Когда кончается детство

Александр Владимирович Чхаидзе

Когда кончается детство

Ку-ку, Тина Иосифовна!

Солнечный зайчик медленно сместился по полу и вполз на кровать. Тина закрыла лицо рукой, но зайчик упрямо пробивался между пальцев и разгонял сон.

А Тине не хотелось просыпаться. Хотелось увидеть сон, сладостный сон о детстве.

Пока что все было, как прежде: солнце на исходе лета спозаранок врывалось в комнату, весело било в лицо, и тут же почти одновременно с солнцем входила мама и затемняла окна, чтобы дочка могла понежиться в постели.

Вот и сейчас Тина услышала сквозь сон, как вошла мать и задернула шторку. Потом почувствовала на себе ее взгляд, но глаз не раскрыла, а только улыбнулась слегка. Обычно после ухода матери сон опять одолевал Тину, и она спала, пока бесцеремонный солнечный зайчик не находил щели в зашторенном окне и не взбирался к ней на лицо.

В эти-то часы обычно и снились ей сны, словно их приносили золотистые лучи августовского солнца.

И сейчас Тина ждала сладостного сна о детстве, но его не было. Она раскрыла глаза. Потянулась к крошечным часам, висящим на стенке. Было около восьми. Она окончательно проснулась, собралась с мыслями и поняла, что не только раннее солнце помешало ей выспаться. Тина всю ночь спала плохо, мысли о предстоящем дне не давали ей покоя.

Сегодня она в первый раз пойдет в школу, в ту самую школу, где пять лет назад получила аттестат зрелости.

Прошло пять лет…

Много это или мало? Потом, с годами, когда уже почти вся жизнь останется за плечами, возможно, пять лет и не покажутся большим сроком, но от восемнадцати до двадцати трех — это огромный срок! Тогдашние пятиклашки теперь учатся в десятом, и, может быть, некоторые из них помнят синеглазую Тину Геловани с длинными косами. Совсем такую, как вот эта, что улыбается с фотографии у окна.

Тина смотрит на снимок. Ясно, словно это было вчера, она помнит, как Рамаз Хуцишвили попросил ее остановиться у залитой солнцем стены и навел на нее свой знаменитый на всю школу «Зоркий». Это было после последнего выпускного экзамена. Потом Рамаза призвали в армию, и он уехал далеко, а карточку прислал из армии.

Наверное, многие в школе помнят Тину синеглазой девчонкой с длинными косами… С учениками еще куда ни шло, но как ей держать себя с бывшими учителями?

Припомнилась первая встреча с заведующим отделом просвещения.

Тина знала его, хоть и не была знакома: раньше он преподавал историю в соседней школе.

Это был пожилой близорукий мужчина в очках с толстыми, выпуклыми стеклами.

Тина никак не могла разглядеть его глаза. Поначалу чувствовала неловкость и сбивчиво рассказывала о себе и о цели своего прихода.

— Жилплощадь у вас есть? — неожиданно прервал ее заведующий.

Вопрос несколько огорошил Тину, и она не сразу ответила:

— Да… я местная.

Заведующий оживился.

— Очень хорошо! — Он заглянул в расчерченный лист бумаги, лежащий перед ним на столе. — Какую школу окончили?

— Первую.

Заведующий снял очки, и Тина увидела его усталые, добрые карие глаза.

— Очень хорошо, — повторил он, опять надел очки и, сдвинув кустистые брови, принялся изучать график, расчерченный наподобие шахматной доски. На одной из клеток он задержал палец, поднял голову и посмотрел на Тину. — Значит, окончили первую школу? А что, если бы вам опять вернуться туда? Там есть часы по грузинскому языку и литературе.

В ту минуту Тина не могла представить себе неловкость, вызванную возвращением в родную школу. Напротив, даже обрадовалась такому предложению.

Выйдя из кабинета, она увидела в приемной комнате множество народа и вспомнила слова знакомых о том, что учителю не просто найти работу в городе. А вот у нее все сложилось настолько удачно, словно заведующий отделом просвещения только и ждал ее.

