десятки, а то и сотни рублей. Одно неверное движение — и насмарку идет не только его труд, но и труд прошлый и будущий целого коллектива… А у тебя, Иван, в свидетельстве много троек — это значит, что ты, мягко говоря, неусидчив… Мысль пояснить?

Ваня отвернулся и уперся оскорбленным взглядом в старый кожаный диван с продавленным сиденьем.

— Вот так, Иван. Выбирай себе, дружок, другой какой-нибудь кружок…

Ваня закусил нижнюю губу. Уши стали тяжелыми, горячими, еще секунда — и засветятся алым огнем. Так… И здесь атанде-с! Вам не кажется, дорогой товарищ Белосельский, что за последнее время вам частенько стало перепадать по визитной карточке? Осторожнее, это может стать привычным.

— Что у вас есть еще? — спросила Екатерина Ивановна непринужденным тоном, словно выбирала кофточку в универмаге. — Ванечка, кем бы ты еще хотел стать?

«Шведской королевой», — чуть было не сказал он, с трудом перебарывая гнев, вызванный показательно-светскими манерами тетки. Для этого рыжего она как на ладони, неужели не видит?

Никодим Ильич вытащил из стола толстый альбом в красном плюшевом переплете, разложил и повернул к Ване. На синеватом листе картона была наклеена фотография. Возле громадного, в полтора человеческих роста, станка стояли и сидели на корточках парни в халатах и беретах.

— Это фрезерный станок. — Директор ткнул пальцем в станину на фотографии. — Года два назад его подарил училищу наш базовый завод. Половина станка работала, а автоматику не могли пустить. Станок уникальный, конструкция устарела, чертежи к нему давно затерялись. Так вот, юноша, специалисты завода не смогли разобраться в схеме, а мастер, к которому я хочу тебя направить, вместе со своими выпускниками в прошлом году разобрался и пустил станок. Ясно? Современный слесарь-ремонтник — это же врач! Профессор! Он должен знать физику, механику, электронику, как хирург — анатомию. Мысль уточнить?

Директор взглянул безмятежно на притихшую Екатерину Ивановну, улыбнулся светлой простецкой улыбкой и, почесывая за ухом, точно советуясь с Ваней, сказал:

— Боюсь, понимаешь… Вдруг не потянешь? У Шалевича группа зубастая, один к одному. Да и сам не сахар. Интеллектуал!

Екатерина Ивановна обеспокоенно повернулась к Ване. Он понимающе усмехнулся. Тетке не терпелось передать строптивого племянника в надежные руки, а передача затягивается и как бы не сорвалась совсем, но рыжий-то… Неужели он действительно верит, что учеба в его разлюбезном ПТУ — большая честь?

— Тоже мне… Академия наук! — возвращаясь к спасительной иронии, усмехнулся Ваня.

— Вот это зря, — миролюбиво возразил директор, — но убеждать не стану. Вскоре сам поймешь.

2

Екатерина Ивановна торопилась. Она честно выполнила поручение брата и

— Катя, а как насчет совести?

Екатерина Ивановна рассердилась. Она остановилась и уставилась на Ваню злыми глазами.

— Не говори ерунды! Георгий был тысячу раз прав, запретив тебе связываться с этим стройотрядом. Он сам когда-то работал на подобном строительстве и знает, что это такое. Это холод, грязь… Это руки в кровь и плечи в кровь.

— Я знаю.

— Сомневаюсь. Твой отец для того и вкалывал мальчишкой, чтобы тебе, его сыну, не пришлось это узнать. Он уже тогда заботился о твоем будущем.

— Разве на мне будущее кончается? А моим детям кто создаст будущее?

— Тебе об этом еще рано думать.

— Вчера рано, завтра будет поздно…

— Пожалуйста, без параллелей. Да и сказано это было совсем по другому поводу. Самым тяжким грехом наши предки считали неблагодарность. Кто дал тебе право судить отца, да еще таким дурацким способом?! Думаешь, я не понимаю, что означает твой бунт с девятым классом? Интересно, чем ты собирался заняться?

— Придумал бы что-нибудь. Есть же у меня хоть какое-то право самому решать?

— Нет, — отрезала Екатерина Ивановна, — по всем нашим законам ответственность за тебя, до твоего совершеннолетия, несет отец. У тебя была единственная обязанность — закончить десятилетку, и, будь спокоен, отец устроил бы тебя в любой институт. Перед тобой было прекрасное будущее, но ты же умнее всех! Ты со своей идиотской амбицией сумел испортить все!

Ваня усмехнулся.

— Не трудись, Катя. Отец уже разъяснил мне это достаточно популярно. И загнал в… ПТУ. Кстати, а почему не в Москве? Там закончен прием и нет ни одного свободного места?

— Не иронизируй. Ты все прекрасно понимаешь. И не будем об этом.

— Боитесь уронить честь семьи? Не бойся, никто из наших знакомых не узнает, что сын Георгия Ивановича Белосельского — рядовой пэтэушник. Уверен, что все вы будете свято хранить семейный позор…

— Прекрати! — крикнула Екатерина Ивановна. — Хватит терзать меня! Сам заварил кашу — сам и расхлебывай. Не захотел работать головой — поработай руками. Скорее поумнеешь.

Ваня поморщился.

— Не повторяй чужие слова.

— Хорошо, не буду, — неожиданно миролюбиво согласилась Екатерина Ивановна. Она всегда была отходчива, не в пример братьям. — Скажу своими словами: умный учится на чужих ошибках, а дурак — на своих…

— А Волга впадает в Каспийское море, — перебил ее Ваня, — и, вообще, переходите улицу только в положенных местах. Не-ет, куда тебе до отца или дяди Бори!

— Ты считаешь, что я повторяюсь? Но от повторения истина не теряет в весе, а начинает блестеть, как золотой.

— Может быть. Только для этого должна быть истина.

Екатерина Ивановна вздохнула с досадой.

— Господи, неужели все сначала? Ты же знаешь: раз твой отец решил так, значит, так и будет. И в конце концов, может, не так все и плохо… профессию получишь. А там — посмотрим. В любом случае человек должен трудиться, иначе жизнь просто не имеет смысла.

— Но ты же сама всю жизнь нигде не работала. Или жена — это профессия?

Екатерина Ивановна улыбнулась. В глазах промелькнула ласка. Ваня понял: она опять мысленно вернулась домой.

— Представь себе. Профессия, и оч-чень редкая. Я надеюсь, для тебя не секрет, что мой муж — доктор технических наук? Так вот, мой дорогой, много лет назад перестали быть два посредственных инженера, а стал один известный ученый — Павел Семенович Глебов, мой муж. И я его главный помощник: секретарь, переводчик, нянька, жена, мать и первый критик. Ты понял? Я сделала своего мужа счастливым и счастлива сама. А ты кого сделал счастливым?

Поворот был крутой. И Екатерина Ивановна неузнаваема. Оказывается, под голубым-то облаком — скала!

— У меня все еще впереди, — спрятав за беспечным тоном неловкость, сказал Ваня.

Екатерина Ивановна легонько хлопнула его по носу перчатками.

— Хотя должна тебе сказать, что счет, который предъявляет человеку жизнь, не имеет ни мужского, ни женского рода.

И заторопилась.

— Идем быстрее. Господи, где здесь стоянка такси? Я уверена, что не достану билета, а Павлу Семеновичу завтра сдавать статью. Ванечка, ты идешь нога за ногу, пожалуйста, поторопись. Эти гангстеры, Георгий и Борька, всю жизнь втягивают меня во всякие запутанные истории из своей личной жизни. Я у них как «скорая помощь»! Просто не знаю: зачем я согласилась ехать?

— Потому что я твой единственный племянник.

— И грубиян! И ловко пользуешься тем, что я тебя люблю. Впрочем, как все… Такси! Такси!

Ваня остановил машину и усадил тетку.

— Поезжай на вокзал. Встретимся у дяди Бори.

Екатерина Ивановна попыталась вылезти из машины.

— В чем дело, Ванечка? Я сказала что-нибудь не так?

— Ты сказала всетак. Я горжусь тобой. Да здравствуют люди, которые всегда знают, как надо!

Ваня почти насильно втолкнул в машину тетку и захлопнул дверцу.

Когда такси завернуло за угол, Ваня испытал некоторое облегчение. Оборвалась последняя нить, связывающая его с домом, и он остался один, как Адам в первый день творения. Но Адама ждали впереди, хоть и не надолго, райские кущи, а что ждет впереди его, человека без паспорта, человека, которого может бесплатно лупить по физиономии кто угодно. Даже отец.

Проклятье! Неужели на целой планете нет ни одного человека, которому он, Ваня, Иван Белосельский, по-настоящему нужен? Матери? Безусловно. Но на уровне давнего Ванечки, которого она наряжала в кружевные платьица. Он вырос из кружев, а бедная мама и не заметила… Она, кажется, так и не поняла, что произошло. «Ванечка, детка, почему ты не слушаешь папу?» И слезы…

Ваня вытащил сигареты и торопливо закурил. Бедная мама… «Позвольте представить вам нашего сына…» — «Очень, очень приятно! И кем собирается быть ваш наследник?» Вопросы, естественно, адресуются отцу. Естественно. Это ведь так естественно, что отец сам будет решать, каким счастьем должен быть беспрекословно счастлив его сын. И Катя, верный друг Катя, туда же! Да если бы они просто дали в руки котомку и сказали: «Не хочешь быть счастливым по-нашему, — иди, ищисвое». Так не-ет! И тут отец сам решил, да еще как унизительно: ПТУ! Ну, отца еще можно понять: трудяга, каких мало, но мама… Для нее и ее друзей люди, занимающиеся физическим трудом, всегда были неудачниками. Она

И вот, пожалуйста…

Ваня брел по чахлому узенькому бульвару, не глядя по сторонам, и был несказанно удивлен, когда обнаружил, что очутился вновь напротив училища.

«И снова к этим грустным берегам меня влечет неведомая сила», — пробормотал он и сел на скамейку рядом с бородатым пижоном в фирменной замшевой курточке. Пижон сидел в свободной позе отдыхающего человека — нога на ногу, локти на спинке скамейки — и меланхолично насвистывал: «Клен ты мой опавший…»

Ваня тоже положил ногу на ногу и принялся иронически и не спеша разглядывать училище. Там, за безликими рядами окон, за широкой дверью, старательно отделанной под дуб, ждала его с завтрашнего дня новая жизнь. Серая и безрадостная, приукрашенная розовыми шторами.

Будущие товарищи виделись Ване чуть ли не в кирзовых сапогах, смазанных дегтем, и с интеллектуальными разговорами на уровне: «Петя, ты меня уважаешь? Хошь быть другом мово детства?» Конечно, он отлично знал, что все это не так, что в ПТУ учатся такие же ребята, какие учились вместе с ним в школе, — мало разве из их класса ушло в ПТУ? Но думать так хотелось: чем хуже, тем лучше… В этом было хоть какое-то утешение.

Ваня сунул в рот сигарету.

— Не рановато ли? — спросил пижон, не поворачивая головы.

Ваня с удивлением взглянул на пижона. Затем с показной небрежностью отдернул рукав и, постучав пальцем по стеклу часов, сказал вежливо-издевательским тоном:

— Сейчас около четырех. Вы предпочитаете после пяти?

— После пятидесяти, — ласково сказал пижон.

Ваня шикарным жестом протянул ему пачку.

— В таком случае прошу вас!

— Мерси! — ответствовал пижон, взял двумя пальцами пачку и швырнул в урну.

Ваня растерялся. Ситуация сложилась забавно, но оценить ее юмор по достоинству Ване мешало отсутствие денег: они остались у Катерины. И самолюбие. В конце концов он не школьник, а учащийся ПТУ!..

И сказал с возмущением:

— Вам нельзя общаться с порядочными людьми!

— А я с ними и не общаюсь, — безмятежно сказал пижон.

Из дверей училища вывалилась шумная команда парней. Некоторые тут же принялись закуривать, но, увидев пижона, испуганно попрятали сигареты.

— Виктор Львович! — крикнул чернявый парнишка. — Вы кого ждете? Нас?

— Нет, — сказал пижон, — до завтра, красавцы!

Ваня похолодел. Виктор Львович? Так, кажется, зовут мастера, к которому его направили… Ничего себе дебют! «Вам нельзя общаться с порядочными людьми!» — мысленно передразнил он себя. Остряк! Что же теперь будет?

— Переживаешь? — спросил Виктор Львович.

Ваня промолчал. Ему было стыдно. И больше всего потому, что он отчетливо сознавал: если бы этот пижон случайно не оказался его будущим начальством, он бы сейчас не переживал. Вот это-то и было самым унизительным — душевное рабство.

— Переживаешь, — повторил Виктор Львович, — это хорошо.

— Чего уж хорошего, — буркнул Ваня и встал.

— Стыдиться своих поступков — привилегия хороших людей. Подонки не стыдятся, а злятся на тех, кого обидели. Это аксиома жизни.

Хорошие стыдятся, подонки злятся… Точная классификация, прямо по Дарвину. А кто же тогда он, Иван Белосельский? Серединка на половинку? Ни рыба ни мясо? Не оглядываясь, Ваня побрел по бульвару.

— Всего доброго! — сказал ему в спину Виктор Львович.

— Простите, — мучительно краснея, пробормотал Ваня. — До свидания… — и скорым шагом направился к троллейбусу.

Аксиома жизни… Кто ее вывел, эту аксиому? Напомнил бы еще, что Волга впадает… Проклятье! А может, эта самая Волга действительно впадает в Каспийское море?

Глава девятая. Урок истории, молоток и символы

1

На урок истории Слава опоздал. Прихватила его в раздевалке техничка Ксения Андреевна.

Старушка страдала манией просвещения. Умудренные опытом парни второго и третьего года обучения, оберегая мозги от перегрузки, скоренько накидывали плащи на вешалку и шмыгали мимо словоохотливой технички с отрешенными лицами глухонемых.

А Слава шел в училище и думал о том, что с братишкой происходит непонятное и надо срочно принимать меры. Вешая плащ, он рассеянно ответил на коварно поставленный вопрос технички: «Как дела?» — и… попался. Начался урок «политграмоты».

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Слава неторопливо перебирал в уме варианты опоздания. Преподавательница истории относилась к общественникам с величайшим уважением. Можно было опоздать на пол-урока и сказать, что оформлял, мол, стенгазету… Хотя стенгазета уже висит. Молнию вчера делали… Ага! Причина — любо-дорого: задержался в комитете комсомола. Тем более что объявление о предстоящем собрании уже висит.

С достоинством перегруженного общественными делами человека Слава открыл дверь в класс — и испуганно попятился. Вместо тихой интеллигентной исторички возле кафедры вышагивал комиссар, как с легкой руки Дорды звали его теперь ребята. Вот это сюрпризик! Значит, историчка заболела…

— Прошу вас, товарищ Димитриев! — радостно забасил комиссар. — А мы уже потеряли всякую надежду!

Парни грохнули смехом.

— Ксения Андреевна… — промямлил Слава.

— О-о! — В возгласе комиссара слились понимание и сочувствие. — В таком случае садитесь, пострадавший. А впрочем, скажите-ка нам: что вы знаете о подъеме рабочего движения в Германии начала двадцатого века?

Слава смотрел ошалелыми глазами, как Виктор Львович похаживает горделивой петушиной поступью возле кафедры, держа указку на манер шпаги, точно часовой у врат истории, и содрогался душой. Мысль его метеором ринулась из светлого настоящего в чужие темные дали 1905 года. Победа коалиции народного единства? Не то… это Ксения Андреевна про чего-то в Африке. Гетто нужды и отчаяния? Тьфу! Опять она же про Гарлем… «Девушку из ма-аленькой таверны по-о-любил суро-о-овый капитан…» Мама ро́дная, ведь не отцепится! Подъем рабочего движения, тоска зеленая! Это, конечно, забастовки, что же еще? Вот непруха! Комиссар не историчка — липу не вкрутишь… Он же влюблен в эту самую историю, хотя для чего она мастеру ПТУ — непонятно…

А Виктор Львович все похаживал между рядами на длинных сильных ногах. Насмешливый и доброжелательный от распирающей его молодой уверенной силы.

Славка не выдержал, взмолился:

— Виктор Львович, можно я сяду, соберусь с мыслями?

— Буду рад, если вам это удастся.

Слава поплелся на свое место, к надежному плечу Федора. «Ну, комиссар, — мысленно терзался он, — ехидина… отлил пулю». И тут Слава увидел за последним столом незнакомого парня. Новенький смотрел на него с иронической полуулыбкой, как на дефективного. «Это еще что за фрукт? Откуда взялся?»

— Дорда, прошу, — сказал Виктор Львович.

Толик выскочил из-за стола и утвердился возле кафедры с бодрым видом «всегда готов», хотя готов не был, это Слава точно знал. Вчера они вместе смотрели две серии «Соляриса» на последнем сеансе в «Молнии».

Окинув аудиторию неунывающим взглядом, Толик ринулся

— Всем известно, что кризис приводит к безработице. Значит, как ни крути, а в первую очередь страдает кто? Рабочие! У них же нет капиталов в банке. Но рабочие, известное дело, народ организованный. «Дудки, — сказали они проклятым капиталистам, — вы нам — безработицу, а мы вам — забастовочку!»

Виктор Львович перестал похаживать. Ребята начали посмеиваться, еще стеснительно, еще не войдя в полную силу, но в этом стеснительном посмеивании жила уверенность, что Дорда не подкачает и даст представление — будь здоров!

— Одна забастовочка, вторая, третья — и, пожалуйста, рабочие взяли монополистов за рога. Угнетенный пролетариат, Виктор Львович, это сила! Монополистов-то всего кучка, а рабочих миллионы. Сила — она и солому ломит, понятно?

— Ферштейн, — сказал комиссар.

— Немцы вначале все больше по экономике ударяли и чтобы поменьше работать, а после наших начали в политике разбираться. Поняли, что сытый лысому не товарищ.

Ребята, уже не сдерживаясь, покатывались от смеха. Слава наклонился к Федору и, показав глазами на новенького, спросил:

— Что за кадр?

— Комиссар привел. Пустяк.

— Откуда знаешь?

Не отвечая, Федор вздернул подбородок и презрительно выпятил нижнюю губу.

Слава улыбнулся. Не человек, а верблюд с высокомерно-тупой мордой, и очень похож на новенького.

— Садись, Толя, — грустно сказал комиссар, — болтать ты умеешь, а знаний нет. Неужели не интересно узнать по-настоящему?

— Еще бы! — страстно воскликнул Дорда. — Но история — наука сложная. Это вам не какая-нибудь математика!

И победно двинулся на свое место. Сел и весело подмигнул Славе: видал, как надо? Потом написал записку и кинул к Славе на стол.

«Как тебе новый фрукт? Граф Монте-Карло!»

— Семенюк, прошу, — вызвал Виктор Львович.

Семенюк, длинный и тощий, лениво прошаркал сорок пятым размером лыжных ботинок и уставился на комиссара затравленным взором. Он и всегда-то ходил, точно с трудом преодолевал земное притяжение, а к доске шел, как на казнь. По кислому, желтоватому лицу с недоверчивым ртом было видно, что не ждет Семенюк от жизни на уроке истории, да и на других уроках тоже, ничего, кроме пакостей.

— Вы что-нибудь знаете о германских социал-демократах?

Семенюк медленно поднял глаза к потолку, постоял, посопел и наконец молвил:

— Не помню.

И с этого момента в его серых, сонных глазах исчезла и тень мысли, а в сердце Виктора Львовича пропала жалость. Ответы «не помню» или «не знаю» приводили его в бешенство. Он грохнул указкой с отломанным концом по кафедре и завопил:

— А подумать вы не желаете?!

— А чего думать-то? — удивился Семенюк.

Дорда пояснил восхищенно:

— Насчет подумать нашему Петеньке еще сообразить надо.

Виктор Львович одним взглядом пресек смешки и спросил, обращаясь ко всем:

— Есть добровольцы?

Ребята опустили глаза. Недавнее веселье сменила тревога: а ну, как еще кого-нибудь вызовет персонально-добровольно? В аудитории наступила такая тишина, что стало слышно, как у кого-то из ребят бурчит в желудке.

— Белосельский, вы не желаете?

Виктор Львович смотрел на новенького доброжелательно, точно звал его: «Ну же, парень, включайся в нашу жизнь с ходу, так легче». Ребята повернули головы и принялись разглядывать новичка. Белосельский отрицательно покачал головой.

Виктор Львович постоял, помолчал вопросительно, потом взошел на кафедру и сел, сгорбив плечи.

Первые дни учебы в ПТУ Славу поражала внутренняя незащищенность комиссара. Он гневался, обижался или радовался, не скрывая свои чувства от ребят, искренне, как равный. В школе Слава привык видеть у учителей холодный укор: «Смотри, тебе жить», а с комиссаром получалось: «Думай, думай, нам жить!»

— «В Берлине, на холодной сцене, — тихо, будто размышлял вслух, сказал комиссар, — пел немец, раненный в Испании, по обвинению в измене казненный за глаза заранее…».

Виктор Львович сделал паузу, и только тут Слава понял, что комиссар не говорит, а читает стихи. Знакомые, слышанные не раз интонации, ритм строк… Ну да, это же Симонов — бубушкин кумир. Слава покосился на твердое крупное лицо Федора, сидевшего рядом. На ребят за соседними столами. На лицах большинства была растерянность.

Но, молча душу сжав в объятья,

В нем песня еле слышно пела…

— Это Симонов, — наклонившись через проход, шепнул Толик, — у меня…

— Заткнись, — посоветовал ему Федор, не сводя глаз с комиссара.

Я с этим немцем шел, как с братом,

Шел длинным каменным кладбищем,

Недавно — взятым и проклятым,

Сегодня — просто пепелищем.

И я скорбел с ним, с немцем этим,

Что, в тюрьмы загнан и поборот,

Давно когда-то, в тридцать третьем,

Он не сумел спасти свой город.

Комиссар умолк, но образ человека в тельманке со значком «Рот фронта», живого, уцелевшего чудом, почти зримо стоял в тишине.

— Это стихотворение Константина Симонова, называется «Немец», правильно Виктор Львович?

— Скорее всего прообраз Эрнста Буша, — негромко сказал Ваня.

Ребята оглянулись на него с удивлением. Это были первые слова, которые новенький произнес, придя в группу. «Выставляется», — шепнул Дорда Славе. Слава кивнул. Новенький был ему активно неприятен, хотя они еще не сказали друг другу ни слова.

А комиссар обрадовался.

— Знаете, Ваня, я тоже так думаю. Скорее всего о нем. Эрнст Буш — человечище!

Он замолчал, провел рукой по волосам.

— Послушайте, парни… Вы только начинаете жить. Самое страшное, что угрожает вам, — это опасность омещаниться с годами. Мещанин равнодушен ко всему, что выходит за рамки его личных узеньких бытовых интересов… Он равнодушен к духовной культуре. Он пренебрежителен к другим людям. Мещанин никогда не хочет знать, но всегда хочет иметь. Иметь любой ценой. Это та благодатная почва, на которой возрос фашизм.

Слава возмутился:

— Виктор Львович, мы просто не выучили урок… Виноваты, конечно. Разве можно из-за такой ерунды сразу обвинять нас в таком?

— Я вас втакомне обвиняю, Слава. Я предупреждаю. А обвиняю я вас в духовной лени, Димитриев, — жестко сказал комиссар. — Для вас история — ерунда, заданный урок. Да, история — урок, но в более высоком смысле. Урок для тех, кто знает ее. А вы… Скажите, Димитриев, неужели вам не интересно узнать историю рабочего движения? Его поражения и победы? Хотя бы для того, чтобы научиться мыслить и не повторять ошибки прошлого. Чтобы не допустить зарождения нового фашизма в любой его ипостаси.

— А в кино показывали, что фашисты от Гитлера произошли, — сказал Семенюк.

— Вот, вот, слышали Димитриев? — спросил Виктор Львович и передразнил медленную речь Петра: — А в кино показывали…

Слава промолчал. Слова Виктора Львовича неприятно задели его, и не столько смыслом, сколько тоном. Скорее всего

И тут сзади раздался негромкий голос Белосельского:

— Виктор Львович, а кто ваш отец?

Слава даже вздрогнул, настолько вопрос Белосельского прозвучал в унисон его мыслям. Слава взглянул на Виктора Львовича со страхом. Белосельский был ему активно неприятен, и он испугался, что комиссар сейчас унизит себя перед новичком, спасует и обрежет его начальственным окриком: «Как вы смеете? Кто дал вам право?» — и так далее. Но Виктор Львович растерялся только в первое мгновение. Какую-то долю секунды он смотрел на ребят, точно вопрос этот ему задала вся группа, потом ухватился за бороду и сказал с насмешливым вызовом:

— Рабочий.

— А вы… не захотели?

— Отчего же? Сначала ПТУ, потом Политехнический, вечернее отделение, естественно. А сейчас заочно в университете на историческом.

— Но вы же не остались у станка. Почему?

Вопрос — ответ. Вопрос — ответ. И глаза в глаза, словно, кроме них, в аудитории других людей не было. У Белосельского от волнения лицо пошло красными пятнами и в голосе появилась хрипотца, а комиссар светился дружелюбием, просто счастлив был, что случился вдруг такой непредвиденный душевный разговор.

Славка не смотрел на притихших ребят, глаза его были точно примагничены белозубой улыбкой комиссара, но каждым нервом он чувствовал, с каким напряженным интересом следят за поединком парни.

— Когда я учился в нашем ПТУ, оно еще не было трехгодичным. Мы ходили в вечернюю школу. Вернее, ходили умные, а я не желал тратить золотое танцевальное время на среднее образование. Да, да, Семенюк, не ухмыляйтесь, в ваши годы я был таким же дураком. «Ну, математика с физикой — еще куда ни шло, — думал я, — а другие науки? История, например? Зачем мне посреди двадцатого века зубрить пыльные средневековые даты? Какое дело мне, будущему слесарю, до всяких там Василиев Темных?» Верно?

Ребята молчали. В общем-то, верно, но поди скажи об этом вслух!

— А как же тогда институт? — удивился Сеня Вагин.

Комиссар смущенно почесал переносицу, точно раздумывал: сказать или нет?

— Не хотелось бы обнародовать, но… мой отец не тратил лишние слова, а взял да и применил ко мне хоть и не современный, но веками проверенный метод воспитания, и… — Он шутливо развел руками. — Результат, как говорится, налицо.

Дорда не выдержал, засмеялся. Ребята зашевелились. Они устали от напряжения, а многие так и не поняли, с чего это новенький прицепился к мастеру, и теперь радовались, что последнее слово, как им казалось, осталось все же за мастером. И когда Белосельский снова возник:

— Это все в порядке ответа на вопрос? — возмущенно загалдели: сколько можно цепляться к человеку?!

— В порядке преамбулы и некоторого обмена опытом, — сказал комиссар. — Видите ли, Ваня, учебное заведение определяеткембыть, а воткакбыть — человек находит сам.

— Если находит, — сказал Белосельский, игнорируя галдеж и возмущенные выкрики.

— Если ищет, — мягко поправил комиссар. — Мне, например, помогла Арктика.

— Ничего себе! — воскликнул Дорда. — А как вы туда попали?

— С экспедицией гидрологов. Во время отпуска. Представилась такая возможность, а я давно мечтал побывать в тех местах. Еще со школы. Правда, Югорский Шар не Северный полюс, но все же… Экспедиция наша двигалась по берегу Карского моря к Баренцеву. Не буду рассказывать подробно…

— Расскажите, — попросил Федор. Ребята поддержали его, но комиссар отрицательно покачал рукой.

— В другой раз, — сказал он. — Сейчас о главном. Мы остановились на сутки на гидрографическом маяке мыса Тонкий. Это на самой оконечности Югорского Шара, там, где Карское море соединяет с Баренцевом проливом Югорский Шар. После обеда я вышел из зимовки и пошел по берегу. Представьте себе: тихие зеленоватые льдины, низкое туманное небо, зеленая с красным полоса на горизонте и… тишина. Такая тишина, будто на тысячи километров вокруг ни души: ты наедине с вечностью. И все мелочи, еще накануне казавшиеся важными, ушли… Осталось, вернее, родилось Главное. Я вдруг понял, что стою на самом краю земли, а вся моя страна, с ее республиками, городами, заводами, там, позади, за моей спиной. Я словно видел ее в те минуты всю, от края и до края, как на географической карте, и понимал, что именно от меня зависит ее благополучие.

В коридоре прозвенел звонок. Виктор Львович не договорил, подошел к столу и захлопнул журнал.

— Урок закончен. Кто хочет, может выйти.

Непоседа Дорда вскочил, но Федор дернул его за рукав, усаживая на место.

— Пить охота, — взмолился Толик.

— Перетопчешься, — сказал Федор.

Виктор Львович бросил на него признательный взгляд и продолжал, задумчиво поглаживая бороду:

— Это было в августе, а зимой я прочел в одной исторической книге — причем совершенно случайно, тогда я еще не увлекся историей, — что в тысяча пятьсот семидесятом году во время перемирия Ивана Грозного с польским королем был созван земской собор. Так вот, в приговорной грамоте этого собора говорится: члены собора обязываются государю своему, то есть своей стране, своему народу, служить правдою и против недругов стоять «кто во что пригодится…». Вдумайтесь в эти слова, ребята. Четыре века назад записали их русские люди в приговорную грамоту, а они и сегодня живы для всех, кто любит свою Родину, кто думает о ее завтра.

Я пошел в Политехнический не потому, что не хотел стоять у станка. Если честно, то у станка легче и, между прочим, денежней. Да и почета больше, если работать… После института я перешел мастером сюда, в ПТУ, чтобы научить вас всему, что знаю и понял сам. Чтобы научить вас работать и жить не бездумно, лишь бы день до вечера, а с мечтой, радостно, мужественно, с настоящим знанием дела и ответственностью за всю страну… Самое страшное в нашей жизни, с моей точки зрения, это непрофессионалы и бездельники. На любом уровне.

Он

— Вы хотели знать, кто есть я. А кто есть вы, Иван Белосельский? Какая у тебя цель жизни, человек?

2

«Держись геолог, крепись геолог, ты солнцу и ветру брат», — мысленно напевал Слава, нанося прицельные удары молотком по зубилу. Да, кстати, о братишке… Какая муха укусила его в последнее время? Дома — отцовский приемник угробил, в школе — того хуже… Вот вызовут на сбор дружины парнишечку, узнает, откуда боль в костях берется. Нет, каков нахал, докатился! А бабушка еще утверждает: переходный возраст. Марина Пална — известный либерал, а вот мальчики-девочки в пионерских галстуках — народец тот еще, пропесочат парнишечку, несмотря на переходный возраст… Даже жаль братишку, хоть и наглец изрядный. И Светик — девочка с характером, эта спуску не даст. Н-да… не повезло братишке с пионервожатой. Для нее всегда существовало только черное и белое, а всякие нюансы — беспринципность. Бр-р… не девочка, а логическое устройство. Придется пойти с братишкой, поддержать его боевой дух, да и не Марине же Палне на старости лет, хватаясь за сердце, собирать Серегины останки после сбора. А может, еще все и обойдется. Не созывать же из-за каждой драки дружину? Хотя Светка может… Будет свою принципиальность утверждать на мелюзге. Теперь ее там и осадить некому…

Славка увлекся мыслями и не заметил, что стружка вот-вот оторвется. Он не успел сдержать руку, и удар получился сильным: зубило резко проскочило вперед, срезало стружку, и Слава едва не поранил руку о заготовку.

Лопух! Раззява! Слава огорченно почесал молотком потный лоб. И когда только выработается этот хваленый автоматизм? А может, у него вообще нет призвания к металлу? Слесарь-ремонтник — это для Федора кислород… Дурак вы, ваше благородие Вячеслав Димитриев, учились бы сейчас в девятом классе и преспокойненько обходились бы без этой металлической премудрости… Так не-ет, надоело, видите ли, пижону в школе, захотелось «чего-нибудь железненького»…

За соседним верстаком ожесточенно трудился Толик Дорда. Берет лихо сдвинут на брови, а на макушке из-под берета темный вихор петушком. У Толика дела тоже, кажется, не ах!.. Прицеливается перед каждым ударом и замах молотком делает вбок, — видно, боится поранить руку. Интересно, а каково Дорде здесь?

Впереди Славы — Федор. Вот уж кто рубит, как дышит! Будто родился у верстака с молотком и зубилом в руках. Прямо былинный богатырь: рослый, добротный — стоит у верстака, как влитый в бетонный пол, — только плечи и руки работают. Даже завидно!

Федор почувствовал Славкин взгляд и обернулся. Твердые губы чуть дрогнули. Это означало широкую одобрительную улыбку.

«И на том спасибо, — уже весело подумал Слава, — главное — вовремя человеку доброе слово сказать…»

Звенящий стук молотков переполнял мастерскую. Казалось, что под напором железного мощного лязга прогибаются в окнах тонкие стекла.

На первых уроках практики у Славы к концу занятий начинало ломить в висках. Казалось, что он никогда не привыкнет к шуму. Но прошло время, и звон металла начал ему даже нравиться. Было в нем что-то утверждающее. «Наверное, это у людей в крови, — решил Слава, — от тех далеких времен, когда первый человек взял в руки первый молоток и его стук как бы возвестил галактикам рождение новой цивилизации».

Теперь он и вспомнить не может без улыбки, как хохотали парни, когда комиссар заявил, что работа молотком — это целая наука и за один, даже за несколько раз ею не овладеешь. Да и откуда им было знать тогда, что держать молоток нужно за самый конец, иначе удары будут слабыми. Что существуют кистевые удары, когда пальцы не разжимаются, — эти удары вырабатывают меткость. Что есть и другие кистевые удары, когда при взмахе разжимаются три пальца: мизинец, безымянный и средний, — при такой работе рука устает меньше.

Один, два, три гвоздя можно забить в стену не думая, а если отмахать молотком рабочий день, — поневоле начнешь соображать.

Кроме этих, есть еще и локтевые удары. Здесь своя задача: замах должен следовать сразу за ударом, и тогда используется сила отдачи молотка, но, если не отработать распрямление кисти, — удар получится неполным и потратишь лишние силы. А при рубке металла зубилом, как сейчас, используют полный плечевой удар. Да что говорить, если даже такому, казалось бы, пустяку — правильно стоять у тисков — нужно было учиться, хотя у многих парней дома есть тиски…

— Димитриев!

Слава задержал удар и оглянулся. За его спиной стоял комиссар и смотрел на Славу обиженными глазами. Синий халат нараспашку, под халатом полосатая вязаная кофточка и джинсы. Слава скосил взгляд на коричневый офицерский ремень и завистливо вздохнул: фирменные ремни на каждом встречном, а такой вот попробуй достань…

— Расскажите-ка мне, красавец: куда вы должны смотреть, когда рубите?

Обращение «красавец» в устах мастера имело множество оттенков. Сейчас оно прозвучало иронически. Но Слава не растерялся: «Что-что, а уж теорию мы — как по-писаному!» Он улыбнулся комиссару и бойко проговорил:

— Нужно сосредоточить все внимание на острие зубила и срубаемой стружке.

Виктор Львович одобрительно покивал головой и хмыкнул.

— Прелестно. А вы куда смотрели?

Слава улыбнулся еще шире.

— На головку зубила. Так ведь, Виктор Львович, не все сразу! Постепенно изживаю штатские привычки не туда смотреть. А вообще, как вы считаете: получится из меня что-нибудь?

— Что-нибудь обязательно получится. Беда в том, Слава, что шатаетесь вы душой. Тело здесь, а мысли далеко.

— Что вы, Виктор Львович! — запротестовал было Слава, но сам почувствовал фальшь в голосе и замолчал обескураженно. «Вот чертов комиссар… и как он догадался?»

— Думайте, Слава, думайте. Время не ждет. Пора прибиваться к берегу, а то попадете в водоворот, закрутит — не выберетесь. А пока учитесь мужскому делу. Оно в любой профессий сгодится.

И Слава старался. Ему хотелось доказать Виктору Львовичу, что и он кое на что способен. Стружка снималась с заготовки легко. С каждым ударом он рубил все быстрее и быстрее, мысленно, как бы со стороны, любуясь собой — таким статным, удалым, мускулистым…

— Спокойнее, спокойнее, Слава, — пробасил за спиной мастер, — и полегче, не частите так.

Слава чуть было не чертыхнулся вслух. Ну, до чего вредный товарищ! Человек, можно сказать, только во вкус вошел…

— Опять не так, — в сердцах сказал он, — только начал работать в полную силу, а вы…

Комиссар положил руку Славе на плечо и сказал ласково, щекоча ухо бородой, точно доверял великую тайну:

— Видите ли, Слава, слесарем работать — не штанги на сцене рвать. Здесь, понимаете ли, голова нужна, а не мускулы.

И двинулся по

— Поведайте нам, Анатолий, если это, конечно, не секрет: где вы были, когда я показывал, как ставить зубило?

У Толика от волнения повисла на кончике остренького носа светлая капля. Он поспешно вытер нос рукавом халата и в смятении уставился на мастера круглыми зелеными глазами.

— Здесь…

— И на том спасибо. И как успехи?

— Почему-то стружка плохо срубается. Может, зубило негодное?

— Любопытно. Ну-ка, поработайте, а я посмотрю.

Толик установил зубило вертикально и изо всех сил ударил по бойку. Зубило резко отскочило в сторону, оставило на куске листовой стали, зажатом в тисках, зазубрину. Толик ударил еще раз, снова зубило ушло не назад, как полагается, а в сторону, и снова на заготовке осталась только зазубрина.

— Видали? — обиженно спросил Дорда, щелкнув по зубилу ногтем.

— Видал, — грустно сказал комиссар, — а теперь посмотрите вы.

Он взял левой рукой зубило, поставил его на заготовку не вертикально, как это делал Толик, а под углом, и… стружка пошла.

Толик огорченно поскреб макушку под беретом.

— Надо же! А я-то все думал: зубило негодное… Испорченный я человек!

Виктор Львович прошел через всю мастерскую к деревянному помосту у входа, где стояли демонстрационные тиски и его рабочий стол, и скомандовал:

— Внимание, красавцы!

Беспорядочный грохот двух с половиной десятков молотков оборвался. Парни в одинаковых синих беретах и черных халатах выжидательно смотрели на мастера.

— Некоторые из вас, забывая или пренебрегая правилами рубки, увлекаются и ускоряют ритм.

«Это он обо мне, — подумал Слава, — ну и характерец… ничего не спустит!»

— А в результате, как я уже не раз объяснял, может выработаться неверный удар. Поработаем через счет. Правый и средний ряды по команде «раз!», левый — по команде «два!». Итак, примите исходное положение: молоток на головке зубила… Начали: и-и — раз!

В левом ряду поднялись молотки, в правом и среднем остались недвижными.

— Два!

Грохнули молотки в левом, правый и средний в ту же секунду замахнулись.

— Р-раз!

Теперь грохнули молотки в правом и среднем, а левый пошел на взмах.

— Р-раз — два! Р-раз — два!

Мастерская точно раскачивалась: тут — там! Тут — там! Славка уже не смотрел по сторонам. Железный ритм работы подхватил и не выпускал, не позволяя даже в мыслях отойти в сторону. Оказывается, одно дело рубить одному и совсем другое дело, когда рубишь, как в строю. Славка представил себе, как все это выглядит со стороны. Три ряда богатырей! Единый взмах, единый удар! Здорово, черт побери!

Мастер давно перестал считать. Молотки вели счет сами: р-раз — два! Р-раз — два!

И вдруг, вырвавшись из ритма, звякнул одиноко чей-то молоток в конце мастерской.

Мастер спрыгнул с помоста, и строй будто рассыпался на десятки раздельных ударов. Славка оглянулся в гневе: какой там идиот испортил песню! Ну, конечно… кто же еще — граф Монте-Карло! Новообразовавшийся Славкин сосед. Ну и тип… Уже несколько дней в группе, а еще ни с кем и словом не обмолвился. Считает ниже своего достоинства, что ли? «Прынц» в изгнании. Интересно: что у них общего с братишкой?

Виктор Львович остановился возле Белосельского. Ваня нехотя повернул голову к мастеру, но так и остался стоять, небрежно облокотившись на верстак и скрестив длинные ноги.

— Что-нибудь случилось?

— Надоело…

Комиссар ухватился за бороду, точно черпал в ней силы.

— Простите, не понял. Что именно вам надоело?

Стук, скрежет металла, обрывки разговоров и смеха, заполнившие неожиданную паузу, мгновенно утихли. Правда, ребята остались стоять у своих верстаков, никто не подошел ближе, не проявил особого интереса к происходящему, как это было бы, окажись на месте Белосельского кто-нибудь из них.

Одна фигура новенького в дорогом костюме, который он носил с показной небрежностью, и постоянное холодно-отсутствующее выражение лица, словно Белосельский пребывал одновременно среди ребят и в то же время далеко, там, где никому из них не было места, — все это вызывало у ребят враждебные чувства. «Презирает нас, сереньких», — объявил Дорда в первый же день появления новичка. Вначале ребята не желали с этим мириться, кое-кто собирался выдать новичку, но поскольку Белосельский молчал и не «нарывался», ребята постепенно стали держаться так, словно за верстаком новенького и за его партой в аудитории было по-прежнему пустое место.

И вдруг Белосельский сорвался. То, что это был вызов всей группе, а не только мастеру, почувствовали большинство ребят и теперь с некоторой долей злорадства ждали: что же произойдет дальше?

Славка наклонился к Федору:

— Сейчас начнется избиение младенцев…

— Так что же вам все-таки надоело? — Виктор Львович повторил свой вопрос громче и требовательней.

Ваня небрежно пошевелил пальцем ручку молотка, лежавшего на верстаке, рядом с тисками.

— Вот это… Вы не находите, что это скучно?

— Во дает! — восхитился Семенюк, работавший за соседним верстаком.

— Не скучно, а трудно, — сдержанно поправил комиссар.

Ваня усмехнулся, как усмехаются взрослые, когда дети, возражая, несут чепуху. И, явно польщенный восхищением Семенюка, сказал с издевкой:

— Ну да, молоток как символ прогресса…

— И как символ созидания, — в тон ему сказал Виктор Львович. — Кстати, если вы помните, серп и молот — эмблема нашей страны. Между прочим, я знал одного великовозрастного, простите за точность, болвана, который забивал гвозди в стену примерно так: брал гвоздик двумя пальчиками, приставлял его шляпкой к стене и… тюкал молоточком. А при случае любил говорить: «Мы — будущее страны…» Так вот, уважаемый, если не хотите, чтобы у вашей страны было такое жалкое будущее, — учитесь держать молоток, не как символ, а как свой рабочий и́нструмент. И что характерно, не надо приставлять гвоздь шляпкой к стене.