На следующий же день Тина пошла в школу.

Ей долго пришлось искать директора в опустевшем здании.

Наконец откуда-то сверху донесся его голос.

В коридоре третьего этажа Давид Гавашели выражал свое недовольство пятнистой, как семейство жирафов, бригаде маляров. За прошедшие пять лет Гавашели почти не изменился. Волосы и усы всегда, сколько помнит Тина, были у него белые как снег. Но густые черные брови и живые глаза молодили его. Гавашели был одет в легкие парусиновые брюки и бархатную куртку. Видимо, в эти дни он не ждал никого в школе, а дома не сиделось без дела.

Когда Тина увидела его, он очень походил на хозяйничающего по дому старика пенсионера, который проработал весь свой век и просто не в силах оставаться без дела.

Гавашели не удивился Тине. Молча пожал ей руку, сказал: «Поговорим в кабинете» — и пошел вперед по коридору, разглядывая свежевыкрашенные стены и оконные рамы.

Открыв дверь кабинета, он пропустил Тину вперед, сел за покрытый зеленым сукном стол и некоторое время внимательно смотрел на свою бывшую ученицу.

— Очень рад, что не забыла школу! — сказал он наконец.

Тина смутилась. Почувствовала, как залились краской щеки. Хотела было объяснить, что все случилось помимо ее воли, что это заведующий отделом просвещения предложил ей работать в первой школе, но лицо Гавашели выражало такое искреннее удовольствие и радость, что Тина испугалась, как бы не огорчить старика.

— Вчера позвонил мне Виктор Барбакадзе. «Не знаешь ли, говорит, некую Тину Геловани?» Как же не знаю!.. — ответил я. — Моя бывшая ученица… «Так вот эту ученицу мы направляем к вам учительницей». Обрадовался я, откровенно тебе скажу, очень обрадовался!

— Есть у меня одно сомнение, уважаемый Давид… — выдавила из себя Тина и решила, что впредь так и будет называть директора школы.

— Я слушаю, — Гавашели внимательно смотрел на нее.

— Трудно учить… быть строгой с учениками, когда все вокруг напоминает детство.

— А иногда и собственные проделки? — засмеялся Гавашели.

— Вот именно! Чувствуешь себя как-то скованно, неловко…

— Трудно придется, — кивнул Гавашели. — Очень трудно. Особенно потому, что до тебя в этом классе преподавала Мариам Хундадзе. Но ничего, поможем.

— Я слышала, что она вышла на пенсию. Хотела повидаться с ней, да, говорят, на даче она еще.

— Постарела наша Мариам… Думаем в этом году справить ей юбилей, проводить достойно. Между прочим, — Гавашели усмехнулся и хитро сощурил глаз, — мне тоже предложили выйти на пенсию. Конечно, вежливо, культурно, почтительно, но нет! Как сказал Тарас Бульба: «Есть

В эту минуту директор был тем Давидом Гавашели, который преподавал Тине в старших классах русскую литературу. Была у него привычка: назвать какого-нибудь литературного героя, вспомнить начало его крылатой фразы, а уж тот из учеников, кого он назовет, должен был закончить эту фразу.

Тина, как в былые времена, живо вскочила, словно бойкая ученица, и сказала:

— «Есть еще порох в пороховницах!» — так говорил Тарас Бульба.

Оба рассмеялись.

— Вот именно, — заметил Гавашели. — За это-то я и ставил тебе пятерки.

Зазвонил телефон.

Гавашели снял трубку.

— Да, да… Здравствуйте. Очень приятно…

Он внимательно, хоть и без особого удовольствия слушал кого-то. Тина заметила, что морщин на его лице стало заметно больше.

Мембрана в телефонной трубке перестала дрожать.

Тогда заговорил Гавашели:

— Это все мне понятно, но принять учеников больше установленной нормы мы никак не можем. Пусть разделят между другими школами! Я очень рад, что родители предпочитают нашу, но другого пути не вижу. — Опять задрожала мембрана в трубке, и Гавашели поморщился. — Если это приказ, делать нечего.

Гавашели недовольно положил трубку и пожаловался Тине:

— Помнишь на Приморской улице неполную среднюю школу? Так вот ее временно закрывают, решили достроить этаж и переделать под интернат. А учеников распределили по другим школам в зависимости от районов. Мы тоже приняли довольно большую группу, но продолжают звонить, просить: «У вас традиции, вы лучшие в городе…» И всякое такое. Ну можно ли всех принять, скажи на милость?

Хоть Гавашели и ворчал, но было заметно, что в душе он рад доброму имени своей школы.

Дверь кабинета открылась, заглянули маляры.

— Иду, иду! — крикнул им директор и поднялся.

Тина тоже встала.

Гавашели подал ей руку.

— Сейчас в школе никого, кроме меня и завхоза. — Он задумался, припоминая что-то, потер рукою лоб. — Да, встретимся двадцать пятого, в двенадцать часов на педсовете. Тогда поговорим поподробнее…

Так закончилась первая встреча с Давидом Гавашели.

И вот наступило двадцать пятое августа.

Сегодня на двенадцать часов назначен педсовет. И Тина немного волнуется.

Ее взгляд опять задержался на фотокарточке, висящей у окна, и вдруг захотелось сравнить, увидеть, насколько она изменилась за прошедшие пять лет.

Тина отбросила одеяло, вскочила, подбежала к окну и сняла со стены фотографию.

Потом подошла к зеркалу, но в комнате царил полумрак. Пришлось отдернуть штору.

Комната наполнилась светом. Тина подошла к зеркалу.

Пожалуй, больше всего изменила ее короткая стрижка. Долго не могла она расстаться с косами, но в конце концов мода взяла свое. К тому же невысокая ростом и тоненькая, с косами она казалась девочкой.

Одеваясь к институтскому выпускному вечеру, она вдруг ужаснулась: «С завтрашнего дня я учительница. Как же я войду в класс в таком виде?» По пути в институт зашла в парикмахерскую и оставила свои косы в руках у болтливого парикмахера с золотым зубом. «Даю гарантию, что эти косы вы увидите на сцене, и не где-нибудь, а в ансамбле Сухишвили!» — сверкнул парикмахер напоследок своим зубом.

А вот снимок, сделанный в тот же день на верхнем плато фуникулера. Фотограф еле унял их, завтрашних педагогов. Тина внимательно рассматривает улыбающиеся лица. Улыбаются все, даже гроза студентов — преподаватель политэкономии.

Вот староста группы — Гиви Тамлиани. В тот вечер они выбрали его тамадой. Были тосты, веселье, песни, танцы… Но какая-то грусть присутствовала во всем. Под конец они сидели тихо, как на самой серьезной лекции. И даже Гиви Тамлиани не шутил и не острил. Он с трудом подыскивал нужные слова. Он говорил о расставании и нерушимой дружбе. Это был последний тост. Лекторы вспомнили свои прямые обязанности и стали наставлять их, давать советы и поучать. Самые мягкосердечные из студенток прослезились.

Потом все встали и, облокотясь о перила, смотрели на город. Ночной Тбилиси роился миллионами светлячков.

Все молчали. Но чувствовалось, что думы их были о будущем, о завтрашнем дне. Наверное, они долго простояли бы так, если бы им не сказали, что уходит последний вагон.

В вагончике фуникулера были только они, официанты и дежурный милиционер…

На третий день после прощального банкета друзья принесли ей этот снимок. В ту же ночь Тина уехала в Батуми.

Она еще раз внимательно всмотрелась в фотографию. Потом в свое отражение. Похудела.

Тина вдруг вспомнила что-то, подбежала к двери и встала, прижавшись спиной к косяку. Оказывается, она выросла на целых три пальца! Прибавить к этому туфли на высоком каблуке и сиреневое платье, которое мама специально сшила к сегодняшнему дню, — и в школу пойдет совсем другая Тина…

Из второй комнаты донесся звон посуды.