— Это был гвоздь от другой стенки! — крикнул Дорда, давясь смехом. Теперь смеялись все, даже у комиссара подергивались губы.

— Думаете, стать слесарем мечта всей моей жизни?

— Зачем же вы пришли сюда?

Ваня быстро и зло взглянул на комиссара и, с той же быстротой отвернувшись, стал смотреть в окно узкими от обиды глазами.

— Будто вы сами не знаете… заставили, вот и пришел.

— Значит, вы трус! — резко бросил комиссар.

Ваня дернулся, как от пощечины.

— Я?! Трус?!

— Вы. Разве настоящего мужчину можно заставить делать что-то против его воли? Убедить — да! Уговорить! Упросить, наконец! Но заставить можно только раба.

— Ну, это уж слишком! — Голос Вани, против его желания, дрогнул, но он справился с собой и сказал глухо, глядя в сторону: — Ладно, считайте, что меня уговорили.

— И вы согласились? Тогда будьте добры делать работу, за которую взялись добровольно, как следует и не учинять истерик. Не барышня.

И как часто бывает, даже

— Есть еще вопросы? — сухо осведомился Виктор Львович.

Ваня взглянул на него с отчаянием. Вопросы? Какие еще могут быть вопросы, когда он каждой клеточкой спины чувствовал жесткие канаты ринга, канаты, к которым его снова прижали… Снова, снова, снова!..

Виктор Львович со своим обычным доброжелательным вниманием поправил заготовку в тисках, взглянул, не затупилось ли зубило.

— Ставьте под углом и следите за стружкой, а чтобы она не отлетала и не срывалась у вас рука, последние удары ослабляйте.

— Хорошо, — чуть слышно сказал Ваня, не глядя на мастера.

Все, что говорил ему мастер сейчас, он выслушал с опущенной головой, избегая взглядов парней. Слава впервые от души посочувствовал новенькому. За все блага в мире он не хотел бы оказаться сейчас на месте Белосельского.

Глава десятая. Аленушка

1

Славка стоял на лестнице, поджидая Федора. Мимо него, грохоча по железным ступеням ботинками, пробегали парни, спешили вырваться на волю. Во дворе заливался трелью судейский свисток, наводя порядок на волейбольном поле. В раздевалке хлопали дверцы, лилась с пулеметным треском вода, и кто-то отчаянно вопил тонким голосом. Вопли перекрывались взрывами хохота.

Все было, как обычно. Славка уже начал терять терпение, когда из раздевалки вышел наконец Федор, причесывая на ходу мокрые короткие волосы. Следом за ним, как воинственный пуделек за тяжеловесным сенбернаром, выскочил Толик.

— Между прочим, Феденька, я бы тоже мог показать приемчик! Раз, два — и ты лежишь!

Федор медленно взглянул из-под локтя на встрепанного Дорду.

— Чего ж не показал?

Дорда засмеялся от удовольствия, повернулся к Славе и помахал перед его носом кистью правой руки.

— Амбал твой Федька. Чуть руку не вывернул!

— Чем занимались? — спросил Славка. — Спор?

— Самбо баловались, — недовольно сказал Федор. — Пристал: давай да давай… несерьезно.

Славка улыбнулся.

— Еще бы! Перышко и дядя Пуд. Ты полегче с ним. Еще покалечишь.

Дорда снова засмеялся, с восхищением глядя снизу вверх на Федора. Его искренне забавляло беспокойство Славки.

— Да мне и не больно совсем! Я батей тренированный на болевые приемы.

— Чего ж вопил? — удивился Федор.

— Для порядка.

Ребята рассмеялись.

Мимо них прошел Белосельский. На какое-то мгновение он задержался, словно хотел что-то сказать, но не решился и начал медленно спускаться по лестнице, сунув руки в карманы распахнутого шикарного плаща в голубую и коричневую мелкую клетку. Элегантный и независимый, с легкой иронической усмешкой на свежем лице, точно не из слесарки вышел после долгих часов работы с непокорным железом, а из кафе.

Ребята молча проводили его глазами.

— И чего выпендривается? — спросил Славка. — Строит из себя неизвестно что.

— Принца Гамлета, — сказал Дорда, — все не может решить, сердешный: быть ему слесарем иль не быть.

— А ты решил? — спросил Славка.

— Да, — твердо сказал Толик, и в голосе его появился вызов. — А ты?

— Пошли, — сказал Федор, — на обед опоздаем.

Славка потянулся и зевнул.

— Устал я что-то… Федор, после обеда сразу домой. Я обещал Марине Палне снести сегодня вещи в чистку.

— А самоподготовка? — начал было Федор, но Славка беспечно махнул рукой.

— Само — она и есть само. Самоподготовимся дома.

Мокрый напористый ветер гонял по двору сухие листья. Солнца целый день не было, а сейчас оно вдруг выглянуло напоследок, и рваные темные края туч окрасились красным цветом.

Парней во дворе уже не было. Рваная волейбольная сетка болталась, точно обрывки старого невода, на железных столбах с облупившейся зеленой краской. Вдоль забора лежали грудой серые бревна — не то безработные телеграфные столбы, не то позабытый здесь строительный материал. Не одно поколение новичков знакомилось на этих бревнах друг с другом и порядками в училище. И не одно поколение выпускников прощалось здесь с училищем, перед тем как перейти на другую сторону, в красные корпуса завода.

— Эх, граждане, окунуться бы сей секунд в теплое Черное море, — мечтательно сказал Слава. — Не пойму я что-то: то ли жизнь закрутилась быстрее, то ли лето укоротилось… Когда маленьким был, лету конца-краю не было.

— Слесарем он не против, — медленно и словно бы невпопад сказал Федор, — рабочим неохота быть. Сам перед собой стыдится.

Славка оторопело взглянул на друга, шагавшего рядом вперевалочку, по-медвежьи. Он уже и думать забыл о Белосельском, а Федька, поди ж ты, все еще осмысливает. Экий долгодум! И тут же засомневался: «А может, это не долгодумство, а глубина мысли? Неумение скользить по поверхности и болтать попусту?»

— Ой, братцы, — спохватился Дорда, — я же сегодня дежурный в столовой! Ну, беда! Нахлобучка от комиссара обеспечена! Догоняйте!

Он рванулся к учебному корпусу, где была столовая.

— Все точно, — сказал Федор.

— Ты о чем?

— Дорда сказал. Он-то решил.

— А-а… — Славка усмехнулся: — Ладно, Феденька, ты, главное, в голову не бери.

Они молча прошли длинную арку, разделявшую два двора: громадный производственный и маленький, мощенный булыжником — перед входом в учебный корпус.

В углу маленького дворика, сжавшись в комок, сидела на портфеле девушка, уткнувшись лбом в колени. Русая коса распустилась и, укрыв плечо, лежала на камнях пушистыми прядями.

В другой раз Славка прошел бы мимо и не заметил. Девчонка как девчонка, мало ли их в училище? Но сейчас, расстроенный словами Федора, он увидел вдруг в печальной позе девушки что-то удивительно знакомое.

— Федор, смотри: Аленушка!

Славка подошел и сел на камни рядом с девушкой.

— Аленушка, кто вас обидел?

Девушка подняла заплаканное лицо. Веки красные, опухшие, белесые ресницы слиплись. А в темных каштановых глазах испуг:

— Зачем вы? Это очень смешно, когда человеку плохо? — Она вытерла пальцами мокрые щеки и подобрала косу на колени.

— Кто смеется? Я?! — Славка оглянулся на Федора, стоящего за его спиной верным стражем. — Федя, скажи ей! Я вообще никогда не смеюсь! У меня даже чувства юмора нету. Я вообще, если хотите знать, самый грустный человек на земном шаре и в его окрестностях!

Девушка судорожно всхлипнула, достала из рукава красной пушистой кофты носовой платок и громко высморкалась.

— Не сердитесь, — сказала она в нос и виновато улыбнулась, — мне правда очень плохо…

Славка рывком поднялся и потребовал:

— Имя!

Девушка испуганно взглянула на него.

— Настя…

— Да не ваше! Имя обидчика. Кто он?

— Почему он? Это совсем и не он. Это наша мастер Бронислава… — И она снова тихонько заплакала, уткнув нос в колени.

И тут Славка вспомнил. Так вот

Летом, когда Слава и Федор приходили в училище сдавать документы, они впервые увидели возле дверей приемной комиссии директора Никодима Ильича Самохина. Он разговаривал с полной высокой женщиной, которая крепко держала за руку тоненькую девушку с темными испуганными глазами и русой косой.

Славка и Федор толкались в коридоре среди ребят, стараясь побольше узнать об училище и преподавателях. Они уже знали, что директора зовут отец Никодим, что он строг и насмешлив и, хотя работает в училище с незапамятных времен, помнит почти всех выпускников и со многими переписывается.

— Почему вы не хотите, чтобы Настя стала токарем? — спросил Никодим Ильич у женщины. — Почему обязательно радиомонтажницей?

— Как же… Токарь или там фрезеровщик — мужское дело. — Женщина прижала к себе девчонку, словно боялась, что директор схватит ее и уведет. — Нет уж, мы или радиомонтажником, или уж никем. Знаем, наслышаны.

Директор возмутился.

— Да что вы знаете о токарях? Станок — это же умнейшая машина! И вдруг девочка, обыкновенная девочка, которую каждый мальчишка может дернуть за косу, работает на этом станке… Девушка у станка — это же красивый человек! Это вам не какая-нибудь фитюлька!

Женщина упрямо поджала губы и покачала головой. Такая же русая коса, как у дочери, лежала короной вокруг ее головы.

— Нет, нет. И не уговаривайте. Нам это ни к чему. Тяжелая это работа, грязная…

— Почему тяжелая? Сейчас работают на самоходах, так что физическую силу применять не надо. А насчет грязи… так иная хозяйка готовит обед — на кухне повернуться негде от грязных кастрюль, тряпок, очисток, а у другой чистота, как в операционной. Так и у станка. Все от человека зависит.

— Нет, нет. У самих отец токарем. Знаем. Радиомонтажником или никем.

Директор посмотрел на девочку, прижавшуюся к матери, испуганную и подавленную, и спросил:

— А ты сможешь просидеть шесть часов молча, не разговаривая?

— Не знаю… я попробую, — прошептала девочка.

— Тогда из тебя получится хорошая монтажница.

Директор поклонился женщине, поправил очки и быстро пошел по коридору. Одна рука за спиной, другая резкими взмахами отмеряла шаги.

И вот теперь она, эта самая девочка, ревет оттого, что у нее ничего не получается.

— Маска, я узнал вас, — сказал Слава, — не смогли просидеть шесть часов молча?

Настя подняла голову, поспешно вытерла платком мокрые ресницы.

— Нам еще не надо молчать… Мы еще слесарное дело проходим. И так трудно, а Бронислава, чуть что не получается, сразу кричит…

— Слесарное? Так это же проще пареной репы! — бодро воскликнул Славка. — Скажи ей, Федя!

Федор кивнул. Он был недоволен и старался показать Славке глазами: кончай трепаться, опаздываем, но Славка не обращал внимания на его мимику.

— А что у тебя не получается? — спросил он, не заметив, что перешел на «ты».

Настя покраснела, стесняясь своей тупости.

— Развертка цилиндра-а…

— Ерунда! Какая берется ширина?

Настя подняла глаза, припоминая, и сказала ровным голосом, как на уроке:

— Ширина развертки берется равной высоте цилиндра.

— А длина?

— Равна произведению π на d…

Отвечала она старательно, забавно морща маленький нос.

— Умница! — Славке захотелось погладить ее по голове, как ребенка. Он протянул было руку, забывшись, но тут же отдернул и спросил: — Отчего же слезы?

— Я все-все сделала как надо, только забыла разметить припуск на фальц, а Бронислава как закричит: «Голова садовая! Тряпки и танцульки на уме?!»

Славка искренне удивился.

— И ты ревешь из-за такой ерунды?

Настя помолчала, потом сказала тихо, с несвойственной ей до этого убежденностью:

— Из-за несправедливости.

Славка удивленно разглядывал Настю. Такой странной девчонки ему не приходилось еще встречать.

— Смешная ты, — сказал он наконец, не найдя другого слова.

Настя вспыхнула, шмыгнула от волнения носом.

— Очень?

— Что очень?

— Ну, смешная я?

«Мама ро́дная, — с каким-то суеверным ужасом подумал Слава, — да это же не девчонка, а уникум!» Он нагнулся и протянул Насте руку.

— Вставай, портфель испортишь. И успокойся, я пошутил. Ты не смешная. Ты самая нормальная девчонка, которая случайно забыла разметить припуск на фальц на куске кровельного железа. Скажи, Федя? Да, совершенно забыл представиться: Славка Димитриев — это я! — Он ткнул себя пальцем в грудь. — А этот бессовестный болтун — мой лучший друг и мучитель Федор Кузнецов.

Федор промычал что-то нечленораздельное и ткнул Славку кулаком в бок.

— Ладно, пошутили и хватит, — сказал Славка, — ты сейчас домой, Аленушка?

Настя кивнула.

— Можно тебя проводить?

— А обед… — начал было Федор, но Славка властно перебил:

— Ресторан закрыт на обед, усек? Так ты разрешишь нам проводить тебя?

Настя покраснела и начала смущенно заплетать косу, перебирая светлые пряди тонкими пальцами с коротко остриженными ногтями. На костяшках пальцев краснели ссадины.

— Я не знаю, — сказала она наконец робко, — Бронислава нам запрещает водиться с мальчишками… Она еще в первый день говорила нам, что в училище только самые плохие бегают за девочками.

— Ну, знаешь… — только и нашелся Славка.

Ему захотелось ущипнуть себя — проверить: не снится ли ему странный сон? Даже у него, при всей его находчивости и, как утверждает бабушка, некотором внутреннем хамстве, не нашлось слов, чтобы выразить всю степень удивления. А уж о Федоре и говорить было нечего. Он смотрел на Настю глазами потрясенного горожанина, который набрел на Васильевском острове на внеземную цивилизацию.

— Потрясающе, — пробормотал Славка и рассердился. Что она лезет со своей искренностью? Нельзя же так обращаться с живыми людьми! — С чего ты взяла, что мы собираемся за тобой бегать? Что нам, больше делать нечего? Скажи ей, Федя! Если хочешь знать, провожают из уважения к человеку… У твоей Брониславы мозги всмятку, поняла?

— Что ты на нее-то орешь? — примирительно спросил Федор.

— Извини, Аленушка, — сказал Славка, — даю слово, что мы с Федькой не самые плохие в училище и даже в школе у нас были сплошные пятерки по поведению.

Настя подняла голову и доверчиво улыбнулась Славке.

— Почему ты меня Аленушкой назвал? — Она смутилась, наклонилась к портфелю. — Вам… кто-нибудь говорил про меня?

— Читать надо больше, Аленушка, особенно русские народные сказки. Впечатляет. И музеи изредка не вредно посещать. Кстати, я так и не понял: ты разрешаешь нам проводить себя или нет?

— Разрешаю. А меня еще никто не провожал…

— Вот и отлично, — сказал Славка, — мы будем первые.

Они вышли на улицу.

— А вы из какой группы? — спросила Настя.

— Из двадцать пятой. Самая знаменитая группа в училище! Разрешите? — церемонно спросил Славка и, не дожидаясь ответа, взял из Настиных рук портфель.

— Чем она знаменита?

— Во-первых, мастером.

Настя взглянула на Славку снизу вверх веселыми глазами и спросила, сдерживая лукавый смех:

— Другие тоже так считают?

— Самокритика, — вставил Федор. — А другие ему без разницы.

В другой раз Славка непременно обиделся бы, но сегодня он был выше мелких укусов. Душой он даже сочувствовал Федору — Настя почти не обращала внимания на него. Славка усмехнулся и сказал небрежно:

— Даже в «Комсомолке» об этом писали.

— Что-то я не читал, — сказал Федор насмешливо.

Славка взглянул на него, как смотрит здоровый на безнадежно больного.

— И напрасно. Газеты надо читать. Они расширяют кругозор и повышают самоуважение.

— Неужто?!

— Опять не веришь? — деланно огорчился Славка. — А я сам слышал, как один недобритый гражданин кричал другому недовыпитому: «Грамотные! Тоже газеты читаем!»

Настя рассмеялась. Федор взглянул на Славку и, не выдержав, усмехнулся.

— Ну и трепло! — восхищенно сказал он, покачивая головой.

— Фу-у, как грубо! — Славка поморщился и продолжал, притворно вздыхая: — Если бы ты знала, Аленушка, сколько я вытерпел за всю свою жизнь от этого товарища… Мистер Броуди рядом с ним ягненочек!

— А кто это — мистер Броуди? — спросила Настя.

— Ка-ак, ты не читала Кронина «Замок Броуди»? Я обязательно дам тебе прочесть эту книгу. Главный герой там страшный тиран и мучитель. Так вот, мой друг Федор…

— Кончай, — сердито сказал Федор, — твоим языком только лапти плести.

Славка протянул руки вперед и застыл в позе величайшего негодования.

— Слышала? — трагическим шепотом вопросил он. — Нет чтобы сравнить лучшего друга с Демосфеном, Гомером… на худой конец я бы согласился и на Юлия Цезаря. А то лапти! Не современно. Ну, какой удельный вес в промышленности занимает производство лаптей? Ноль целых, ноль десятых! И сунуть в этот жалкий ноль своего лучшего друга, как в рамку… Ай-я-яй, Федор, вот не ожидал!

— Я тебе не мишень для острот, — хмуро сказал Федор.

Славка примолк. Раньше Федор никогда не обижался и переносил Славкин треп с неизменным добродушием, а если Славка надоедал ему, — молча давал по шее. Что это с Федькой случилось? Сам же первый начал подшучивать? Чтобы как-то замять неловкость, впервые возникшую между ними, Славка поспешно изменил тему разговора:

— Аленушка, для чего радиомонтажницы проходят слесарное дело?

— Ну как же, — удивилась Настя, — в радиоделе много слесарных работ. Просверлить отверстие или, например, нарезать резьбу, ну и всякое другое… Вы не думайте, радиомонтажник — это очень серьезная профессия.

— Главное, физическая нагрузка большая, — подхватил Славка, начиная снова дурачиться, — припаять деталь или проводочек — без рук останешься!

Настя нахмурилась. Славка тут же в душе выругал себя за неуместную шутку. Да что это с ним сегодня — точно ехидный бес все время выскакивает из-под языка. Вот и Федор шагает рядом, глядя в землю… Видно, прав комиссар, утверждая, что с шуткой надо обращаться так же осторожно, как с оружием.

— Не надо смеяться, — сухо сказала Настя, — знаете сколько нужно уметь и понимать, чтобы собрать шасси?

— У самолета? — снова не удержался Славка.

К его великой радости, немудреная шутка удалась и Настя снова развеселилась, откровенно радуясь его незнанию.

— Что вы! Шасси — это коробка, на которой монтируются все установочные детали, все механизмы автоматического управления.

Федор оживился и одобрительно хмыкнул. Девчонка, а разбирается. Славка торжественно поднял левую руку — в правой он нес Настин портфель.

— Сдаюсь! Завтра же подаю заявление и перехожу к вам!

— Ничего не выйдет, — сказала Настя, — наша Бронислава терпеть не может мальчишек.

— А ты? — спросил Славка и вдруг почувствовал волнение, словно от Настиного ответа зависело для него что-то важное.

— Я не знаю. Люди же разные бывают, правда? — сказала Настя и остановилась. — Вот я и дома. Спасибо. — Она взяла у Славки портфель.

Ребята стояли возле серого углового дома неподалеку от клуба завода имени Козицкого, на берегу Смоленки.

— Может, погуляем еще немного? — нерешительно спросил Слава.

Настя с сожалением покачала головой.

— Спасибо, только я не могу. Много дел всяких дома.

Славка огорченно вздохнул. Федор пробормотал что-то невнятное на новую для него тему, что всех дел не переделаешь и можно отложить кое-что и на завтра.

— Нет, нет, до свидания, — мягко сказала Настя и, уже взявшись за ручку двери, спросила:

— Как там новенький… Он же в вашей группе?

— Какой новенький?

— Ну, этот… Белосельский, из Москвы.

Славка так и не понял, запнулась Настя, произнося эту фамилию, Или ему показалось, но счастливое, летящее настроение, навеянное встречей с Настей, мгновенно пропало.

— Ничего, привыкает, — сказал он хмуро.

Какую-то долю секунды им владело искушение сказать Насте все, что он думает об этом московском пижоне, но он героически подавил искушение.

— Трудно ему, — сказала Настя с сочувствием.

Федор насупился и сунул руки в карманы.

— Легко чужие пироги есть.

Настя отошла от двери и посмотрела на ребят с удивленным упреком.

— Он же один, в чужом городе. Человеку одному плохо.

— Сам виноват, — резко сказал Федор, — привык за чужой счет жить.

Славка взглянул на Настино лицо и встревожился. К Федькиной категоричности надо привыкать с детства. Тем более что в ее-то словах была доля правды. Это Славка понимал умом, хотя и у него в душе все восставало при одном упоминании о Белосельском.

— Ладно, Федя, — примирительно сказал он, — все мы пока за чужой счет живем.

Настя взглянула на него с благодарностью и протянула на прощание руку. Это привело его в такое блаженное состояние, что всю дорогу домой не мог прогнать улыбку, несмотря на рождавшееся потихоньку беспокойство: откуда Настя знает Белосельского? Что значит ее вопрос — простой товарищеский интерес или… Но об этом «или» Славка думать не желал. В его сознании безыскусственный облик Насти категорически не совмещался с заносчивым московским снобом. Но одна настойчивая мыслишка все же прорвалась: кто еще называл Настю Аленушкой? Она же сама спросила: «Кто вам говорил?» Значит, это кто-то из тех, с кем она общается, вернее, кто-то из их общих знакомых… Кто же он? Подождите, мальчики-девочки, почему же обязательно «он»? Может быть, это просто «она»?

2

Слава пренебрег лифтом, взлетел на шестой этаж бегом. Он не чувствовал усталости. Невозмутимый Федор поднялся лифтом. Дураков нет бегать по лестницам на голодный желудок.

Славка бежал, и хохотал, и кричал, что голод — отец прогресса, обостряет мысли и чувства, а Федор, жалкий раб желудка, никогда не узнает радости полета. Человек, лишенный эмоций, не повелитель, а придаток машины. Федор молчал. Молчание было его защитой и нападением.

На площадку они поднялись почти одновременно. Допотопному лифту оказалось не

— Федька, раздевайся! У-уй ка-кие запахи… Ресторан «Садко» на дому! Ба, где ты? Марин Пална-а, ау!

Он заглянул в большую комнату. Марина Павловна сидела за круглым столом и раскладывала пасьянс. Карты помогали ей сосредоточиться и не спеша помыслить о жизни. В такие минуты она отрешалась от обыденной суеты и разглядывала человеческие дела как бы со стороны или сверху. Голодный призыв Славки остался без ответа. Он кинул плащ на вешалку, на цыпочках подкрался к бабушке и согнутым пальцем постучал ей в спину.

— Але, товарищ Димитриева, к вам можно?

Марина Павловна отрешенно кивнула, перекладывая карты из длинных рядов на тузы, выложенные в ряд. Этот пасьянс назывался величаво: «Генеральские аксельбанты» и раскладывался, как правило, в минуты тягостных раздумий о нравственных проблемах и молодом поколении.

— Ба, дай нам поскорее чего-нибудь пожевать. В семь тренировка, а мне еще надо в химчистку. Федор, где ты? Иди поздоровайся с Мариной Павловной, — может, из любви к тебе она покормит родного внука со товарищи. А где Серега, ба?

Марина Павловна смешала карты, собрала колоду и сказала:

— Не всё сразу. Сергей на экскурсии с классом. Пальто я снесла в чистку сама, не надеясь на твое обещание. Почему вы голодны? В училище перестали кормить?

Федор взял со стола «Литературную газету», уселся в кресло и спрятался, как за ширмой. Снаружи остались только широко расставленные ноги в громадных черных ботинках на толстой рифленой подошве — ЧТЗ, как прозвал Федоровы ботинки Славка, — Челябинский тракторный завод. Ушел в подполье, предоставив Славке выпутываться за двоих. Славка чуть не сказал: «Благодарю, друг, за доверие». Он напустил на себя утомленный вид и расслабленно опустился в кресло.

— Не поверишь, ба, заработались. Устали зверски. Я, кажется, начинаю чувствовать душу металла. Ты пришла бы, посмотрела, как мы работаем, — это впечатляет. Особенно наш лорд-слесарь комиссар… Этот товарищ даже у мертвого пробудит азарт к работе. Вот и сегодня: вошли мы с Федором в азарт и… прозевали обед. Ты скажи, что разогреть, я помогу, ты не беспокойся.

Марина Павловна опустила очки на нос и внимательно посмотрела на Славку.

— Вячеслав, что случилось?

— Что могло случиться? Все нормально.

— Не крути. Я тебя хорошо знаю.

— «Я тебя насквозь вижу», — сказал один древний товарищ своей жене Прасковье. Так был изобретен рентген! — Славка вскочил, обнял бабушку и чмокнул ее в щеку.

Марина Павловна сердито высвободилась и потянулась за папиросой.

— Вы оба с Сергеем жулики. Натворите дел, потом обнимете — и уверены, что старая перечница растаяла как сахар… Погодите ужотко, приедет отец!

Славка сделал испуганные глаза.

— Ба, не делай из отцовских кулаков культ!

Федор не выдержал, опустил газету. Он любил всех Димитриевых, но Славкин отец был для него с детства главным человеком после матери.

— Когда это Павел Сергеевич тебя бил?

— Боюсь, Феденька, что у меня еще все впереди!

Славка засмеялся, позабыв о роли утомленного трудом человека. Радостное состояние души будоражило кровь. Он прошелся по комнате, пританцовывая. Глаза Насти смотрели на него отовсюду, и ему хотелось выглядеть молодцом. Марина Павловна обеспокоилась всерьез.

— Что произошло с тобой, человек?

— Да что ты, ба? С чего ты взяла?

— У тебя вид токующего тетерева.

Славка остановился, потрясенный бабушкиной проницательностью, и, пытаясь скрыть смятение, забормотал:

— Скажешь тоже… тебе рентгенологом работать надо…

Федор, укрывшись за газетой, давился смехом. Славка не выдержал и тоже засмеялся. Сегодня он был решительно не способен на обиды.

— Человек приходит домой в радостном настроении после трудового свершения и победы над героическими буднями, а на него любимая бабушка — ушат холодной воды! Нехорошо, ба, можно даже сказать, обидно. И после этого еще находятся люди, которые утверждают, что каждый человек — кузнец своего счастья!

Славка закончил монолог нотой горестного недоумения. И улыбнулся бабушке обаятельной улыбкой, против которой Марина Павловна была бессильна. Она вздохнула с облегчением. Внук был в приподнятом настроении — это исключало плохое. Она всегда умела с ходу входить в настроение своих мальчиков, но сегодня размышления о проблемах воспитания, которым она предавалась за пасьянсом, были нахально прерваны вторжением Славки, и Марина Павловна внутренне замешкалась. Она стянула колоду аптечной резинкой и сказала ворчливо:

— Вопрос счастья для меня проблематичен, а вот в том, что каждый сам кузнец своей беды, убедилась сегодня наглядно.

— Это где же? — вежливо полюбопытствовал Славка.

Он знал, что бабушка с утра должна была съездить в Парголово, навестить кого-то из однополчан. С каждым годом прикованных к постели становилось больше. Разговоры о быстро убегающем времени, сквозь которое людей настигают давние ранения, — чаще. Славка уходил от этих разговоров и удивлялся Сергею, его интересу к старикам и их давним делам. В конце концов, и война, и все их дела в прошлом, зачем же сейчас душу травить?

Марина Павловна почувствовала отстраненную вежливость в Славкином вопросе.

— Неважно где. Идемте к хлебу. Для вас он насущнее.

И пошла на кухню. Тапочки шаркали обиженно. Федор молча взглянул на Славку, бросил газету на стол и двинулся следом за Мариной Павловной.

Славка возмутился.

— Это еще ничего не доказывает, Феденька. Не торопись с оргвыводами.

Оттолкнув Федора, он первым влетел на кухню и закрутился вокруг бабушки, жадно поглядывая на латку с тушеным мясом.

— Я тебя не понимаю, ба, взяла и обиделась ни с того ни с сего. Что за дела? Хлеб — он, конечно, нужен, но…

Он открыл хлебницу, откусил от батона и продолжал с набитым ртом:

— Что произошло? Ты ездила в Парголово?

Марина Павловна взглянула на него поверх очков, поставила тарелки на стол и улыбнулась отходчиво. Славка с детства, не в пример Сергею, плохо ел. Она привыкла радоваться каждому куску, который удавалось в него впихнуть. С годами Славкин аппетит разгулялся, перешагнул норму, но привычка радоваться у Марины Павловны осталась.

— Ездила, конечно. Ты помнишь Валентина Федоровича, нашего старшину? Он приезжал к нам, я же вас знакомила.

Славка кивнул, жуя, хотя решительно ничего не помнил.

— Оказалось, ничего страшного. Осколок благополучно изъяли, и недели через две Валентин Федорович будет снова на ногах. Но дело не в нем. Я ехала к нему от Финляндского на двести шестьдесят втором автобусе. Народу в нем было не очень много, но свободным оказалось всего одно место. Пока я к нему добралась, там уже сел парнишечка, примерно вашего возраста. Хорошенький такой мальчик с чистой шеей и голубыми, незамутненными мыслью глазами. Так, значит, мы

— Надо было поднять гада и выдать ему что положено, — возмущенно сказал Славка.

Марина Павловна удивленно взглянула на него поверх очков.

— К счастью, мальчик, я так и не научилась этому. Да и не в этом дело. В конце концов, мне стоять было не тяжело: в сумке яблоки, кое-какая съестная мелочь и книга. Валентин Федорович — страстный книгочей. Так вот, я стою, смотрю в окно, интересно наблюдать, как город меняет лицо с годами, каждый раз что-то новое возникает. А парнишечка мой наклонил голову и внимательно рассматривает ногти на своих руках. И понимаете, я просто физически чувствую, как ему плохо, как неловко сидеть: рядом старая женщина стоит. А встать, уступить место не может. Мама с детства не научила. Так мы и ехали сорок минут — я стояла и с удовольствием смотрела в окно, а он сидел и мучился. Вы только представьте себе: сорок минут добровольного ада! Даже страшно подумать, что человек сам превратил сорок минут своей жизни в муку. Мне было его жаль, честное слово. Уверена, что, выйдя из автобуса, он еще какое-то время будет ощущать неловкость и это отравит ему настроение.

— Точно, — сказал Славка, — а он отравит настроение другим. Ты, ба, идеалистка. У таких парнишечек чувства неловкости не возникает. Неловкость — удел мыслящих, а не обезьян.

Марина Павловна не ответила, села на стул и подперла щеку рукой. Славка понял, что бабушка не согласна с ним, но мысленно еще не оформила свое несогласие убедительными словами.

— Можешь спорить сколько угодно, только я все равно прав!

— Наверное… Но мне кажется, что ты прав по форме, а не по существу. Видишь ли, хамят чаще всего люди с комплексом неполноценности. Общественное признание, чтобы заметили, отличили от других, необходимо всем. Умом, делом этих парнишечек не научили, вот они и стараются мускулами, глоткой. Это ведь от них пошла дикая поговорка: «Боишься, — значит, уважаешь!»

Славка потянулся за салфеткой. Разговор вошел в область человеческих отношений, которые его интересовали мало. Он взглянул на часы.

— Спасибо, ба. Эта проблема, конечно, очень интересная, но… сама понимаешь, не нам ее решать.

Марина Павловна взглянула на него с удивлением. В ее глазах была ошарашенность, словно она битый час рассказывала человеку о своих бедах, а он оказался глухим.

— А кому?

Славка беспечно пожал плечами.

— Да мало ли кому… Педагогам, милиции. Это их задача в конце-то концов. Каждый должен делать свое дело, времена универсалов прошли. Федор, пора двигаться.

Федор собрал тарелки, снес в раковину.

— Не берите в голову, Марина Павловна, — сказал он, — сегодня у него одно, завтра другое… от настроения все.

Славка засмеялся.

— Ну, ты даешь! Выставил меня перед родной бабушкой флюгером и доволен. Хорошо, что она знает меня с пеленок, правда, ба?

Он призывал бабушку улыбнуться. Нельзя же буквально все принимать близко к сердцу — так недолго и свихнуться. Марина Павловна не ответила на его призыв. Она запахнула кофту и поежилась.

— Что-то прохладно у нас… А топить еще не скоро начнут. Федя, зажги, пожалуйста, духовку.

Пока они обедали, промчался короткий дождь, и на асфальте черными озерами стояли лужи, бесстрастно отражая блеклый свет фонарей. Славка перепрыгивал лужи, стараясь не замочить замшевые туфли, а Федор ступал прямо по воде, его ЧТЗ не пропускали ни холод, ни влагу. Славка был уверен, что они не сгорят и в огне.

— Хорошо, сегодня практика была, — сказал Федор, — вчера пришел — матери плохо с сердцем… пока врача, пока в аптеку, не до уроков было.

Славка встревожился.

— Почему ты не позвонил?

Федор прошел несколько шагов молча, потом сказал:

— Марину Павловну занапрасно тревожить… Врач же был. Да что толку… сердце не машина. Запчастей нет.

— Ты бы запретил матери заниматься общественными делами. Мало ей фабрики? Нельзя же на износ…

— Брось болтать. А то ты ее не знаешь.

«Это-то верно, — подумал Славка, — что мать, что сыночек — одна порода. Если уж возьмутся нести, то до конца. Жуть!»

Чтобы сократить путь, они свернули в проходной двор.

— Ты не жалеешь, что пошел в училище? — неожиданно спросил Слава. И не потому, что хотел отвлечь друга от невеселых мыслей. Федор в этом не нуждался. А потому, что давно хотел, но так до сих пор и не решался задать другу этот вопрос, на который сам не нашел еще для себя ответа.

— Порядок. А ты?

— Сам не знаю… Сложно это.

Федор остановился и резко повернулся к Славке.

— Не крути.

Слава уже пожалел о том, что начал этот разговор, и решил отшутиться. Хватит с него на сегодня серьезных тем.

— Ты как бабушка… Тоже насквозь видишь?

От Невы дул холодный ветер с мелкими каплями дождя. Слава поднял воротник плаща, сунул захолодевшие руки в карманы. Федор стоял спиной к улице, и лицо его было в тени. Но Слава видел, что Федор встревожен и ждет объяснения. Он чертыхнулся в душе: сам напросился, теперь не отвертишься. Федор не бабушка, его на юмор не возьмешь… Да, в конце то концов, с кем же тогда еще говорить, если не с Федором?

— Сложно все это, — медленно повторил Слава, собираясь с мыслями, — треп трепом, Феденька, а как подумаешь, что теперь всю жизнь обречен вставать в одно и то же время, ехать на одном и том же транспорте, в одну и ту же сторону, на один и тот же завод… тоска душит. Мама ро́дная, да от такой перспективы хочется на край света сбежать!

Он замолчал и поежился. Мысль, высказанная вслух, поразила его своей безысходностью. Федор подождал продолжения и спросил:

— Все?

— Отчего же? Могу и продолжить. Мне такая жизнь не по нутру, понимаешь? Я, конечно, сознаю ее общественную необходимость, но… это не для меня. Я не хочу превращаться в шурупчик.

— И не дай бог. Шурупчик твоей надежности угробит любой механизм.

Звук отчужденности в голосе Федора ошеломил Славку.

— Федя, я серьезно…

— Я тоже.

Такого между ними еще не было. Слава растерянно повернулся и пошел в училище, все убыстряя шаги, точно пытался убежать от сказанных уже слов и от тех, что еще предстояло сказать. Федор догнал его и пошел рядом. Как всегда. Но сейчас пролегли между ними километры непонимания. И это тоже происходило впервые. Туда, за эти километры уходил друг…

— Не гони, — сказал Федор.

Слава убавил шаг.

Глава одиннадцатая. Луч света

1

Ваня проснулся от звона будильника за стеной. Семь часов. Дождевые капли стучали в

Ему вспомнились случайные строки, прочитанные Симочкой Лежневой на дне рождения:

И листишко уже не кружится,

Дождь осенний бьет его, бьет…

Где-то любится, где-то дружится,

Жизнь идет…

Жизнь идет. Где-то… Еще месяц, да нет, гораздо меньше, еще две недели назад он и помыслить не мог, что окажется вдруг в таком тяжком, безысходном одиночестве…

Ваня закрыл глаза и попытался представить себе лица одноклассников: Игоря, с которым был все годы дружен, Симочку Лежневу… но вместо длинных, «под индианку», смоляных волос и черных глаз Симочки в памяти возникло светлое, тихое лицо Насти. Ваня улыбнулся: «Доброе утро, Аленушка!» Луч света в темном царстве… Хорошо бы побродить с нею по городу или просто сходить в кино. Интересно: помнит ли она его? Вряд ли такая девчонка останется долго незамеченной — среди большинства девчонок с перекрученными мозгами Настя как глоток свежего воздуха.

Часы показывали уже пятнадцать минут восьмого. Огромный маятник, качаясь, щелкнул пружиной — бам-м! — и сразу же за дверью зашипела, забурлила вода в ванной. Из окошечка над циферблатом выскочила желтая птичка, посмотрела на Ваню, прокричала: «Ку-ку!» — и спряталась. Он вскочил было, но тут же снова лег. Дядя Боря добрых пятнадцать минут будет плескаться, набираясь бодрости на долгий рабочий день; можно не спешить с подъемом, тем более что на улице дождь и тоска. Он поежился и натянул одеяло до подбородка. Поскрипев шестеренками, часы умолкли, и лишь мерное постукивание маятника еще чуть-чуть тревожило сознание старчески въедливым «так-так», будто часы давным-давно узнали о жизни все и невозможно их больше ничем удивить.

— Ваня! — позвала из-за двери Мария Кирилловна. — Ты опоздаешь в училище!

Ваня досадливо вздохнул.

— Спасибо, тетя Маша! Я уже встал!

— Иван Георгиевич, у тебя совесть есть? — Это из ванной долетел мокрый голос дяди Бори. — Меня машина ждет у подъезда, а тебе на гортранспорте добираться! На завтрак опоздаешь! До обеда голодным просидишь!.. У меня курорта тебе не будет!

— Я, конечно, петушком, петушком… быть мне письмоводителем, — пробормотал Ваня и стал одеваться.

Одно воспоминание об училищной столовой с устойчивым запахом казенной еды вызвало в нем приступ легкой тошноты. Даже пластмассовые граненые стаканчики, в которых красовались нарезанные осьмушками бумажные салфетки, вызывали у него брезгливое чувство. Он потрогал маленький карманчик на брюках, где хранились остатки пятидесятирублевки, оставленной ему тайком добросердечной Катериной. Можно будет по дороге забежать в чебуречную… Черт с ним, с опозданием, не съедят же! А впрочем, чего хитрить… Его опоздания никто и не заметит.

— Иван Георгиевич! Опаздываешь! — не унимался дядя.

«Эффект испорченной пластинки», — подумал Ваня с неприязнью. Борис Иванович, фыркая и постанывая от удовольствия, растирался в коридоре махровым голубым полотенцем. В ванной ему было тесно. Ваня обошел его и заперся, хотя после горячего душа, которым дядя взбадривал себя по утрам, было нечем дышать. Ваня приводил себя в порядок долго, дольше, чем требовалось, ожидая, пока дядя Боря уйдет наконец на работу.

Из кухни проникал запах свежесваренного кофе, слышался возбужденный говор Марии Кирилловны. Грузные дядины шаги по коридору и вслед за ними — оглушительный хлопок двери.

Ваня облегченно вздохнул. Первая часть утренней пытки закончилась. Предстояла вторая и самая отвратительная: поход в училище.

Первые дни он сам сторонился ребят, но прошло несколько дней, и добровольный крест гордого одиночества начал тяготить его. Тогда Ваня решил несколько сократить определенное им же самим расстояние, но так, чтобы общение не перешло в фамильярность. Идиот! Он-то полагал, что это зависит только от него…

На днях Ваня подошел к Димитриеву, Кузнецову и Дорде. Эта великолепная троица верховодит в группе, и начинать, естественно, лучше было с нее. А они вдруг замолчали, хотя за секунду до этого Дорда с Димитриевым спорили до хрипа. Димитриев с Кузнецовым, состроив скучающие физиономии, повернулись к Ване спиной, а наглец Дорда засвистел: «Чижик-пыжик…»

Ваня растерялся. От обиды и гнева перехватило дыхание. Не хотят… Да кто они такие, черт возьми?! Хамье!.. А затем пришел страх. Страх попасть в смешное положение. Ему начало казаться, что ребята смеются над ним за спиной, считают его белоручкой, маменькиным сынком… Тюфяком, неспособным постоять за себя.

Последние дни Ваня ловил себя на желании выкинуть что-нибудь такое эдакое, доказатьим, что он не тюфяк… Всеми силами он гасил это желание, понимая бессмысленность затеи, в его положении любая выходка — бумеранг. Но желание становилось нестерпимее, и он сорвался в мастерской. Да как глупо! Громы планетные! Почему, почему все его бунты кончаются поражением? Может быть, у него просто нет силы воли?

«Надо найти хоть какой-то выход, — в отчаянии думал Ваня, — так дальше нельзя… еще шизанусь на радость предкам». Подумать только, кто презирает его?! Работяги… Они ведь сами пришли в это проклятое ПТУ по собственной воле. Их-то никто не загонял насильно. О том, что он сам станет «работягой», Ваня и думать не хотел. Конечно, он вынужден был покориться обстоятельствам, но временно покориться — одно, а принять эти обстоятельства как программу жизни — другое.

Громы планетные! Он должен найти выход из тупика, должен найти свой путь, на котором человек перестает быть чьей-то тенью и становится самим собой. Худо, ах как худо все, хоть волком вой!

Мария Кирилловна тихонько постучала в дверь.

— Ванечка, может, ты перекусишь? Я сделала тебе ветчину с яйцом и зеленым горошком. И сварила кофе.

Ваня открыл дверь, потянул носом воздух и, проглотив внезапную голодную слюну, с трудом изобразил на лице веселую улыбку.

— Спасибо, тетя Маша, но я не хочу ставить тебя под удар. Разве можно нарушать инструкцию по моему перевоспитанию? Нехорошо-с, сударыня!

Мария Кирилловна смутилась.

— Ах, не знаю, не знаю… Мне больно на тебя смотреть.

Ваня наклонился и коснулся губами щеки тетки. От нее шел нежный запах «Эрмитажа» — любимых духов матери. На миг острая тоска по дому, по матери сжала сердце. Ваня шагнул к вешалке и, не глядя на тетку, сказал с наигранной бодростью:

— Все утрясется, тетя Маша. До вечера.