Тина очнулась, поспешно накинула халат и вышла туда.

— Ты сегодня рано… — Саломе ласково смотрела на дочь.

Тина обратила внимание на то, что мать выглядит наряднее обычного. Наверное, она волнуется не меньше дочери, а может, и спала не лучше ее.

Когда, умывшись, Тина вернулась в комнату, Саломе подала завтрак.

— Поешь как следует, дочка.

У Тины почему-то совершенно не было аппетита, но, чтобы не огорчать мать, она принялась за яичницу.

Саломе принесла несколько гроздьев винограда, тугих, в каплях росы.

— Первый урожай нашего сада…

В крошечном дворе у Геловани росло единственное инжировое дерево, а по балкону вилась виноградная лоза. Это был весь их сад. Раньше Тина и ее подруги объедали виноград задолго до созревания.

— На солнечной стороне совсем хорош!

Тина попробовала несколько ягод.

— Да, совсем сладкий, — сказала она и встала.

Посмотрела на часы. Было около десяти.

Вошла в свою комнату.

В школу идти рано, но дома не сиделось.

«Пройдусь немного по городу», — подумала она и надела сиреневое платье.

Когда она причесывалась, вошла Саломе. Оправила на ней платье. Совсем так, как делала это в детстве.

Тогда они каждое утро вместе выходили из дому и шли до публичной библиотеки. Мать работала библиотекаршей.

Сегодня Тина уходила одна.

— Пойду я, мама.

— Еще рано. Куда ты спешишь?

— Пройдусь немного…

Тина поцеловала мать и вышла из дому.

Той же дорогой… на высоких каблучках

Геловани жили в тихом тупичке, в стороне от главной улицы.

Дорожный знак, висящий в начале тупика, категорически запрещал автомобилистам сворачивать сюда. Поэтому в жаркие вечера жильцы, не опасаясь машин, усаживались перед своими домами на скамейки и табуреты и коротали длинные летние ночи за разговорами и игрой в нарды.

Родители безбоязненно выпускали в тупичок маленьких детей, но строго-настрого наказывали им не выбегать на большую улицу.

В это утро здесь было пусто и тихо.

Тина на прощание помахала матери и прикрыла

— Доброе утро, бабушка Като!

Като по голосу узнала дочку Саломе.

— Дай бог тебе радости, чуть не обозналась!

Выйдя из тупика, Тина сразу включилась в ритм большой улицы и какое-то время шла без всякой цели, увлекаемая потоком людей.

Батуми еще не сменил летнего облика. Иностранных туристов и не в меру загорелых курортников вокруг было больше, нежели местных жителей.

Туристы обступили огромную пальму, похожую на раскрытый веер. Каждый хотел увезти на память фотографию, снятую на ее фоне.

Спортивного вида рыжий иностранец, увешанный двумя фото- и одним киноаппаратом, спросил Тину на ломаном русско-немецком языке, где находится краеведческий музей.

Тина указала ему дорогу.

Турист улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и, не зная, как выразить свою благодарность, навел на нее объектив одного из аппаратов.

Свежее утро, разговор с бабушкой Като, встреча с туристом — все это привело Тину в чудесное расположение духа.

На широких, наполненных солнцем улицах в это утро все казалось ей красивым: стройные кипарисы вдоль тротуаров и прохожие, мурлыкающий песенку чистильщик обуви на углу, старая знакомая Нуцы, дебелая мороженщица Тоня…

Тина шла по улице и невольно заглядывалась на витрины, в которых рядом с ней шагала невысокая девушка в сиреневом платье. Иногда Тина забывала, что она не одна, и одобрительно улыбалась своему отражению. Детей в городе стало заметно больше. Чувствовалось приближение учебного года.

Вот лиловые от загара мальчишки: видимо, все лето они не уходили с пляжа и сейчас бегут туда же. Самый старший гордо несет на плече автомобильную камеру. Самый маленький — пузатый крепыш — смешно семенит за товарищами.