Во дворе, не обращая внимания на дождь, сидел на корточках Сергей. Вытянув шею, он старался рассмотреть что-то внизу, через подвальную отдушину.

— Привет учащимся

— Жду, — не оборачиваясь, сказал Сергей, — с одним типом надо поговорить.

— Тип сидит в подвале?

— Нет. В подвале кошка. Я ее тоже жду. Бабушка мне кенаря купила, а она забралась по карнизу и сожрала… Одни перья остались.

— Убьешь?

— Сразу-то? Она же глупая. Учить буду. Поймаю, запру дома и буду на одном молоке держать, пока от мяса не отвыкнет. Тоже нашлась умная — живых птиц лопать!

Ваня с трудом сдержал улыбку, боясь обидеть Сергея.

— Так, с кошкой все ясно. А тип что натворил?

Сергей обернулся. Встал. Ожесточенный и непримиримый.

— Он у меня честь украл. Я его каждый день жду, а он, наверное, опять черным ходом удрал.

— Честь? Это серьезно. За украденную честь бьют подсвечниками. Мужской закон.

Сергей вытер рукавом мокрый нос, наклонил голову и стал рассматривать мокрый ботинок со сбитым носком.

— Сразу бить не стоит, — немного подумав, сказал он, — сначала поговорить надо. Я хочу, чтобы он сам признался. А он прячется… Даже на перемене из класса не выходит, трус несчастный.

Сергей нагнулся, поднял кусок кирпича и бросил его в отдушину. Прислушался. В подвале по-прежнему было тихо.

— Как ты думаешь: если человек подлец, он всегда трус или не всегда?

— Думаю, всегда.

Сергей кивнул, снова бросил в отдушину камень и прислушался.

— А ты что, тоже проспал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Почему — тоже? — удивился Ваня.

Сергей засмеялся.

— Славка только еще одевается. Злится на всех, а сам будильник забыл завести.

Капли дождя стекали по мокрым волосам за шиворот. Ваня поднял воротник плаща и поежился. Ну и погодка… А в Москве сейчас солнце вовсю шпарит.

— Твой Славка хороший парень?

— А ты что, сам не знаешь? — удивленно спросил Сергей. — В одной же группе вместе учитесь…

Ваня грустно усмехнулся.

— В одной группе еще не значит вместе.

— Брось. Славка — он знаешь какой? Он веселый, находчивый. И Федор тоже что надо. Ты их просто еще не знаешь. С ними интересно. — Сергей помрачнел и насупился. — Пойду… Опять Ефимов удрал.

— Слушай, Серега, а если этот, твой подонок, все-таки не признается?

Сергей обернулся и с беспокойством взглянул на Ваню.

— Ефимов? Как это не признается? Что же, по-твоему, у него уже совсем никакой совести нету?

— Ну-у, на совесть ты не очень рассчитывай. Это довольно редкая штука, особенно среди подонков. Подумай лучше: стоит ли с ним связываться? Иногда бывает себе дороже.

Рыжая кошка вынеслась из подвала отчаянным рывком, приземлилась, глянула на Сергея наглыми зелеными глазами и, пролетев через двор, скрылась в подъезде. Сергей рванулся было за нею, но остановился и требовательно спросил, глядя на Ваню через плечо:

— Скажи: а ты за правду стал бы бороться?

Вопрос был прямым и требовал прямого ответа. Ваня провел пальцем по лбу, стряхнул капли дождя.

— Видишь ли, Серега, надо еще узнать, где она, моя правда.

— А я знаю, где моя! Что же мне теперь, утереться? Наплевать и забыть, да?

Ваня почувствовал вдруг необъяснимую тревогу. Это было непривычное и странное чувство. Когда заболевали отец или мать, Ваня тревожился, но в той тревоге всегда присутствовал страх за себя: что будет с ним, если случится вдруг непоправимое? А сейчас впервые он почувствовал тревогу за другого человека не в связи с собой. Ему захотелось срочно уберечь глупыша, еще по неопытности влипнет в какую-нибудь историю… Он положил руку Сергею на плечо.

— И все-таки я советую тебе не связываться. Ну, заставишь Ефимова признаться… И что ты с его признанием будешь делать? Вывесишь на стенку для всеобщего обозрения? Еще десять, пусть даже двадцать человек узнают, что он подлец, а дальше-то что? Что в твоей жизни это изменит?

Сергей дернулся, высвобождая плечо, и глянул на Ваню исподлобья злыми глазами.

— Значит, по-твоему, черт с ней, со справедливостью?

Ваня поморщился, уже жалея, что затеял этот разговор. Парнишку не переубедить, он будет все равно переть на рожон, свято веря в торжество… Черт, а может только так и надо верить и переть? Он машинально взглянул на часы и ужаснулся. Через полчаса начнутся занятия, а надо еще успеть перекусить в чебуречной. И сегодня, как назло, практика. Лучше все-таки не опаздывать. Попасть на язык к комиссару — опасно для жизни.

— Ну-ка, Белосельский, петушком, петушком, — пробормотал Ваня и помчался к остановке трамвая.

2

Вагон был до отказа набит нервными людьми. Все боялись опоздать на работу и усиленно работали локтями. Водитель объявил остановку. Толпа ринулась к выходу, и Ваня с трудом удержался на ногах. На площадке возле дверей давка была особенно крутой. Ваня прижал папку подбородком к груди и ухватился обеими руками за перекладину, ругая себя в душе самыми последними словами за лень. Каждое утро в переполненном трамвае он давал себе торжественную клятву вставать отныне на час раньше и топать в училище пешком…

Кто-то большой и жаркий вдавил Ване в спину железный локоть.

— Сходишь?

— Нет, через две.

— Так что ж ты встал на дороге, как Исаакиевский собор? Пр-ро-пусти!

Ваня изогнулся дугой, спасая позвоночник, и в эту минуту увидел в окно белый зонтик, а под ним красную пушистую кофту и косу, спускавшуюся по спине… Настя!

Он прорвался к выходу неожиданно легко, ошеломив граждан напором. Двери уже закрылись. Ваня забарабанил кулаком в створки:

— Откройте!

Но граждане уже пришли в себя:

— Нахал! Спать надо меньше!

— Ни стыда, ни совести у молодых!

Ваня обернулся к кабине и встретился глазами в зеркальце с молодыми глазами водителя. Они смеялись.

— Откройте, пожалуйста, — отчаянно крикнул Ваня. — Вопрос жизни и смерти!

Двери отворились, и Ваня едва не плюхнулся в лужу на мостовой. Он хотел было крикнуть водителю: «Спасибо!», но двери уже съехались. Ваня помахал вслед трамваю и помчался через дорогу, высматривая в толпе красную кофту.

Он догнал Настю, но придержал шаг и некоторое время шел сзади, борясь с неожиданной робостью. С чего он взял, что Настя обрадуется встрече? Скорее всего она не узнает его, давно забыла их единственную встречу в приемной директора. А что, собственно, помнить: великовозрастного болвана, которого привела за ручку сдавать в ПТУ изысканная московская тетушка? Рекомендация — спасибо, не надо…

Робость, как правило, порождает сомнения, а сомнения — обиду. Ваня шел за белым зонтиком как по компасу и злился на Настю за свой идиотский рывок из трамвая, за то, что она спокойно идет по улице, помахивая потертым школьным портфельчиком, распустив бесстыдно косу, и нарочно держит зонтик повыше, позволяя встречным-поперечным

Белобрысый солдат, сияя начищенными пуговицами и новенькими значками, улыбнулся Насте и подмигнул. У Вани потемнело в глазах. Он рванулся вперед, едва не сбил с ног солдата, удивленно отскочившего в сторону, и, заглянув Насте под зонтик, мрачно сказал:

— Здравствуйте, Аленушка. Это я, ваш братец Иванушка.

— Ой, и правда вы!

Она обрадовалась встрече. Не смутилась, не покраснела, просто обрадовалась, и у Вани тут же отлегло от сердца.

— Как вы живете, Аленушка?

— Хорошо. А вы? Я думала о вас потом. Как вам в группе — плохо или не очень?

— Или…

— Нет, правда? Я даже спрашивала о вас у Славы Димитриева и Федора Кузнецова.

— Вот как? Вы, оказывается, знакомы с ними?

Настя засмеялась.

— Да нет… то есть случайно познакомились. Они провожали меня домой после занятий.

Ваня насупился. Куда ни кинь, всюду эта парочка… Даже тут успели. Настя встревожилась, тронула Ваню за руку.

— Что с вами?

— Так… Ничего.

— И неправда. Я же вижу. Не надо сердиться. В этом же нет ничего плохого, правда? Слава веселый, остроумный… с ним легко. И Федор тоже, только он серьезней Димитриева. Мне тогда было плохо, очень, очень плохо… Знаете, наша Бронислава бывает ужасно несправедливой. Налетит, накричит… и слова нарочно самые обидные выбирает, неуважительные… Ребята меня всю дорогу смешили, особенно Слава, я даже на Брониславу перестала сердиться, так смеялась.

Ваня остановился.

— Не надо о них, Аленушка. Пусть себе живут в мире благополучия веселые и остроумные. Все это время я вспоминал вас и очень хотел видеть. Можно, я подожду вас после занятий? Или… Или вас кто-нибудь уже будет ждать?

— Меня? — удивилась Настя. — Мама дома ждет.

— Вот и прекрасно. Значит, договорились?

Настя не успела ответить. Между ними бесцеремонно втиснулась остролицая девчонка с рыжими кудряшками и крашенными черной тушью ресницами. Она была запакована в прозрачный плащ с капюшоном и напоминала яркую личинку в коконе.

— Настька, приветик! Будем знакомы — Галина Захарова, — протянула Ване руку ковшиком.

Ваня церемонно наклонил голову, пожал мокрую ладонь. Вторжение Захаровой было неприятно, но ради Аленушки он готов был стерпеть кого угодно.

Галя взяла Настю и Ваню под руки и затараторила:

— А я смотрю, что за парочка, баран да ярочка?! Ой, думаю, да это же наша тихоня Настька! Умора, да и только. А вы в одной группе с Димитриевым? У Шалевича? Во, классный мужик, современный, фирма, не то что другие мастера… прямо старорежимные какие-то. По ним все плохо. Разве они поймут современную моду? Взять хотя бы нашу Брониславу… А ты почему все молчишь, Настя? Может, я вам помешала? Так и скажи…

— Ну, что ты городишь… — Настя покраснела и отвернулась.

Галя захохотала и бросила на Ваню кокетливый взгляд.

— Видали? Тихоня, тихоня, а все стоящие парни за ней ухлестывают. Умора! Ваня, а у тебя правда, говорят, отец академиком работает? Интересно, а сколько академикам платят?

Ваня высвободил руку, пропустил девушек вперед и подошел к Насте с другой стороны.

— Настенька, так я буду вас ждать. — Ему не хотелось называть ее Аленушкой при Захаровой.

— А вы куда собрались? — спросила Галя.

— В кино, — сухо сказал Ваня.

— И я с вами, — нахально заявила она, — билеты купишь?

Ваня с трудом удержался от резких слов и, состроив огорченное лицо, насмешливо сказал:

— К сожалению, мадемуазель, у меня всего два билета.

И круто свернул в кондитерскую неподалеку от училища.

Глава двенадцатая. Столкновения

1

Никодим Ильич сидел за письменным столом и темными от гнева глазами смотрел сквозь очки на преподавательницу химии. Она чувствовала эту неприязнь, пыталась держаться прямо и независимо, но у нее ничего не получалось: спина горбилась, а лицо нервно подергивалось.

— Уважаемая Зинаида Федоровна, — тихим голосом начал директор, — я пригласил вас в надежде, что вы перечислите мне все ненормативные слова, которые так органично входят в ваш педагогический лексикон. Мысль уточнить?

Зинаида Федоровна сгорбилась еще больше и сказала глухо:

— Извините… иногда просто не могу сдержаться. Объясняешь, объясняешь, а они сидят как бараны…

Она испуганно замолчала, поднялась и сказала с отчаянием:

— Иногда мне кажется, что они ненавидят меня, понимаете? Ненавидят, а потому и не учат уроков.

Никодим Ильич поперхнулся резкими словами. Боль в ее голосе ошеломила его. Перед ним, беспомощно опустив плечи, стояла немолодая женщина с нездоровым цветом лица и красными твердыми руками. Коричневое платье выцвело от множества стирок, трещины на красных туфлях неумело закрашены лаком. Она работала в училище первый месяц, и Никодим Ильич до сих пор видел ее только на производственных совещаниях.

— Вам трудно живется?

Слова не успели еще отзвучать, как он понял, что совершил ошибку. Учительница выпрямилась, поджала губы и сказала сухо:

— Не жалуюсь.

Никодим Ильич смутился своей оплошности и от смущения ляпнул совсем уже не к месту:

— Простите… у моей матери такие же были руки.

Зинаида Федоровна удивленно взглянула на свои руки и спрятала их за спину. В этом движении было что-то незащищенно-женское — прорвалась, видимо, именно та часть ее натуры, которую она старательно прятала.

— Мажу, мажу кремом, а все без толку, — краснея, пробормотала она. — Две племянницы со мной… сестра умерла пять лет назад, да и мама старенькая, все болеет. Некогда за собой следить. — Она спохватилась и закончила гордо: — Но к работе это не имеет отношения. Я учту ваше замечание, товарищ директор. Еще претензии будут?

Никодим Ильич встал, подошел к учительнице. Ему хотелось помочь ей, но он не знал, как и чем. Он взял ее за руку и сказал мягко:

— Ну, почему вы так настороже? Заранее уверены, что от директора нужно ждать только плохое? Так же трудно, просто невозможно жить… Скажите: у вас есть друзья?

Она взглянула на директора изумленно, и он подумал, что глаза у нее были бы красивыми, если бы она хорошо выспалась и отдохнула. Зинаида Федоровна высвободила руку и снова спрятала ее за спину.

— Не надо душеспасительных разговоров, Никодим Ильич. Я ведь тоже изучала педагогику в институте и иногда играю в эти игры с учениками. И не делайте вид, что вам интересно беседовать со мной о делах, не касающихся учебного процесса.

— Неправда! — горячо сказал Никодим Ильич. — Вот уж совершенная неправда! Умный, знающий человек… Стыдно слушать!

— Позвольте… — возмутилась Зинаида Федоровна.

— В химической реакции?

— Да ну вас! — Это получилось так по-мальчишески, что Никодим Ильич смутился и закричал: — Упрямая женщина! Вбила себе в голову, что ученики ее ненавидят… Да они просто не понимают, за что вы на них кричите, и замыкаются. Сначала оскорбим человека, а потом требуем от него понимания и уважения.

Он снял очки и принялся протирать их, не глядя на Зинаиду Федоровну. Она хмуро молчала, поджав губы.

— Хотите, я скажу вам, отчего не получается у вас контакт с учениками?

Зинаида Федоровна не ответила. Директор надел очки и прошелся по кабинету, потирая рыжие руки и чему-то улыбаясь, точно не было между ними отчужденного молчания учительницы.

— Дело в том, дорогая Зинаида Федоровна, что в начале своей педагогической деятельности я сам обжегся на этом. И горел бы синим огнем до сих пор, если бы не мой старый учитель. Сейчас он давно уже на пенсии, о чем, кстати, я немало сожалею. Я ведь начинал свою работу преподавателем спецтехнологии. Так вот, когда я однажды бесновался и кричал, что мне надоело возиться с тупицами, он спокойненько так: «Не в этом суть, вьюноша» — это меня-то, представляете? У него своя градация человеков была: неумех — вьюношами звал, независимо от их возраста и положения; освоивших свое дело — умельцами, а высший класс — это мастер. Думаю, что по его счету я и сейчас еще до мастера не дошел…

Зинаида Федоровна недоверчиво усмехнулась. Никодим Ильич задиристо отмахнулся от ее усмешки.

— Да, да, не такой уж отец Никодим самоуверенный, как вам кажется. Так вот, уважаемая, я бесновался, а он спокойненько говорит: «Не в этом суть, вьюноша. Вам, преподавателям, кажется, что ребятишки должны знать материал так же хорошо, как и вы. А это в корне неверно». И он прав, тысячу раз прав, мой старый мастер. На этом «кажется» мы и горим. Мысль уточнить?

— Позвольте, позвольте, — запальчиво перебила его Зинаида Федоровна, — то, что вы говорите, верно в общем, а в частностях… Да вот вчера, например, в двадцать пятой группе, длинный такой, скучный…

— Семенюк?

— Кажется, он. Полчаса мямлил у доски. Я так и не сумела добиться от него вразумительного ответа. Пол-урока из-за него потеряла!

— И вы ему за это, как говорят, врезали?

Зинаида Федоровна вспыхнула, отвела глаза.

— Не сдержалась… Тема-то лежит на поверхности, и нужно быть круглым… — Она запнулась и сказала беспомощно: — Ну, что ты будешь делать?! Нервы…

Директор сел напротив учительницы, обхватил пальцами колено.

— Дорогая моя, это для вас тема лежит на поверхности, у вас за плечами химфак, а для Семенюка тайна сия велика есть. К сожалению, все остальные предметы для него такая же тайна. В школе не позаботились открыть ему эту тайну, выдали с грехом пополам свидетельство со сплошными тройками и выставили в ПТУ. А у нас с вами такого права нет. Мы с вами обязаны из сотен бестолковых Семенюков сотворить за три года толковых, грамотных рабочих. Мысль уточнить?

— Не стоит. Боюсь, что со многими придется начинать с ноля.

— Иного выхода нет. Кстати, мне пришла в голову счастливая идея: а что, если мы прикрепим вас классным руководителем именно к двадцать пятой группе? Там мастером Шалевич Виктор Львович.

— Я знаю. Его группа выгодно отличается от других. Даже не знаниями, а чем-то другим… духом, что ли?

— Ага, заметили? — обрадовался директор. — Значит, сработаетесь.

Зинаида Федоровна в сомнении покачала головой.

— Что вас смущает?

Она улыбнулась.

— Мне бы кого-нибудь попроще. Вначале я была даже уверена, что Шалевич — прикомандированный к нам из института кандидат каких-то наук, а не простой мастер производственного обучения.

Никодим Ильич рассмеялся.

— И будет, будет, дайте только срок! Должен вам сказать, что уходят в прошлое времена Петровичей и Семеновичей. Серость может воспитать только подобную же себе серость, а сегодняшнее поколение юных граждан должны воспитывать интеллигенты. Инженеры и ученые. Сначала душа, потом специализация. Мысль уточнить?

Зазвонил телефон. Зинаида Федоровна встала.

— Я вам больше не нужна? — спросила она странным голосом, точно за этим вопросом крылся другой, но задать его вслух она не решилась.

Директор повернулся к учительнице, забыв про телефон.

— Еще как нужны! По-моему, мы обо всем договорились. Я возлагаю на вас большие надежды — вы же отличный преподаватель и…

— И малоприятный человек, — перебила она, усмехнувшись, — только сделайте одолжение, не золотите пилюлю. Вам это не к лицу.

— Не буду, — серьезно пообещал он, — но если вам вдруг захочется зайти к отцу Никодиму просто так, поговорить за жизнь, — милости прошу.

Она молча кивнула и вышла.

Никодим Ильич снял трубку, но там уже раздавались сигналы отбоя. Он побарабанил пальцами по столу, припоминая порядок неотложных дел, так хорошо сложившийся в уме перед разговором с Зинаидой Федоровной, но ничего не смог вспомнить.

Встреча выбила его из рабочего состояния, все другие дела показались ему вдруг ничтожными. «Что же происходит, — думал он, — строим глобальные планы, собираемся обогреты Вселенную, а коснись отдельного человека — и не хватает тепла. Зато стружку научились снимать — получше любого столяра… Нет, прав старик, тысячу раз прав: далеко тебе еще до мастера, товарищ директор».

Он ходил по кабинету, менял местами календарь и пепельницу, крутил очки в сердитых пальцах и злился на химичку за ее отчужденность. Подумал возмущенно: «Я бы на ее месте…» Но представить себя на ее месте не смог и обрадовался, — неуютное было у нее место.

А дождь за окном все лил и лил, и ветер бил каплями в стекла, тяжелыми, как градины. Никодим Ильич взглянул в окно, не сорвало ли ветром лозунг над входом в мастерские, и увидел парнишку, бежавшего через двор. За шумом дождя он не услышал, как отворилась дверь и вошел мокрый Виктор Львович.

— Здравствуйте, Никодим Ильич. Я на секунду. Вы заявку подписали?

— A-а, Виктор! Иди-ка, взгляни: это кто там козлом через лужи скачет? Не твой ли?

— Мой красавец. Димитриевым называется. Голову даю наотрез, что у него опять кого-нибудь из соседей увозила с утра «скорая помощь», а он, значит, оказывал

Директор засмеялся.

— Из неустойчивых?

— Трудно пока сказать, но боюсь, что да. Шатается красавец мыслями по планете.

Никодим Ильич присел на край стола, обхватил пальцами колено. Виктор Львович внутренне чертыхнулся. Эта поза была верным признаком философского состояния души директора, своеобразным приглашением порассуждать вместе. В такое состояние он впадал редко, и в другое время Виктор Львович был бы счастлив помыслить вдвоем, поспорить, убедить или убедиться самому, но сейчас его ждали в мастерской ребята, которых он еще не решался оставлять надолго одних. Он хотел было сказать об этом, но директор опередил его:

— Знаю, знаю. У тебя сейчас занятия. Но думаю, — не вредно будет и проверить, как поведут они себя в твое отсутствие, комиссар.

Виктор Львович смутился и принялся ожесточенно скрести подбородок.

— Ну вот, и вы подхватили, — польщенно пробурчал он.

— А что? Мне нравится. Твои красавцы нашли точное слово, определяющее твой характер и направление ума. Даже завидно, честное слово! Мне кажется, что по прозвищам, по анекдотам можно судить об интеллектуальном уровне поколения. Любопытная мысль?

— Да уж… — неопределенно сказал Виктор Львович, терзаемый внутри беспокойством: как там его красавцы?

Никодим Ильич не замечал или делал вид, что не замечает его терзаний, и продолжал говорить, посмеиваясь, в своей обычной неторопливой полуиронической манере:

— У вас, например, какие прозвища были в ходу? У нас в ремесленном были Скула, Пузан и так далее. По внешним признакам. Так сказать, рельефного характера.

— И у нас тоже что-то вроде… Хотя нет, нашего почти всегда полутрезвого мастера ребята прозвали Градус.

Директор хохотнул.

— Теперь ты видишь, что вы были уже на порядок выше нас: брали за основу привычки, а эти, нынешние, — эти порядка на два, а то и на три ушли вперед. Им подавай характер, нравственные качества. Как хочешь, Витенька, а я вижу в этом педагогический прогресс. К сожалению, хоть они и великие интеллектуалы, по сравнению с нами, а отсев будет и в этом году. Никуда не денешься. Мы выбираем профессию, а она выбирает нас. Да и школа, школа, будь она неладна… Все еще по старинке считает себя источником чистых знаний, а мы, ПТУ, в ее понятии — общественные ассенизаторы, куда она благополучно сваливает свой брак… Ну, да я сейчас не об этом. Надо, Витенька, внимательно присмотреться к неустойчивым и к тем, кто по школьной подготовке не потянет у нас. Подумать, куда и как их перевести, а не просто отчислить. Со мной когда-то учился паренек, да не принял его металл. Отчислили. Отчислили в никуда. А мой мастер взял его за руку и отвел в ремесленное на «Скороход». Он и сейчас там, мастер, передовик, орденоносец. Кстати, может, и у твоего Димитриева аналогичная история?

— Вряд ли. Непоседа он. Все кажется красавцу, что самое интересное там, где его нет.

Виктор Львович скосил глаза, стараясь незаметно взглянуть на часы. Директор перехватил его взгляд, спрыгнул со стола.

— Сколько прошло? Двадцать минут? Прелестно. За эти двадцать минут, дорогой мой комиссар, ты узнаешь о своем зарождающемся коллективе намного больше, чем за неделю непрерывного надзора. А заявку я подписал, возьми.

2

«Шляпа! Лопух! — ругал себя Слава. — На завтраке не был, вводный инструктаж пропустил, а сегодня, между прочим, новая тема… Что делать, мальчики-девочки, бяда-а! Хорошо, если комиссарище вообще к занятиям допустит, а то ведь может и того… в шею! Ну, добро бы еще дома что-нибудь такое-эдакое стряслось, так ничего… Бр-р, и дождина еще льет… Комиссар, конечно, пройдется по косточкам, как по струнам, — уж он не преминет! Вот жизнь… Это вам, мальчики-девочки, не средняя школа! И Федька, гад, не зашел почему-то. Одно к одному. Н-да-а, Марина Пална права, надо отучиваться читать по ночам… А все-таки здорово этот Марк Еленин про змей пишет. Работка для настоящих мужчин! Эх, попасть бы в такую экспедицию — под горячее солнце, на жаркий песочек, а вокруг сильные личности, верблюды, саксаулы и… кобры. P-романтика, черт побери!»

Вчера по радио обещали дождь во второй половине дня, а он зарядил с утра. Славка развеселился: он опоздал, дождь пришел раньше — таким образом и достигается равновесие в природе.

Лужи всхлипывали под его торопливыми шагами, омывали набросанные пунктиром кирпичи. В углу двора вокруг куста сирени разлилось серое море. А еще несколько дней назад там было сухо и сидела на портфеле Настя… Настя — Аленушка.

Славка влюблялся много раз. Чаще всего в девчонок из параллельного класса. Состояние влюбленности он переживал бурно, и длилось оно от двух дней до двух недель. Потом дела отвлекали, и Славка с радостью избавлялся от необходимости страдать. Только один раз его хватило на месяц. Он влюбился в Светлану, нынешнюю Сережкину пионервожатую. Влюбился ни с того ни с сего. Во время заседания комсомольского бюро. Светлана повернулась и взглянула на Славку особенным взглядом. Может быть, она думала о чем-то постороннем или сокровенном, а Славка просто случайно оказался на пути ее взгляда, но он носил этот взгляд в себе целый месяц и собирался написать ей письмо. Другого выхода не было. Чувство Славки подогревалось только Светланиным молчанием — разговаривать с нею было не о чем. Приходилось налаживать переписку.

Слава сочинял письмо несколько дней, сопоставляя свои чувства с чувствами Чехова и Толстого, а когда закончил сопоставлять, случайно услышал на большой перемене, как кто-то из парней назвал Светлану арифмометром… Славка был потрясен меткостью определения. Вечером он порвал письмо, а на следующий день, глядя на Светлану, попытался воскресить в душетотее взгляд и не смог.

Он снова был свободен.

А Настя… Стоп! Когда она успела познакомиться с этим московским пижоном? И почему она так беспокоится о нем? Веселые дела, мальчики-девочки… Ну, это мы еще будем посмотреть, товарищ Белосельский! Женщины любят сильных, а жалким только сострадают: «Ах, бедненький, ах, несчастненький…» Мама ро́дная, тошно смотреть на этого графа, прикованного сановным папашей к слесарным тискам…

При всем желании Славка не смог бы припомнить, чтобы его или Сергея родители насильно заставляли что-то делать. Не разрешать — одно, а заставлять, против желания… извините! В этом смысле Белосельскому не повезло. И крупно.

Славка поднялся над собой и посочувствовал Ивану. Это наполнило его гордостью. Объективность, мальчики-девочки, качество благородного человека. А Сергею, между прочим, не мешает выдать по шее за все его штучки-дрючки. Что за дела?! Подраспустились шестикласснички, разговаривают…

Славка пулей взлетел по узкой железной лестнице на третий этаж. Здесь на площадке стоял железный скелет садовой скамейки. Вместо сиденья парни приспособили куски фанеры и усаживались

Слева от лестницы две стальные двери в первую и вторую слесарные мастерские, прямо — душевая и мужская раздевалка, а справа — альковное углубление. Там в полутьме матово светилась стеклянная дверь в мастерскую радиомонтажниц. Таинственный мир, на который грубым слесарям не разрешалось и взглянуть. Бронислава собственноручно закрашивала стекло белой краской.

Там, в этом мире, сидела сейчас за длинным столом Настя в белой косынке и белом халатике.

Славка на цыпочках подошел к двери. А что, если открыть тихонько и взглянуть? Может быть, Настя поднимет голову и поймет, что дверь открывалась к ней?

Мальчики-девочки… так же и ослепнуть можно! От громадных столов исходили потоки света, а вокруг них каймой белые пятна… Как тут различить Настю? У тех, что сидят спиной, лиц не видно. У тех, кто лицом, — торчат над столами только хвостики косынок, завязанных узлом на темени. Перед каждой щиток с разноцветными лампочками. Они мигают, переливаясь красным, желтым, зеленым… А по узкому проходу между столами двигалась размеренными шажками важная мужская фигура в синем халате, туго натянутом на большом животе. Перов Борис Егорович собственной персоной. Еще один пастух в царстве неземного.

Славка отпрянул и поспешно прикрыл дверь. Уж лучше попасть на злой язык Брониславы, чем в пухлые руки Перова. На днях он прихватил Дорду и Вагина, перелезающими для сокращения пути домой через забор, и два с половиной часа читал им нотацию, перемежая педагогические сентенции с правилами внутреннего распорядка и международным положением.

Шляпа! Славка с досадой шлепнул себя ладонью по лбу. Пора лечиться от склероза. Настина группа проходит сейчас слесарную практику: «Забыла разметить припуск на фальц…» Пора, пора, красавец, отучаться читать по ночам…

Он подошел к двери слесарной — в первой трудилась его собственная группа.

Во второй слесарной стоял визг и скрежет металла. Слышались голоса девчонок, но из-за шума слов было не разобрать. Кто резал заготовку ножовкой, кто турборезами, а некоторые орудовали ручными ножницами.

«Мама ро́дная, — возмутился Славка, — работнички! Одна стоит привалясь к верстаку, ноги крест-накрест, и от этого вся расслаблена. Захватила ножовку с обеих сторон кулачками и задумчиво водит ею туда-сюда по детали. Интересно: о чем она думает?

Другая — толстушка на коротких ножках-бочонках. Щеки круглые, глазки сонные, волосы белые торчат на макушке хвостиком из голубого бантика. А деталь держит кончиками пальцев, как пирожное…

За соседним верстаком — рыжая лисичка с острым розовым носиком и разрисованными глазами. А режет… Мама ро́дная! Да разве так держат ножницы?! Нет на вашу голову комиссара… Стоп, где же Настя?»

Славка открыл дверь пошире и нахально просунул голову в щель. Возле Настиного верстака стояла Бронислава, черная, как цыганка, с яркими губами, смоляными бровями вразлет и крупными красными бусами в два ряда на пышной груди. Показывала Насте, как надо регулировать ножницы.

Толстушка увидела Славу и хихикнула. Рыженькая тоже подняла голову, состроила презрительную гримаску и что-то крикнула.

Слава замешкался. И напрасно — нужно было сразу бежать. Бронислава уперла руки в бока и завопила на всю мастерскую:

— Девочки, надевайте сарафаны, женихи приехали.

Девчонки с радостью побросали надоевшие ножовки и начали хохотать. Славка отпрянул от двери, точно увидел кобру. Неужели и Настя видела его? Мама ро́дная, непруха с самого утра!

— Привет, соседушка, мой свет! Воздали по заслугам?

Славка развернулся, рука непроизвольно дернулась и остановилась на полпути. А физиономия Белосельского была так близка… и так желанна! Если б не Настя за стеной.

Ваня, не дрогнув лицом, насмешливо смотрел на него. Руки в карманах, свернутый плащ перекинут через плечо. Граф на прогулке… Пижон!

— Тебе-то что за печаль? — вкладывая в слова всю силу своего презрения, спросил Славка.

— Да мне, собственно, печалиться не о чем. Насколько я знаю, Настя не любит сладкого.

У Славки голова пошла кругом. Если бы Белосельский знал, как близка в эту минуту его кончина! Но он не знал и неожиданно улыбнулся вполне дружелюбно.

— Твой братец в беде. Ты знаешь?

Славка не слышал слов, но слышал голос, и это был голос человека, рядом с которым он задыхался от неприязни.

— Пошел ты…

Ваня издевательски шаркнул туфлей по цементному полу.

— Рад был бы уйти и больше никогда не видеть ваши пошлые физии, но, кажется, нам предстоит совместная взбучка.

Славка чуть не застонал вслух. Еще и это! Он шагнул в раздевалку и вынул из своего шкафчика черный халат. Переодеваясь, он поспешно перебирал в уме уважительные причины опоздания: «Бабушка заболела? Лучше не стоит, а то и в самом деле заболеет, у нее это недолго. Рука, голова, горло?.. Не выйдет. Комиссар отправит в медпункт, там липу сразу обнаружат. Может, соседку в больницу отправлял?..»

Так и не успев придумать что-нибудь путное, Славка нахлобучил берет и с тяжелым сердцем вошел в мастерскую. Ваня вошел следом — и тотчас же в мастерскую влетел комиссар. Сбросил плащ на стул, вытер платком мокрые волосы и бороду и полюбопытствовал:

— Что привело вас в такую рань, красавцы?

Славка покосился на бесстрастную физиономию Белосельского и вздохнул. Изворачиваться при нем было унизительно, но комиссар доброжелательно ждал ответа, и Славка пробормотал еле слышно:

— Соседка, понимаете…

Комиссар сокрушенно покачал головой.

— Ай-я-яй… Еще одна жертва! Вы жестокий человек, Вячеслав. За эти две недели вы уложили на больничные койки почти всех своих соседей. Пожалели бы сердешных.

По мастерской прокатился ехидный смешок. Славка разозлился. Веселятся за его счет, скоты… И комиссар хорош — выставил на посмешище! Как будто сам никогда в жизни не опаздывал…

А комиссар уже переключился на Белосельского.

— А вас что задержало?

Ваня передернул плечами и сказал с подчеркнутым безразличием:

— Социальная необходимость.

Славка тут же забыл о своих терзаниях и уставился на Белосельского. Ну и нахал! «Ничего, — подумал он со злорадством, — сейчас комиссар врежет — забудешь, как выпендриваться!»

Но комиссар не врезал. Склонил голову и сказал почтительно:

— Понимаю, Иван Георгиевич, понимаю-с. Надеюсь, вас не обременит в следующий раз прислать записочку-с, дабы мы понапрасну не волновали себя.

— Записочку? — не понял Ваня. — С кем?

— Как с кем? — переспросил комиссар. — Так ведь у вас же, Иван Георгиевич, тридцать тысяч одних курьеров!

Секунда тишины — и мастерская дрогнула от громового хохота парней.

Славка от души хохотал вместе со всеми, с мстительным удовольствием глядя на

Комиссар переждал смех и сказал, довольно оглаживая бороду:

— Встаньте у окна, красавцы, и подождите, пока я освобожусь. Объясню вам задание персонально. Прошу, конечно, извинить, Иван Георгиевич, за некоторую задержку, но к этому вынуждает меня социальная необходимость.

Смех покатился по второму кругу, но Славке смеяться расхотелось. Он был уверен, что комиссар приказал встать у окна, рядом с абразивом, нарочно, в отместку за опоздание.

Когда группа начала изучать рубку металла и комиссар на вводном инструктаже объяснял правила заточки зубил и почему нельзя затачивать на абразиве цветные металлы, Славка объяснение не слушал. Спрятавшись за спины парней, они с Дордой тихонько обсуждали шансы «Зенита» на чемпионате Союза. В перерыве, не подозревая, что комиссар предупреждал, Славка решил обточить на абразиве алюминиевую пластинку и не обратил внимания, что поверхность круга потемнела, точно засалилась.

А после перерыва Вагину потребовалось заточить зубило… От поверхности круга оторвалась крохотная частичка алюминия — и прямехонько Сене в глаз… Ну, просто непруха, и все! Глаз у Вагина до сих пор красный.

Федор сказал тогда со злостью:

— По шее за такие дела. Чем голова забита?

«Комиссар, конечно, не упустил возможности лишний раз ткнуть носом», — мучился Слава. Если бы он и тогда не опоздал, они с Дордой успели бы обсудить футбольные дела до инструктажа.

Белосельский стоял рядом с печальным Славкой и с отсутствующей полуулыбкой смотрел поверх голов в левый угол мастерской. Там в застекленном шкафчике стоял разобранный телевизор, и из него торчали пучки разноцветных проводов.

Славка скосил взгляд на Белосельского и подумал вдруг, что в училище им рядом быть невозможно.

Глава тринадцатая. Донна Маня

1

Зоология была третьим уроком, и Сергей с тоской думал, что еще целых два часа будет продолжаться эта пытка школой. Он многое отдал бы, чтобы оказаться сейчас далеко отсюда, среди незнакомых людей, лишь бы не видеть чужое лицо Нарыковой и, главное, не натыкаться то и дело взглядом на розовую, фальшивую физиономию Ефимова…

В конце концов, подлость Ефима он бы еще мог пережить. Черт с ним. Этот подонок на все способен. Но Нарыкова… Как могла она вот так сразу поверить Ефиму? Этого Сергей не мог ни понять, ни принять, и обида на Марусю не давала ему покоя.

Каждый день до уроков и после школы он пытался изловить Ефимова, надеясь заставить его признаться, но Ефимов ускользал, как змея в нору, даже в кино перестал ходить. Трус паршивый… А Нарыкова даже разобраться тогда не захотела — разве это справедливо? Вальтер же поверил. Ну, Валька — друг, это естественно…

Сергей невольно взглянул на Марусю и встретился с нею взглядом. В глазах Маруси была обида. Сергей отвернулся и насупился. Еще и обижается… Сама виновата, и нечего теперь лезть с разговорами, доказывать свою принципиальность.

Вчера классная мама оставила Сергея после уроков. Он понял, что предстоит задушевный разговор, по тому, что даже Вальтера Антонина выпроводила в коридор, с трудом преодолев бурное Валькино сопротивление.

Некоторое время Антонина Петровна молча ходила по классу, придерживая на груди серый пушистый платок, точно за долгий школьный день страшно промерзла и никак не могла согреться. А Сергей понуро разглядывал изрезанную перочинным ножом крышку стола. Он слышал, как классная мама несколько раз тяжело вздыхала, — видимо, мучилась, не зная, как приступить к разговору.

Ребята любили свою классную маму за незлобивость. Она никогда не жаловалась на них, избегала публичных разносов. Сергей не помнил, чтобы Антонина Петровна кого-нибудь стыдила или отчитывала при всех. Только с глазу на глаз. Да и то, заслуженно ругая, больше всего боялась обидеть.

Наконец Антонина Петровна перестала ходить и села рядом с Сергеем, с трудом втиснув грузное тело в узкое пространство между столом и скамейкой.

— Скажи, мы с тобой всегда доверяли друг другу, верно?

Сергей кивнул. Это верно. Классная мама еще ни разу никого из них не предала.

— Я вижу, с тобой стряслась беда, и хочу тебе помочь, только не знаю как. Помоги мне, пожалуйста.

Сергей снова промолчал. Конечно, откуда же ей знать, если ее в тот день даже в школе не было?

— Расскажи мне про тачку и про все, что случилось…

И в эту минуту в класс вошла Светлана. Прямая, целеустремленная, со строгим лицом человека, знающего себе цену и не желающего растрачивать дорогое время на всякую ерунду.

— Антонина Петровна, а я вас везде ищу.

— Нельзя ли попозже, Светочка? У нас с Сережей важный разговор.

Светлана холодно взглянула на Сергея.

— Это как раз его касается. Говорят, что он грозит Ефимову расправой.

Сергей уставился на пионервожатую. Ничего себе финт! Когда это он грозил Ефиму? И тут в ушах его зазвучал крик Вадика тогда, во дворе: «Ну, погоди, Сереженька, теперь тебе мало не будет!»

— Это неправда! Он все врет.

— Зачем?

— Да потому, что он подлый трус, вот зачем.

— Нет, вы слышите, Антонина Петровна? — изумилась Светлана. — Как тебе только не стыдно, Димитриев? Как ты только можешь так говорить о своем товарище?!

— Он мне не товарищ, понятно?

Антонина Петровна встала, нервно стянула на груди платок.

— Подождите, Светочка. Здесь какое-то недоразумение. Я знаю своих ребят, знаю Сережу… Мы сейчас с ним поговорим и все выясним.

Классная мама смотрела на Сергея с надеждой. Она была расстроена Светланиным вмешательством и ждала, что Сергей поможет ей доверием, но Сергей чувствовал себя униженным и не желал теперь никаких задушевных бесед. Он вскочил.

— Можешь не верить! Ты только Ефиму своему веришь!

Светлана вспыхнула, но тут же взяла себя в руки, уверенная, что главная задача пионервожатой не потакать, а обличать, и гневно сказала:

— Ефимов — настоящий пионер, и не смей говорить о нем гадости. Это ты всех опозорил! Это из-за тебя Нарыкова отказывается быть звеньевой, понятно? Принципиально!

— Ну и целуйся со своей Нарыковой! Принципиально!

И выбежал из класса.

Возле деревянного барьера раздевалки на низкой скамеечке сидела Маруся, уперев локти в колени и положив подбородок на сплетенные пальцы. Поза ее выражала печаль и терпение, точно она приготовилась сидеть здесь до скончания века. Увидев Сергея, она встала и шагнула навстречу.

— Димитриев, я ждала тебя.

Сергей хотел пройти мимо, но Маруся решительно заступила ему дорогу.

— Ты обязан мне сказать!

— Что я обязан тебе сказать?

— Правду.

— Ах, правду?! — издеваясь, в бешенстве закричал Сергей. — А зачем она тебе понадобилась? Ты же с самого начала не поверила… Ну и катись к своему Ефиму… Донна Маня!

По лестнице сбегала Светлана.

— Димитриев, сейчас же

— А иди ты… знаешь куда?

И изо всех сил хлопнул дверью.

2

«Ж-жу-у-вз-з-з» — гудела муха, ударясь в стекло, хотя в полуметре над нею была открыта форточка. Ее гудение смешивалось с простуженным голосом зоолога: «Вольвокс — колония жгутиковых простейших. Каждая клетка вольвокса выглядит как самостоятельная простейшая, но все вместе они образуют колонию…»

На парту перед Сережкиным носом упал комок розовой промокашки. Муха смолкла.

— Можете прочесть, Димитриев, я подожду, — сказал зоолог, — а то Воробьева погибнет от нетерпения.

— Я для дела! — пискнула Интерпол.

Под взглядами всего класса Сергей развернул катышек. «Во вторник тебе на пружине разпрай», — с недоумением прочел он. На какой пружине? Ерунда какая-то… Потом перечел, и тут до него дошло, что букву «д» Полинка пишет похожей на «п». Следовало читать: «Во вторник тебе на дружине раздрай». Так, понятно, Светочка своего не упустит.

— «Все будет гут, — сказал Робин Гуд», — шепнул Вальтер, прочтя записку.

— Что-нибудь сложное, Димитриев? — спросил зоолог.

— Сложное, — дерзко ответил Сергей. Теперь ему было море по колено. Как с ним, так и он. Баш на баш.

— Тогда, может быть, нам лучше вернуться к простейшим? — добродушно предложил зоолог. — Кто мне ответит, где живут эвглены и как они передвигаются?

Краешком глаза Сергей заметил, что муха рванулась и вылетела наконец в форточку. Он испытал странное облегчение.

Зазвенел звонок.

— До свидания, дети, — сказал зоолог, складывая в старый портфель с двумя медными застежками тетради с лабораторными работами. — Димитриев, не горюйте. Как выяснилось, даже жизнь простейших сложна, а вы человек. Поэтому приготовьтесь, на следующем уроке я вас спрошу.

С этими словами учитель взял портфель и пошел к двери. Сергей озадаченно смотрел на его круглую спину и старые плечи, на которых покачивалась маленькая лысая голова. Ребята между собой называли его Ихтиозавром, но кличка почему-то не приживалась. Сжав записку в кулаке, Сергей повернулся к Полинке.

— Интерпол, ты откуда узнала?

— Своими глазами, своими ушами, — затараторила было Интерпол и тут же испуганно прикрыла рот ладошкой.

В двери класса стояла Светлана.

— Димитриев, во вторник на сборе дружины будет обсуждаться твое персональное дело. Ты понял, Сергей?

— Плакало наше первое место, — сокрушенно сказал Ефимов. Сокрушенно и громко, чтобы услышала и оценила Светлана.

Вальтер вскочил.

— Ты! — закричал он. — Эвглена зеленая! Тебя под микроскоп надо! Концом иголки!

Ребята зашумели.

— Привет, Валька! Вы Ефиму по уху ни за что, он же еще и эвглена?!

— Не слушайте Быкова! — надрывалась Интерпол. — Они с Димитриевым два сапога пара!

Вальтер покраснел и с силой дернул себя за светлый чуб. У него нестерпимо чесались кулаки, но Ефимов сидел в другом ряду, а между ними стояла Светлана.

— Ребята, успокойтесь, — потребовала она, — вопрос слишком серьезный, а вы ведете себя по-детски. Мы не можем терпеть в своих рядах людей, которые размахивают кулаками направо и налево и похищают чужие грязные тачки. Стыдно, Сергей. Я думала, ты умный, а ты, оказывается, просто хулиган. Поднять руку на человека! Неужели тебе никто не говорил, что это аморально? Ведь человек — это звучит гордо!

Сергей старался не смотреть на Светлану. Голос у нее был тонкий, а слова острые, злые — они сыпались на стриженую Сережкину голову, как камни, и их удары мешали ему улавливать смысл.

— Димитриев, я надеюсь, что на сборе ты наберешься мужества и честно признаешь свою вину и извинишься перед Ефимовым. Ты должен понять, что все это для твоего же блага.

— А если честно не признаю? — накаляясь, спросил Сергей.

— Тогда мы исключим тебя из пионеров и снимем галстук, — напряженным голосом сказала Маруся и встала за партой. — Я… я не понимаю тебя, Димитриев. Ты же… ты же книги хорошие читаешь…

— Правильно! — восхищенно поддержала ее Интерпол. — Нарыкова, я тебя уважаю!

Сергею показалось, что он ослышался. Из пионеров? За что? Он оглянулся. Ребята смотрели на Марусю, ошеломленные ее непримиримостью, и молчали, не понимая, что происходит.

— Г-галстук снимете, да? — заикаясь от бешенства, заорал Сергей. — Т-ты, Н-нарыкова, снимешь? А кто т-ты такая, чтобы г-галстуки снимать? Или со Светочкой на пару?

Светлана побледнела. Она и так еле сдерживала себя, считая, что перепалка с Сергеем снижает ее авторитет.

— Димитриев, ты переходишь границы… всякие границы! Хочешь стать таким же бессовестным насмешником, как твой брат? С него пример берешь?

— А с кого же еще? Неужели с тебя? И нечего меня братом тыкать. Тоже нашлась! Да если бы он захотел, в любой институт поступил бы, поняла? Тебе просто завидно, что его все уважали, понятно? Ты холодная, как… как нос у собаки! А Славка сто таких одной рукой! Можешь исключать, мне наплевать, что ты обо мне думаешь!

Сергея несло. Трясущимися руками он развязал галстук и протянул его Марусе.

— На, забирай! Я, может, и сам не хочу в одной дружине с тобой и с Ефимом!

Маруся отшатнулась. Она с ужасом смотрела на взбешенного Сергея. Из глаз ее медленно покатились слезы. Она не выдержала, громко всхлипнула и села, уткнув лицо в фартук.

— Забирай, тебе говорят! — орал Сергей.

Широкая ладонь Вальтера легла ему на плечо.

— Старикан, — испуганно сказал он, — ты что? Не надо…

Сергей дернулся.

— Не надо? А что они все… как глухие?!

— Димитриев, — тихо сказала Светлана, — дай сюда галстук. Ты его опозорил.

Молча швырнув Светлане галстук, Сергей бросился вон из класса. За его спиной раздался взрыв голосов. Но он уже не слышал, что кричали ребята, окружив Светлану.

— Серый, подожди! — позвал Вальтер, выбежав следом за ним из класса.

Сергей не ответил, он бежал по коридору, натыкаясь на первоклашек. По его щекам катились злые, противные слезы, и не было сил с ними справиться.

Входная дверь в вестибюле хлопала, впуская и выпуская школьников. Транспарант со словами пионерской клятвы, протянутый между двумя колоннами напротив двери, бился на сквозняке.

Сергей выбежал на улицу. Сырой неласковый ветер пронизывал насквозь. Теплая суконная курточка, перешитая из Славкиного клетчатого пальто, осталась в школе на вешалке.

Возле трамвайной остановки продавались в ларьке бананы. Сергей остановился и бессмысленно уставился на желто-черные мясистые связки.

Сотни людей шли мимо. Они смеялись, спорили, шутили, думали о своих личных делах, становились в очередь за бананами, тревожились, хватит ли на их долю заморских фруктов, и никому из них не было дела до Сережкиных бед. Он был один среди людей, и от этого все его несчастья казались еще непоправимее.

— Серый! — задыхаясь, крикнул сзади Вальтер. — Ну, ты даешь! Прямо спринтер какой-то!

В одной руке Валька тащил

Вальтер рос в большой и шумной семье, где все без конца ссорились, мирились и преданно любили друг друга, и был убежден, что все беды на свете липнут к человеку, когда он остается один. И яростно казнил себя за то, что в тот злополучный день оставил Сергея одного.

— Я Ефиму отомщу. Всю остальную жизнь будет на лекарства зарабатывать, — сказал Сергей, натягивая курточку. — Вот увидишь!

Глава четырнадцатая. Скачки с препятствиями

1

Бабушки дома не оказалось. На столе голубел листок настольного календаря, исписанный круглым бабушкиным почерком:

«Мистер Твистер, предлагаю вам засучить рукава и, благословясь, разогреть самому себе суп. Напоминаю: он в синей кастрюльке в кухне между окном. Ваш камердинер Джон убыл в отпуск, а посему посуду вымоете сами, а также подметете пол и смотаетесь за хлебом. Варенье прошу не лопать. Жизнь и без того сладкая.

Р. S. Если тебе придет блажь приготовить уроки к моему возвращению, то мы смотаемся в киношку.

Вечно твоя бабушка».

— Чего там? — лениво спросил Вальтер, развалясь в кресле.

— ЦУ, — сказал Сергей, — суп разогреть, за хлебом и, вообще, проза жизни. — Про кино он умолчал, поскольку был совершенно не в состоянии садиться за уроки. — А Славка, гад, вторую неделю дома не дежурит. Как пошел в ПТУ, так совсем оборзел. Все на меня валит.

Вальтер обрадованно потер руки.

— Есть охота. Давай, Серый, кидай кастрюлю на огонь. У вас фирменный суп как называется?

— Не знаю… Суп и суп. Бабушкин суп, а что?

— А у нас мама варит суп по-московски, отец по-варшавски, а тетка Мила…

— По-ленинградски, — перебил Сергей и, сощурив глаза, величаво откинув голову, заговорил тонким голосом, копируя Светлану: — Быков, неужели тебе никто не говорил, что обжираться аморально? Я думала, ты умный, а ты просто обжора!

— Ты должен блюсти и не забывать! — входя в игру, подхватил Вальтер. — Ох, и выдаст она тебе на сборе, Серый, не обрадуешься. Против нее даже Антонина тушуется. Что делать будем?

Сергей нахмурился.

— Суп есть. Знаешь, какой суп Меля варит? Пальчики съешь. А мать из него инженера хочет сделать.

— А Нарыкова из себя — прокурора… Серый, чего она на тебя взъелась?

— Ладно тебе… Нарыкова справедливая, только дура.

— Тоже нашел справедливую — с живого человека галстук сдирать!

— Я его сам снял.

— Ну и дурак! Раскипятился, как чайник, я думал, у тебя уши отпаяются… Тоже нашел перед кем выставляться.

— Плевать, — отрезал Сергей, — у меня другой галстук есть. Возьму и надену, и никто мне не запретит.

Забыв про суп, выкипающий на плите, Сергей полез в свой секретер и стал выбрасывать из нижнего отделения годами накопленные богатства: рулоны бумаги, спутанные в разноцветный клубок обрывки телефонного кабеля, обрезки железа, радиодетали, большого плюшевого мишку с порванным боком, из которого сыпались на пол опилки, великолепный макет эсминца с фанерным пробитым боком… Казалось, еще немного — и Сергей по макушку зароется в этой куче сокровищ. Наконец он встал и торжественно поднял за уголок красный шелковый галстук, густо исписанный черной тушью.

— Ого, — сказал Вальтер, разглядывая эсминец, — сам делал или Славка? Давай сейчас починим?

— Да подожди, ты на галстук посмотри.

— Чего смотреть. Я такой же из пионерлагеря привез, только мать носить не разрешает, говорит, пусть останется на память.

— Я тоже хотел на память, а теперь назло носить буду.

— Правильно! Храните деньги в сберегательной кассе, — одобрительно сказал Вальтер, — тоже придумали — из пионеров выгонять! Пусть на себя сначала посмотрят.

Из кухни потянуло гарью.

— Ой! — завопил Сергей и понесся спасать кастрюлю.

Размазав по тарелкам пригорелые остатки гущи, мальчишки с отвращением съели горьковатое дымное варево и с горя закусили его запретным малиновым вареньем.

— Вкуснотища! — сказал Вальтер, облизывая ложку. — И руки не мыли. Мой отец говорит: «Микроб да убоится грязи». Куда теперь двинемся? Не дома же сидеть… Все равно завтра родителей вызовут, Светочка постарается. Тебе-то что, твой батя в командировке, а мой на расправу скорый — пожаловаться не успеешь.

— Ну и сидел бы в школе, — сказал Сергей.

— А ты усидел бы?

— Ладно, замнем, — виновато сказал Сергей, — пошли к Славке, он что-нибудь придумает. Он, когда захочет, все может.

— В училище? А ты уже был там?

— Нет еще… Зато у меня там друг есть, москвич один.

— Это про которого ты рассказывал? Сосед?

— Ага. Он со Славкой в одной группе учится.

Сергей убрал со стола, аккуратно завязал ополовиненную банку с вареньем и засунул ее глубоко в буфет за полотняные мешочки с крупами. Потом подошел к зеркалу и стал завязывать галстук. Принципиально, хотя до этой истории часто забывал надевать галстук даже в школу.

Серое холодное небо лежало на крышах, сеяло мелкую дождевую пыль. Оба двора были неприветливыми, сырыми и темными. В средней подворотне стоял одинокий Меля с гитарой.

— Серега, привет! — обрадовался он. — А я новую песню выучил, вот послушай…

— Про повара?

— Да ну тебя, — застеснялся Меля, — ты скажешь… песня что надо, попсовая.

— Как называется? — заинтересовался Вальтер.

— «Хо-хо-эй!» — мечтательно сказал Меля. — Красивая песня. Про одну девчонку и одного ковбоя… Он все время поет: «Хо-хо-эй!..»

— А команда какая исполняет? Штатники?

— Вальтер, кончай, — нетерпеливо сказал Сергей, — ты извини, Меля, у нас дела. В другой раз.

— Ну вот, — вдогонку им грустно сказал Меля, — у всех дела, всем некогда…

2

— Тебе что, мальчик? — спросила седая носатая вахтерша, обращаясь к Сергею. — Ты чей-нибудь сын? Что-то я тебя не видала раньше.

— Я не сын, мы… я брат.

— Он правда брат, — высовываясь из-за Сережкиной спины, подтвердил Вальтер. — Славкин брат, Димитриева.

— Здесь братьев полно, — сказала вахтерша, — в какой группе твой брат?

— Не знаю… Он у комиссара учится. Бородатого.

Старушка с пониманием покивала головой.

— Понятно, понятно. Можно сказать, твоему брату повезло.

Она нагнулась, вытащила из-за голенища черного валенка квадратные очки в железной оправе и, держа их перед глазами, принялась разглядывать расписание занятий, висевшее за ее спиной на стене.

— Двадцать пятая, — бормотала она, водя коричневым пальцем по стеклу, — вот, вот где они, голубчики… сегодня у нас четверг? Получается теория… Топайте на второй этаж, там вся теория размещается. Идите, идите, не бойтесь, скоро перемену буду звонить.

Ребята взбежали по деревянной лестнице на второй этаж. На маленькой площадке, выложенной узорным паркетом, стоял у стены на кумачовом постаменте бюст

НЕЛЬЗЯ СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ ИДЕАЛА БУДУЩЕГО ОБЩЕСТВА БЕЗ СОЕДИНЕНИЯ ОБУЧЕНИЯ С ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫМ ТРУДОМ МОЛОДОГО ПОКОЛЕНИЯ.

В. И. ЛЕНИН

Вальтер, который обычно читал все, что попадалось на глаза, остановился перед лозунгом и глубокомысленно наморщил лоб.

— Серый, а разве бывает труд непроизводительный?

— Бывает, — не задумываясь, сказал Сергей, разглядывая через распахнутые двери огромный холл с квадратными колоннами, — например, посуду мыть или нашей Светочке что-нибудь доказывать… контора «Напрасный труд». Валька, смотри!

В простенке между окнами на высокой тумбочке стоял под прозрачным пластмассовым колпаком великолепно сработанный макет телевизионной башни в Останкино.

— Вот это, я понимаю, работка! — восхищенно сказал Сергей. — Ювелирная! Даже пульт есть. Валька, значит, башня крутится, давай попробуем?

— Да ну… еще по шее дадут…

— За что? Никто не увидит… Мы немножко, и все.

И Сергей решительно нажал первую попавшуюся кнопку. Макет засветился голубоватым светом, послышалось ровное гудение моторчика, и верхняя часть башни начала медленно вращаться, поблескивая разноцветными огоньками.

— Сила! — восхитился Сергей. — Ваня был там, внутри. Говорит, один вход три рэ стоит!

— А ты думал, задаром пустят? Пятьсот двадцать метров, не шуточки.

Гудение моторчика заглушил резкий звонок.

Двери кабинетов распахнулись, и в зал хлынули потоки парней и девчонок. Вальтер схватил Сергея за руку и потянул в сторону от макета.

— Вы зачем руками цапаете? — спросил их длинный тощий парень. — Игрушку нашли? А ну, давай отсюда!

— Ба, знакомые все лица! — раздался в толпе веселый голос Славки. — Семенюк, совесть имей. За мировой капитал пару схватил, так на мелюзге зло срываешь?

— А что они руки распускают?

Рядом со Славкой возник юркий парень, невысокий, чернявый. На макушке у него вопросительным знаком торчал смешной вихор, зеленые кошачьи глаза щурились, предвкушая забаву. Он выпятил тощую грудь и подступил к мальчишкам:

— Да как вы смели, такие-сякие?! Разве вы не знаете, что распускать руки — Петина привилегия?

Славка хохотнул, а паренек повернулся к Семенюку и, согнувшись угодливо, заныл подхалимским тонким голосом:

— Ты уж прости-и их, Петенька свет Иванович, они ж неграмотные серенькие букварики… А ты у нас все превзошел, даже знаешь, какой город расположен рядом с ФРГ…

Парни, незаметно окружившие их, хохотали до слез, а чернявый вертелся в центре круга перед сникшим Семенюком, отпуская шутку за шуткой, и по тому, как был растерян Семенюк, Сергей понимал, что шуточки чернявого были безобидны только на первый взгляд.

К ребятам подошла высокая женщина в черном платье с красной повязкой дежурного преподавателя. Секунду постояла, с интересом наблюдая за ребятами, потом сказала:

— Дорда, да у вас талант! Как называется этот номер?

Сергею казалось, что при одном появлении этой строгой женщины с генеральской выправкой парни должны шарахнуться в разные стороны, но, к его удивлению, никто не испугался, а Дорда, повернув к ней красное от смеха лицо, нахально заявил:

— Проведением воспитательной работы среди Семенюка. Правда, Петенька?

Семенюк справился наконец с растерянностью.

— Думаешь, один ты умный?

Скорчив почтительную гримасу, Дорда тут же вскричал:

— Что ты, что ты, Петенька! Да рядом с тобой мне бы это и в голову не пришло!

— Выставляешься много. Слесарить сначала научись, — сказал Семенюк, — тоже эрудит нашелся.

— Братцы, с ума сойти! — в восторге завопил Дорда. — Наш Петя знает, что такое «эрудит»! Конец света!

Семенюк побагровел. Не находя от возмущения и обиды слов, он стоял приоткрыв рот и переводил затравленный взгляд с одного смеющегося лица на другое. Постояв так секунду, Семенюк жалко улыбнулся, сгорбился и побрел по коридору, шаркая толстыми подошвами лыжных ботинок.

— Ату его, — глядя вслед Семенюку, тихо сказала учительница, — палками его, Дорда, палками…

Дорда осекся.

— Да вы что, Софья Ивановна?! Я же просто пошутил!

— Да? А за что же вы его так… пошутили?

— Как в аптеке, — сказал Вальтер, — я думал, это только у нас — все на одного.

Парни неловко молчали.

— Дежурного преподавателя к директору! — послышалось в другом конце зала. Софья Ивановна ушла. Славка потрепал Сергея по макушке.

— Зачем пришли? Серьезное дело? Не могли подождать, пока я домой приду?

Сергей только вздохнул.

Славка отвел ребят в сторонку и уселся на подоконнике.

— Ну, выкладывайте, что у вас за мышиная возня? И побыстрее, сейчас перемена кончится.

Сергей замялся. Дома ему казалось, что стоит только прийти в училище, как Славка все сразу поймет и научит, как быть дальше. И вот теперь он стоял перед братом и не знал, с чего начать.

— Не сопи. Выкладывай, раз пришел, — нетерпеливо сказал Славка.

Вальтер подтолкнул Сергея локтем и сказал:

— Мы, понимаешь, из школы ушли… В общем, будет сбор. Серому за Ефима раздрай и полная хана, понял?

Славка нахмурился и положил ногу на ногу.

— Та-ак, допрыгался, братишка. Ты, конечно, ждал, что за все художества тебе Почетную грамоту выдадут? Чего ты не поделил с Ефимом? Морда у него медная, что ли, что ты ее все чистить рвешься?

Мимо них прошли Ваня и девчонка с косой, перекинутой через плечо. Покусывая пушистый кончик, девчонка внимательно слушала Ваню, глядя на него снизу вверх темными глазами.

— Ипподром… мировые рекорды… жокей, — донеслось до ребят.

Славка покраснел и поспешно встал.

— Здравствуй, Настя.

Настя обернулась, взглянула на Славку и кивнула ему так же серьезно, как только что слушала Ваню.

— Я к тебе за помощью, а тебе лишь бы поиздеваться, — обиженно пробурчал Сергей.

Ваня тоже обернулся, удивленно взглянул на хмурого Сергея и махнул ему рукой.

— Я уже вышел из того возраста, когда волнуют подобные мелочи. Эка невидаль, скачки с препятствиями… — громко сказал Славка, пристально глядя вслед Насте.

— Какие скачки? — обозлился Сергей. — Тебе про дружину, а ты про какие-то скачки!..

Славка виновато улыбнулся и похлопал Сергея по плечу.

— Извини, букварик, не до тебя сейчас… Потом, лады?

И ушел.

— «Все будет гут, — сказал Робин Гуд», — печально проговорил Вальтер. — А теперь что будем делать? Славка твой — конченый человек… Девчонку с косой видал? Ну, которой этот, прилизанный, про ипподром рассказывал? Славка твой от ревности чуть наизнанку не вывернулся. Значит, всё… храните деньги в сберегательной кассе.

Сергей изумленно уставился на Вальтера. Девчонка с косой и Славка? Да на кой она сдалась ему? Болтает толстяк Скотт, сам не знает что! Сергей рассердился на друга, точно Валька уличил его брата в чем-то постыдном. Как он ни был зол на Славку, не мот простить даже Вальтеру неуважительные слова о брате.

— Кончай трепаться! Станет Славка переживать из-за каждой. Очень ему надо.

— И я бы ни за

Не отвечая, Сергей повернулся и поплелся через зал к лестнице. Что он мог ответить Вальке, если надежда на помощь брата рухнула и теперь неизвестно, куда идти… разве что к бабушке. А может, наплевать на все, пустить нюни на дружине, раскаяться и зажить наконец спокойно, оправдывая надежды?

— Сергей, подожди!

Сергей оглянулся. Ваня спешил к нему, подняв руку, чтобы Сергей увидел его в толпе издали.

— Что-нибудь еще случилось? — спросил он, подбегая.

— Случилось, — нехотя сказал Сергей, — из пионеров выгоняют. Если признаюсь, тогда не выгонят.

— В чем признаешься?

— В том, чего не было… Я же тебе говорил.

Ваня озабоченно почесал подбородок.

— Н-да-а-а, незадача какая… Я думал, рассосется. Ладно, не вешай нос, что-нибудь придумаем. А что Славка сказал?

— Что он уже вышел из того возраста, когда увлекаются скачками с препятствиями…

— Так и сказал? Прелестно! Ладно, я в шесть часов буду дома. Выходи во двор.

Глава пятнадцатая. «Расти большой и не будь лапшой»

1

За перемену на доске «Комсомольского патруля» успела появиться красивая «Молния».

На зеленом листе картона, под энергичным красным зигзагом были наклеены рядами небольшие фотографии. Сергей даже не подозревал, что у Славки такое мужественное лицо, прямо капитан Клосс… Под фотографиями красными печатными буквами шел призыв: «Учащиеся! Равняйтесь на комсомольцев 25-й группы, сдавших нормы БГТО на пять с плюсом!»

Сергей не стал читать дальше. Его внимание привлекло желтоватое пятно на подбородке Федора, словно вначале там была борода, а потом ее смыли. Такое же пятно было и у Славки под носом. «Проявитель плохой попался, или спешили здорово», — подумал Сергей. А на других фотографиях желтых пятен почему-то нет… Так Славке и надо! Обида на брата снова стеснила сердце. Точно пришпоривая ее, Сергей мысленно принялся припоминать брату все, даже самые мелкие, неприятности, на которые раньше не обращал внимания.

Небось как по дому дежурить или в магазин сбегать, так Серега помоги, выручи…

Позавчера бабушка устроила Сергею любимый бутерброд с медом и поставила блюдце с бутербродом на стул, возле постели. Сергей часто просыпался ночами от нестерпимого голода и бежал на кухню в поисках еды. Бабушка называла это «лисьими вылазками», а чтобы он не лазил ночью по кастрюлям, заботилась о еде загодя. А Славка взял и сел на бутерброд… Мало того что такой ценный бутерброд загубил, так еще со скандалом заставил Сергея же свои брюки чистить… А в прошлом году Сережкиного хомяка кому-то отдал… И все интересные книжки первый читает…

Сергей щелкнул Славкину фотографию по носу и показал ему язык. Брат на фотографии улыбался свысока… Конечно, он считает себя взрослым, и все дела у него важные, а Сережка для него ничто, мышиная возня… Сергей вытащил из кармана огрызок карандаша и пририсовал брату усы, отчего Славка стал похож не на капитана Клосса, а на кота в сапогах.

— И бороду, — подсказал Вальтер, дыша Сергею в затылок.

Посомневавшись секунду, Сергей начеркал щедрую бороду, как у дореволюционного генерала, и написал сверху: «Дурак набитый».

Вальтер прыснул от смеха.

— Серый, дай карандаш, я ему еще рога нарисую…

— Бог в помощь, красавцы!

Сверху бас прогремел неожиданно. Мстители струсили и кинулись было врассыпную, но второй раскат грома пригвоздил их к месту:

— Куда?! Напакостили — и в кусты?

Над ними возвышался черноглазый бородач в коричневой замшевой курточке и фирменных джинсах. В руке он держал несколько блестящих никелированных циркулей.

— Значит, шкодим помаленьку? — язвительно спросил бородач. — По призванию работаете, или чужая слава дышать не дает?

Вальтер пыхтел и лопался от обидных слов, но молчал и бочком, мелкими шажками придвигался к Сергею, пока не зашел ему за спину, и оттуда, как из-за крепостной стены, заявил с достоинством:

— Славка и не чужой вовсе. Он Серегин брат. Мы его за дело разрисовали, чтоб не выставлялся!

Сергей предупреждающе ткнул Вальтера локтем в живот — кто их знает, здешних? Мало ему неприятностей от своих… Надо любой ценой выбираться из этого ПТУ, да побыстрее. Он опустил покаянно голову и промямлил:

— Дяденька, мы больше не будем так делать. Мы признаем свою вину. Отпустите нас, пожалуйста-а…

Бородач брезгливо скривил губы. В черных глазах вспыхнула ярость.

— Меня зовут Виктором Львовичем…

— К-комиссар! — вырвалось у Сергея испуганно.

Ничего себе влипли! А все из-за гада Славки…

— Значит, полностью признаете свою вину? Раскаялись? — продолжал издевательски комиссар, не обратив внимания на Сережкин испуганный вскрик. — Кто-то здесь говорил, что за дело разрисовали, или мне послышалось?

— А что? И за дело, — упрямо сказал Вальтер.

— А если за дело, почему за свою правду не деретесь? Исподтишка сподручнее?

Сергей обозлился.

— А правде без свидетелей верят, да? Верят?

Вальтер поддержал его:

— Подумаешь, усы нарисовали! Так ему и надо! Мы думали, что он человек, мы к нему за помощью…

— Да заткнись ты! — зашипел Сергей.

— А что, не так? — Вальтер тоже зашипел, набычив лобастую голову. — Славке на тебя наплевать, а ты распинаешься…

— Сказано, не треплись…

— А я не треплюсь…

— Нет, треплешься…

Они шипели, наступая друг на друга, как два взъерошенных кота, а комиссар, глядя на них, трясся от беззвучного хохота, нежно поглаживая бороду.

— Конспир-р-раторы… Детский сад! Ну-ка, выкладывайте, красавцы: чем вас Димитриев обидел?

Мальчишки отвернулись друг от друга и уставились в пол.

— Ничем, — сказал Сергей.

— Ничем, — повторил за ним Вальтер, выражая всем своим надутым видом безмолвный протест.

— Защищаете?

Сергей поднял голову и посмотрел комиссару в глаза. Дерзко, с вызовом. Пусть не думает, что перед ним жалкий трус.

— Защищаем. А что?

Комиссар улыбнулся.

— Брат твой сильный человек, что характерно. Сам кого хочешь защитить может.

Сергей дипломатично промолчал. Может, да не хочет… Что тоже характерно. А комиссар ничего, сразу видно — справедливый, не цепляется к мелочам, как Светочка. В школу бы такого… Везет этому гаду Славке… Во всем везет.

— Поговорили, и хватит. Снимайте «Молнию», и пошли. Думаю, нет на свете такой беды, которую три мужика с головой не смогли бы расхлебать, верно?

2

Ребята следом за комиссаром вошли в комнату со стеклянной табличкой на двери: «Партбюро». Здесь было пусто и прохладно. В глубине комнаты высился на толстенных резных лапах письменный стол с чернильным прибором из серого мрамора. Рядом с ним в пепельнице, изготовленной в виде царь-пушки, дымилась сигарета. Торчала в жерле около горки ядер и

Виктор Львович взял у Вальтера «Молнию» и, сдвинув рулоны, расстелил ее на столе.

— Возьмите резинку на письменном столе и постарайтесь по возможности убрать следы вашей самодеятельности. Я скоро приду.

Сложив циркули на верхнюю полку шкафа, он вышел. Сергей подошел к письменному столу.

— Глянь, Валька, пушечка что надо!

— Толково сделано, — согласился Вальтер, — ты бы так сумел?

— Я? Нет. А Федор бы смог. Он что хочешь сможет… Валька, а что, если к ней запал приделать и бабахнуть в школе?

Вальтер воодушевился:

— Здорово! — Но, подумав, скептически добавил: — Тогда у тебя и этот галстук отберут, да еще пришьют такое — вовек не отмоешься.

— Этот галстук? Не имеют права! Тут надписи, понятно? Ладно, хватит трепаться: отмоешься — не отмоешься… Мы еще посмотрим, кто кого…

Сергей достал из коробки резинку, подошел к «Молнии» и начал осторожно стирать карандаш. Снимался он легко, но на глянцевой поверхности все же оставались заметные вмятины.

— Валька, ты чего карандашом так давил… смотри, следы остаются… Силу девать некуда?

Вальтер потрогал полосы пальцем, подумал и предложил:

— Ты сначала на них поплюй, а потом ручкой от пресс-папье разотри — никто и не заметит.

— На своего брата поплюй и разотри, — обиделся Сергей. — Чего сначала снимать — рога или усы?

В кабинет вошел оживленный, благоухающий одеколоном комиссар. Подойдя к столу, он кинул взгляд на «Молнию» и ухватился за бороду.

— Я бы в первую очередь снял рога, — серьезно сказал он, — усы у него так или иначе когда-нибудь вырастут. Кстати, то, что ты Сергей, я знаю, а с твоим другом мы еще не успели познакомиться.

Сергей ухмыльнулся.

— Он Вальтер Скотт.

— Да ну?! — поразился комиссар и почтительно склонил перед Вальтером голову. — Я счастлив, сэр. Ваши книги я читал в детстве запоем. И давненько вы прибыли к нам, мистер Скотт?

Вальтер покраснел и сердито глянул на ухмыляющегося Сергея.

— Ну, чего ты, в самом деле? Сам первый придумал и сам…

— А чего такого? — удивился Сергей. — Даже очень подходит: Валька — Вальтер, Быков — Скотт… Смешно, правда?

— Смешно, конечно, — согласился Виктор Львович, — тебе. А ему?

Внизу, на втором этаже прозвенел звонок. Виктор Львович посмотрел на часы и подошел к письменному столу. Минуту постоял, барабаня пальцами по краю, потом сел и задумался, машинально оглаживая свою густую бороду. От этих равномерных поглаживаний борода поднялась вверх и лицо Виктора Львовича приобрело отрешенно-задиристое выражение, как у Мефистофеля на курительных трубках.

Мальчишки тихонько склонились над «Молнией», осторожно снимая карандаш резинкой. Работая, Сергей то и дело поглядывал на задумавшегося комиссара. Все здесь, в училище, вызывало в нем странное чувство, будто попал он внезапно совсем в другой мир, не похожий на тот, который он знал и видел до сих пор. Даже привычные с детства Славка и Федор становились здесь другими, да и дома были они уже не прежними. И учителя в училище не такие, как в школе, — взять ту же Софью Ивановну… А про комиссара и говорить нечего. Сергею хотелось, чтобы комиссар заговорил, поинтересовался их делами, а то еще решит, что они только и умеют шкодить… Но комиссар молчал, и Сергей подумал тоскливо, что сейчас они закончат работу и вынуждены будут навсегда уйти из училища.

В коридоре раздался топот, громкие смешливые голоса, и в кабинет один за другим вошли Федор, Славка, Дорда, Ваня и остальные ребята из двадцать пятой группы. Увидев мальчишек, Славка застыл посреди кабинета, не зная, как реагировать на сюрприз, и поэтому молчал, переводя недоумевающий взгляд с брата на комиссара.

Сергей тоже стоял столбом от неожиданности и страха. Ему и в голову не пришло там, в зале, когда он веселился, разрисовывая фотографию, что брат увидит ее при нем… В растерянности он нагнулся, поднял с пола подшивку «Смены», накрыл фотографию и улыбнулся брату дрожащей улыбкой.

— Виктор Львович, вы просили зайти, но не сказали кому. Мы пришли все, — сказал Славка и показал брату из-за спины кулак.

Сергей отвернулся. Тоже нашел чем пугать…

— Вячеслав, посмотри, пожалуйста, на свою фотографию, — негромко сказал комиссар, — она там, на столе, под «Сменой».

Слава шагнул к столу, возле которого затаив дыхание тосковали Вальтер и Сергей, сдвинул подшивку и уставился на свой портрет. Карандаш ребята успели стереть, но следы остались, и Слава разглядел рога, усы, бороду… Он тут же представил себе, как его изуродованная фотография висела в коридоре, а возле нее катались от хохота парни, показывая пальцами на рога… И Настя, конечно, видела, она сегодня дежурный член бюро. Кровь прихлынула к щекам Славки. Не помня себя от возмущения, он схватил брата за шиворот.

— Ты… Мышь поганая! Над портретом моим издеваться решил? Я тебе покажу сейчас!

Дорда удивленно присвистнул. Семенюк, вытянув худую шею, пытался разглядеть фотографию из-за спин и голов столпившихся у стола ребят. Ваня стоял у стены возле двери и обеспокоенно смотрел на разъяренного Славку.

— Так вот что тебя взволновало? — удивился комиссар. — Странно… А ты спроси лучше: почему твой собственный брат это сделал?

— Этому типу еще и не такое может в голову прийти! — закричал Слава. — Мало ему дома и школы, так он сюда пожаловал!

Сергей был так огорошен происходящим, что даже не пытался сопротивляться.

— Караул! — с комическим ужасом воскликнул Дорда. — Люди, куда вы смотрите?! Брат убивает брата!

— Это еще ничего, — насмешливо глядя на Славку, сказал Виктор Львович, — а вот Иван Грозный сына убил…

Федор молча высвободил Сергея, отодвинул Славку подальше от брата и так же молча сел на стул, неподалеку от Виктора Львовича.

Славка уже понимал, что перешел в своем гневе границы и становится смешон, но остановиться не мог, и от этого обида и злость на брата еще усилились. Он шагнул было к Сергею, горя желанием вытолкать его отсюда взашей, но сзади снова раздался ехидный бас комиссара:

— А в царском флоте нижних чинов палками по пяткам бивали… Ты бы, красавец, попробовал.

Ребята рассмеялись.

Неожиданно Славку поддержал Семенюк:

— А что? Целоваться с ними? Взяли за моду чужую работу портить…

Поддержка Семенюка ударила Славку больнее Комиссаровых насмешек.

— Пошел отсюда! — тонким голосом закричал он брату.

Виктор Львович резко встал.

— Димитриев, выйди в коридор и сосчитай до ста.

— Зачем?

— Вопросы будешь задавать, когда

— Юпитер, ты сердишься, следовательно, ты не прав, — подал голос Дорда.

Славка кинул на него бешеный взгляд и стремительно вышел в коридор. Почти в ту же секунду вошла взволнованная Настя.

— Виктор Львович, — с порога начала она, но, увидев в кабинете ребят, смутилась и растерянно закончила: — Там «Молнию» кто-то снял… Я думала, может, вы? Может, мы что-то неправильно сделали? Списки физкультурник давал.

Сергей оглянулся и, увидев, что Вальтер успел спрятаться в углу за шкафом, пробрался к нему и стал рядом. Он надеялся, что парни и комиссар, не видя его, заговорят о других делах. Сколько можно мусолить одно и то же?

Дорда понял маневр Сергея и развеселился.

— Ти-ти-ти, та-та-та, ти-ти-ти, — с деланным испугом пропел он и тут же пояснил: — На морзянке: «Спасите наши души!» Верно, Федя?

Федор молча взял с подоконника графин, наполненный водой на одну треть, и простучал в ответ какой-то сигнал. Он прозвучал таинственно и призывно, будто залетел на миг в кабинет голос дальних морских дорог.

— Чо это? — спросил Семенюк.

— Запишись в радиокружок, узнаешь, — сказал Федор.

— А чо, разве есть?

— Ну, ты даешь! — удивился Дорда. — Я уж про книги не спрашиваю, так ты хоть объявления читай, а то и буквы забудешь.

Семенюк обиделся.

— Больно надо. Слесарю морзянка — как рыбке зонтик.

— Ку — э — эм, — как бы между прочим, но достаточно громко сказал Ваня.

Ребята оглянулись на него с таким удивлением, словно Ваня позволил себе какое-то неприличие. Он стоял позади всех, прислонившись к косяку двери: руки за спиной, одна нога согнута в колене. Оказавшись в центре внимания, позы не изменил, только нервно усмехнулся, бросив на Настю внимательный взгляд: понимает ли она, что произошло? Только она одна да еще Сергей интересовали здесь Ваню, иначе он давно бы потихоньку ушел, но, ввязавшись невзначай в разговор, неинтересный и, с его точки зрения, ненужный, продолжил его, боясь, что иначе Настя догадается, как худо ему живется в группе.

— На международном кю-коде: «Смените радиста, не умеет работать», — вздрагивающим от внутреннего напряжения голосом сказал Ваня и снова быстро взглянул на Настю.

— Ого! — удивленно воскликнул комиссар. — Увлекаешься?

— Нет. Пришлось поневоле. Военрук в нашей школе служил раньше на флоте, вот и заставлял нас изучать.

— Отлично. Дорда, возьми Ивана на учет.

Дорда пожал плечами и сказал неопределенно:

— А это уж как они захотят. Они у нас на особом положении…

— Прости, не понял? — сказал комиссар.

— Да ведь мы кто? Мы работяги, а они дети академиков. — Дорда говорил в том же неопределенном тоне, но теперь слова его окрасились иронией: дескать, вы — начальство, может, вам приказано с ним нянчиться, а нам он до лампочки… Невелика честь. Перетолчемся.

Сергей тут же забыл о собственных бедах и стремлении отсидеться в уголке за шкафом.

— Ты чего к нему цепляешься? — закричал он. — Ваня тебя не трогает, а ты лезешь! Разве он виноват, что у него отец такой?!

Взрыв хохота заглушил его крик. Сергей обалдело умолк, не соображая, отчего все смеются. Что он сказал такого? И слова и тон Дорды были оскорбительны, он нарочно унижал Ваню, хотя Ваня лучше их всех! И если бы Сергей сейчас струсил и не заступился за друга, он бы сам плюнул себе в лицо.

— Нечего смеяться! — опомнившись, еще громче закричал Сергей. — Обрадовались, что вас много, да? Все на одного? Можете сколько угодно. Все равно он сам по себе, а вы сами по себе!

— Во, слыхали? — сквозь смех сказал Дорда. — Устами младенца…

Ваня вспыхнул и выпрямился, сжав кулаки. Сильный, рослый — ему ничего не стоило уничтожить маленького Дорду одним ударом. Сергей ждал этого и был на стороне Вани. И пусть все громы и молнии обрушатся на них — он будет драться рядом с другом до последнего вздоха!

Это была трудная минута, длилась она мгновение, но за это мгновение что-то неуловимо изменилось в настроении ребят. Ваня все еще сжимал кулаки, но глаза его стали незащищенными, в них была боль, и смятение, и упрек…

Сергей вдруг почувствовал себя таким опустошенным и нелепым, точно его выставили на посмешище голым. За все, что он наговорил здесь, его могли бы запросто выставить да еще накостылять за глупость. Все было бы лучше, чем этот смех и это молчание… И Ванин позор.

В тишине резко скрипнул стул. Кто-то негромко кашлянул в кулак. Комиссар стоял спиной к окну неподвижно и смотрел на ребят темными гневными глазами.

— Я все вспоминала, — вдруг тихо сказала Настя, держась обеими руками за косу, — как это? Хомо… люпус…

— Хомо хомини люпус эст, — не изменив позы, будничным тоном, словно ничего не произошло, сказал комиссар и тем же тоном попросил: — Дорда, будьте добры, переведите, пожалуйста. Вы-то должны это знать.

— А почему я? — насторожился Дорда.

Комиссар безмятежно улыбнулся, и от напряжения, в котором он пребывал минуту назад, Не осталось и следа.

— Давайте, давайте, переводите!

Дорда пожал плечами, — дескать, пожалуйста, если вам так угодно.

— Человек человеку волк.

Комиссар стремительно вышел на середину и встал, уперев руки в бока.

— Все слышали? Отныне это девиз нашей группы.

— Неправильно! — с возмущением сказал Федор и стал перед комиссаром, лицом к лицу, готовый дать отпор даже ему.

Сергей испуганно попятился. Комиссар комиссаром, но Федора-то он знал с детства.

— Вы не согласны, Кузнецов? — удивился комиссар. — Странно. Мы бьем малышей, издеваемся над слабыми, нападаем на одиночек стаей, дружно… По-моему, я прав.

Федор опустил голову, в растерянности погладил свой ежик.

— Славка — павлин… А Дорда… балаболка он. Зачем же всех в одну кучу?

Ребята поддержали его:

— Мы-то здесь при чем?

— Дорде лишь бы потрепаться…

Дорда, не смущаясь, тут же жалобно заныл, изображая попавшего в беду первоклассника:

— Виктор Львович, товарищ комиссар, я же просто пошутил, а вы сразу оргвыводы… Не честно так с живым человеком… Мы же работяги, что с нас взять? Нас воспитывать надо, лелеять!

— Это вы-то работяга? — Виктор Львович перестал улыбаться и шагнул к Ване, отстранив с дороги ошеломленного Дорду. — Вот что, Иван. Это твой отец — настоящий работяга. Бездельники академиками не становятся. — Он резко повернулся к Дорде. — Тебе еще не надоела роль клоуна, Анатолий? Ты уверен, что твои шуточки от силы? Ошибаешься. От бессилия. Ты же не любишь тех, кто умнее тебя и способнее. И завидуешь им, что характерно.

— Это неправда! — в смятении воскликнул Дорда.

— Не надо, Толя, не мелочись, — мягко сказал комиссар, — у тебя впереди длинная жизнь. Лучше подумай, поанализируй… Но

В кабинет вошел Слава, гордый, замкнутый на обиде.

— Виктор Львович, я досчитал до тысячи. Вы довольны?

— Славка, — предостерегающе прогудел Федор, — кончай базарить.

— Я досчитал до тысячи, — с упрямым вызовом повторил Слава.