Из книжного магазина вышел остриженный наголо мальчик. В руке у него новенький портфель. Лицо сияет.

Тина через витрину заглянула в магазин. У прилавка толпились дети. Может быть, среди них были ее будущие ученики.

* * *

Маленькая девочка, обеими руками ухватившись за ручку, тянула дверь на себя.

Тяжелая дверь не слушалась слабых рук.

Тина улыбнулась: так бывало и раньше. После ремонта плотники сменяли на парадных дверях ослабевшую пружину, и ученики младших классов не могли совладать с ней.

Тина приоткрыла дверь.

Девочка живо прошмыгнула в щель и хотела было побежать по лестнице, но, видимо вспомнив наставления матери, обернулась и поблагодарила.

— Ты здесь учишься? — спросила Тина.

— Да.

— В первом классе?

— Я в прошлом году была в первом, — обиделась девочка. — А теперь во втором.

— А что это ты пришла в школу? Ведь занятия еще не начались.

— Я хочу посмотреть на мои цветы.

— На цветы? Умница! Ступай.

Девочка тихонько пошла по коридору, но стоило ей свернуть за угол, Тина услышала легкий топот ее ног.

В непривычно тихом коридоре пахло известью, красками и парафином. В приоткрытые двери Тина увидела полную седую женщину в синем сатиновом халате с тряпкой в руках. Она вытирала парты.

— Тетя Машо!

Женщина обернулась. Присмотрелась, стараясь вспомнить стоящую в дверях девушку.

— Не узнаете, тетя Машо?

Старушка положила тряпку на парту, вытерла руки об передник и вперевалку подошла к Тине.

— Не узнаю. Погоди, погоди… Да ты же Тина! Верно?

— Я, тетя Машо!

Тина расцеловала старушку.

— Чуть не обозналась. Сколько же прошло лет, дай бог памяти, а?

— Пять лет. Как живете, тетя Машо?

— Раз еще работаю, стало быть, пока ничего, есть силы. Зашла школу свою посмотреть?

— Нет, направлена сюда учительницей, тетя Машо.

— Учительницей?! — Машо растерянно смотрела на Тину, не зная, как теперь вести себя: как со школьницей или как с учительницей…

— Ты смотри, времени-то и впрямь много прошло. Учительницей… Сколько раз я тебе ушки-то надирала, а? Теперь не стоит вспоминать. Не бойся, никому не скажу… Была у директора-то? Давид, верно, обрадовался тебе очень. Мы с ним соревнуемся. Сдается мне, вместе на пенсию пойдем… Ты на педсовет?

— Да, тетя Машо. Уже собрались?

— Некоторые пришли, наверху… Зайди потом, расскажешь мне всякого… Я любопытная.

Машо была одинокая женщина и жила при школе.

— Хорошо, тетя Машо…

Тина открыла дверь директорского кабинета.

Давид Гавашели сидел за столом и просматривал какие-то бумаги.

Кроме него, в кабинете была еще одна женщина лет сорока, а может, пятидесяти — определить ее возраст точно было нелегко. На ней был темно-синий костюм строгого, почти мужского покроя, подчеркивающий строгое выражение ее лица. Взгляд этой женщины заставил Тину опять почувствовать себя ученицей, и она в нерешительности остановилась в дверях.

Гавашели поднял голову и встал, потирая руки.

— Познакомьтесь: заведующая учебной частью Елена Голиадзе… А это наша новая учительница Тина Геловани.

Голиадзе, не вставая, протянула Тине руку с удивительно длинными и худыми пальцами.

Несколько дней назад она узнала о назначении в их школу новой учительницы. И это тогда, когда на место уходящей на пенсию Мариам Хундадзе она хотела устроить свою бывшую сослуживицу. В это утро Елена Голиадзе раньше других пришла в школу, собираясь поговорить с директором о волновавшем ее вопросе.

— Учебный год на носу. Нельзя рисковать. Провалим программу. Да и что в роно скажут, кому мы отдаем часы Мариам Хундадзе?