Он не смотрел на брата, но Сергей чувствовал, что Слава не успокоился и дома его ждет кое-что похуже тряски за воротник. И от этой многообещающей перспективы Сергею стало худо. Так худо, когда человеку уже все равно, что с ним будет и сейчас и потом.

— Хоть до миллиона, — сказал Сергей горько, — как к тебе за помощью, так мы — мышиная возня, а за свой портрет убить готов… Я-то тебя не убивал, когда ты моего хомяка отдал, и вообще… только себя любишь. Бабушка сама тебе это сказала — что, неправда?

Славка повернулся и взглянул на брата в упор. Глаза у него стали от злости зелеными, хоть он и сдерживался изо всех сил.

— Я думал, ты справедливый, а ты… У меня галстук отняли, а тебе хоть бы хны! Конечно, не у тебя же…

— Что скажешь теперь, Димитриев? — спросил комиссар.

Слава упрямо вскинул голову и, кося глазом на Настю, тихонько стоявшую возле Вани, сказал:

— Мальчишка от рук отбился, а вы хотите, чтобы я потакал ему?

— Не понимаю, — удрученно сказала Настя, — он же к тебе пришел за помощью… У него что-то случилось, а ты из-за какой-то фотографии брата не видишь.

Сергей в смятении прикусил кончик галстука. Что же получается? Сначала все на Ваню, а теперь на брата…

— Виктор Львович, товарищ комиссар, можно, я другую фотку принесу? У бабушки много, еще лучше есть.

— Галстук съешь, — ласково сказал Виктор Львович. Он отвел Сережкину руку и удивленно присвистнул: — Ого! С ума сойти! Я такого еще не видал. Ну-ка, ну-ка, покажи… «Сергей, будь смелым, умным и, главное, живым!» — с выражением прочел он надпись на галстуке и восхитился: — Правильно. Какая точная мысль! Я тоже считаю, что главное — быть живым.

Сергей польщенно улыбнулся.

— У меня тоже такой есть, — скромно сказал Вальтер из угла за шкафом, — сейчас мода такая.

— Мода? Ничего себе! А ну-ка, пионер, сними свою тряпочку, посмотрим: что на ней еще в угоду моде намалевано?

Сергей насторожился. Вновь происходило вокруг него что-то плохое. Что именно, он еще не успел понять, но Славкины глаза вновь стали бешеными, и Сергей испугался.

— Это не тряпочка, это памятный галстук… На нем даже сам начальник пионерлагеря расписался.

— Снимай, снимай. Посмотрим, что он там изобразил.

— Пожалуйста. — Сергей неохотно снял галстук и протянул его комиссару.

Виктор Львович расправил галстук и с пафосом прочел:

— «Люби меня, как я тебя, и будем вечные друзья». Просто и мудро. Это начальник написал?

— Нет. Он про «Будь настоящим пионером» написал.

— Дельный совет. Та-ак, дальше: «Все пройдет, как с белых яблонь дым»… Бедный Есенин!

Сергей стало стыдно. Надписи, которыми он так гордился прежде, теперь, в устах Виктора Львовича, звучали издевательски.

— А что, я виноват, что ли? Сейчас все так делают… вон хоть у них спросите. — Сергей кивнул на молчащих ребят. Было видно, что они так же, как и Сергей, не понимали, с чего это разошелся комиссар.

Виктор Львович швырнул галстук на стол и сказал в сердцах:

— Неужели не понятно?! Превратили пионерские галстуки в пошленькие альбомчики для благоглупостей. Не знаю, как вам, а мне противно!

— Виктор Львович, — неуверенно сказал Дорда, — но это же почти во всех пионерских лагерях принято. И у нас было.

Федор кивнул:

— Традицией стало.

Славка не принимал участия в разговоре, стоял с отсутствующим видом, точно все происходившее его совершенно не интересовало. Ваня тоже молчал. Он почти физически ощущал Славкину неприязнь и, не понимая причины, чувствовал себя в его обществе скверно.

Виктор Львович сунул руки в карманы и прошелся по кабинету, хмурясь и покачивая головой.

— Безобразие, ставшее традицией! — сказал он. — В голове не укладывается! «Люби меня, как я тебя»… «Расти большой и не будь лапшой»…

— А что? — сказал Сергей. — Мне это старшая пионервожатая написала.

Вальтер вылез из угла, желая поддержать друга.

— А мне начальник пионерлагеря еще лучше написал: «Валентин Быков, помни: человек — это звучит гордо!»

Виктор Львович остановился. На лице и во взгляде его была растерянность.

— Послушайте, парни… Вы что, и в самом деле не понимаете, как все это, — он кивнул на стол, где лежал злополучный галстук в черной сыпи изречений, — гнусно? Так можно дойти до того, что на отрядном знамени: «Люби меня, как я тебя»…

Ребята ошеломленно молчали. То, что для комиссара было очевидно с самого начала, для них явилось полной неожиданностью. Сергей выразил общее мнение:

— Ну-у… скажете тоже. Знамя — совсем другое дело.

— Да? — иронически вопросил комиссар. — А как насчет того, что галстук — частица красного знамени? Или пионеры об этом позабыли?

Сергей смутился и в растерянности взглянул на брата, но, натолкнувшись взглядом на каменное Славкино лицо, сник, поняв, что помощи ждать ему неоткуда.

— Ладно. Согласен, — медленно сказал Федор, — пионер глуп, а пионервожатые?

Ребята поддержали его одобрительными возгласами. Защищая Сергея, они защищали и себя, потому что у каждого из них хранился дома такой же «памятный» галстук.

Ваня не выдержал и снова вмешался в разговор:

— А пионервожатые — по инерции бездумья.

Виктор Львович согласно кивнул, достал из заднего кармана джинсов часы-луковицу на длинной белой цепочке и взглянул на них.

— По-моему, Белосельский точно определил, что происходит. Не думать всегда легче, чем думать. Сергей, сколько стоит галстук?

— Семьдесят восемь копеек.

— В канцтоварах, — вставил Вальтер, — в широком ассортименте.

Комиссар презрительно усмехнулся.

— Дешевка! Вот вам и ответ на вопрос, Кузнецов. Для таких пионервожатых цена пионерского галстука всего-то семьдесят восемь копеек… Ладно, красавцы, на сегодня достаточно. Через десять минут обед. Кто сегодня дежурный? Вагин? Сеня, выводи группу и строй, я догоню вас через несколько минут.

Парни, негромко переговариваясь, двинулись к выходу.

— Димитриев, задержитесь на секунду, — сказал комиссар.

Слава нехотя выбрался из толпы и подошел к Виктору Львовичу, старательно обходя брата взглядом. Федор тоже остался, хотя его комиссар не приглашал.

Сергей затосковал. Неужели все сначала?

— Слава… — Комиссар помолчал, потом подошел и положил руку Славке на плечо. — Ты обижен?

Славка не ответил.

— А он, как считаешь? — Виктор Львович кивнул на Сергея, стоявшего возле шкафа со скомканным галстуком в руке. — Он шел к тебе, Слава, к старшему брату, со своей бедой. Конечно, выходка с фотографией, мягко говоря, наивна, но за ней стоит

Славкино лицо, всегда красивое, с точеным носом и живыми насмешливыми глазами, словно покрылось налетом серой пыли. Губы кривились. Казалось, еще немного — и он расплачется от раскаяния, но взгляд его неожиданно упал на Сергея, и в потухших было глазах снова вспыхнула недобрая зелень.

— Да что я, злодей из детской сказки, что ли? — ожесточаясь, сказал он. — Не могу же я нянькой за ним бегать. Своих дел невпроворот. Мало я с ним дома вожусь!

— Это каких же своих? — спросил Федор.

Сергей попятился к двери, увлекая за собой Вальтера. Они выскочили в коридор, не замеченные никем.

— Бежим, Серый, — шепнул Вальтер.

Сергей отмахнулся. Он не мог уйти, не услышав, что ответит Федору Славка. И не услышал. То ли брат отвечал тихо, то ли шум в коридоре заглушил его ответ. Вальтер упорно тянул его за рукав. Сергей сделал было шаг в сторону, но в это время сквозь двери прорвался гневный бас Федора:

— Сегодня брата, а завтра друга побоку из-за своих дел? Разойдутся тогда наши дорожки.

— Ну и что? — печально спросил Вальтер. — Накопил и машину купил? А теперь что будем делать?

Не отвечая, Сергей пошел к лестнице, путаясь в суматохе мыслей. И сегодняшний день и все предыдущие, начиная с того злополучного дня, когда он польстился на даровую макулатуру, точно спутались в колючий клубок, и, как ни старайся, хоть все пальцы в кровь исколи, не найдешь в этом клубке ни конца, ни начала. Хорошо Светлане или той же Нарыковой: для них все делится на черное и белое, хорошее или плохое — середины не бывает… А бабушка, например, утверждает, что черного и белого цветов в природе вообще нет… Как же быть-то?

Глава шестнадцатая. Рейнеке-Лис

1

Телефон зазвонил сразу же, едва Сергей открыл дверь в квартиру. Я подойду, ба! — крикнул он.

— Тебе сегодня звонили тысячу раз, — сказала бабушка из кухни, — и, судя по голосу, некое заплаканное юное существо.

— Почему заплаканное? — удивленно спросил Сергей, снимая трубку.

— Потому, что оно говорило в нос.

Кто бы это? Хотя бабушка извечная насмешница… И Сергей сказал в трубку сдержанно:

— Алло, я слушаю.

В трубке зашуршало, треснуло, и тотчас раздался приглушенный тонкий голос:

— Пожалуйста, если можно, Сережу.

— Сережа слушает.

В трубке помолчали, собираясь с духом.

— Я вас слушаю, — нетерпеливо сказал Сергей.

— С-сережа… это я… Нарыкова Маруся.

Сергей и сам узнал голос Нарыковой и удивился, но не тому, что она позвонила, а своему равнодушию. Единственным чувством, которое вызвал ее звонок, была досада. Неужели нельзя оставить человека в покое? Мало ему переживаний досталось за весь сегодняшний сумасшедший день? И кроме того, он считал, что после ее выступления в школе им говорить не о чем. Поэтому он спросил небрежно, небрежнее, чем хотел:

— Ну, и что ты мне скажешь, Нарыкова Маруся?

Даже отсюда, на расстоянии нескольких кварталов, он почувствовал, как растерялась Маруся. Конечно, она не ждала… А он ждал?

— Сергей, это хамство! — возмутилась бабушка, появляясь на пороге кухни.

Сергей не ответил. Он слушал молчание в трубку и ждал. Ждал даже с некоторым волнением, хотя еще секунду назад досадовал на ее звонок.

— Я… я хотела тебе сказать… ты был не прав, ты не должен был так… Света даже заплакала и по…

— Это все?

Сергей перебил ее, не желая выслушивать дальше о страданиях оскорбленной Светы. Дурак, надо было сразу повесить трубку. Все, что она могла сказать ему, она сказала в классе. И все, что хотела сделать, сделала.

Маруся помолчала, потом сказала удрученно:

— Да.

— Берегите лес от пожара, — посоветовал Сергей и резко повесил трубку.

— Ну, знаешь, — сказала бабушка, — как ты посмел так разговаривать с девочкой? Ты, мужчина…

Сергей отчужденно взглянул на нее. И бабушка туда же… Славно! Кажется, весь мир, все люди на этой планете объединились сегодня против него.

— Я устал. Дай мне поесть.

В коридоре было темно, и Сергей не видел лица бабушки — она стояла в двери спиной к свету. Он понимал, что бабушка обижена его тоном, но даже ее обида не имела сейчас для него никакого значения.

Марина Павловна встревоженно посторонилась, пропуская Сергея в кухню. Но промолчала, не понимая, что с ним. Сергей прошел к столу, сел на табурет и сгорбился, свесив руки между колен.

Марина Павловна зажгла газ, поставила на огонь кастрюлю с супом и стала напротив Сергея.

— Что с тобой, человек?

— Ничего…

Ему не хотелось говорить, не хотелось двигаться, и если бы он мог не думать, с радостью выключил бы мозг. Мир привычный, добрый, ясный рухнул, раскололся на острые части, какую ни возьми — больно. «Я хотела сказать… ты был не прав». Сегодня не прав, вчера не прав, в школе не прав, в училище не прав… А кто, кто прав? Ефимов? Славка? Нарыкова со своей чувствительной Светочкой?

Марина Павловна сняла очки, протерла стекла концом фартука, намерилась было снова надеть их, да так и застыла, обескураженная, держа перед собой очки обеими руками.

В кухне было тихо, пахло сладкой ванилью от домашнего наполеона, еще не разрезанного на куски. Любимое Сережкино пирожное лежало на старинной, в полкухни, дровяной плите, укрытое вышитой красными петухами салфеткой. Марина Павловна ни за что не соглашалась убрать эту плиту, хотя без нее кухня стала бы намного просторнее.

На этой плите пекла и жарила еще бабушка Марины Павловны, одна из первых в России бестужевок. От этой далекой прапрабабушки в семье остался портрет Бестужева-Рюмина с дарственной надписью. Марина Павловна называла этот портрет торжественно — дагерротипом. На плите давным-давно уже не пекли и не жарили — она стала реликвией, поражая гостей белым с голубыми прожилками кафелем и затейливыми, каслинского литья, решетками. Бабушка ставила на эту плиту самовар, довершая композицию старорусского быта. Но дух современности все же проник в бабушкино царство: отец перед отъездом установил на плите, рядом с самоваром, цветной телевизор.

Беленые стены кухни Марина Павловна украсила янтарными связками репчатого лука, красными гроздьями стручкового перца, смешными

Крышка на кастрюле подпрыгнула, выпустив облачко пара, и в кухне, заглушая аромат ванилина, запахло мясным бульоном и укропом. Марина Павловна поспешно водрузила очки на нос и прикрутила газ.

Сергей сглотнул слюну. Есть хотелось зверски.

— Я не люблю быть назойливой, но… может быть, я ненароком обидела тебя? — спросила Марина Павловна, помешивая в кастрюле деревянной ложкой с длинной резной ручкой.

Сергей поднял голову и с внезапной жалостью посмотрел на бабушку, на ее круглую спину, распухшие ноги в широких войлочных тапочках. Бабушка… большая, сильная… Почему она сейчас вдруг увиделась маленькой и беспомощной? Потому ли, что за лето он перерос ее почти на голову, или Ефимов оказался таким подлецом, что все вокруг стало иначе, хуже?

Сергею захотелось подняться и погладить бабушку по голове, как всегда до сих пор делала это она.

— Что ты, — с раскаянием сказал он, — не обижайся, ба…

— Не надо меня жалеть. Я еще не совсем старая.

Сергей смутился.

— Ну, что ты такое говоришь, — пробормотал он, — никто тебя и не считает старой.

Марина Павловна принялась нарезать хлеб.

— Если так, тогда скажи: где ты был так долго?

— У Славки.

— Не мот подождать, пока он придет домой?

— Не мог… Да только плевать ему на меня с высокой горки.

— Не верю.

И тут Сергей взорвался. Вскочил и двинул ногой от себя табуретку.

— И ты не веришь?! Ну и не надо! Можете никто не верить! Думаешь, я эту проклятую тачку сам взял? Думаешь, взял, да? Мне Ефимов ее дал. Бери — для тебя старался! Товарищ! Только не говори никому… Он скромный! Я же не знал, что она краденая… Думал, он у матери на фабрике набрал. Скромный! Я правду тогда сказал, а она не поверила… И еще галстук хотят отнять! Я им сам этот галстук швырнул! Я…

Сергей запнулся. Ему не хватало воздуха и не хватало слов.

Марина Павловна села на табуретку, положила руку на стол. Сухие пальцы мелко вздрагивали. Она сжала пальцы в кулак, чтобы унять дрожь, посидела секунду и сказала спокойно, не поднимая глаз на Сергея:

— И правильно сделал. Грош ему цена, значит.

— Не грош, а семьдесят восемь копеек, — поправил Сергей запальчиво.

Марина Павловна кивнула, соглашаясь, и спросила с участием, по-прежнему не глядя на Сергея:

— Что же ты так переживаешь? Из-за этих копеек?

Сергей молча смотрел на бабушку, не понимая, куда она клонит. Ждал, что она продолжит, но бабушка молчала, и тогда он сказал с обидой:

— Я за правду переживаю.

— За правду не переживают. За правду борются.

— А я борюсь.

— Тем, что сам швырнул галстук? Это не борьба… Это, милый мой, истерика.

Сергей покраснел и отвернулся. Слезы были близко, и он напрягся, чтобы сдержать их. Бабушка не выносила слез, даже в самом раннем детстве встречала каждый Сережкин рев со спокойным презрением: «Прекрати истерику, мужчина. Стыдно».

Марина Павловна тяжело поднялась, упираясь ладонями в толстые доски стола, налила в тарелку бульон и поставила перед Сергеем.

— Ешь, пока не остыл.

Сергей поспешно хлебнул, обжегся и начал ожесточенно дуть в тарелку.

— Швырнул… Тебе легко говорить, а они навалились все как ненормальные… Сбор, сбор… честно признайся… далась им эта тачка!

Бабушка пододвинула ему хлеб.

— Скажи мне, мальчик… Для тебя самого тоже дело только в тачке?

Сергей глянул бабушке в глаза и чуть не поперхнулся супом, столько было в них нежности, и боли, и ожидания…

— Тачка — мелочь, — поспешно сказал он, — главное не в этом!

Конечно, бабушка права. Главное не в тачке. Главное в подлости Ефимова… Хотя на Ефима в общем-то тоже можно бы наплевать. Раз они хотят так, пусть будет так. Но…

— А если она не хочет верить? — вслух, неожиданно для себя, спросил Сергей.

Бабушка ответила так, будто слышала, о чем он думает:

— Не верит, потому что не знает, где правда.

— Ба, неужели ты ничего не можешь придумать? Помоги мне…

Марина Павловна грустно улыбнулась и покачала головой.

— Милый мой мальчик, я не стану ничего придумывать за тебя. Первый раз в жизни ты столкнулся с неправдой, с подлостью и должен сам защитить то, во что веришь. А иначе ты всю жизнь будешь жить по чужой подсказке.

Сергей взглянул на часы. Было начало седьмого. Может быть, Ваня уже пришел и ждет его? Да и Вальтер обещал подойти к шести. Резко поднявшись, Сергей прошел в коридор и снял с вешалки курточку.

— Уходишь? — спросила бабушка.

Сергей оглянулся. Бабушка стояла на пороге кухни. Он ждал, что бабушка спросит, как обычно: «Ты надолго?», но она не спросила, и тогда он сам постарался успокоить ее:

— Ты не волнуйся. Я скоро.

Бабушка кивнула.

2

Ваня сидел на перевернутом ящике возле беспорядочной горы пустой тары и листал тонкий журнал в красной обложке. Рядом с ним примостился надутый Вальтер. Сердился на Сергея за опоздание.

— Пришел? — спросил Сергей.

Еще минуту назад, спускаясь по лестнице, он убеждал себя, что Ваня не придет. В конце концов, что он значит для такого парня, если даже для брата — мышиная возня?

— Как видишь. — Ваня свернул журнал трубочкой, сунул в карман плаща и лениво спросил: — Что будем делать, мужики?

— Бить, — сказал Вальтер.

Он был настроен воинственно и определенно, да и Сергей пока тоже не видел другого выхода.

Ваня усмехнулся.

— Бить — это неплохо. Иногда даже очень полезно. Только позвольте задать уважаемому собранию два маленьких вопроса: во-первых, он позволит себя бить? И во-вторых, стоит ли?

Вальтер широко ухмыльнулся.

— Стоит, не сомневайся. Ефим не из тех, кто сдачи дает.

— Трус он, — усаживаясь на ящик рядом с Ваней, с презрением сказал Сергей.

— Плохо, мужики. Может, он и стоит того, но, боюсь, не выйдет у нас с мордобоем.

— Это почему? — удивился Вальтер. — Боишься? Так мы и сами справимся. У нас как в сберкассе: надежно, выгодно, удобно. Скажи, Серый?

Ваня ласково погладил Вальтера по голове и сказал с укоризной:

— Не суетись, сынок. Бить можно сильного, на равных. А бить труса не позволяет мне моя мужская гордость. Или в вашей неполной средней школе на это иначе смотрят?

— А ему гордость позволяет подлости делать? — возмутился Вальтер. — Тоже нашел объяснение: если трус, так ему все прощать, да? Нет уж, летайте

Он толкнул Сергея в плечо: дескать, не молчи, не дай погибнуть святому делу.

Должны же они, в конце концов, выдать Ефиму по шее, наказать его за подлость!

— Погоди, Валька, тебе же сказали: не суетись, дай подумать.

Несмотря на то что у Сергея тоже чесались кулаки при одном только воспоминании о розовой самодовольной физиономии Ефимова, он не мог не согласиться с Ваней. Еще утром он, не задумываясь ни на секунду, горячо поддержал бы стремление Вальтера, а сейчас не мог. Точно повернулась в нем какая-то шестеренка на сотую долю градуса и не позволяла нестись вперед, как прежде, без оглядки.

— Что ты предлагаешь? — хмуро спросил он.

— Вот это разговор мужчин. — Ваня улыбнулся. — Пошли, мужики, к Ефимову домой. Поговорим. Справедливость — понятие не столько общественное, сколько индивидуальное. Попытаемся провести разъяснительную работу. Может быть, ему до нас никто не говорил, что подличать вредно для здоровья — плохие сны начнут сниться?

Из-за штабеля ящиков неожиданно вышла Маруся. Бледная и решительная — хоть прямо отсюда на баррикаду.

— Я с вами, — объявила она.

— На экране серая мгла! — пискнул Вальтер.

Ваня поспешно вскочил и попятился, уступая Марусе свой ящик.

— Я с вами, — повторила она, — я все слышала.

Сергей смотрел на нее, не зная, радоваться ему или огорчаться. Он был уверен, что телефонный разговор окончательно рассорил их и гордая Нарыкова даже не глянет теперь в его сторону. Тем более что сама считает себя правой. И вдруг явилась… Что ей еще надо?

— По-моему, тебя сюда никто не приглашал, — сказал он и отвернулся.

В синих глазах Маруси мелькнул испуг. Она опустила ресницы, точно прикрылась ими от удара, и быстро, чтобы Сергей не успел перебить ее, сказала:

— Это не важно. Я сама. Мы же товарищи…

Сережка вскипел. В его душе вновь ожила обида, словно Маруся только что, а не несколько дней назад прошла мимо, когда он так звал ее.

— Товарищи? А я и не знал… И давно?

Маруся вспыхнула, вскинула руку, точно защищая лицо от удара, но тут же опустила ее, сунула в карман и начала пристально разглядывать рыжую водосточную трубу.

Ваня взял Сергея за плечо и властно повернул к себе.

— Послушай, — сердито сказал он, — это тоже не по-мужски.

— Ты же ничего не знаешь, она…

— Не имеет значения, — перебил Ваня. — Что-то мне все поголовье вашей неполной средней школы перестает нравиться.

Маруся повернулась к Ване и робко, с благодарностью улыбнулась.

Они поднялись на пятый этаж, и Вальтер решительно позвонил в квартиру Ефимовых. Подождал минуту, прислушиваясь — в глубине квартиры играла музыка, — и позвонил еще раз. После второго звонка послышались торопливые шаги.

— Кто там? — спросил за дверью Вадим, разглядывая их в глазок.

— Ты же видишь, — сказал Сергей, — выйди, поговорить надо.

— Не выйду, — донеслось из-за двери, — ты драться будешь.

— Не буду, успокойся.

— А зачем тогда пэтэушника приволок? Хочешь выманить, а потом…

Маруся не выдержала, подошла к двери.

— Ефимов, не бойся, мы только поговорить с тобой хотим.

— Ого! И Нарыкова здесь? Донна Маня собственной персоной! — словно бы обрадовался Вадим. — Культурненько обставили, нечего сказать. И Быков! Вся шайка-лейка в сборе! Суд Линча хотите устроить? Ничего у вас не выйдет. Привет!

Было слышно, как он, нарочито громко топая, прошел в комнату, и тотчас на всю лестницу загремел магнитофон.

Вальтер растерянно поскреб белесую макушку.

— Н-да-а, — протянул Ваня, — ситуэйшен… Вы предупреждали меня, что мальчик не Евпатий Коловрат, но так откровенно трусить… просто неприлично!

— Пойдемте отсюда, — сказала Маруся, — противно.

Сергей в сердцах стукнул кулаком по двери Ефимовых.

— Ну, нет. Я заставлю его выйти. У кого есть спички?

Ваня порылся в карманах плаща, достал коробок. Сергей вытащил спичку и вставил ее в звонок. В квартире раздался непрерывный пронзительный вой.

Вальтер довольно потер руки.

— Голова, Серый! Сейчас мы вызвоним Рейнеке-Лиса из его поганой норы.

— На этот вой могут и предки выйти, — сказал Ваня.

Сергей удивленно взглянул на него.

— Ну и что? Это наши дела. Они здесь ни при чем.

— Это еще как сказать. Мать Ефимова в родительском комитете, — сказала Маруся.

— Испугались?

Маруся пожала плечами.

— Информирую.

Звонок внезапно умолк. Из-за двери раздался торжествующий, ехидный голос Вадима:

— Я вывернул пробки! Что, съели? Скажите спасибо, что отца дома нет, он бы вам с ходу накостылял по мослам! Ах, эти синие глаза в китайском стиле… Серый, привет от дворника!

Сергей стоял в каком-то оцепенении и с ненавистью смотрел на кожаную, выстеганную ромбиками дверь с блестящим кружочком английского замка. Ему казалось, что и не замок это вовсе. Это сам Вадим смотрит на него из двери одним глазом, чистым и светлым, как тогда, в вестибюле школы… Врал и не краснел. Врал и не моргнул, не запнулся ни разу… Сергей зажмурился в отчаянии. Что же делать? Это кожаное благополучие не прошибить ничем. Оно под надежным замком… Не раздумывая, он сломал спичку и одну за другой загнал обе половинки в узкое отверстие замка…

Вальтер одобрительно кивнул.

— И то хлеб. Пусть попрыгают. Занятия спортом помогают пищеварению.

Ваня, улыбаясь, погладил Вальтера по белесой макушке.

— Философ. Пошли, мужики, — сказал он, — здесь нам больше делать нечего. Выстрел получился холостым, а жаль… Перевоспитание подонков могло бы стать моим хобби. Ладно, Сергей, не горюй. Еще не веечер, что-нибудь придумаем. Ты домой?

Сергей машинально кивнул, но тут же вспомнил, что дома его, наверное, ждет не дождется оскорбленный Славка, и затосковал. Еще и это! Дернула его нелегкая рисовать усы на портрете… Репин! Действительно мышиная возня… Теперь братец всерьез примется за воспитание и… конец света!

— За работу, товарищи, — сказал Вальтер, — мне еще географию учить. Тоска зеленая… Антонину жаль, а то бы ни за что не стал. Сегодня по телику полуфинал Европы по боксу. Во жизнь, как в аптеке: горькие пилюли в широком ассортименте!

Он сбежал на лестничную площадку этажом ниже и позвал:

— Нарыкова, ты идешь?

Маруся повернулась к Сергею, точно хотела сказать ему что-то на прощание и не решалась. Сергей тоже молчал, и в его молчании была отчужденность. Маруся вспыхнула и, вытащив из кармана сложенный треугольником галстук, протянула Сергею.

— Вот… Считай, что ничего не было.

Все, что угодно, ждал от нее Сергей, но это… В первое мгновение он чуть не рассмеялся в лицо Нарыковой. Он переживал, мучился, бегал как дурак в училище к Славке, натерпелся позора, а оказывается, все просто: не было, и все. И все! Ай да Нарыкова — Донна Маня с синими глазами. Настоящий товарищ! Принципиальный человек.

Сергей оглянулся на дверь Ефимовых — самодовольную, добротную дверь, за которой притаился Ефимов и слушает, и улыбается самодовольной, розовой улыбкой… Ему, конечно, тоже все сборы-разборы ни к чему. Не пойман — не вор. Напакостил — и шито-крыто… Сергей оттянул воротник свитера и глубоко вздохнул, стараясь подольше удержать воздух в легких. Словно он бежал, бежал изо всех сил в гору — и внезапно остановился. Ноги стоят на месте, а кровь еще бешено стучит в виски, продолжая движение. Он с силой выдохнул и сказал:

— Было, понимаешь ты? Было!

Маруся растерянно взглянула на Ваню: «Ну, объясни хоть ты, если он сам не понимает. Ты же старший».

— Сергей, не заводись, — сказал Ваня, — Маруся права. Черт с ним, с этим. — Он кивнул на дверь, за которой притаился Вадим. — Жаль тратить время и нервы. Мы с тобой, разве этого мало? Тебе гласность нужна? Публичное наказание врага?

Если бы Сергей и сам знал точно, что ему нужно! Но и то, что предлагала Маруся, было не помощью, а подачкой. Он не сердился на нее за это, понимая, что она хочет ему добра. И Ваня и Вальтер — все хотят по-хорошему. Сергею не хотелось обижать товарищей. Они пошли с ним, они верят ему, но и вилять он тоже не хотел.

— Не хочу шито-крыто, понимаете? «Было — не было. Надо проще…» Что я, эвглена зеленая, что ли? А Ефима тоже не было? Ха-ха! Не волнуйтесь, будет, и еще не раз, если шито-крыто…

— Ну, что ты кричишь? — сказал Ваня. — Мы же не глухие.

Глава семнадцатая. Сплошные неприятности

1

Славкиного плаща на вешалке не было. Значит, он у Федора. Сидит, вырабатывает план по перевоспитанию. «И то хлеб, — подумал Сергей с облегчением, — хоть маленькая, да передышка».

Он потушил свет в коридоре и постоял немного в темноте, прижимаясь лицом к жесткому рукаву отцовского бушлата. Отец вернулся домой с флота в этом бушлате, и с тех пор он много лет висит здесь. Маленьким Сергей прятался за бушлат, когда его обижали, — залезал с ногами на ящик для обуви и отгораживался от мира. Подрос — стал накидывать, если было холодно или брала за сердце тоска по отцу. От бушлата пахло табаком, старым сукном, машинным маслом. Когда Сергею бывало худо, он прижимался лицом к рукаву, и казалось ему, что отец рядом. «Что, сынок, попал в переплет?» — «Попал…» — «А ты не гнись. Поднимись над бедой, посмотри на нее сверху… Да и на себя со стороны…»

Сегодня ему было худо. Такие швырки и железному человеку не выдержать. А Сергей не железный. У железных людей глаза всегда сухие, твердые и сердце не ноет от тоски.

Из кухни слышались тихие голоса, звякали ложечки о тонкие края стаканов. Видно, бабушка принимает гостей, но почему на кухне? В свое царство бабушка допускала только самых близких. Последнее время к ней зачастили ветераны. Однополчане. Пишут мемуары и читают бабушке: все говорят, что у нее замечательный литературный слух. На днях даже приходил генерал-майор, глубокий старик с молодыми зубами — бывший бабушкин командир. Интересно: кто на этот раз пожаловал?

Сергей вытер глаза, присел два раза, раскинув руки, чтобы выглядеть бодрее, и прошел на кухню. За столом, подперев щеки ладонями, сидели бабушка и Антонина Петровна, Сережкина классная мама. Пили чай с наполеоном, вареньем и остатками домашнего бисквита. По их размягченным лицам было видно, что разговор состоялся душевный, с полным пониманием.

Увидев Сергея, они заулыбались так радостно, что он сразу понял: говорили о нем.

Светлана, конечно, после его ухода из класса понеслась в кабинет географии выплакаться на доброй груди классной мамы.

— Сережа, иди к нам, — позвала Антонина Петровна, — чайку?

— Виски с содовой, — сказал Сергей.

Бабушка двумя пальцами подняла очки на лоб и прохрипела, подражая пропитому голосу шерифа с дикого Запада:

— Очень сожалею, сэр, но вы опознаны по остаткам молока на верхней губе. И не пытайтесь бежать, сэр, — чай подан.

Антонина Петровна засмеялась, закашлялась, поперхнувшись крошкой бисквита. Сергей тоже развеселился и сел за стол, высматривая кусок наполеона покрупнее. Кто знает, может быть с этой минуты ему удалось перескочить на белую полосу!

И тут раздался звон колокольчика. Сергей взглянул на бабушку: кто бы это? У Славки есть ключ… А вдруг телеграмма от родителей, вдруг они возвращаются?

На площадке в длинном розовом халате стояла мать Вадика Ефимова с гневными припухшими глазами. Молча и уверенно вошла она в квартиру, не взглянув на Сергея. Отодвинула плечом с дороги и направилась в кухню, на свет.

Сергей пошел к себе. Визит мамы Ефимовой ничего хорошего ему не сулил, а если будет нужно — позовут. Тем более что он все хорошо слышал и так: комната стеной граничила с кухней. Сергей забрался с ногами на диван, подложил под спину подушку и стал представлять себе, что сейчас происходит на кухне.

Мама Ефимова, конечно, возвышается среди кухни розовым монументом и смотрит на бабушку сверху вниз. А бабушка будет молча смотреть на нее и не предложит сесть. В кухне сесть можно только за стол, а за свой стол бабушка кого попало не посадит.

— Я требую прекратить травлю моего сына! — Это Ефимова.

Интересно: а «здравствуйте» она сказала? И не думала, конечно. Она пришла осуществлять свои права — тут не до вежливости. Вот если просить о чем-нибудь, тогда другое дело.

— Ваш внук испортил наш замок, английский, дорогой…

— Не может быть. — Это бабушка.

— Я пришла с работы и не могла попасть в квартиру! Муж пришел, взломал…

«Я в пионерской был, а он ни с того ни с сего…» У мамы Ефимовой, наверное, такие же честные, не замутненные совестью глаза… Сейчас Вадька еще прячется, а вырастет — будет так же переть грудью, осуществлять свои права.

Сергей не выдержал и вышел на кухню.

— Вадька дома был, что он, открыть не мог?

Ефимова развернулась корпусом на его голос. Полы халата взметнулись розовой волной. И хорошо, что вышел. По глазам видно: была уверена, что он забился в уголок от страха.

— Отвечай: что ты сделал с моим сыном?

— Ничего я с ним не делал. Я и не видел его.

Ефимова всплеснула руками, повернулась к Антонине Петровне, призывая ее в свидетели, и выложила главный аргумент:

— А почему он весь белый сидит?

— Откуда я

Сергей представил себе упитанного Ефима тощим и бледным, как Пьеро в балахоне с длинными рукавами, и невольно улыбнулся.

А Марина Павловна молчала. И Антонина Петровна тоже. Им было неловко друг перед другом и перед Сергеем за все племя взрослых людей. Маму Ефимову молчание Марины Павловны привело в совершенное бешенство. Она ждала, она была уверена, что Марина Павловна тут же накинется на внука и вытрясет из него душу. Откуда ей было знать, что Марина Павловна никогда не позволит себе отчитывать внука при посторонних, что бы он ни натворил.

— Нет, он еще улыбается! Явилась целая шайка, пэтэушники, и еще судом Линча каким-то грозят!

Антонина Петровна засмеялась и тут же испуганно погасила улыбку.

— Господи, ерунда какая! — Она встала и подошла к Ефимовой. — Я прошу вас, успокойтесь, и давайте разберемся, как взрослые люди, наконец. Нельзя же так, право…

Марина Павловна сняла очки и тоже поднялась, стараясь не смотреть на Ефимову. Внешне она была спокойна, только лицо закаменело, и Сергей понял, как ей сейчас трудно. Она не любит людей с громкими властными голосами, общается с ними только в крайних случаях.

— Мне тоже всегда казалось… Прежде чем давать оценку поступкам людей, нужно в них разобраться.

Ефимову призыв к мирному решению вопроса оскорбил.

— Я пойду в милицию!

— Тогда зачем же вы пришли ко мне? — спросила Марина Павловна.

— Ну, знаете… Вы покрываете хулиганов, вы… Я при Антонине Петровне заявляю: своего сына в обиду не дам! Я найду управу, я этого так не оставлю!.. И еще за границу таких пускают!

Это были последние слова, а за ними последовал пушечный хлопок двери.

Марина Павловна уронила стакан и долго вытирала стол, переставляя с места на место блюдце, вазочки, сахарницу. Антонина Петровна сидела пригорюнившись, машинально перебирая пальцами бахрому платка. В тишине было слышно тяжелое дыхание Марины Павловны. Она сказала:

— Спасибо, милый.

— За что, ба?

— За визит этой дамы.

— А что я мог сделать?

— Да? — Марина Павловна помолчала. — Не знаю… Извини. А сейчас иди к себе. Надеюсь, на сегодня сюрпризы кончились.

Сергей хотел было напомнить про чай, но вовремя сообразил, что у бабушки нервы не железные. В комнате он снова залез с ногами на диван, потушил свет и закрыл глаза. Голова гудела. Читать не хотелось. И не до уроков ему было. Надежда не сбылась — черная полоса продолжалась.

Он долго лежал, пытаясь заснуть, но сон не шел. Он поворочался, пристраиваясь поудобнее, натянул на себя плед и стал считать белых слонов, представляя, как один за другим выплывают слоны из зеленой чащи джунглей.

Разговор на кухне то затихал, и Сергей слышал, как шумит вода в трубах, то снова возбуждался, и каждое слово врывалось в стадо слонов, сбивая Сергея со счета.

— Я много от моих ребят хочу, — говорила Антонина Петровна. — Макаренко было в чем-то легче. Он вытаскивал детей из подвалов и приводил в чистые спальни. Голодных, истосковавшихся по домашнему теплу… Он открывал перед ними книги, учил читать, учил профессии и давал перспективу. По нашим меркам близкую, а по тем… Да, что говорить, его ребятам было что и с чем сравнивать. А тому же Ефимову родители чуть ли не с первого класса завели сберкнижку, откладывают на его личный счет из каждой получки…

— Да, да, я помню… Сережка прибежал и заявил: «А другим детям родители деньги на книжку кладут, а у меня почему нет?» Я его успокоила: «Не волнуйся, человек, у тебя такой книжки не будет. Порядочные люди кладут на книжку деньги, заработанные собственным трудом».

Сергей вспомнил, как давно, еще в третьем классе, он болел и спустился к Вадиму узнать домашние задания. Вадим ревел, а его мама оправдывалась, что с этой получки нет лишних денег… И как разгневалась бабушка, когда он вернулся домой и потребовал, чтобы ему тоже завели сберкнижку…

— Мы с детства стараемся привить детям нравственные начала, — говорила бабушка, — с яслей, с детского сада… Давайте-ка ваш стакан… или нет, я лучше еще заварю, выпьем свеженького. Да, так о чем я? Пока ребята малы, все просто. Они верят: все, что ни сказано взрослыми, верно. А потом ребенок вырастает и начинает сопоставлять наши слова и дела… А мы порой не слышим себя, забываем, что держим бесконечный экзамен на право быть руководителями детей.

— Ну, вам-то нечего бояться, — сказала Антонина Петровна.

— Хотелось бы… — Заскрипел стул, послышались тяжелые бабушкины шаги, шарканье тапочек. Потом полилась вода из крана, — видимо, бабушка ополаскивала чайник. — Перед нашими детьми жизнь иной раз ставит такие задачи, что и старому впору задуматься. Вы молоды, Антонина Петровна, вам легча. Вы ближе к ним во времени…

— Хватит, хватит… Спасибо. Такой крепкий на ночь — боюсь, не засну.

— А от меня не чай, а мысли сон гонят. Такая ответственность… Двое, и такие разные. Старший самовлюблен, поддается влиянию и несколько легковесен, что ли. А младший — с младшим хлопот будет поболе.

Сергей насторожился: интересно, что скажет бабушка о нем. Но она неожиданно вспомнила, что собиралась угостить необыкновенным грушевым вареньем, сваренным по старинному рецепту, и полезла в буфет доставать заветную банку. Потом Антонина Петровна спросила, как же Марина Павловна управляется с такими разными характерами, на что бабушка ответила, что главное — воспитать в человеке порядочность, это основное. И не пассивную порядочность, а активную.

Сергей совсем уже засыпал, когда Антонина Петровна спросила:

— Никак не могу понять, что у них произошло с Ефимовым. Скажите: вы Сергею верите?

— Абсолютно. Он, конечно, фантазер. Маленьким он приходил из детского сада и рассказывал совершенно невероятные истории, которые случились с ним на прогулке или по дороге домой, но… как бы сказать точнее… Он самолюбив и никогда не станет лгать во спасение.

— Да, да… Понимаете, меня ставит в тупик их ссора с Марусей Нарыковой.

— Дайте им возможность разобраться самим. Не торопите. Мы часто обвиняем детей в максимализме, а на самом деле максималисты мы, взрослые. Оберегая себя, рубим с плеча, забывая, что ребятам несвойственно деление, на или — или.

— Знаете, Марина Павловна, мне казалось, что теперешнее поколение защищеннее нашего. Это равнодушие к общественным делам, порою жестокость, житейский реализм, что ли… это внешнее. Они гораздо ранимее… чуть что, уходит в себя человечек, и не пробьешься к нему. Иногда приходишь в класс, а урок не идет. Тональность не подошла. Порою это зависит даже от того, что на предыдущем уроке ребята решали сложную контрольную, а за короткую перемену работоспособность не восстановилась.

— Бог с вами. Мне ведь тоже недостает собеседника.

— У вашего Сергея сейчас трудная полоса… Маруся славная девочка, искренняя…

— Разберутся. Слава беспокоит меня сейчас больше.

«Интересно, а что Славка натворил?» — еще успел подумать Сергей и заснул уже окончательно.

2

Не дослушав Федора, Славка вышел из кабинета.

Парни толпились на лестничной площадке в ожидании комиссара. Дорда привычно острил, цепляясь к неповоротливому Семенюку. Ребята нехотя смеялись — все были слишком голодны и встретили Славку неласково.

— Где комиссар? Долго еще ждать?!

Славка неопределенно пожал плечами и, замкнув лицо, прошел мимо, направляясь к выходу на улицу.

— Димитриев, ты куда? — крикнул Дорда.

Славка не ответил. Он был зол на всех, и в том числе на Дорду. Привык веселиться за чужой счет… Мало ему Семенюка!

— Славка, куда ты? — всерьез обеспокоился Дорда.

Славка нырнул в гардероб, сдернул плащ и дал себе волю. Дверь громыхнула гаубицей. Ксения Андреевна выронила спицы и крикнула что-то, обещая хулигану несладкое будущее. Славка пропустил ее крик мимо. Он целиком сосредоточился на своей обиде. Она разрасталась в нем, вытесняя несущественное: обед, два последующих урока спецтехнологии, бюро, тренировку по баскету…

Улица обтекала Славку, одинаково равнодушная к героям и неудачникам. К обиженным и обидчикам. Равнодушие — начало несправедливости. Она существовала вокруг Славки, заключив его как бы в капсулу, и в центре этой капсулы был он — осмеянный и непонятый. Даже мокрые тучи угрюмо глядели на него сверху и медленно двигались следом, заволакивая остатки небесной синевы, словно желали окончательно законопатить небо на зиму, не пропустить к Славке даже слабенького лучика солнца.

Обида и голод часто соседствуют. Славка решил избавить себя хотя бы от одной беды. Он остановился возле кондитерской, но в карманах кроме скомканного носового платка, проездной карточки и шариковой авторучки оказалось всего две позеленевшие копейки. Это обстоятельство сразу же перевело Славкину обиду в разряд непереносимых.

Сергей… скотина и наглец!

Федор… и это называется друг!

О пустозвоне Дорде и говорить нечего, но все же…

Настя… Белосельский? Это мы еще посмотрим!

Но комиссар! Взял и выставил на всеобщее осмеяние. За что? И между прочим, не впервые. Тогда, на заводе, было то же самое, только повод иной.

Комиссар притащил их тогда в громадный цех, похожий снаружи на самолетный ангар.

— Здесь я когда-то работал, — объявил он.

Дорда, естественно, не удержался:

— Экскурсия по заповедным местам. Сейчас нам покажут историческое зубило, рубило и много чего железного.

Парни захохотали. Даже Семенюк оценил остроту и одобрительно похлопал Дорду по хилой спине. Комиссар отмахнулся от Толика, как от надоедливого комара, хотя мог бы и прихлопнуть. Он был непривычно торжествен и не желал размениваться на мелочи. Это поняли все и оценили.

— Сейчас, красавцы, я познакомлю вас с Иваном Михайловичем. Сварщиком. Профессором сварочного дела.

Дорда втиснулся между Федором и Славкой.

— Еще один ветеран труда! У комиссара, братцы, заскок.

Славка хмыкнул. Дорда хоть и трепло, но в чем-то прав. Прежде чем притащить их через весь завод в этот цех, комиссар полчаса водил ребят по каким-то железным закоулкам, чтобы познакомить с Павлом Сидоровичем — редчайшим мастером слесарного дела. Тоже профессором. По учебному плану комиссар должен был показать им завод, а не ветеранов. Своих профессоров он мог бы пригласить и в училище на собрание «Клуба интересных людей».

— Виктор Львович, а сам завод вы нам сегодня покажете? Комиссар воззрился на Славку с недоумением.

— Здрасте… а мы что, по-вашему, делаем?

— Ну… знакомимся с передовиками производства.

— Видите ли, уважаемый товарищ Димитриев, на заводе множество разных профессий, и в каждой есть люди и есть, как мы в свое время называли их, шлаковозы. Я привел вас к людям. Они и есть завод. А станки, оборудование — дело второе. Поймете это — станет завод для вас сутью жизни, а не просто местом, где деньги платят.

Сеня Вагин вытащил записную книжку, щелкнул авторучкой. Обстоятельный, серьезный Сеня, начисто лишенный чувства юмора.

— Виктор Львович, а сколько зарабатывает такой слесарь, как Павел Сидорович?

От комиссара повеяло холодком.

— А вам зачем?

Сеня почувствовал холодок и удивился.

— Для сведения. Он же не ремонтник, а электрослесарь, верно? Может, и я захочу, Значит, надо узнать все как следует.

Комиссар превратился в величественный айсберг и с высоты своего холодного величия посоветовал:

— Тогда узнайте заодно заработок и по другим профессиям. Вдруг да где-нибудь больше платят. Чтоб уж наверняка не прогадать.

Тон комиссара задел Славку.

— А что в этом плохого? — спросил он. — Ведь деньги — эквивалент труда. Разве не так?

— Ошибаетесь, Димитриев. Равноценна работе только ее общественная необходимость. Деньги — временное явление. При коммунизме их не будет, а работа останется. Чем же вы тогда ее станете мерить?

Федор положил руку Славке на плечо и легонько нажал. Это означало: «Кончай базарить». Но Славка завелся и не желал покидать поле боя.

— Коммунизм — это когда еще будет, а мы, между прочим, живем при социализме, и деньги еще кое-что значат.

Комиссар внезапно оттаял, вроде бы сраженный неоспоримостью Славкиного довода, и смущенно почесал бороду.

— Действительно… Зарапортовался и взял проблему глобально. Совсем из головы вон, что

Славка тогда чуть не подавился этим извинением. Чертов комиссар! Так повернуть… Ребята смеялись, а Славка желал провалиться сквозь бетонный пол. Мерки, мерочки… Какой же меркой комиссар сегодня его мерил?

Славка шагал по мокрым улицам, лелея обиду. Тогда, на заводе, он сам подставился — нечего было лезть, демонстрировать эрудицию. А сегодня? Не-ет, мальчики-девочки, после сегодняшнего афронта в училище делать нечего. А насильно держать не имеют права. Еще, между прочим, не поздно и в школу вернуться. Ребята говорили, что в девятом некомплект, так что возьмут за милую душу.

Он шел, принципиально подставив грудь дождю и ветру, и вспоминал, как страстно уговаривала его не забирать документы математичка, да и другие учителя. И от этих приятных воспоминаний на душе у него стало теплее. Не свет же клином на этом училище! Хватит с него зубила, рубила и прочих Белосельских. Но тут же он представил себе, как отнесутся к его уходу непреклонный Федор, язвительный комиссар, тот же Дорда, да и все остальные, и затосковал по прекрасным школьным временам, когда ничего не надо было решать — все вокруг счастливо устраивалось как бы само собой, а взрослые, точно соревнуясь в предупредительности, охраняли его счастливое детство.

Из стеклянного подъезда старинного дома с эркерами и лепными балконами вышел стройный моряк и зашагал впереди Славки, картинно расправив плечи. Он шел уверенной походкой хозяина жизни, исподтишка любуясь своим отражением в мутных витринах. Славка обогнал его и оглянулся. Он был уверен, что где-то уже видел этого парня. И если память его не обманывала… Хотя вряд ли… этот красив и значителен, а тот был патлат и полон хамского стремления урвать от жизни…

— Эдик? — неуверенно спросил Славка.

Моряк остановился, вгляделся в Славку и изумленно присвистнул.

— Ты-ы? Ну, дела… Сколько лет, сколько зим…

Не так и много. Всего одна зима и два лета. Славка болел тогда только входившим в моду респираторным заболеванием. В тот день он направился в поликлинику с утра, чтобы высвободить день для удовольствий. На первом месте среди предстоящего счастья свободы стояло посещение кинотеатра «Молния», где шло «Хорошенькое дельце».

На ближайший сеанс Славка опоздал и решил было идти домой, насладиться счастьем номер два — американским детективом, но в эту минуту из ворот кинотеатра выкатился толстый человек в шляпе, волоча за руку белобрысого малого. Малый упирался и вопил тонким голосом, уповая на стихийную жалость прохожих:

— Пусти-и-и! Больно-о-о! Пусти-и-и!

«Бить тащит», — решил Славка, потея от негодования. Он вырос в семье, где категорически отрицалось всякое насилие. Движимый состраданием, Славка ринулся на помощь угнетенному и, вроде бы случайно, столкнулся с угнетателем, ударив его в грудь плечом. Мужчина охнул и выпустил белобрысого. Парень мгновенно исчез в проходном дворе.

— Ты что же, негодяй?! — Толстяк, опомнившись, больно схватил Славку за ухо. — Дружка выручаешь?!

— Какого дружка? — возмутился Славка, стараясь высвободить ухо. — Я его впервые вижу!

— Врешь, скотина!

— Немедленно отпустите! Кто вам дал право?!

Вокруг них собралась толпа.

— Гражданин, что случилось? Перестаньте издеваться над ребенком!

— А-а! — в сердцах сказал толстяк. — Жаль, что тот мерзавец сбежал. Ну, да я его еще поймаю!

Он погрозил Славке кулаком и покатился во двор. Толпа разочарованно растеклась по Большому, а Славка побрел домой, растирая горящее ухо. Ничего себе пальчики у дяди… стальные щипцы! Чуть ухо не оторвал.

Белобрысый догнал Славку возле аптеки.

— Сэнкью, бой, — с чувством сказал он, — по делу сработал. С меня причитается.

Славка был разочарован. Спасенный малый состоял из набора вельветовых иностранных тряпок и пыльной прически «Иванушка-дурачок».

А белобрысый был переполнен благодарностью и щедро изливал ее на Славку:

— Ты, парень, гуд бой, мне такие по нутру. Если бы не ты, горел бы я сейчас синим огнем в отделении. Секешь? Ну, будем знакомы: Эдуард Быстров.

— Вэри гуд, вэри мач, вэри вэлл… Вячеслав Димитриев. Пока, Эдик, я спешу. Секешь?

Эдик не отставал. Потрясение оказалось непосильным для его нервной системы. Он был перевозбужден и жаждал общения.

— Как ты его саданул! Обалденно!

— Я думал, это твой отец…

— Ха-ха! Отец! Мой отец механиком на купце по загранкам топает. А этот идейный тип меня на бизнесе прихватил… Не-ет, как ты его, а? Молоток, бэби! Уважаю. Такие парни, как ты, рождены для больших дел… Быть выше толпы. Секешь?

— Секу, — сказал Славка, — торгуешь помаленьку?

— Делаю бизнес, — жарко сказал Эдик, — могу взять в компанию. Пусть работяги дрожат над каждой копеечкой, а мы с тобой будем тысячами ворочать!

Слава задумчиво потрогал горящее ухо. Царевна оказалась лягушкой. А жаль. Мог бы спасти и что-нибудь поприличнее.

…Славка пребывал в трансе. Он рассматривал Эдика, как редчайшее произведение искусства.

— А руками можно потрогать?

Эдик захохотал и обнял Славку за плечи.

— Валяй, старик!

Славка понемногу приходил в себя, хотя метаморфоза, происшедшая с вельветовым малым, была им все еще не постигнута.

— Я думал, ты по-прежнему… тысячами ворочаешь.

— Поворочаешь с моим батей, — добродушно сказал Эдик, — вернулся тогда из рейса и так мне морду своротил, что я два месяца одними лекарствами питался… А потом взял мозолистой лопатой за горло и приволок еле живого в колледж.

— Не понял?

— На Каменный, в мореходку рыбной промышленности. Слыхал про такую? Я в системе второй год и точно тебе скажу: рыбаки — это класс. Хозяева морей и океанов. Где только наши не болтаются — жуть! Купцы нам и в подметки не годятся. Пижоны и слабаки. Секешь? Ну, а ты? Все еще в школе?

Славка разом вспомнил все свои неприятности и нехотя сказал:

— В ПТУ.

Эдик стер улыбку, и лицо его приобрело осторожно-бодренькое выражение, которое надевают счастливые люди, разговаривая с тяжело больными. Он явно не знал, как реагировать: сочувствовать вроде бы неловко, а радоваться нечему.

Славка разозлился. В мучении Эдика было превосходство тактичного счастливца.

— А что? Плохо? — спросил он, готовясь к сражению.

— Да нет… С чего ты взял? Какая, собственно, разница? Мой брат ФЗО когда-то кончил, и что такого? Сейчас старшим ходит. Гагарин вон тоже в ремесленном учился…

Эдик откровенно радовался возможности сказать утешительные слова, не обижая. Помочь Славке достойно пережить несчастье. Монолог его был бодрым и долгим, но под конец он не удержался и спросил:

— На тройках покатился?

Славка усмехнулся, предвкушая эффект.

— Одна четверка — остальные пятерки.

— Тогда в чем дело? — удивился Эдик. — Заскок?

Удивление Эдика льстило. Славка в полной мере ощутил свою общественную необходимость и снисходительно похлопал его по ворсистому рукаву форменки.

— Бэби, что ты знаешь о моем ПТУ? Между прочим,

— Секу, — сказал Эдик, — заглянем в кафешку по такому поводу? До двадцати двух ноль-ноль я свободен, как птица.

Славке наскучило страдать в одиночестве, и он охотно согласился.

Глава восемнадцатая. Два урока

1

Андрей Яковлевич, математик, не ходил, а катался от доски к доске, наполняя класс пронзительным голосом. Румяный колобок в роговых очках с выпуклыми стеклами и торчащими из розовых ушей пучками седых волос. Старшекурсники предупреждали новичков, что эти пучки — радары и математик ловит ими тишайшие подсказки.

— Что это у вас на доске? — кричал он и тыкал коротким пальцем, размазывая мел. — И это вы называете решением? Так я вам скажу: это Авгиевы конюшни! Извольте проверить знаки!

И катился к следующей доске.

Когда ребята приходили на урок математики, все восемь досок, стоящих на подставках вдоль стен, были загодя исписаны с обеих сторон задачами и упражнениями, которые Андрей Яковлевич составлял сам, сближая теорию с практикой. Таким образом, половина группы работала на досках, остальные в тетрадях.

Сам же Андрей Яковлевич бодро катался по классу, успевая взглянуть и на доски и в тетради. И если находил у кого-нибудь правильное решение, тут же оглашал его, смакуя и восхищаясь:

— Слыхали? Так я вам скажу: это красиво!

Через секунду его пронзительный голос раздавался уже в другом конце класса:

— Ну-ка, ну-ка, Кузнецов, покажите: каким путем вы шли? Та-ак… Так я вам скажу: здесь у вас уравнение приобрело лишний корень — икс, равный нулю… Любопытно! Э-э, Кузнецов, светлая голова, а что наворотили! Математика — это искусство, а искусство не терпит суеты. Так я вам скажу, хотя это уже сказал Роден: отсекай все лишнее!

Он садился рядом и начинал решать сам, увлекаясь и забывая, что он учитель, а не ученик.

Его любимое присловье: «Природа не терпит пустоты. Заполняйте мозги знаниями, иначе там образуется бе-ли-бер-да!» — знали наизусть все двоечники.

На уроках математики, как и на всех других, Ваня сидел за последним столом по-прежнему один. Точно в группе образовался некий вакуум и в нем существовал Ваня, одинокий, как косточка в сливе.

Отстраненность от группы в группе, как ни странно, начала вдруг плодоносить. Ваня вынужден был слушать преподавателей и с удивлением обнаружил в себе некоторые знания, а вместе с ними появился и интерес к учебе, чего отродясь не бывало.

Может, отцовские гены до сих пор мирно дремали, а теперь начали прорезаться, как зубы мудрости, с опозданием на полтора десятка лет?

Ваня обсудил эту тему с Аленушкой. О генах она ничего не знала и поэтому не верила, что такое вообще может быть. Ваня свел разговор к шутке, но две первые пятерки по литературе и четверка по физике совершенно убедили его, и он ощутил состояние душевного комфорта. Знай наших!

Ваня положил ручку и еще раз проверил решение упражнения, которое он окрестил «Эффект матрешки»: в круг радиуса вписан квадрат, в этот квадрат вписан круг, а в этот круг снова вписан квадрат и так далее, до следующей галактики… Вроде бы сумма квадратов найдена верно.

Он незаметно потянулся и взглянул на ближайшую доску. Возле нее потел Семенюк, безуспешно пытаясь обратить периодическую десятичную дробь в обыкновенную. Ему мучения были так очевидны, что Ваня не выдержал, высунулся из вакуума и зашептал:

— Пиши ряд… восемь дробь десять, восемь дробь сто… да не рядом, а ряд!

Математик прокатился вдоль столов шаровой молнией, и над головой Вани грянул гром:

— Белосельский, вы чем занимаетесь? Так я скажу…

И замолчал, потрясенный.

Глаза Андрея Яковлевича были намертво прикованы к доске Семенюка, и в них стыл суеверный ужас.

В класс тихонько проник Виктор Львович. Кивнул ребятам, — дескать, работайте, меня тут нет — и прошел вдоль стены за досками к свободному месту рядом с Ваней.

От комиссара пахло парикмахерской и дождем. Он вытер платком мокрую бороду и скосил глаза на раскрытую Ванину тетрадь с «эффектом матрешки». Ваня наблюдал за ним из своего вакуума, куда комиссару также не было хода.

— Порядок? — шепотом спросил комиссар.

— Естественно, — ответил Ваня, не снижая голоса.

Комиссар хмыкнул. В этом хмыканье было уважение. И Ваня с удивлением обнаружил в себе теплое чувство к комиссару.

Потрясенный Андрей Яковлевич не заметил прихода комиссара. Он смотрел только на Семенюка и осторожно придвигался к нему, будто опасался, что малейшее колебание воздуха рассеет Семенюка, как мираж.

— Петя, — слабым голосом сказал математик, придвинувшись к Семенюку вплотную, — скажите мне, Петя: чем вы занимались в пятом классе, когда все умные дети учили простые дроби?

Семенюк поспешно стер подсказанное Ваней и взглянул на учителя с подозрением.

— Ничего не делал, — на всякий случай сказал он.

— Я вам верю, — грустно согласился математик, — я вам очень охотно верю. А теперь скажите мне, Петя: что мы с вами будем делать дальше?

Стук мелков у досок затих. Все смотрели на Петра. Всеобщее внимание привело его в смятение. Петя вытер лоб пыльной тряпкой и сказал с обидой:

— Откуда я знаю? Я эту математику и в школе не рубил… А в ПТУ на кой она?

Дорда не выдержал и влез в разговор. Целых пол-урока его язык был скован дисциплиной. Молчание было для Толика пыткой, и он страстно обрадовался поводу.

— Верно Семенюк сказал! Мы слесарями будем, а не космонавтами. Наше дело…

— Зубило, рубило и кое-что железное, — подсказал комиссар.

Ребята засмеялись. После посещения завода эта фраза Дорды, с легкой руки мастера, стала лозунгом тупости.

Ребята смеялись, но большинство было согласно с Дордой. Все эти теоремы Пифагора, геометрические прогрессии и прочие индукции им достаточно надоели в школе. А в ПТУ зачем? Они пришли сюда учиться полезному делу, им отвлеченные теории ни к чему.

Андрей Яковлевич отправил Семенюка на место и печально покатился к своему столу.

— Если я не прав, пусть старшие товарищи меня поправят, — витийствовал Дорда, вербуя сторонников. — Я тоже в школе математику не тянул. Думал, хоть в ПТУ отдохну. Ни к чему слесарю вся эта премудрость, я так считаю.

— Вы не можете считать, — сказал Андрей Яковлевич, — потому, что вы еще не умеете считать. Вы даже о своей профессии ничего еще не знаете. Идите к доске.

Дорда растерялся.

— Кто? Я?

Он не ожидал вызова на дуэль. Домашнее задание было благополучно списано на перемене у Кузнецова, и Толик лез в спор, чувствуя себя в полной безопасности.

— Вы, Дорда, вы. Сейчас мы с вами

Дорда, вначале было погасший, тут же загорелся и бодро потопал к доске. Он любил сольные номера и был уверен, что бойкий язык поможет ему выпутаться из любой напасти.

Комиссар улыбался. В его улыбке была западня. Ваня насторожился. Дорда был ему симпатичен своей неистребимостью.

Андрей Яковлевич ждал Дорду, расправив плечи. Очки сверкали прицельно, и Ваня мог бы поклясться, что блики на выпуклых стеклах раскалены.

Дорда притопал к доске, подмигнул ребятам и уставился на математика плутоватыми глазами, предвкушая немалое развлечение. Наивный барашек на жертвенном камне, уверенный, что его притащили поиграть у священного огня.

— Попробуйте представить себе, Дорда, что на сверлильном станке идет обработка детали с механической подачей… Представили?

— Зримо! — воскликнул Дорда и снова подмигнул ребятам: давай, братцы, веселись…

— Отлично. А теперь напрягитесь, я даю условия задачи.

Андрей Яковлевич взял мел и начал писать на доске.

— Известно, что наименьшая подача — одна десятая миллиметра на оборот, а наибольшая — восемьдесят одна сотая миллиметра на оборот…

С лица Дорды медленно сползла улыбка.

— На какой оборот? — удивленно спросил он.

— Сверла, мой родной. Сверло делает круг, который на языке слесарей называется «оборот». — Голос математика источал мед и благоухал розами. — Число подач равно девяти, и все они образуют геометрическую прогрессию. От вас, Дорда, требуется, считая прогрессию возрастающей, определить вторую и шестую величины подач.

Взор Толика стал бессмысленным, словно учитель заговорил с ним на тарабарском языке.

— М-мы этого еще не проходили…

— Верно, Андрей Яковлевич, не было такого, — поддержали Толика ребята.

Западня на лице комиссара стала еще коварней. Ваня просто физически ощущал, как наслаждается комиссар ситуацией.

— Что вы говорите?! — истово удивился Андрей Яковлевич. — Ай-я-яй! Так я вам скажу:этовы проходили еще в школе! Дорда, я потрясен! Мы говорим с вами на языке слесарей, а вы меня не понимаете… Будьте добры, переведите задачу на математический язык.

Дорда неопределенно пожал плечами и промолчал.

— Кузнецов, помогите товарищу.

Федор медленно поднялся, прошел к доске, презрительно миновав жалкую фигурку Дорды.

— Второй и шестой член данной геометрической прогрессии можно определить по первому и последнему членам и числу ее членов.

Андрей Яковлевич воодушевился, подкатился к Федору, довольно потирая маленькие пухлые ручки.

— Слыхали? Это красиво, Кузнецов, садитесь. Итак, Дорда, что вы предпримете дальше? По какой формуле мы с вами найдем второй член, учитывая, что прогрессия возрастающая? Не знаете? Подождите, разве у вас нет свидетельства об окончании восьмилетки? Есть? И вы не знаете материал? Так я вам скажу, Дорда, это печально… Это нравственно печально.

Андрей Яковлевич повернулся к ребятам.

— Кто ответит? Может быть, вы, Димитриев?

Славка отбарабанил без запинки: материал в памяти был почти свеж — попался на экзамене вторым вопросом.

— Гениально! — восхитился Андрей Яковлевич. — Садитесь, Слава. Белосельский, как обозначается знаменатель прогрессии?

— Буквой «ку», — сказал Ваня и невольно взглянул на ухмыляющегося в бороду комиссара.

— Прекрасно! Семенюк, прошу прощения… Вагин, чему равен шестой член данной прогрессии?

Андрей Яковлевич катался по классу, взмахом руки призывая ребят к ответу. Вначале парни оглядывались присутствие комиссара сковывало, — но затем, увлеченные, забыли о нем напрочь. Разноголосица строптивых характеров исчезла. В классе истово трудился коллектив единомышленников — с неравными знаниями, но равный в стремлении узнать все про эту самую величину механических подач на сверлильном станке.

Забытый Толик понуро стоял у доски, как отброшенная прибоем щепка. В глазах у него было страдание. Может быть, именно в эти минуты у него появилась первая крупица жизненного опыта? Ваня пожалел Толика братской жалостью и тут же забыл о нем. Математик не давал передышки.

— Таким образом, Белосельский?

— Подставляя числа, получим, что «ку» равно корню восьмой степени из восемьдесят одной сотой, деленной на одну десятую.

— Прекрасно! Димитриев, как нам найти корень восьмой степени?

— Вероятно, по таблицам Брадиса…

— Да? Вы уверены? Так я вам скажу, Слава, что в таблицах Брадиса нет таблицы корней восьмой степени. Что делать?

— На логарифмической линейке, — предложил Вагин.

— У вас неплохая голова, Сеня, только вы еще не знаете, что с помощью логарифмической линейки можно извлечь только корни второй и третьей степени… Загадка, а? Детектив!

Ребята растерянно примолкли. Математик вкатился на кафедру и возвестил оттуда, смакуя каждое слово:

— Так я вам скажу, что делать: воспользоваться ма-те-ма-ти-кой! Извлечением корней! Кузнецов, справитесь?

Федор молча прошел к доске. Андрей Яковлевич некоторое время, склонив голову, смотрел на доску, точно на слух, по стуку мелка, определял правильность вычислений, затем, удовлетворенно потерев ладони, повернулся к ребятам.

— Есть и другие способы вычисления данного корня. Например, использование логарифмов с последующим использованием тех же таблиц Брадиса. Так вы поступали в восьмом классе. Видите, сколько способов решения очень простой технической задачи? Язык современных слесарей, Дорда, это вам не зубило, рубило и… как там? Что-то по поводу железа…

Ваня почувствовал, как затрясся стол. Это беззвучно хохотал комиссар, спрятав лицо в ладонях. Западня сработала. Толик покорно снес кару, и на плутоватом лице впервые за то время, что Ваня знал его, появились следы раздумья.

— Теперь вы узнали, для чего слесарю математика? Я доволен. Я вам скажу: то, что мы сейчас проделали, — азбука! Впереди вас ждет векторная алгебра. Вы начнете ее проходить по геометрии, в разделе преобразования пространства.

— Ничего себе! — вырвалось у Вагина.

Андрей Яковлевич развел в удивлении руками.

— Вагин! Светлая голова! Ай-я-яй! И вы забыли материал седьмого класса? Не ожидал… Так я вам скажу, что тогда вы только сталкивались с векторами, а теперь будете их изучать. Вся физика, к вашему сведению, построена на векторной алгебре.

— А на практике применяется? — спросил Федор.

Андрей Яковлевич тут же переадресовал вопрос:

— Димитриев, ответите? Нет… Печально. А Белосельский?

Ваня отрицательно помотал головой. Векторы… Поди догадайся, с чем их едят? Знакомство было давним и поверхностным. Пожалуй, при встрече они и не узнают друг друга.

— Так я вам скажу: на первый случай хотя бы для того, чтобы рассчитать параллелограмм сил, действующих на резец. Но это, я повторяю, это все азбука, азбука, азбука!

Он повернулся к доске, стер формулу и, кроша мел, написал крупно: 100 111 001 110 010.

— Кто прочтет, что здесь написано? Кузнецов?

Федор промолчал. Математик попытался вызвать Славку, Вагина, но и они не отважились. Дорда уже снова был на коне и рвался в бой. Ему не терпелось поправить свои дела, но сам руку поднять побаивался, ждал вызова. Андрей Яковлевич пропустил его, — видно, поберечь решил от новой беды. Дорда не выдержал, вскочил:

— Можно мне? Сто триллионов, сто одиннадцать…

Андрей Яковлевич только рукой махнул, — дескать, садитесь, Дорда.

— Что раньше: квинтильоны или триллионы?

Ваня поднял руку.

— Можно, Андрей Яковлевич? Это двоичная система.

Ребята удивленно оглянулись, и Ваня почувствовал, как сквозь вакуум просочились одна-две вполне дружелюбные улыбки. Что ни говори, а общие интересы как-то сближают.

Андрей Яковлевич довольно потер руки, точно заранее знал, что Ваня не подкачает.

— Прочесть сможете?

— К сожалению… Я видел перфокарты, но…

— Ничего, ничего, — успокоил его Андрей Яковлевич, — это наживное. Так вот, в переводе на восьмеричную систему счисления это означает: сорок семь тысяч сто шестьдесят два. К чему я веду? Вы хотите стать слесарями-ремонтниками, и, если не ошибаюсь, высшего класса?

— Всем не добраться, — засомневался Вагин.

— Тогда нечего и огород городить, — резко сказал Андрей Яковлевич, — чтобы овладеть ножовкой, зубилом или рубилом, не надо кончать ПТУ, Образ пещерного слесаря дяди Васи у многих крепко заштампован в мозгах. Чистить! И немедленно. Иначе современная промышленность вышвырнет вас на обочину!

— Прошвыряются, — буркнул Семенюк.

Он сидел все это время молча, опустив глаза на крышку стола. Всем своим видом отрицая возню с формулами и прочую ерунду. Если бы все эти теории были нужны, — в школе не натягивали бы трешки, лишь бы выпустить. Семенюк хорошо помнил, что в восьмом были кадры и похуже его. И ничего, всех выпустили, на второй год никто не остался. Он твердо верил, что математик попусту придирается к нему, срывая плохое настроение.

Андрей Яковлевич пропустил реплику Семенюка мимо ушей.

— Как вы считаете: слесарь, даже с золотыми руками, не зная арифметики, сможет починить арифмометр? Так я вам скажу: не сможет! Нельзя жить вчерашним днем. Промышленность развивается бешеными темпами — электроника, электроника всюду и везде! Вы обязаны получить в училище такой запас знаний, чтобы создалась база для дальнейшего самообразования. Толчок для дальнейшего движения. И я вам скажу, дети мои: двигайтесь, пожалуйста, двигайтесь, двигайтесь!

Он замолчал, подтолкнул пальцем очки. В классе была тишина, и Ваня почувствовал, что у него шумит в ушах от напряжения.

— Бригады обслуживания электронно-вычислительных машин уже сейчас в основном состоят из механиков, а это и есть слесари-ремонтники высшего класса. Не зная двоичной системы, механик не сможет прочесть код сигнальных лампочек, а следовательно, поставить диагноз неисправности. Это сможет только тот механик, который разбирается в контрольной программе — тесте. И я вам скажу: не зная элементарной математики, вы не сможете освоить двоичную систему. И это уже не азбука!

Комиссар склонился к Ване, спросил шепотом:

— Думаете, дошло?

— Трудно сказать… Может, и не до всех сразу, но думать есть о чем.

Ваня с удивлением отметил, что вопрос комиссара содержал важную информацию: в нем комиссар не сомневался. Мелочь, а приятно. Черт возьми, думал Ваня, шишек насажали ему с запасом — не пора ли пригласить на пироги?

2

В библиотеку привезли из коллектора новые книги, и Федор с Вагиным отправились после занятий на разведку: кто-то из парней сказал, что есть два сборника фантастики. Библиотекарь сама увлекалась фантастикой, и Федор пытался затащить Славку, к которому она благоволила и часто выдавала дефицитные книги, вне очереди. Но Славка не поддался.

Утром, по дороге в училище, они твердо решили не задерживаться после занятий, а поехать пораньше в Измайловский сад, где сегодня давала концерт саратовская команда «Интеграл». Парни, которым посчастливилось попасть на концерт, были потрясены и утверждали, что «Песняры» уступают саратовцам. Славка охрип, доказывая, что нельзя сравнивать осовремененное кантри и тяжелый рок — совершенно разные направления. Билетов в кассе, конечно, не будет. Славка надеялся достать с рук, пусть и втридорога.

Славка хотел было напомнить Федору уговор, но передумал. К чему? Человек обычно забывает то, что хочет забыть.

Дорда исчез вместе со звонком, как всегда. У него тяжело болела мать, и на нем лежало хозяйство и младшая сестренка.

А Вагин колебался. Если бы Славка стал уговаривать, он охотно сдал бы крепость, невзирая на авторитет Федора и новую литературу, хотя не понимал современную музыку и не сумел бы отличить балалайку от синтезатора, даже на спор; Пошел бы из-за принципа, раз обещал.

«Все, что ни делается, — к лучшему», — решил Славка, оставшись один в коридоре училища. Правда, там мельтешили какие-то малознакомые деятели из других групп, но они не имели к Славке и его желаниям никакого отношения.

Каждое утро, отправляясь в училище, он мечтал провести операцию «Н», и всякий раз мечту заслоняли неотложные дела, мужская солидарность и Федор.

С того памятного дня, когда они с Федором провожали Настю, Славке ни разу не довелось встретиться с нею наедине. Разве скажешь другу: иди домой один, ты мне мешаешь?

И вот сегодня судьба вспомнила наконец о страдающем Славке и сжалилась. Правда, забывчивость Федора, конечно, не случайна, она сидела внутри Славки, как червяк внутри яблока, и потихоньку точила, отравляя радость неожиданной свободы. «Ну и бог с ним, — рассердился Славка, — никто ему не дал права превращать дружбу в путы»: Отбросив неуютные мысли, он принялся строить радужные планы: дождаться Настю, пригласить ее на концерт, а провожая домой, дать понять, что кое-кому в училище она не безразлична.

В поисках Насти Славка пробежал по этажам, заглядывая по пути во все кабинеты. В Славкиной группе занятия кончились сегодня раньше — заболел преподаватель спецтехнологии. Настиной группы нигде не было, и Славка решил, что судьба сыграла с ним шутку, подарив свободу не вовремя.

Он уселся в раздумье на подоконник и принялся вертеть свою свободу, как папуас консервную банку, не зная, куда ее приспособить. Может, снести повинную голову в библиотеку и положить ее перед железным Федором? Или отправиться на концерт одному?

В конце коридора показалась рыженькая лисичка из Настиной группы с кипой газет в руках. Заметив одинокого Славку, она замедлила шаг и прошла мимо него походкой первой красавицы, загадочно опустив подкрашенные ресницы.

Славка был слишком занят собой, чтобы увидеть манящий голубой свет в глазах лисички. Он по-свойски хлопнул ее по плечу и спросил: куда запряталась их группа? Оказалось, что Бронислава устроила аврал и девчонки моют окна и наводят уют в слесарной мастерской, а лисичку послали в библиотеку за старыми газетами. Работы еще часа на два, а потом лично она будет свободна…

Славка взлетел от радости на седьмое небо и крикнул оттуда, что страшно рад за нее и желает ей приятно провести время. Лисичка вспыхнула и объявила Славке, что он противный воображала и слишком много о себе понимает.

Славка так и не понял, отчего она вдруг обиделась.

Через два часа он, как бы случайно, встретит Настю возле училища, возьмет ее портфельчик и… С ума сойти, мальчики-девочки, через два часа! Сейчас четыре, значит, будет уже шесть… начало в восемь. Они же не успеют достать билеты! Да что эта Бронислава, совсем одичала, что ли? Ничего умнее не придумала — окна мыть!

Угнетенный сложностью жизни, Славка бродил по училищу, мрачно убивая время. Его оказалось много. Славка начал уже опасаться, что ему одному не справиться, и поспешил на крики и стук мяча в физкультурный зал.

Здесь шли соревнования по пинг-понгу на личное первенство. Судил комиссар. Славка затесался в толпу болельщиков. Очередная партия шла к концу. Счет вел верзила-третьекурсник в голубой олимпийке и белых шортах. Почти не двигаясь с места, он брал такие двойные закрутки и топсы, что болельщики буквально выли от восторга.

Славка тут же пришел к выводу, что сыграл бы не хуже. Во всяком случае подачи у него куда чище. Жаль, не записался вовремя, сейчас бы аплодировали ему, а не этому верзиле. А может, еще не поздно? Славка протолкался вперед.

В противоположном углу зала сидели рядком на матах Белосельский и Семенюк. «Интересное кино, — удивленно подумал Славка, — что у них общего?» Говорил один Белосельский, а Семенюк слушал с угрюмым видом, заранее отрицая все, что ему скажут.

Партия кончилась. Комиссар подошел к Белосельскому, сел рядом.

— Димитриев, идите к нам! — крикнул комиссар.

Белосельский повернул голову и посмотрел на Славку спокойно, но и без особой радости. Хочешь — иди, не хочешь — катись, — нам, как говорится, без разницы.

— Я опаздываю, Виктор Львович! — крикнул Славка и вышел из зала.

Возле доски приказов стоял старший мастер Перов Борис Егорович и что-то быстро писал в пухлой записной книжке. Он был, как всегда, важен и бдителен. Увидев праздношатающегося Славку, Перов захлопнул книжку и загородил Славке дорогу.

— Кузнецов? — строго спросил он.

Перов с трудом запоминал фамилии учеников. Это обстоятельство было причиной частых недоразумений. Нарушители пользовались его слабой памятью и подсовывали ему первую попавшуюся фамилию. Среди нескольких сотен учащихся обязательно оказывался человек с названной фамилией, и Перов всей административной мощью обрушивался на невиновного.

— Димитриев. Из двадцать пятой группы.

— Почему болтаетесь без дела?

Славка не привык к подобной форме обращения. Да и случайная встреча с Белосельским подпортила ему настроение. Перов подставлялся сам, и Славка не собирался упускать жертву.

— Видите ли, — доверительным шепотом начал он и оглянулся настороженно. Перов тоже оглянулся, заинтригованный. — Видите ли… дело в том… только между нами, понимаете?

— Да, да, — подбодрил Перов, тоже переходя на шепот.

— Дело в том, что я жду… Прекрасную Даму!

И Славка застыл в самой почтительной позе. С минуту Перов тупо смотрел на него, с трудом постигая сказанное. Лицо его от свисающего подбородка ко лбу медленно заполнялось краснотой. Слепо потыкав в нагрудный карман записной книжкой и не сказав ни слова, Перов быстро пошел к себе.

Навстречу ему бежал по коридору старшекурсник в рабочем халате. Увидев Перова, обрадовался и что-то спросил.

— Что? У меня нет времени! — рявкнул Перов.

Славка сочувственно вздохнул. Лично у него времени навалом. Он с удовольствием предложил бы его Перову.

Без четверти пять Славка выскочил на улицу и стал не спеша прохаживаться неподалеку, гадая: прозевал Настю или нет.

Она вышла через несколько минут и была одна.

Славка помчался вперед, чтобы перехватить Настю возле трамвайной остановки. Зачем ей знать, как он ждал ее все это время. Он оглянулся, чтобы убедиться, что Настя здесь, и увидел, как из училища вышел Белосельский, уверенно догнал Настю. В руках у него былеепортфель…

У Славки, что называется, потемнело в глазах. Мальчики-девочки, что это? Пижон! Проклятый московский выскочка и… Настя? Дурак, осел, шляпа! Вообразил черт знает что! Умница, искренняя, не такая, как все, как эта рыжая лисичка… Неужели она не видит разницы между ним и этим пижоном?

Славка в отчаянии пронесся мимо трамвайной остановки, чтобы эта парочка не заметила его, не вообразила… Стоп, мальчики-девочки, откуда Белосельский понял тогда, что он заглядывал в слесарную именно к Насте, а не к кому-нибудь другому? Там же кроме нее девчонок навалом. Значит, это она сама рассказала ему, что они с Федором провожали ее однажды. Выставила на посмешище, и перед кем?!

Славка остановился и чуть не застонал вслух. Так опростоволоситься! Дурацкий колпак на нем звенел бубенчиками, и вся планета хохотала, показывая пальцами: хи-хи! Ха-ха-ха! Видали идиота? Это его дурацкое величество, сам Вячеслав Димитриев Первый!

Над Невой серой пеленой провисло низкое небо. Река, неласковая, отчужденно ударялась темной водой в гранит. Может быть, надеялась расшатать камни и вырваться из тесного русла? Билась, оставляя клочья серой пены на камнях, и устало несла тяжелые воды к вольному морю. Туда, где шла настоящая жизнь. Даже вельветовому Эдику нашлось в ней место, а он, Слава, вынужден стоять на берегу и только смотреть.

Старая самоходка, покачиваясь, притулилась у берега. На носу ее, свесив руку за борт, спал на ящиках матрос с медным профилем флибустьера. Славка засмотрелся на него, вдруг позавидовав остро, что и матрос уйдет по реке к морю, увидит новые города, другие страны…

Из белой рубки вышла девчонка в красной косынке набекрень. Из-под косынки свисали по голой шее, по низкому вырезу сарафана гладкие черные волосы. Девчонка выплеснула из ведра за борт, взглянула на Славку, улыбнулась и показала язык.

Славка повеселел. Девчонка была красивой, и ему захотелось крикнуть ей что-нибудь остроумное, легкое, но она скрылась в рубке и стала недостижимой.

Интересно, кто она? Матрос? Повар? Или капитанская дочка? Как ее зовут? Славка постоял еще минуту, надеясь, что девчонка выглянет и он увидит ее еще раз. И загадал: если выглянет, то впереди его ждет интересная жизнь, а неудачи и беды развеются сами собой.

Девчонка выглянула, прыснула смехом и снова показала язык. Славка непринужденно махнул ей рукой и пошел домой невесомым, упругим шагом, чувствуя всей спиной заинтересованный взгляд капитанской дочки.

Глава девятнадцатая. Когда у человека беда

1

Тот злополучный день, когда Сергей с Вальтером явились в училище и устроили сыр-бор, Славка не мог вспомнить без содрогания. Такие дела и грудному ребенку нельзя прощать.

В тот день оскорбленный Славка дал себе твердое слово, что примется наконец всерьез за

Нет, хватит, мальчики-девочки, хватит. Свобода без осознанной необходимости приводит к анархии. Пора, пора браться за мальчишечку железной рукой, иначе он такое натворит…

Воображение подсказывало Славке самые неприглядные варианты нравственного падения младшего брата. Отрицательные вершины, до которых может подняться безнадзорный шестиклассник, если его вовремя не придержать. Это его долг. Долг старшего брата, врио главного мужчины в семье.

Решение было принято. Осталось малое — изыскать время для воспитательной работы.

Прошло уже три дня, а Славка так и не сумел поговорить с Сергеем?

Тренировка по баскету.

Культпоход в театр.

Комсомольское собрание, посвященное военно-практической работе.

И кроме всего этого, масса других неотложных дел. Славка давно заметил, что эти маленькие дела возникают неизвестно откуда и отбирают уйму времени. Конечно, человек волен: может их делать, может оставить на потом. Или вовсе отбросить. Но почему-то именно мелкие дела люди выполняют охотнее, ущемляя права неотложных. С неотложными все ясно: сделаешь — будет так, не сделаешь — этак. Полная свобода выбора. А с мелочами никогда не знаешь, как обернется.

Сергея дома не было. Бабушка сидела на кухне одна, погруженная в печаль, держала перед собой какую-то синюю бумажку.

Славка разгневался. Что за дела? Он с таким трудом наскреб время для важного разговора, не пошел на концерт, отказался от личной жизни, а этот малолетний негодяй изволит отсутствовать! Опять влипнет в какую-нибудь историю.

— Где Сергей? — спросил Славка, целуя бабушку. — Опять где-то шляется? Совсем от рук отбился.

— У каждого свои дела, — сказала бабушка неопределенно.

— Знаем мы его делишки. Ты ему все прощаешь… Ты прости меня, ба, но нельзя же так, в конце-то концов.

— А как можно?

— Железной рукой.

— Любопытно. Откуда у тебя эти знания? По личному опыту?

Славка вымыл руки и сел за стол.

— Ну-у, сравнила! Я был совсем другой.

— Жаль…

Славка не понял, кого она имела в виду, его или Сергея, но уточнять не стал. Он хотел есть и надеялся переписать сегодня у Мели с диска «Пинк Флойд». Совесть его чиста: Сергея нет дома и, если воспитание срывается, то по вине самого же Сергея. Пусть теперь на себя пеняет.

Бабушка встала, опираясь руками о стол, и зашаркала тапочками тяжелее обычного. Выглядела она плохо: под глазами набрякли мешки, руки дрожали.

— Что с тобой, ба? — спросил Славка и обратил внимание на бумажку, которую бабушка не выпускала из рук. — Что это?

Бабушка вздохнула и молча положила бумажку на стол перед Славкой. Он пробежал глазами по тексту, ничего не понял и прочел заново. Мальчики-девочки, с ума сойти!

— Докатились! — гневно вскричал Славка. — В семье Димитриевых именно этого не хватало! А все ты, с твоим либерализмом: переходный возраст, переходный возраст… вот перейдет негодяй из семьи в колонию. Что тогда скажешь?

Бабушка взяла повестку, сунула ее в карман кофты и стала молча наливать борщ в тарелку.

— Почему ты молчишь? Разве я не прав? Что он натворил?

— Ничего…

— Ну, здрасте! А это как понимать? — спросил Славка, ткнув пальцем в повестку из милиции.

— Это недоразумение, — сказала бабушка, — разберутся, я думаю. Там тоже люди, и у них, надеюсь, есть дети.

— А я, значит, не человек? Мне ты ничего не хочешь объяснить? И потом, невиновных, насколько я знаю, в милицию повестками не вызывают. Значит, в чем-то виноват. Ну, хорошо, хорошо, я сам пойду с ним в милицию. Когда там? Третьего октября? Посмотри в календаре, какой это день? Пятница? Черт, в пятницу мне не с руки… Контрольная по черчению. Придется отпрашиваться у комиссара, объяснять…

Славка был не просто возмущен, он был взбешен. Завтра все училище узнает, что его брат попал в милицию. Мало ему своих бед… И в то же время он был горд своей проницательностью. Все произошло, как он и предполагал, только гораздо быстрее. Теперь они наконец поймут, что он был тысячу раз прав тогда, у комиссара. Он один предвидел, чем кончатся все Сергеевы штучки.

— Ты не пойдешь, — сказала бабушка.

В ее тоне и словах была непреклонность.

— Почему? — удивился Славка. — Думаешь, комиссар не отпустит? Или не хочешь, чтобы он узнал?

Бабушка повернулась к нему.

— Ты не слышишь брата, Вячеслав. Ты слышишь себя. И, прости меня, он тебе не верит.

Славка растерянно уставился на бабушку. Глаза ее неестественно сверкали, и свет их падал на лицо, высветляя каждую морщинку. Она резко поставила на стол второе и села напротив Славки. Он понял, откуда шел этот неестественный блеск: ее глаза за очками были полны слез.

— Ба, что ты… — забормотал Славка ошеломленно. — Все, конечно, бывает… Ты усложняешь. Мы с Серым всегда были друзьями.

Бабушка кивнула. Непролитые слезы стояли за очками горячими озерами. Она достала платок и промокнула глаза.

— Были… Поэтому тебе и не надо идти.

— Но кто-то же должен пойти с ним. Ты нездорова…

— Это неважно. Когда у человека беда, ему нужен друг, а не судья. Так что извини… Я ждала тебя, надеялась, но… тут уж ничего не поделаешь. В беде брата — ты чужой.

2

— Ванюша, кофейку?

Мария Кирилловна задавала этот вопрос каждое утро, и каждый раз Ваня вежливо отказывался. Из принципа. Единственным отступлением от правила, которое он сам установил, был вечерний чай. В училище кормили только завтраком и обедом. Но Мария Кирилловна не сдавалась. В ней жила неистраченная материнская жажда заботы; она надеялась, что Ваня постепенно перестанет чувствовать себя в доме чужим.

Борис Иванович разговаривал с Ваней редко. Встречались они обычно за вечерним чаем, да и то не каждый день. На заводе запускали в серию новую модель, и главного инженера, по его словам, разрывали «на три неравные половины» — конструкторское бюро, цеха и заказчик.

Из училища на Ваню жалоб не поступало. Занятия он посещал исправно. Никаких мер к нему принимать не надо. Значит, порядок, все идет, как должно быть. Борис Иванович был доволен.

Внешне это так и было.

Ваня сам определил расстояние в отношениях с дядей, невольно перенеся на него свою обиду на отца. Борис Иванович понимал это и не мешал племяннику определиться в новой жизни. Втайне он даже гордился, что Ваня принял поворот судьбы без нытья и жалоб. Достойно, как и подобает Белосельскому. И терпеливо ждал, что пройдет какое-то время — и Ваня оттает. Главное — не суетиться и

Внешне Борис Иванович был так же, как и Ваня, сдержан и немногословен. Встречи их происходили так: усаживаясь за стол, Борис Иванович прежде, чем приступить к чаепитию, задавал Ване несколько вопросов:

— Как жизнь?

— Порядок.

— Занятия?

— Нормально.

— Профессию осваиваешь?

— На уровне.

— Прекрасно. Так держать. Передай мне, пожалуйста, сахарницу…

И разворачивал газету или погружался в чтение деловых бумаг. Иногда вместо сахарницы он просил масленку или сухарницу — сути дела это не меняло.

Борис Иванович был строг и принципиален. Взяли курс на перевоспитание трудом — нечего и миндальничать. Ваня самолюбив.

А между ними металась Мария Кирилловна, страдая от мысли, что с Ваней обошлись несправедливо, и не знала, как эту беду поправить.

— Ванечка, кофейку?

Это все, что она могла.

— Спасибо, тетя Маша, — начал было Ваня в своем обычном ироническом тоне — и замолчал.

По впалым щекам тетки текли медленные слезы. Она прижала пальцы к вискам и заговорила нервным высоким голосом, не глядя на Ваню. Так, словно кроме Вани в кухне были и отец, и мать, и дядя Боря.

— Это ужасно, ужасно… Все показывают характеры… Кто кого! Вы, Белосельские, как жернова… Из принципа перемелете и себя и других…

Ваня взял теткины руки, отнял от висков, как это делал Борис Иванович, когда она начинала нервничать, и накрыл своими ладонями. Ее пальцы были холодными и вялыми.

— Что ты, тетя Маша? Я опаздываю, а ты обещала кофе. И если дашь еще и бутерброд, будет совсем здорово.

Мария Кирилловна стояла неподвижно, глядя перед собой неподвижными пустыми глазами. Смысл Ваниных слов она поняла не сразу. А когда поняла, кинулась к холодильнику и начала вынимать из него все, что там было припасено на много дней.

— Тетя Маша, да здесь роту солдат обкормить можно! А я малогабаритный, мне столько не съесть.

Ваня смеялся, стараясь развеселить тетку, а она возбужденно говорила, говорила, еще до конца не поверив в удачу:

— Ну, да… то есть я не знаю. Ты молод, молодым надо есть… а впрочем, я отстала от жизни. Может быть, сейчас мода на голодание?.. Ванечка, а кофе?

Ваня залпом выпил остывший кофе, погладил тетку по голове и выбежал из квартиры. Он готов был высечь себя сам, как гоголевская унтер-офицерша. За все прошедшие дни, за все безобразия, которые он творил над слабой и любящей теткой Машей. Жернова… Как она точно сказала. Самовлюбленный тупица, вот кто ты, Иван Белосельский.

Ему было плохо и стыдно. И он обрадовался, когда увидел во дворе Сергея, понуро сидевшего на ящике.

— Привет, — сказал Ваня.

Сергей молча кивнул. Ваня взглянул на часы и сел рядом.

— У меня в запасе десять минут. Что еще случилось?

— Ничего, — сказал Сергей, — повестка из милиции.

— Так, — сказал Ваня, — если это называется «ничего», тогда еще не вечер. Ну, и что будем делать?

Сергей поднял голову. В таких случаях даже самые близкие люди чаще спрашивают: «Что ты будешь делать?» Славка вчера орал: «Допрыгался!» Получалось, что Сергей одно, а Славка — совсем другое… Ну и пусть. Зато Ваня с ним. Друг, оказывается, иногда бывает роднее брата…

— Вот так-то лучше, — сказал Ваня, — а то сидишь и нос на квинту. Мы с тобой мужики — расхлебаем. Марина Павловна знает?

Ваня был знаком с бабушкой Сергея издали. По случайным встречам во дворе. У Сергея Ваня не мог бывать из-за Славки, считая для себя унизительным бывать в доме недружественного человека как бы за его спиной.

— Конечно, знает. А как же иначе? — удивился Сергей.

«Это здорово, что парнишка не знает, как бывает иначе», — подумал Ваня. От своего отца, а может, и от дяди Бори он постарался бы скрыть.

— Когда назначено аутодафе?

— Чего? — не понял Сергей.

— Сожжение на костре за идею.

Сережка улыбнулся польщенно.

— Ты скажешь… Третьего октября, это пятница. К пятнадцати ноль-ноль.

— Пятница, пятница… По пятницам у нас школа. Последние два урока — черчение, и, кажется, будет контрольная… Н-да, а впрочем, не беда. Поговорю с комиссаром. Он отпустит и скорее всего посоветует, что делать. И держи нос выше, не радуй Ефимова постным видом. Для таких типов нет выше радости, чем чужая беда.

— Плевал я на него, — сказал Сергей, — ему Вальтер наподдал — будь здоров.

— Да ну-у? — Ваня засмеялся. — Изловил-таки?

— Вместе с Нарыковой. А Интерпол подсмотрела и раззвонила на всю школу. Светлана сказала, что мы положили на всю школу пятно и чтоб я немедленно привел в школу бабушку. Я сказал, что не приведу, она не виновата. А если я виноват, то сам и отвечу за себя.

— Знаешь, Серега, в вашей неполной средней школе отличные парни произрастают! Как говорит наш математик: «Я доволен». А сбор будет?

— Будет. Директор сначала не разрешила. «Не было, — говорит, — еще такого случая, чтобы исключали из пионеров. Это позор на весь Ленинград». А Светочка ревела прямо в кабинете, что это я во всем виноват. Они хотели не делать сбор, а то и так шума много. А я нарочно подговорил Нарыкову и Вальтера, чтоб они отлупили Ефимова, и теперь меня надо исключать.

— Откуда ты все это знаешь?

— А Интерпол на что? — Сергей усмехнулся. — Она всегда все знает. А наша Антонина сказала директорше, что это дело пионерской дружины и они сами должны решать, кого исключать, а кого нет. И что такой позор она готова снести, если на пользу дела.

— Ты уверен, что Ефимова исключат?

— Уверен. Если такие в пионерах, тогда… тогда галстук действительно стоит всего семьдесят восемь копеек.

Ваня поднялся, протянул Сергею руку.

— Я пошел. Держи лапу, друг. И готовься. Тебе тоже воздадут на сборе, чтоб не швырялся галстуками. Снесешь?

— Снесу, — сказал Сергей. — Я все снесу, только чтоб по-честному, а не шито-крыто. Ты придешь?

— А как ты думал? Разделим по-братски синяки и шишки.

К училищу Ваня примчался за несколько минут до звонка. Настю он увидел издали и обрадовался, что успеет переговорить с нею до начала занятий.

Его окликнул Перов и приказал быстренько, нигде не задерживаясь, снести рулон чертежей в мастерскую Виктору Львовичу. Ваня чертыхнулся мысленно, но чертежи взял покорно. С Перовым лично судьба его пока не сводила, но из разговоров ребят он знал, что, с точки зрения Перова, в училище у ребят нет других дел, кроме беспрекословного выполнения его приказов. Парни говорили, что с ним лучше не связываться, иначе зачислит в разряд «хулиганствующих элементов» — и пропал человек. На каждом собрании будет склонять фамилию провинившегося и вопрошать: «До каких

В мастерской было пусто. Группа была еще в столовой. Ваня положил рулон на стол и решил подождать Настю на лестничной площадке.

Мимо проходили парни и девчонки, обтекая Ваню безразличной толпой. Только Семенюк приостановился и сказал:

— Привет.

— Привет, — ответил Ваня.

Ему искренне было жаль Петра. На предложение Вани заниматься вместе Семенюк ответил, что вся эта мура ему в школе надоела. Отец его всю жизнь слесарит без высшей математики, и он как-нибудь перетопчется.

Тем более что училка в школе всегда говорила, что у него нет способностей к математике и ему прямая дорога в ПТУ. Он и пришел в ПТУ, так что Белосельский может успокоиться и не дергаться.

Ваня ответил, что он не дергается, а просто хочет помочь. Он верил, что ему удастся преодолеть болезненную обидчивость Петра. Должен он когда-нибудь понять, что другого выхода у него просто нет?

Дорда охватил Ваню веселым взглядом и сказал с издевочкой:

— Графу Монте-Карло общий привет!

Парни притормозили, ожидая реакции. Ваня улыбнулся Дорде ослепительной улыбкой:

— Славному Риголетто от графа — персональный!

Раздался смех. Дорда подскочил к Кузнецову и Димитриеву.

— Слыхали? Валаамова ослица заговорила!

Димитриев равнодушно пожал плечом и пошел вперед. Ваня его не интересовал, и все связанное с ним тоже. Кузнецов оглянулся.

— Белосельский, пошли. Сейчас звонок.

Ваня кивнул: я сейчас, не опоздаю.

Федор кивнул в ответ и не спеша двинулся в мастерскую. Ваня с уважением смотрел на его широкую несуетливую спину. Вот человек… Присматривался, присматривался и пошел навстречу просто, словно и не было никакого вакуума.

А может, только так и надо? Посылать к черту всякие надстройки, чтобы не заслоняли истину? А то порой и не разберешь, что там, под этой надстройкой, — база или яма с претензией.

Дорда задержался, оценивая ситуацию. И сказал примирительно:

— Как трудовые мозоли, граф, не саднят?

— Бывает, — сказал Ваня, — но мы с вас пример берем. И не отчаиваемся.

По лестнице поднималась Настя. Рядом с нею бежала вприпрыжку Захарова и возбужденно тараторила, шмыгая острым носиком. Настя была расстроена — Ваня понял это сразу, едва увидел, как она навертывает на палец кончик косы.

— Аленушка, — позвал Ваня, — я ждал тебя.

Настя сказала рыженькой:

— Ты иди, Галя, я сейчас.

Галя улыбнулась Ване понимающей улыбкой, сделала многозначительные глаза и ушла. Настя покраснела и посмотрела на Ваню виновато. Он понял, что ей стыдно за подругу, и поспешил на помощь:

— Не обращай внимания, Аленушка.

— Не люблю, когда несправедливо. Разве можно, не зная человека, говорить о нем плохо?

— Это Галя?

— Да. Спросила, как я отношусь к Димитриеву. Я сказала: хорошо. Тогда она стала говорить, что он… в общем, нехороший… Много о себе понимает.

Ваня подумал, что в декларации рыженькой есть зерно истины.

— Димитриев неплохой парень, — сказал он, — она просто его не знает. У меня к тебе дело, Аленушка. Нужно срочно поговорить.

Настя встревожилась. Ваня поспешил ее успокоить, стремительно раздумывая: стоит ли вмешивать Настю в это дело? Любую, даже малюсенькую, несправедливость она переживает бурно, будто рушится мир. Но за эти две недели Ваня привык делить с Настей каждую мысль и знал, что она будет по-настоящему обижена, если он пойдет в бой за Серегу один.

— Со мной порядок. Сергею пришла повестка из милиции.

— Сергею? За что? — удивилась Настя. — Неужели за этот замок?

Ваня улыбнулся ее непониманию. Конечно, для нее это звучит дико, и для большинства людей тоже.

— Чему ты удивляешься? Неужели ты думала, что мадам, которая завела сберкнижку ребенку, не побежит в милицию из-за спички в собственном замке?

Прозвенел звонок, и вместе со звонком мимо них торопливо прошел Виктор Львович. Ваня ждал, что комиссар спросит, почему он еще не в мастерской, но Виктор Львович кивнул им, здороваясь, и прошел мимо.

Настя смущенно сказала:

— Идем, Ваня, нехорошо. После занятий встретимся, как обычно, ладно? Я считаю… нельзя Сережу одного в милицию. Нам всем надо, понимаешь? Так будет справедливо.

«Аленушка, — с нежностью подумал Ваня, — другой такой нет во всей Галактике!»

— Анастасия, в чем дело? Ты не слышала звонка?

В дверях второй слесарной стояла Бронислава, уперев руки в бока.

— Извините, я иду, — сказала Настя.

Брониславе показалось мало простого извинения. Настя была в ее власти и обязана была это прочувствовать.

— Нашла время амуры разводить! Месяца не прошло — и, пожалуйста, кавалеры… Что же дальше ждать?

Настя смотрела на нее распахнутыми глазами. Ваня шагнул вперед, заслонив собою Настю, точно взгляд Брониславы мог ее убить.

— Вы… — с трудом выговорил он. — Немедленно извинитесь!

— Ты с ума сошел, — удивилась Бронислава, — думай, о чем говоришь.

— Не надо, Ванечка, — вдруг спокойно сказала Настя. Она вышла из-за Ваниной спины. — Я не хочу, понимаешь? Я буду ждать тебя после занятий в кафе.

И пошла на Брониславу, пристально глядя ей в глаза. Бронислава невольно посторонилась, пропуская Настю, и взглянула на Ваню.

— А с тобой, наглец, мы еще поговорим.

— Минуточку, — сдерживая бешенство, тихо сказал Ваня, — я хочу, чтобы вы запомнили: я на «ты» только с близкими людьми.

— Это неслыханно! — воскликнула потрясенная Бронислава и уперла руки в бока. В этой позе она чувствовала себя уверенней. — Хорошо. Я-то запомню. Но и вы запомните: чтоб и близко к моим девочкам не подходили! Я не позволю забивать им головы шурами-мурами! А чтобы вы следующий раз знали, как разговаривать со старшими, я сегодня же напишу докладную директору. Нет, какая наглость.

— Не стоит, — вежливо сказал Ваня, — лучше напишите шведскому королю. Или в ООН.

И пошел в мастерскую, с трудом удерживая желание добавить еще пару слов.

Виктор Львович стоял возле своего верстака, рядом с дверью, и по его сочувственному взгляду Ваня понял, что он все слышал. «Ну и пусть, — подумал Ваня опустошенно, — чем хуже, тем лучше…» Единственным его желанием было желание поскорее увидеть Аленушку и убедиться, что она есть.

— Белосельский, подойдите ко мне, — позвал Виктор Львович.

Ваня, не успев дойти до своего верстака, медленно повернулся и медленно двинулся к мастеру, покорно готовясь выслушать все, что ему найдут нужным сказать.

Ребята прилежно работали, делая вид, что никого не интересует, почему Белосельский опоздал, хотя пришел раньше всех.

— Возьмите себя в руки, Ваня, — тихо сказал комиссар. — Впереди рабочий день.

— Я постараюсь, — благодарно сказал Ваня, — извините меня…

— Дело не в этом. Вы перебрали.

— Я понимаю. Трудно сдержаться, когда в душу болотными сапогами… И убеждена, что права.

Комиссар яростно подергал бороду и низко склонился над учебной картой.

— Иногда несгибаемая позиция — результат душевного паралича, а не убеждений, — сказал он, не

Глава двадцатая. Рабочий принцип

1

Ваня взял угольник и проверил угол на просвет. Порядок. Он взглянул в технологическую карту: какая там следующая проверочная операция? Взял шаблон, лежащий на верстаке рядом со штангенциркулем и угольником, и проверил уклоны бойка.

Все! Молоток готов! Сюда бы ручку выстрогать да отполировать, чтоб сверкала… Отличный молоток получился! Даже без ручки смотрится. Пора идти и предъявлять работу мастеру.

— Белосельский, я жду, — напомнил Виктор Львович.

Многие ребята уже сдали работу, некоторые доделывали, исправляя замечания мастера. А Ваня все стоял у верстака и рассматривал свое изделие. Ему было жаль расставаться с ним.

«Странное существо человек, — думал он, — стоит ему сделать что-то своими руками, например, этот молоток, обыкновенный слесарный молоток с квадратным бойком, и этот опиленный кусок железа становится ему дороже заморских чудес. Взять бы и послать отцу в подарок, пусть посмотрит… Любопытно, что бы он сказал?»

Впереди Вани растерянно суетился у верстака Дорда. Раза два он оглянулся, не решаясь первым преодолеть расстояние, не в порядке трепа, а всерьез, отворачивался и вновь предавался суетливому отчаянию.

Ваня с интересом наблюдал за суетой, не понимая, что происходит с Дордой. А Толик хватал проверочные инструменты один за другим, прикладывал их к молотку и с досадой швырял на верстак. Угольник свалился на пол. Ваня поднял его и положил перед Толей.

— Держи, потом искать будешь.

Дорда повернул к нему несчастное лицо с прозрачной каплей под острым носом.

— Смотри, что у меня получилось…

Ваня посмотрел. На верстаке Дорды рядом с тисками лежал… кораблик.

— Неплохо, — сказал Ваня, — а где молоток?

Несчастный Дорда вытер рукавом влажный нос.

— Это он и есть. Ты угольником проверь.

Ваня проверил. По угольнику молоток, а глазами — кораблик.

— Ничего не понимаю. Мистика… Воистину, не верь глазам своим.

Подошел Федор. Толик ринулся к нему со стоном:

— Федя, работал, работал… и что получилось?!

Федор уверенно взял угольник, проверил кораблик на просвет и вопросительно взглянул на Ваню.

— Загадка природы, — сказал Ваня.

Через несколько минут вокруг них собралась вся группа. Кораблик и угольник переходили из рук в руки. Дорда вертелся ужом, возбужденный общим вниманием. Еще бы! Не кто-нибудь, а он стал автором такого необычайного, прямо-таки мистического явления.

Виктор Львович сидел за своим столом, писал что-то в журнале, изредка поглядывая на взволнованных ребят.

А Славка стоял возле своего верстака и делал вид, что доводит напильником молоток до кондиции. В другой раз он с великим удовольствием принял бы участие в суматохе, но сейчас ему мешал Белосельский.

Славка томился обидой. На ребят — за то, что приняли пижона в свою компанию, на Федора… Больше всего на Федора. «Всепрощенец, — ревниво прислушиваясь к репликам, которыми обменивались Ваня и Федор, сердился Славка. — Нашел себе Федька приятеля… Друга теперь, выходит, побоку? И что они все нашли в этом пижоне? Ослепли, что ли? Забыли, как он выпендривался?»

Мальчики-девочки, как просто и здорово было жить, покаэтогоне было среди них. Федька не дергался, а Настя… Этоонсбил ее с толку. Славка сжал кулаки. Всему, всему виной этот… Серегин друг. С тех пор, как появилсяэтот, братишку словно подменили. Не-ет, мальчики-девочки, настала пора кончать этот альянс. Хватит. Пусть лучше уматывает к своему папаше, пока не поздно!

— Славка, иди сюда, — позвал Федор.

Славка отрицательно качнул головой.

— Подождите, ребята. Федор, дай свой угольник, — попросил Ваня.

Федор принес. Они сверили — и ничего не поняли.

— Иван, давай теперь твой, — сказал Федор.

Проверили. Взяли у ребят другие угольники, и наконец Федор сказал с облегчением и смехом:

— Балда ты, Толька. Угольник у тебя неправильный.

Комиссар сошел со своего возвышения. Дорда подскочил к нему петушком.

— Видали, Виктор Львович? Какая-то растяпа, извините за выражение, сделала неправильный угольник, а я должен страдать?! Я по́том и кровью поливал заготовку! Недоедал, недосыпал! Думаете, не обидно? Я, можно сказать, жизнь свою…

Дорда увлекся до того, что забыл, где находится. Он полез было на верстак, чтобы оттуда, Как с трибуны, продолжить речь.

Ваня и Федор, не сговариваясь, взяли Дорду под мышки, пронесли через мастерскую и поставили на возвышение, рядом со столом мастера. Толик не сопротивлялся. Продолжал говорить, пока его несли, а когда оказался на помосте, вытянул руку вперед и закончил свою речь страстным призывом:

— Долой бракоделов с нашей грядки! Вырвем с корнем!

Ребята охотно поддержали призыв. Каждый мог оказаться на его месте.

— Знал бы кто, по шее накостылял, — сказал Семенюк.

Светлая мысль Петра была одобрена всеми. А комиссар стоял, засунув руки в карманы халата, слушал, как возмущаются ребята, и, посмеиваясь, смотрел на Дорду, который в позе опереточного премьера собирал обильную дань сочувствия.

— Виктор Львович, как же я теперь работу сдам? — вспомнил Толик, когда волна сочувствия стала стихать.

— Придется все делать заново.

Мастер был спокоен, как олимпиец. И доброжелателен.

— Ну уж нет! — завопил Дорда. — Я не виноват!

— Видите ли, уважаемый Толенька, дело в том, что я раздал вам для работы именно те угольники, которые вы сами же изготовили. Так как там насчет бракоделов? Вырвем с корнем?

С минуту в мастерской стояла тишина, а затем раздался такой хохот, что из второй слесарной примчалась удивленная Бронислава и спросила подозрительно:

— Что у вас происходит?

— Цирк, — ответил комиссар.

Его ответ вызвал новый приступ смеха. Ребята просто падали на верстаки, изнемогая. Дорда растерянно хлопал длинными ресницами, губы дергались, то ли от близкого смеха, то ли от близких слез. Он снял берет и вытер лицо.

— Как же так, Виктор Львович? Я старался…

— Мало старался, Толя. В любом деле важен принцип. Рабочий принцип. А мне помнится, сдавая угольник, ты утверждал, что для такой простой вещи точность — излишняя роскошь.

Дорда вздохнул и опустил голову. Вихор на макушке согнулся печальным вопросительным знаком. Комиссар продолжал безжалостно:

— Беда, что твоим рабочим принципом стало: «И так сойдет». В результате ты сместил угол всего на полградуса и… вся твоя работа сегодня пошла в брак. Я уже не говорю о металле, который ты загубил. Или о том, что твой угольник мог пойти в цех…

Виктор Львович объявил перерыв. Ребята повалили на лестницу. Вагин достал из-за шкафа длинную палку с крючком на конце и стал открывать форточки во всех окнах, чтобы мастерская за пятнадцать минут перерыва успела проветриться.

Виктор Львович тоже вышел на площадку. Ребята

Ваня в перерывах чаще всего оставался в мастерской или, если не было дождя, выходил во двор и сидел в одиночестве на бревнах. Но сегодня получилось так, что он остался с ребятами и ему даже нашлось место на скамейке между Федором и Семенюком.

За последние дни, с того памятного урока математики, что-то неуловимо сдвинулось в отношении ребят к Ване. Словно в атмосфере группы появились ионы взаимного притяжения. Только Димитриев оставался неизменно враждебным. Это беспокоило Ваню, главным образом из-за Сергея.

Может, плюнуть на самолюбие, подойти к нему и сказать: «Слушай, твой брат в беде»? Ваня поискал глазами Славку и увидел в окно, что он сидит один на куче бревен. Глядя на его ожесточенное лицо, Ваня понял, что ничего не выйдет. Получится еще одна ссора, как тогда…

Комиссар сел рядом с Дордой и спросил:

— Интересуюсь узнать, уважаемый: ты все понял?

— Абсолютно все. До копейки!

— Потрясающе! И что же ты понял?

— Что принципиальность должна быть гибкой! — объявил Дорда, вызвав у ребят новый приступ смеха.

— Трепло, — негромко сказал Федор, — ему о деле, а он все шуточки.

Ваня наклонился к нему.

Видишь ли… Для Толика это форма защиты. Он же слабый физически. А веселых любят. Тебе, с твоими кувалдами, это не понять.

Федор помолчал, раздумывая, потом сказал:

— Интересная мысль. Не думал.

— А ты никогда про других не думаешь, — вдруг быстро и обиженно проговорил Семенюк, — вы с твоим Димитриевым только для себя умные.

— Славку не трожь, — предупредил Федор.

— Нужен он мне… интеллигенция несчастная!

Федор дернулся было, но Ваня предупреждающе положил ему руку на колено и невинно улыбнулся Семенюку:

— Петя, как по-твоему: наш комиссар интеллигент?

Семенюк воззрился на него с удивлением.

— Какой же он интеллигент? Он настоящий, понял?

— Понял, — сказал Ваня, смеясь, и похлопал Федора по колену, — дескать, не стоит сердиться на дикаря…

Виктор Львович поднялся.

— Всё, красавцы. По коням.

Он полез в нагрудный карман халата и неожиданно вытащил вместе с носовым платком… стетоскоп.

— Братцы! — завопил Дорда. — Наш мастер переходит в медицину! Или я не прав?

Комиссар покрутил в пальцах стетоскоп, сунул его в карман. Потом снова вытащил и легонько стукнул им Дорду по любопытствующему носу.

— Аут, красавец.

— А зачем он вам тогда?

— Мой рабочий инструмент.

— Вы же инженер, а не врач. Шутите?

— К вашему сведению, уважаемый товарищ Анатолий, в наше время инженеры и слесари, настоящие, конечно, носят в своих сумках не только гаечный ключ или напильник, а и камертон и стетоскоп.

Ребята недоверчиво окружили мастера, разглядывая стетоскоп. Эта трубочка для них была прежде всего связана с домом, болезнями… А слесарю она для чего? Заливает комиссар.

— Мне он нужен для прослушивания реле. Знаете, что это?

Ребята заулыбались. Кто же не знает, что такое реле? Еще в школе проходили. Вон настенный выключатель — какое-никакое, а реле.

Комиссар взглянул на часы, почесал в раздумье бороду, точно не решил еще, можно ли говорить с ними всерьез или подождать, пока подрастут немного.

— Конструкторское бюро нашего с вами завода, красавцы, создало новый станок. Машинообрабатывающий центр. Сейчас пускаем опытный экземпляр.

— Так вы же на заводе не работаете, — удивился Вагин.

— Как это не работаю? — в свою очередь, удивился комиссар. — А с вами для чего вожусь? Я на нем всю свою жизнь, Сеня, начиная с училища, и потом, когда в институте учился. Неужели ты думал, что я остался в стороне от его главных дел? Так вот, красавцы, это настоящий станок-автомат. В единой системе с ним движущийся транспортер на пятьдесят ячеек. Пошли в мастерскую, я попытаюсь вам нарисовать…

Они двинулись за комиссаром и столпились возле доски.

— В каждую ячейку вставляется определенный инструмент, — говорил комиссар, рисуя на доске мелом странную машину, — фрезы, сверла, расточные резцы, развертки, метчики и много чего другого. Представляете? В этот станок, вот сюда примерно, закладывается программа обработки детали и, в зависимости от сигнала, из блока памяти руки-роботы вынимают из ячеек нужный инструмент, вставляют его в шпиндель станка для обработки детали. Когда операция заканчивается, робот вынимает этот инструмент из шпинделя, вставляет в ту же ячейку и берет следующий.

— Понятно, Виктор Львович, — сказал Ваня, — а скорость обработки?

— Это зависит от технологического цикла.

— И любые операции? — спросил Федор.

— Любые. От заготовки до готовой детали.

— И все робот? А рабочие куда денутся? — спросил Семенюк.

Комиссар засмеялся и похлопал ладонью о ладонь, стряхивая мел.

— Петя, я вас утешу. Всем работы хватит. Но на этом станке рабочий нужен только при вводе программы и контроля за работой. Кстати, Дорда, некая пикантная деталь: робот выбирает инструмент с помощью двоичной системы счисления.

Дорда огорченно почесал макушку.

— Дожили, братцы, без этой проклятой математики даже в слесарях не попрешь… А стетоскоп вам зачем, вы так и не сказали.

— А я к этому и веду. У этого станка есть три шкафа, которые соединяются с ним группой кабелей. В шкафах системы энергоснабжения станка рядом различных токов. Кстати, Белосельский, какие токи бывают?

— Переменные, постоянные…

— Элементарно. Еще?

Ваня замялся. Иди знай, какие там еще токи бывают?

— Кто знает? — спросил комиссар. — Кузнецов?

— Трехфазные, — сказал Федор.

— А еще? Ну, ладно, к этому мы еще вернемся. Так вот, красавцы, все это хозяйство необходимо для работы различных узлов. Между прочим, есть и холодильник.

— Для пивка? Вот это забота о рабочем классе! Это я понимаю! Диванчик не припасли? — развеселился Дорда, подмигивая ребятам.

— Заткнись, — рассердился Федор, — Виктор Львович, не берите в голову, рассказывайте.

Комиссар улыбнулся.

— Я и не беру. Кто же не знает Анатолия.

— Протестую! — возмущенно закричал Дорда. — Требую уважения к личности!

— Вот запру я тебя сейчас в гальюне, и протестуй там, пока не охрипнешь, — пригрозил Федор, — сам не умеешь слушать и другим не даешь.

Комиссар молча прошелся вдоль доски, потирая рукой стриженый затылок. Остановился перед Дордой и, заложив руки за спину, стал смотреть на него сверху вниз, чуть склонив голову к плечу, как смотрят красивые, ухоженные, породистые псы на шкодливую дворняжку.

— Я однажды вам уже советовал, Толя, оставить школьные привычки. Нельзя вести себя всю жизнь как на большой перемене. Вы вышли на серьезную дорогу. Здесь свои правила: шутка хороша, но до дела, а в деле — основательность. Не перемените стиль поведения — рабочие о вас сигареты тушить будут. Надеюсь, теперь вы поняли?

Дорда пожал плечами

— А холодильник, Толя, нужен для охлаждения масла. Дело в том, что движение узлов в станке осуществляется гидравликой. В этих трех шкафах сотни реле различного класса и назначения. И естественно, если не срабатывает какое-то реле, то станок, вернее, узел станка тоже не сработает. Каждое реле прозванивать тестером долго и неудобно. Вот для этого и нужен стетоскоп. Послушаешь, если реле молчит, значит, неисправно.

— Понятно, — сказал Федор, — а станок уже работает?

— Идет отладка. Одно дело в чертежах, а другое — в натуре. Не срабатывает продольное движение верхних саней.

— Не в свои сани не садись, — не удержался Дорда.

Комиссар засмеялся и погладил Дорду по вихрастой голове.

— Рад, что ты это наконец понял, Толенька… Вот сегодня вечером мы с товарищами и прослушаем реле. Узнаем, где застрял сигнал на движение саней.

— Виктор Львович, а почему все-таки двоичная, а не десятеричная система счисления применяется?

— Потому, что двоичная, Ваня, практически беспредельна. Хватит разговоров, красавцы, кто еще не сдал работу? Кроме пострадавшего Дорды, разумеется?

Ваня взял свой молоток и подошел к мастеру.

— Недурно, недурно, — сказал Виктор Львович, — думаю, металл тебя принял. Поздравляю. Я рад.

— Я тоже…

С ума сойти, думал Ваня, еще месяц назад он рассмеялся бы в лицо любому, кто посмел бы утверждать, что он, Иван Белосельский, будет счастлив такой похвалой…

А может, не поздно рассмеяться и сейчас? Или вы сдали свои позиции без боя, дорогой товарищ Белосельский? Становитесь понемного образцовым работягой на радость папе и дяде Боре? Вон даже металл вас принял… Кстати, что это значит? И сказал с деланным безразличием:

— Вот не думал, что железо так разборчиво.

— Представь себе. Мы выбираем работу, а она выбирает нас.

— Ну, я-то ее не выбирал.

— Знаю. Зато она тебя выбрала. Это покрепче, чем ты думаешь. Теперь, Иван, как ни крутись, а ты наш.

«Это еще надо доказать, — думал Ваня, возвращаясь к своему верстаку. — Как временное состояние — быть может… Но об этом потом. Сейчас важнее всего Сергей. Пионерский сбор, зловещая пятница — не много ли на одного парнишку? Проще всего, конечно, пойти вместе с Сергеем к следователю и выложить ему все начистоту. Или кто там у них мальчишками занимается? Следователь, инспектор — какая разница. Главное, чтобы поняли. Но это частное решение. А если решать по существу, то надо идти в школу к директору или в комсомольскую организацию. Хватит загонять пионеров в детский сад. Черт, насколько бы все было легче, если бы этот петух индийский Славка не был так слеп и глух… Он же свой в школе».

Ваня взглянул на Славку и встретился с ним глазами. В их прищуре была такая ненависть, что Ваня не выдержал и отвернулся. «Ничего себе, — подумал он с тоской, — фортели судьбы: не успела подарить человеку друга, как тут же одолжила врагом. Для равновесия, что ли?»

2

Вместе со звонком, в шестнадцать часов, в кабинете директора начали собираться мастера и преподаватели. Предполагалась лекция о психологии и возрастных особенностях подростков, организованная обществом «Знание».

Лектор запаздывал. В ожидании народ разбился на группы по интересам. Обсуждалось предстоящее первенство Европы по хоккею, училищные перипетии. Но больше всего сюрпризы, которые преподносят родителям дети.

Виктор Львович сидел в одиночестве на диване и листал тетрадь. Никодим Ильич открыл форточку, подошел к комиссару и сел на валик рядом с ним.

— Комиссар, — начал он, подчеркивая этим обращением серьезность предстоящего разговора, — я не хочу тебя неволить, но во всех группах давно проведены собрания. Пора менять временного старосту. Как у вас с этим вопросом?

— Сложно, — сказал Виктор Львович.

Никодим Ильич обхватил рыжими пальцами колено и накренился, касаясь плечом комиссара.

— Усложняешь? Планы-то существуют… Да и не в них дело. Ты мне объясни, чтоб я понял.

— Извольте. Мне думается, что проблему постоянного старосты нельзя решать формально. Прошло какое-то время, парнишки чуть-чуть присмотрелись друг к другу — и валяй, выбирай… Ошибемся в человеке — и нет коллектива… Просто научить ремеслу — задача невидная. А вот чтоб двадцать пять разношерстных красавцев, как один, к общей цели — посложнее. И в этой задаче староста — камертон. Да что я вам политграмоту читаю? Небось сам директор, что характерно.

Никодим Ильич засмеялся и с удовольствием поднял руки.

— Сдаюсь. Убедил. Но учти, Витенька, только твоя группа и осталась. Перов у своих подшефных в первую же неделю провернул.

— Он может, — неопределенно сказал комиссар и взглянул на Перова, стоявшего рядом с Брониславой Борисовной и Зинаидой Федоровной.

— Пора положить конец этому безобразию, — резко говорил Перов, — вы уже подали докладную директору?

— Не успела, — сказала Бронислава виновато.

— Не советую тянуть. Только своевременные меры оказывают действие. Воспитательный процесс должен быть непрерывным.

— А что произошло? — полюбопытствовала Зинаида Федоровна, обращаясь к Перову.

— Обычное хамство. Набираем всякое отребье, няньчимся с ними… Удивляюсь, как мы еще живы.

— Я бы попросил вас, Борис Егорович, выбирать выражения, — сдержанно сказал Никодим Ильич.

Перов повернулся к директору и сложил короткие ручки на выпуклом животе. Щеки его стали багровыми.

— Прошу извинить. Отныне я буду называть хулиганов ангелами, если угодно. Кстати, Виктор Львович, вы знаете, что позволил себе сегодня ваш ученик?

— Знаю. Сам слышал.

— Надеюсь, вы приняли к нему меры?

Разговоры в кабинете стихли. Все смотрели на Виктора Львовича. Он смущенно почесал бороду, покашлял в кулак и сказал простецки:

— Пришлось, конечно, реагировать. Несправедливость — страшный микроб. От него души человеческие ржавчиной покрываются. Как же тут не реагировать?

— Нельзя ли конкретнее? — нетерпеливо сказал Перов.

— Да ради бога, Борис Егорович, — в том же простецком тоне продолжал Виктор Львович, — пришлось, значит, объяснить оскорбленному человеку, что пошлость на испорченном воображении произрастает. И это такая беда, которую даже высшим образованием не изживешь.

Бронислава Борисовна стиснула руки и взглянула на Виктора Львовича в полной растерянности.

— Как же это? Я не понимаю…

Перов онемел от возмущения. Казалось, еще немного — и его хватит удар. Среди мастеров температура поднялась до кипения. Появились первые пузырьки.

— Виктор, это перебор!

— Ну, знаете… Обсуждать с учащимися!

— Нельзя же ронять авторитет воспитателя…

Никодим Ильич сидел молча, откинувшись к стене, и вертел в пальцах очки. Рыжие глаза прикрыты рыжими веками, и по безмятежному лицу невозможно было понять, на чьей он стороне. А может быть, просто хотел, чтобы народ выговорился свободно, не примериваясь к его мнению? Тем более что вопрос был принципиальным, и каждый стремился доказать свою точку зрения. Сторонников у Виктора Львовича оказалось немного, но тем с большей яростью они сражались, получив наконец возможность

— Товарищи, товарищи, всегда надо исходить из интересов детей. Это непреложный закон педагогики.

— Нету такого закона, — сказала Бронислава в гневе, — чтобы за чужой счет себе дешевую популярность зарабатывать. Я этого так не оставлю!

— Не стоит лезть в бутылку, уважаемая, если не знаешь, как из нее вылезти, — посоветовали из толпы.

— Товарищи, на авторитете мастера вся работа держится!

— А авторитет на чем? — лениво спросил Виктор Львович. — Или его вместе с должностью выдают?

Со стороны казалось, что сам Виктор Львович равнодушен к спору. Нейтралы поглядывали на него с осуждением: заварил кашу — и в кусты. Сторонники — с обидой: вывел на позиции и бросил…

И отношение директора было непонятно. Сидит, молчит… А о чем молчит?

Единственное, что объединяло противные стороны, — это понимание, что разговор только начался. Продолжение последует непременно. И всех в равной степени волновало: в каком направлении он будет развиваться?

К Виктору Львовичу подошла Зинаида Федоровна. Она впервые попала на такое собрание и была совершенно сбита с толку непримиримостью позиций.

— Бронислава Борисовна рассказала мне вкратце… — Она оглянулась. Бронислава стояла у окна спиной ко всем и украдкой вытирала пальцами слезы. — Я разделяю вашу точку зрения. — Зинаида Федоровна запнулась, кинула смущенный взгляд на директора и, ободренная его безмятежным видом, продолжила уверенней: — Конечно, педагог бывает иногда не прав, но нельзя же, чтобы дети об этом знали. Это… это непедагогично, ну, хотя бы с точки зрения формальной педагогики. Вы, наверное, тоже бываете иногда не правы. Как же тогда вы выходите из положения?

— Обычно. Признаю ошибку и прошу прощения.

— Не знаю, не знаю… А авторитет? Разве они будут уважать вас после этого?

— Да послушайте! — Виктор Львович не выдержал и встал. Голова Зинаиды Федоровны оказалась на уровне его бороды, и она невольно вынуждена была смотреть на него снизу вверх. — О каком авторитете вы толкуете? Мы же перед ними как на стеклышке. Раз сфальшивил и… лучше уходи! Не примут! Если нет веры в порядочность и честность воспитателя, о каком воспитании можно говорить? Они же максималисты! Они не умеют ничего «почти» — им подавай все, и сразу! Подумайте, кого мы растим… рабочего человека! Гражданина!

— Да, но дети должны…

— Ничего они нам не должны! — резко сказал вдруг Никодим Ильич. — Это мы им должны дать знания, научить жизни. А если они не будут нам верить, кого мы вырастим? Прохиндеев и приспособленцев…

Зазвонил телефон, Никодим Ильич снял трубку.

— Да. Здравствуйте, Иван Ильич… Да вот, собрались на лекцию, да лектора не видать… «Знание»… Конечно, бывает, только предупредить бы не мешало. Ничего, с пользой. Я говорю, что время с пользой провели. — Он глянул на мастеров и подмигнул, ехидно ухмыляясь.

В трубке говорили долго. Никодим Ильич слушал с видимым удовольствием, то хмыкал, почесывая дужкой очков рыжие брови, то помечал что-то в календаре.

— Звонили из главка, — сказал он, положив трубку. — Решилось наконец важное для нас дело: нам выделили средства на оборудование кабинетов электроникой. И самое главное: решен вопрос с заводом о замене станочного парка. Господа мастера, примите мои поздравления.

Господа мастера выразили свою радость сдержанно. Завод уже не раз обещал, но… иди знай, может быть, на этот раз и сдержит слово? Может быть, на заводе поняли наконец, что нельзя обучать современных рабочих на допотопных станках? Жизнь научила господ мастеров скепсису, но и не отучила ждать и надеяться.

Никодим Ильич с удовольствием оглядел сдобренные надеждой суровые лица мастеров и продолжал:

— Товарищи мастера, выпустившие в этом году группы, прошу подготовить подробные списки на выпускников: кто, где и как работает. Сегодня утром я был в механическом и увидел двух наших токарей-универсалов на автокарах. Оказалось, начальнику цеха нужны автокарщики, токарей у него достаточно. Считаю, мы обязаны их отозвать и направить туда, где они нужны. И второе: Борис Егорович, к вам персональная просьба. На этой неделе выберите, пожалуйста, удобное для себя время… Что? Знаю, знаю… Нине Петровне уже сняли гипс, и вскоре вы передадите ей группу. И тем не менее я прошу вас посетить ПТУ-тридцать три — это при «Светлане». Там блестяще работает лаборатория технического творчества. Представляете, товарищи, ребятишки получают задания от БРИЗа «Светланы» и успешно выполняют… Думаю, нам не вредно поучиться у них. Мысль уточнить?

Из училища комиссар и директор вышли вместе. Они жили неподалеку друг от друга, на проспекте Щорса, и, если выдавалось свободное время, любили пройтись пешком через Тучков мост, к себе на Петроградскую.

Комиссар некоторое время шел молча, насвистывая «Амурские волны». Небо, улицы, дома — все было серым, будто от тоски по ушедшему лету. Ветер, настоянный на северных льдах, гнал по мостовой желтые листья, задувал в рукава и за воротники мелкую водяную пыль.

Комиссар вытащил из спортивной сумки мохеровый клетчатый шарф и замотал его вокруг шеи. В тонкой замшевой курточке было холодно. Он с завистью посмотрел на отца Никодима, одетого хоть и не по сезону в меховую шапку и овчинный полушубок, но зато по погоде.

— Витенька, ты посеял во мне тревогу. Появилась мысль, что с выбором старост мы поторопились… Сложная задача.

— «Не усложняй простое и не упрощай сложное», — советовали древние. Вот мудрость жизни.

— Неплохо. У тебя есть на примете кто-нибудь?

— Да как вам сказать… Есть мыслишка. Не знаю только, как ее мои красавцы скушают, — уклончиво ответил комиссар.

Директор засмеялся и закашлялся.

— Хитер! Я и сам догадаюсь. Забыл, поди, что все уши мне прожужжал, расписывая своих красавцев? Ну, Федор?

— Хорош, — одобрил комиссар. — Скала. Одна беда: шуток не понимает. Вернее, сам не умеет.

— Ладно. Мимо. Вагин?

— Тоже хорош. Да вот, понимаете, не знаю, как и объяснить. Слишком хорошо танцует… Наблюдал на вечере.

Никодим Ильич остановился, сбил шапку на затылок, чтоб не мешала рассмотреть комиссара.

— Ай да Витенька! Вот это анализ! — И хохотнул.

— Я же сказал, не обессудьте, — обиженно пробасил комиссар, — давно наблюдаю: чем содержательней мужик, тем хуже он танцует… Голова работает в ущерб ногам, что ли?

— Не сердись. Вопрос, конечно, спорный, но, может, ты и прав. Ладно, пошли дальше. Димитриев. Чем не орел?

— Орел. Да вот беда: чересчур серьезно себя воспринимает. Руководитель должен серьезно относиться к порученному делу, а не к собственной персоне.

— Ты же сам говорил, что Димитриев остроумен, любит шутку. Что здесь плохого?

— Пошутить любит — над другими. А над собой не умеет.

— Честное слово, ты, как Агафья Тихоновна: ежели бы этому нос того, а уши этого… Так можно и гению отставку дать.

— А мне гений в

Директор сделал несколько шагов, остановился, отогнул воротник, высвобождая лицо.

— Витенька, должен я объявить тебе выговор. Завтра.

— За что же сие? — полюбопытствовал комиссар.

— За деликатную Брониславу. Если я этого сейчас не сделаю, она начнет писать и не даст покоя ни тебе, ни мне.

— Любопытно. — Комиссар хмыкнул. — За канаву в угоду Перову вкатили. Теперь за Брониславу. Компромисс становится вашей основной движущей силой, пан директор.

— Да пойми же ты! Нету у меня выхода. Год только начался, нам работать надо, ребят учить делу, а не склоками заниматься. Правда твоя, но нельзя ее сразу кусищем, потихоньку приучать надо. Прошу тебя, Витенька, не ерепенься, иди в жертвы по-хорошему…

Комиссар просвистел несколько тактов песенки о Чебурашке, искоса поглядывая на сгорбленную, несчастную фигуру директора. Почесал бороду, раздумывая.

— Ладно, воля ваша. А вот насчет правды несогласен. Нельзя правду разменивать мелкой монетой, она имеет ценность только целиком, что характерно.

Никодим Ильич благодарно похлопал комиссара по рукаву и ничего не сказал. Впереди, возле трамвайной остановки шумел народ. В центре возмущенной толпы самозабвенно дрались трое. Директор всмотрелся и схватил задумавшегося комиссара за плечо.

— Виктор, это не твои красавцы головы друг другу отрывают?

— Мои, — сказал комиссар. — Прошу вас, Никодим Ильич, идите домой. Здесь я сам.

Глава двадцать первая. Дороги, которые мы выбираем

1

После занятий Ваня зашел в кондитерскую на Большом проспекте. Они с Настей частенько ждали друг друга здесь. Обычно занятия заканчивались в четыре, и, если в училище не возникали неожиданные мероприятия и не было дождя, отправлялись бродить по городу.

Оба одинаково плохо знали Ленинград, хотя Настя родилась и выросла в нем. И сейчас они вместе открывали его для себя и друг для друга. Ваня никогда раньше не предполагал, что узнавать новое вдвоем в тысячу раз интереснее, чем одному.

Насти в кондитерской не было. Ваня сел за столик и с неприязнью посмотрел на старуху в синей шляпе с белым бантиком. На этом месте всегда садится Настя. Старуха пила кофе неопрятно, расплескивая по столу. Ваня отвернулся.

Вдоль хлебных полок тянулась суетливая очередь. Какая-то женщина нервно спрашивала: «Скажите, хлеб свежий? Девушка, я к вам обращаюсь, хлеб свежий?»

«С ума сойти, — думал Ваня, — на всю жизнь она берет эту одну буханку, что ли? Доктора в один голос утверждают, что черствый хлеб полезнее…» А Настя не дождалась. Может, она раньше ушла из-за Брониславы? Неужели случилось что-то с ней? Громы планетные! Двадцатый век, на Луну слетали, а телефон все еще роскошь! Теперь увидеть Настю можно будет только завтра. Ее мать и слышать не желает о ее дружбе с ним. Для нее все парни — пэтэушники.

В кондитерскую вошел Федор и остановился возле двери. Ваня окликнул его:

— Кузнецов! Ищешь кого?

— Славку. Не видел?

— Видел. Он раньше всех ушел.

Федор постоял, раздумывая.

— Выпьем кофе? — предложил Ваня.

— Мать у меня во второй смене. Надо ужин готовить.

Ваня поднялся. Ему пока не приходилось готовить еду ни для себя, ни для других. И он не был уверен, что сумел бы это сделать. А Кузнецов умеет.

— Отставить кофе. Да я, признаться, не люблю с молоком. Черный гораздо вкуснее. Ты что больше любишь: кофе или чай?

— Молоко, — сказал Федор.

Они вышли на улицу и пошли к трамвайной остановке. Отсюда к ним на Зеленина шел первый номер. Ждать его приходилось подолгу, и Ваня зашел за газетный киоск, здесь не так дуло. Мелкий дождик то накрапывал, то затихал.

— Поразительно, — сказал Ваня, — за целый месяц я только два раза видел солнце. Все время дождь.

— Море, — сказал Федор.

Он был в короткой нейлоновой куртке. Без шапки. Голая шея свободно обдувалась ветром.

«Неужели ему не холодно?» — подумал Ваня. Ежась от ветра, он утопил нос в шарфе. Когда дышишь в шерстяной ворс, он становится горячим, и создается иллюзия общего тепла.

Федор молчал. Ваня несколько раз пытался вызвать его на разговор, но Федор отделывался одним словом и уходил в свои мысли, точно был один.

«Не хочет — и не надо», — решил Ваня. Он вышел из-за киоска посмотреть, не идет ли трамвай, и увидел Славку. Димитриев шел к ним в плаще нараспашку и улыбался. Ваню поразила его улыбка. Она жила самостоятельной жизнью, отдельной от лица и глаз.

— Не балуй, — увидев Славку, сказал Федор.

— Отойди, Феденька. У нас свои счеты, верно, граф?

— Не балуй, — повторил Федор.

— Что ты заладил: не балуй, не балуй! Нехороший человек твой бывший друг, да? Не терпит подонков. А ты их что-то крепко полюбил, Феденька. Как бы пожалеть не пришлось.

Ваня с трудом перевел дыхание. Ярость поднималась в нем неукротимо, и он сам страшился этой ярости и желания ударить этого человека.

— Из-звинись за подонка!

Славка издевательски захохотал.

— Перед тобой?! Плевать я на тебя хотел! Уматывай, пока цел, к своему папаше. И к Сергею не подходи, благодетель нашелся! Филантроп!

Федор вдвинулся между ними, заслонив Ваню широкой спиной.

— Славка, опомнись!

— Да пошел ты! Надоел!

Славка оттолкнул Федора и схватил Ваню за борт плаща. Зрачок ударил в зрачок, и вольтова дуга опалила лица жаром. Губы Славки шевелились, но Ваня ничего не слышал. Треск электрических разрядов заложил уши. Он оттолкнул Славку, треск умолк, и Ваню ударило по лицу слово «трус».

— Ты… ты, — задыхаясь, проговорил он, — ты мелочен и злобен. Но драки не будет. Сам знаешь почему…

Славка размахнулся, но Федор перехватил его руку и завернул за спину. Славка дернулся, пытаясь вырваться, ударил Ваню головой по лицу и разбил ему нос.

У Вани потемнело в глазах от боли. Забыв обо всем, он развернулся и съездил Славке по уху. Федор рассвирепел. Схватил обоих за воротники, растащил в стороны, но Ваня вырвался и снова ударил Славку.

Драка завьюжила, закрутила их, как снежные мохнатые комья весенней метелью.

Вокруг них начала собираться толпа. Кто-то что-то кричал. Громадная женщина в зеленой дворницкой куртке вытащила свисток и залилась длинной милицейской трелью.

Тут-то и появился комиссар.

Рявкнул:

— Прекратить!

Ребята застыли в непримиримых позах, уставясь на комиссара затуманенными глазами.

Общее настроение толпы выразилось в возгласах:

— Совсем распустились паршивцы!

— Хулиганье! Ни стыда, ни совести!

— У нынешних только водка и драка на уме!

Комиссар приказал:

— За мной! Быстро!

И они пошли. Гуськом, как на заклание. Впереди

Молча прошли через вестибюль, освещенный одним тусклым бра над столом Ксении Андреевны. Она возилась в гардеробе, напевая «Землянку». Увидев Ванино окровавленное лицо, она ахнула, но, вопреки обыкновению, промолчала.

Молча поднялись по скрипучей лестнице, прошли через зал и вошли в комнату мастеров. Здесь было темно и пусто. Виктор Львович зажег свет и сел за стол, глядя на ребят узкими от гнева глазами.

Ваня достал платок, смочил водой из графина и протер лицо, смывая пятна засохшей крови.

Гнев еще не утих. Он повернулся к Славке спиной, не желая ни говорить с ним, ни видеть его.

А до Федора, казалось, только начала доходить вся несуразица случившегося. Он посмотрел на Славку оскорбленными глазами и сказал, наливаясь гневом:

— С цепи сорвался? Чего на драку полез?

Славка все еще стоял у двери, засунув руки в карманы плаща.

— Долго объяснять, Феденька. Да и ни к чему, если сам не понял.

Комиссар хлопнул ладонью по столу.

— Хватит. Выкладывайте: что случилось?

— Случилось, — повторил Славка. — Был у меня друг. Думал, настоящий. Теперь вижу: не человек, а дубина указующая. Поучает всех, а сам… дальше своего носа не видит.

— А ты видишь? — спросил Федор. — Мечешься от одного дела к другому. Смысл ищешь. А смысл не сверху дела, а внутри.

— Видали? — воскликнул Славка, обращаясь к Виктору Львовичу. — Для него человек ищущий не существует. Они таких презирают. Их идеал: плоский, зеленый — лег на газон, и не видно.

— Дурак ты, — нехотя сказал Федор.

Поднялся, подошел к окну, возле которого стоял Ваня, и стал смотреть на улицу.

Перед окном была троллейбусная остановка.

На остановке дружной кучкой стояли несколько зонтиков с авоськами и портфелями. Рядом гордо мокли два офицера. Им зонтики не полагаются по форме.

Дождь погасил все цвета, кроме серого. Серый цвет проникал в мысли, гасил желания. Но от ярких окон в доме напротив шла волна тепла и бодрости.

Ваня с трудом оторвал взгляд от призывного света в окнах и взглянул на хмурое лицо Федора с резким подбородком. На его борцовскую шею и рыжеватый ежик волос, еще влажный от дождя. Федор пристально смотрел в окно, каменно сжав губы. Комиссар тоже молчал. Ваня просто физически ощущал разъяренный взгляд Славки. Он прожигал спину насквозь, требуя боя.

— Не желаете разговаривать? Презираете?!

Ваня убедительно сказал себе, что Славкин вызов не имеет к нему отношения. Он не желал участвовать в бессмысленном разговоре, где каждый считает себя правым. И не видел нужды в разбирательстве. Пойди разберись, если у Димитриева один счет и к нему и к Федору, хотя и по разным причинам.

Гнев потихоньку улегся, и Ваня был даже благодарен Славке за то, что тот обходит истинную причину. Это было по-мужски.

— Не в этом дело, — сказал Федор.

— Тогда выкладывай, не ломайся. Нам, сереньким, хоть лучик света.

— Не ерепенься. Я про всех.

— Не понял? — сказал комиссар.

— Про всех, — повторил Федор, — я вообще недоволен. Не так всё.

Ваня был поражен. Они еще топчутся на одном месте, разглядывая следы драки, а Федор успел уйти вперед, и нужно напрягать зрение, чтобы увидеть то, что видит там он.

Славка взорвался:

— Черт! И что ты за человек, Федька?! Один пишем, два в уме. А я не умею читать мысли. Мне слова нужны! Если все не так, тогда выкладывай! Или просто свинство так заявлять.

— Спокойнее, Димитриев, — сказал комиссар, — уточни мысль, Федя.

Федор кивнул, скорее своим мыслям, нежели просьбе комиссара. Пригладил ежик от затылка ко лбу и сел за стол напротив Виктора Львовича.

Ваня почувствовал себя лишним. Федор ушел вперед. Со Славкой ему было не по пути. Оставалось единственное: уйти. Но его удерживал комиссар. С некоторых пор этот человек поселился в Ваниной душе, потеснив многих.

Федор покашлял в кулак, точно готовился к длинной речи. Ваня улыбнулся. Это движение и покашливание было характерным для комиссара. Федор перенял это незаметно для себя, как и многие ребята в группе переняли манеру мастера держать инструмент, двигаться, говорить. Даже невосприимчивый к новому, вялый Семенюк и тот, возражая Ване в разговоре, ухватился рукой за подбородок, почесал его пальцами, как бороду, и сказал: «Простите, не понял»…

— Почему нелады? — спросил Федор. — Думаете, драка просто? Накипело, расходимся… вот и взрыв. Но я про другое. Короче: почему в рабочий класс идет не главная сила? Кто идет в ПТУ? Да кто на десятилетку не тянет.

— Кроме тебя, конечно, — вставил Славка.

— Да, кроме меня, — не смущаясь, подтвердил Федор, — и еще некоторых. А другие? В рабочий класс от худой жизни…

Он резко повернулся к Славке и спросил в упор:

— Вот ты… Ты зачем пошел в ПТУ?

— Здрасте! Ты же сам меня уговаривал.

— Было. Думал, дай тебе дело — и прикипишь душой. А ты все: интересно — не интересно… как по зоопарку бегаешь. Вот где мы разошлись.

Славка смотрел на Федора долго, и лицо его не выражало ничего.

— Дуб ты, — наконец выдавил он. — Дуб. Крепок и несгибаем.

Федор вспыхнул.

— Может, и дуб. Зато не гнусь, куда ветер клонит. Не желаешь трудиться на благо, скучно на одном месте… Ты же это благо горстями черпаешь…

Он замолчал. И смотрел в пол, точно стыдился многословия, на которое его вынудили.

— А впрочем, что тебя казнить, — продолжал он со злостью, словно решил раз и навсегда высказаться. — Долдонят: учитесь, инженерами станете, врачами, а то и космонавтами. А не будете учиться — в ПТУ! Свинство это!

— Не совсем так, Федя, — сказал комиссар, — почитай газеты. Совместная работа школ и училищ, профориентация уже в школах. Много разных мероприятий.

— Трепотня на бумаге, — убежденно сказал Федор. — Если его величество рабочий класс, тогда почему не с пятерками? Почему не лучших? Выходит, я дурак, что сам пошел?

Ваня отодвинулся от окна и осторожно присел на ближайший трехногий стул, хотя целых было много. Они стояли рядами вдоль стен, ожидая своей очереди. И за каждым столом по одному стулу. Но Ваня опасался скрипом половиц разбить напряжение разговора.

Слова Федора вызывали в нем противоречивые чувства. С одной стороны, он сам думал так же, а с другой — комиссар был, как ни крути, представителем той части общества, которую Федор обвинял. Ваня был уверен, что комиссар уйдет от разговора, спрячется за расхожими словами, как это делал отец, дядя Боря, да и большинство старших, с которыми его сталкивала жизнь. И напряженно боялся этого, потому

— Видишь, Федор, как… — начал было комиссар.

Ваня перебил его, подгоняемый своим страхом. Так в детстве он заглядывал на последнюю страницу книги, если любимому герою грозила опасность.

— Виктор Львович, Федор прав. Я тоже так думаю.

Комиссар встал, заходил по комнате, по узкому проходу вдоль столов. Славка поспешно подобрал ноги, освобождая ему дорогу.

Комиссар походил еще немного и остановился перед Ваней.

— Скажите, Иван: если бы отец определил вас не в училище, а, скажем, в университет, вы так же считали бы себя обиженным?

Ваня встал.

— Вряд ли, — сказал он честно.

— А чем наше училище хуже?

Ваня чуть не рассмеялся ему в глаза. Сравнение было на уровне старого анекдота о старшине, который решил проблему пространства-времени, приказав солдатам рыть канаву от забора до обеда.

— Видите ли… — осторожно начал он, лихорадочно подыскивая слова, чтобы не обидеть комиссара и Федора. Славку он не принимал в расчет.

— Не виляй, — потребовал Федор.

Ваня рассердился.

— Вилять не приучены-с. В рабочем классе, если хотите, есть некая ущербинка. Снижение уровня…

Он замолчал и нерешительно взглянул на комиссара.

— Давай, давай, — с добродушной иронией разрешил комиссар, — весьма ценные, что характерно, наблюдения.

— Не стоит иронизировать. Это так. Я несколько раз имел счастье столкнуться… Да вот хотя бы у себя в школе. Этой зимой была у нас встреча выпускников прошлых лет. Все было на высшем уровне: горны, салюты, цветы, приветствия, речи… А затем начался опрос, кто чего достиг. Если, например, инженер, кандидат каких-то затертых наук, надцатый тренер футбольной команды класса «Ж» или на худой конец завотделом обувного магазина, — учителя гордятся: смотрите, каких людей воспитали! Каких высот наши ученики достигли! А была там парочка работяг и медсестра… так этих бедолаг чуть ли не жалели хором. Скажите мне, Виктор Львович: почему так получается? На заводе этот работяга ценнейший кадр, ему директор в рот смотрит, желания угадывает, а попадет он куда-нибудь в общество, сразу: «Вы рабочий? Учитесь? Надо, надо, голубчик, учиться дальше…» — как с дефективным или недоразвитым. Что-то я еще ни разу не слыхал, чтобы инженеру или врачу советовали учиться дальше. А им-то как раз и надо. Они, может, в институте с тройки на тройку переваливали, да и то не по первому разу… А теперь этот недоучка где-нибудь производство разваливает или людей калечит… А я не хочу, чтобы на меня смотрели, как на недоразвитого…

Ваня запахнул полы плаща и сел, ни на кого не глядя. И сразу же в голове засуетились невысказанные слова. Они казались Ване лучше, весомее тех, которые он произнес вслух. Он мучился ими и мучился молчанием комиссара и Федора. Обиделись? Черт его дернул за язык! А впрочем… Он сказал то, что думал, и ни одного слова не возьмет обратно.

— Всё так, — после долгого молчания сказал Федор.

Ваня благодарно улыбнулся ему и поднялся снова. Невысказанные слова бунтовали, требовали гласности.

— Я не знаю, Виктор Львович, откуда это пошло, но есть профессии престижные и не престижные. Ну, как… Да вот, например, я во многих домах наблюдал некий обязательный набор признаков духовной культуры: самовар, лапти на стене под иконами, теперь еще книги вошли в этот набор. А если детей учат музыке, то полонез Огинского… А ко всему, конечно, диплом, хоть какой, хоть гримера для радиотеатра… Вы говорите, отец, а ведь он меня в училище не по убеждению прислал, а в наказание, как в колодки… Мама скорее всего скрывает от знакомых, где я… Стыдится.

Комиссар сидел боком, одна рука на столе, другая на спинке стула, и смотрел в угол на почерневший от сырости бочонок с фикусом. На лице его лежала печаль.

— На днях я школьного физика встретил, — негромко сказал Слава, — уверяет, что не поздно еще и в школу вернуться… что не должен я губить способности в пэ… здесь.

Комиссар тряхнул головой, сметая с лица и души печаль. Теперь он был зол. Злость делала его непримиримым и толкала на немедленное действие.

— От крепостного права это! — заорал он и вскочил, грохнув кулаком по столу. — Вот оно где, наследие проклятого прошлого! Сто двадцать лет прошло, а сидит, сидит в генах и не дает дышать! Ну, скажите мне: кто населяет нашу страну сегодня? Кто? Потомки графов и князей? Черта с два! Потомки тех, кто шел по миру за недоимки, гнил в рабочих бараках и вкалывал по шестнадцать часов в сутки за гроши! А какой-нибудь писарь волостной управы или чиновник распоследнего разряда ходили в белых рубашечках, как же-с, не рабочая скотина — человек! Вот там-то, на окраинах, в трущобах, и рождалась мечта: вывести свое дитя в люди… чтоб и оно ходило в белой рубашке, при галстуке и не пачкало рук черной работой. Какой угодно ценой, но вывести! Раз не вкалывает на заводе, а перебирает бумажки в конторе, значит, достиг, вышел в люди! С той поры все переменилось: страна, строй, промышленность, общественные отношения, с лошади на трактор пересели, с телеги на ракету, рабочие имеют дело с электроникой, а мечта — вывести дитя в люди, в какие угодно, лишь бы не рабочим было — выжила, переселилась из трущоб в новые дома, в отдельные современные квартиры… Рабская психология, самое стойкое наследие… Именно отсюда, от трущобного мышления, пошли и престижные вещи, и престижные профессии, и представление о счастье как изобилии импортных тряпок и жратвы…

Виктор Львович замолчал, прошагал мимо кадки с фикусом к темному окну, прижался лбом к стеклу, но тут же резко отстранился, точно испугался, что стекло расплавится. Несколько секунд он стоял неподвижно, уперев взгляд в темень за окном, машинально теребя бороду. Общение с бородой всегда помогало комиссару обрести душевное равновесие. Когда он повернулся к притихшим ребятам, на лице его лежала тень глубокого раздумья.

— Знаете, как иногда бывает, — негромко сказал он и присел боком на подоконник, — вчера у человека все впереди, сегодня, а завтра оглянулся — все уже позади. Как в мясорубке: пропустил жизнь через себя, а внутри, кроме слоя жира, что характерно, ничего не осталось… Это к вашей мысли, Иван, о престижной суете среди тупиц. Стоит ли принимать дробные числа за целые? Ваша жизнь, парни, должна быть гордой, без рабства в душе. Наше с вами дело — самое престижное на земле, мужское дело: соединение рук и ума. Говорят: «Не сотвори себе кумира». Это о тех, кто сотворил себе кумир из престижности… А

2

Борис Иванович был в превосходном настроении. Новая модель благополучно пошла в серию, и завод выполнил квартальный план на сутки раньше срока. Предвиделись награды.

Он поднял крышку супницы и с вожделением понюхал густое облачко пара.

— Машенька, ты кудесница! О-о, зелень? Откуда?

— Ваня после занятий заехал на базар. Привез овощи, и тебе теперь не нужно беспокоиться.

Борис Иванович был приятно удивлен. Ваня скромно сидел на своем месте, по левую руку дяди и смотрел в пустую тарелку, ожидая, пока дядя нальет себе суп.

— Понимаешь, сынок, такой камуфляж, — с раскаянием сказал Борис Иванович, — все это время я был страшно занят, даже брился на работе… Мы с тобой еще ни разу как следует и не поговорили. Тебе нравится в училище?

— Спасибо, дядя Боря, все нормально.

— Мастер придирается? Говорят, он молод и строг.

— Все верно.

— Ну-у, придираться — это не дело, как-никак, ты не с улицы пришел.

— Не беспокойтесь, дядя Боря, все в норме.

— Моя помощь нужна?

— Спасибо, дядя Боря, не нужна.

— Та-ак… Ну, а кормят как?

— Спасибо, дядя Боря, прилично.

— Ну, а товарищи твои новые?.. Ты подружился?

— Естественно.

— Смотри, сынок… будь осторожен в выборе. Там ведь, знаешь, разные ребятишки…

— Вы совершенно правы, дядя Боря. Разные.

Борис Иванович налил себе супу, посыпал зеленью и стал намазывать горчицу на кусок черного хлеба. Настроение у него заметно испортилось. Ваня по-прежнему был за ледяной стеной. Борис Иванович почувствовал, что у него недостает терпения ждать, пока стена эта растает сама.

Мария Кирилловна старалась не задеть ложкой дно тарелки, чтобы не производить лишнего шума. Она хорошо знала мужа и считала себя сейчас на боевом посту.

— Н-да-а-а, — протянул Борис Иванович раздраженно, — трудно с тобой. Я все ждал, что ты сам поймешь… Может, тебе плохо с нами? Может, я тебя обидел? Говорить со мной по-человечески и то не желаешь!

Ваня положил ложку и вытер рот салфеткой.

— Почему же, дядя Боря? Вы спрашиваете — я отвечаю.

— Это ты считаешь ответами? Как на допросе! Я ведь тебе не чужой, слава богу. Что там у вас произошло с отцом, не знаю и знать не хочу. Это ваше дело.

Ваня опустил глаза. Если не чужой, тогда почему «ваше дело»?

— Но я несу за тебя ответственность перед братом, понимаешь? И я хочу, чтобы ты понял, что труд — основное занятие человека. Только полезный труд на благо общества может…

Ваня рассматривал ссадины на костяшках пальцев. Пространная речь дяди была нацелена в никуда. Ване было искренне жаль растраченной попусту воспитательной энергии. «С ума сойти, — думал он, — я для него все еще в коротких штанишках… Какую ответственность? За внешние проявления или за мое внутреннее постижение жизни? О чем он говорит?»

Ваня осторожно поддернул рукав и взглянул на часы. В семь Аленушка будет ждать его возле «Молнии». Пока время еще есть… А вдруг дядя решит за сегодняшний день наверстать упущенное время? Хорошенький получится камуфляж, если придется сказать, что сегодня у него нет времени воспитываться…

А Борис Иванович продолжал говорить, приводя примеры из собственной биографии и биографии брата, которую Ваня знал наизусть. Может, Борису Ивановичу и казалось свежим утверждение, что только труд сделал из обезьяны человека и что терпенье и труд все перетрут, — Ваня этого не находил. Он чувствовал, что еще немного — и у него начнут болеть все зубы сразу. То ли от «свежих» мыслей дяди, то ли оттого, что сегодня и без того был трудный день.

На литературе Софья Ивановна прочла сочинение Вани на свободную тему. Стряпня немудрящая, но Софье Ивановне она чем-то понравилась.

«Он часто сидит возле наших дверей на складном стуле и слушает улицу. Мимо него идут люди по своим делам. Он завидует им. Завидует не их молодости и не тому, что они останутся жить, когда его не станет. А тому, что они идут на работу и нужны другим.

Он не ходит на работу. Он пенсионер.

Иногда он берет за руку свою внучку и идет на свидание с собой. С тем собой, который был раньше. Его молодость не стареет. Самый большой угловой дом на нашей улице он построил после войны, на месте разрушенного бомбой. А громадный, кирпичный с колоннами — сразу после революции. В нем жили горластые парни с рабфака. Они пели: «Наш паровоз вперед летит…» — и мечтали о мировой революции. С годами дом несколько раз менял свой цвет. Сейчас он красный с белыми колоннами.

Он стар и пережил три войны. Его руки холодны как лед — потому, что отдали людям все свое тепло. Я часто хочу спросить его: «Что такое счастье?» И не спрашиваю, потому что не знаю, смогу ли я хоть когда-нибудь ответить на этот вопрос так, как ответит мне он: «Счастье в том, чтобы не унести с собой и крупицы тепла».

Когда она кончила читать, ребята долго молчали. Сочинение не походило на привычное школьное сочинение, и они не могли никак решить, хорошо это или плохо.

Первым, как всегда, решился Дорда.

Все обрадовались. Ваня услышал, как впереди него шумно вздохнул Вагин, и отрешенно подумал: «Высмеет Дорда…» Но Толик был непривычно серьезен.

— У нас пока нет биографии, правда? — спросил он. — Белосельский прав. Я где-то читал, что жизнь дана один раз, но можно прожить ее, как одну, а можно и как десять в одной. Я с этим согласен… Я хотел сказать… Герой книги — это ведь отношение к жизни, верно? У Белосельского тоже отношение…

— А я не согласен, — сказал Сеня Вагин, — конечно, у Белосельского здорово получилось, только мне не нравится. Разве старик один этот дом строил? А то, что у него руки холодные, так это еще не доказательство. У нашей бабки руки тоже холодные, а она за всю жизнь никому добра не сделала… ее даже родные не любят, не то что чужие.

Ребята засмеялись, начали отпускать шуточки, но Сеню было трудно сбить. Он был невозмутим и строг прокурорской строгостью.

— Если человек всю жизнь работает, какая же это заслуга? Без работы человеку нельзя. Заслуга — когда подвиг, когда жизнь на карту ставят. И потом, мы металлисты, а если для Белосельского главное — дома строить, пусть идет в строительное училище!

— Сенька, что ты

Сеня упрямо наклонил голову и сунул руки в карманы. Он никогда не сдавал позиции без боя, тем более сейчас, когда был убежден в своей правоте.

— Мы будем слесарями, и надо учиться работать как следует, а не в облаках летать…

— Витать, — машинально поправил Ваня.

Разгорелся спор. Одни поддерживали Сеню, другие Ваню.

— Хорошо работать не заслуга, Вагин прав, — утверждал Федор, — мечтать можно. Смотря о чем и для чего… Манилов тоже мечтал. А что еще старик сделал, кроме домов?

…Мария Кирилловна уронила ложку, Ваня вздрогнул.

Дядя еще продолжал говорить, и Ваня с удивлением услышал последнюю фразу:

— Вообще-то, я тобой доволен. Ты выполняешь волю отца, и это меня радует. Из училища на тебя никаких жалоб не поступает. Я написал Георгию обо всем. Думаю, он тоже будет доволен.

— Спасибо, дядя Боря.

— Ну, что ж, сынок, я рад, что мы с тобой наконец поняли друг друга. Давай, двигай вперед, трудись; и все образуется.

Борис Иванович был доволен разговором и Ваниным послушанием.

— Ванечка, принеси, пожалуйста, из холодильника бутылку «Байкала», — попросила Мария Кирилловна.

Возвращаясь из кухни, Ваня услышал нервный шепот Марии Кирилловны:

— Борька, сказать ему, что Георгий звонил?

— Погоди, Машенька, Жорка крутит туда-сюда… То требовал «ежовых рукавиц», чуть ли не голодом держать, и вдруг… Нельзя так. Парень только вошел в русло, попривык…

Ваня разволновался. Значит, отец звонил? Почему же они скрывают? Просто так отец не будет звонить… А вдруг домой?!

Он сел на тумбу для обуви, чтобы собрать воедино скачущие мысли и успокоиться. Но успокоения не пришло, проснулась тоска по матери, захватила с такой силой, что хоть волком вой от невозможности увидеть мать сию минуту.

Позвонил звонок. Ваня открыл дверь и увидел Сергея. Он был пасмурен, с влажными глазами и вялыми движениями.

— Что с тобой? — забеспокоился Ваня. — Проходи…

Ваня отнес «Байкал» тетке и провел Сергея на кухню.

— Что случилось? — спросил он, тревожась, и от этой новой тревоги его собственная отошла в тень.

Сергей сел на табуретку и сгорбился, свесив руки между колен.

— Славка из училища уходит.

— Как уходит? — не понял Ваня. — Совсем?

Сергей промолчал. Ваня смотрел на его стриженую макушку. Сквозь черный ежик беспомощно просвечивала белая кожа.

— И куда?

— В колледж.

— Какой колледж?

— В мореходку на Каменном острове. Ребята ее так зовут. Там у него приятель нашелся. Сказал, что примут Славку, лишь бы здоровье не подвело…

— А Марина Павловна?

— А что Марина Павловна? Славка с Федькой чуть не подрались сейчас… А бабушка сказала, что человек имеет право на ошибки… И что вообще никто не имеет право приказывать человеку, кем быть.

— Та-ак, — сказал Ваня неопределенно.

По всем правилам игры, в которую судьба и родители играли с ним, он должен был бы сейчас позавидовать Славке. Но зависти почему-то не было.

Было неясное чувство вины и понимание своей невольной причастности к Славкиному бегству из училища. «Да, да, именно не уходу, а бегству», — подумал он и спросил:

— Может, Федор его уговорит?

— Не-ет… Славку не уговоришь.

— Допустим… Послушай, Серенький, может, это и к лучшему? Наверное, мореходка ему ближе по характеру? Да не горюй ты так уж. Твой брат не дурак, знает, что делает.

Сергей вздохнул. Он продолжал сидеть, не поднимая головы, и от всей его фигуры шла горькая волна печали.

— Так не годится, — сказал Ваня обеспокоенно. — Трагедии нет. Твой брат жив и здоров.

Сергей поднял голову. В глазах его стояли синие слезы.

— Я не поэтому, — сказал он сердито. — Думаешь, я радовался, когда он в ПТУ пошел? Как же… Мало меня тыкали носом из-за этого? Я по другому… Я же был в училище, видел… Там этот самый комиссар что надо, и Федор там, и… Я бы ни за что от товарищей не ушел. А ему наплевать. Обидно…

Слеза не удержалась и скатилась по щеке. Сергей отвернулся, стыдясь слабости, и поспешно стер ее след ладонью.

— Я тебя понимаю, — сказал Ваня. — Однажды отец поехал по делам в Колхиду и взял меня с собой. Красота там такая, что дух захватывает… Думал, что век не захочу домой в камень, асфальт… И знаешь, когда отец сказал, что пора возвращаться, я обрадовался и не мог дождаться, когда наконец сядем в поезд. Я все думал: почему? Потом понял: у меня там не было товарищей… Серенький, ты же не в силах сделать Славку другим?

— Не могу, — печально сказал Сергей.

— Значит, придется принимать его таким, какой он есть.

— Не получается, — еще печальней сказал Сергей.

Ваня улыбнулся и похлопал Сергея по плечу.

— Ничего, старик, со временем научишься. Пойдет Славка на корабле вокруг света, увидит незнакомые страны, привезет тебе ветку коралла… ты еще гордиться будешь братом.

— Ну и пусть, — упрямо сказал Сергей. — Хоть сколько угодно. А я Вальтера никогда не брошу… и тебя тоже.

Ваня поперхнулся улыбкой. Тоска по матери выползла из тени и защемила сердце. Он взглянул на часы. Было без двадцати семь. Впервые за весь день он пожалел, что договорился встретиться сегодня… А телефона у Аленушки нет.

— Послушай, Серенький. Мне сейчас нужно уйти… Ненадолго, ты не сердись. Хочешь, иди в мою комнату, подожди меня, ладно? Там на тумбочке новые журналы. Я скоро.

Сергей кивнул.

— А «Техника — молодежи» новая есть?

— Есть. И «Вокруг света».

Ваня решил, что за двадцать минут он вполне успеет дойти до «Молнии» пешком.

Даже сейчас, несмотря на нервозное состояние души, он не хотел отказать себе в удовольствии общения с улицей. Ваня долго не мог понять, чем его так привлекают ленинградские улицы, чем же отличаются они от виденных в жизни и в кинофильмах улиц других городов? Потом понял. Низ, первые два этажа, которые занимали магазины со стандартными квадратными витринами, ателье, кафе, — такие же, как и везде. А вот верхние этажи — неповторимые. Их не сравнить ни с чем.

Вот, например, дом: высокий, важный купчина, с надутыми, точно щеки, полукруглыми выступами по бокам. На крыше круглая башня с колоннами, точно макет Исаакия, но без шпиля.

Рядом — пятиэтажный, из серого пупырчатого камня, будто и в жару мерзнет, а для тепла опоясался широким лепным балконом под самой крышей.

Так и кажется, что выставил сумрачный домина каменный лоб и задумался навеки.

А на следующем, шестиэтажном, с разными окнами, каждый этаж будто сам по себе — выстроились отдельные домики вдоль крыши… Башни, арки, выступы, беседки… Если смотреть

Город, существующий одновременно в разных веках. Прошлое и настоящее живет на одной улице.

Ваня не рассказывал о своих наблюдениях и мыслях Аленушке. Боялся, что она не примет их, и тогда появится между ними предел понимания. Этот предел хуже ржавчины может погубить самую крепкую дружбу.

Но именно сегодня он собирался осторожно ввести Аленушку в свой загадочный мир верхних этажей. Ему было там пусто одному.

Аленушка уже ждала его возле кинотеатра. Стояла лицом к мостовой и задумчиво наворачивала на палец пушистый хвостик косы.

— Здравствуй, — сказал Ваня, подойдя к ней сзади.

Они виделись сегодня в училище, но это слово Ваня любил и знал, что сейчас оно прозвучит иначе, значимей.

Аленушка обернулась. В янтарных глазах вспыхнула радость сбывшейся надежды.

— Здравствуй. Я боялась, что ты опоздаешь.

— Почему?

— Ну, я не знаю… Мало ли что. Все же бывает, правда?

— Правда. А ты ждала бы или ушла?

— Ждала. Ты бы все равно пришел, правда?

— Пришел. Даже из космоса.

Аленушка улыбнулась. Она любила фантастику, и в ее улыбке было знание предмета.

— Тогда бы ты не пришел, а прилетел.

— Нет, сначала бы прилетел, а потом пришел.

— Вот видишь, пришел бы, а меня нет. Разве это хорошо?

— Это ужасно, Аленушка. Ты, пожалуйста, не уходи.

— Я не уйду.

В ее словах была вера в себя и в него. Ваня невольно вспомнил о Славке.

— Знаешь, Димитриев уходит из училища.

Аленушка удивилась. Непонимание изменило ее лицо, и перед Ваней оказалась не прекрасная девушка, а девчонка с открытым ртом.

— Как уходит? Почему? Зачем?

Ваня пожал плечами. Он страшился, что Аленушка может узнать о драке. Он чувствовал, что она будет оскорблена, хотя многие девчонки на ее месте были бы польщены. И может быть, именно поэтому ему стала так дорога Аленушка, а не те, другие…

Девчонка стиснула кулачки и потребовала со школьной категоричностью:

— Вы же товарищи. Вы должны его уговорить! Он не имеет права!

— Имеет, — сказал Ваня. — Человек имеет право сам выбирать свою дорогу. Разве это плохо?

Девчонка исчезла. На ее месте снова стояла девушка с русой косой и янтарными доверчивыми глазами. Встревоженная девушка.

— А ты? — спросила она тихо. — А ты… не уйдешь?

Ваня вспомнил подслушанный разговор. Вернее, не вспомнил — он был все время в нем, с той самой минуты, когда он услышал и осмыслил его. То уходил на задний план под давлением чужих бед, то снова возникал, заставляя сердце биться с удвоенной силой. Может быть, Аленушке передалось его состояние? Он вспомнил печальную макушку Сергея, комиссара, с его страстной верой в необходимость умелых мужских рук, и подумал, что, в конце концов, он сможет поехать на несколько дней и повидаться с матерью.

— Я не уйду, Аленушка…

Она не поверила. Может, она знала его лучше, чем он знал себя? Говорят, у любящих женщин это бывает… Или почувствовала неуверенность ответа?

— Я не смогу уйти, понимаешь?

— Даже… а если твой отец прикажет?

Ваня расстроился. Неужели он так очевидно мягкотел, что даже Аленушка это видит?

— Даже. Через три месяца я получу паспорт.

— Это имеет значение?

— Не знаю. Мне кажется, имеет. Для полноценности.

Она улыбнулась с доверием и нежностью.

— Ты хороший… и гордый!

Аленушка сказала это с таким убеждением, что Ваня поверил ей.

— Знаешь, комиссар как-то рассказывал нам, что во времена Ивана Грозного люди давали клятву служить своей родине, кто во что пригодится. Можно, конечно, по-разному понимать это. Я понимаю, что человек должен быть там, где он необходим. Именно он. И его знание. Здесь я это чувствую. Как бы тебе это объяснить?.. Видишь ли, у меня есть руки и есть голова… Мне кажется, я многое смогу сделать, соединив их. И не только для себя смогу. Понимаешь?

— Да, — сказала Аленушка.

Ваня взял ее за руку, и они медленно пошли по улице, соединившей в себе прошлое, настоящее и будущее.