— Там скажут, уважаемая Елена Александровна, что вышедшую на пенсию заслуженную учительницу сменила ее иная ученица Тина Геловани.

— Да… Но, может быть, мы все-таки перераспределим эти часы?..

Именно в это время Тина открыла дверь.

Гавашели попытался шуткой рассеять неловкость.

— Между прочим, уважаемая Елена Александровна, наша новая учительница — моя бывшая ученица. А это немало значит.

— Еще бы, уважаемый Давид Георгиевич… — отвечала Елена Голиадзе, но улыбнуться не сумела.

Гавашели взглянул на часы.

— Все собрались?

— Да, — ответила Голиадзе, вставая. — Сейчас приглашу.

Она вышла.

Гавашели искоса взглянул на Тину, машинально листавшую какой-то журнал, и улыбнулся.

В коридоре послышался шум шагов.

Первой в кабинет вошла Софья Гелашвили. Такой же маленькой, аккуратной, со снежно-белой копной волос помнит ее Тина с первого класса. Даже мать Тины — Саломе — была ученицей Софьи Гелашвили, еще в гимназии.

Вот Платон Боцвадзе — учитель физики, сутулый, высокий, немногословный мужчина. Войдя в кабинет, он тут же сел в самом дальнем углу и развернул газету. Появилось еще несколько знакомых и незнакомых учителей.

Последней вошла в кабинет учительница географии Ольга Шавадзе.

Давид Гавашели, казалось, забыл о существовании Тины. Тине было неловко, что она словно притаилась за открытой дверцей шкафа, и она вышла вперед.

Первой ее заметила Софья Гелашвили.

— Кого я вижу! — обрадовалась старая учительница. — Тинико!..

— Тина Геловани направлена в нашу школу

Тина тут же попала в окружение своих бывших учителей.

Даже Платон Боцвадзе оторвался от газеты и сказал:

— Неужели прошло столько лет!

Гавашели обождал немного, потом постучал карандашом по стеклу стола и сказал:

— Начнем. Заседание педагогического совета объявляю открытым!

Началось

Педсовет проходил спокойно до тех пор, пока Давид Гавашели не сообщил о присоединении большой группы учеников из двенадцатой школы.

Сообщение это вызвало общее волнение — у двенадцатой школы была плохая репутация.

— Нам очень понятно ваше беспокойство, товарищи, — сказала, поднимаясь, Елена Голиадзе.

Тине не понравилось то, что она сказала «нам», словно выделяя себя и директора школы.

— Но в руководящих органах надеются, — продолжала Голиадзе, — что коллектив нашей школы поднимет академическую успеваемость нового контингента учеников на желаемую высоту и, как всегда, окажется в числе передовых.

— Нелегкое дело, — заметил Платон Боцвадзе и сложил газету.

— Это точно, — поддержал его кто-то.

— Вот мы и должны бороться с трудностями, — заключила Голиадзе. — Это наша первостепенная обязанность. Так учат нас партия и правительство. И я уверена, что наш коллектив преодолеет все трудности.

Потом были зачитаны графики и списки.

Тина узнала, что будет преподавать в восьмых, девятых и десятых классах грузинский язык и литературу и что в неделю у нее будет пятнадцать часов.

* * *

К школе свернул парнишка лет тринадцати-четырнадцати.

Он шел, азартно пиная ногами пустую консервную коробку, гремящую и подскакивающую на асфальте. В работе у него были обе ноги, но основная нагрузка, видимо, падала на правую — башмак на ней совсем ободрался и грозил вот-вот развалиться.

Это был невысокий крепыш в красной, выгоревшей от солнца майке, ловкий и подвижный, как ртуть.

Вот коробка после его удара застряла в ветвях лаврового дерева; пока она свалилась, мальчишка подбежал, принял ее на голову, сбросил на левую ногу и несколько раз ловко подкинул.

Вдруг мальчишка остановился: перед ним стояли ворота, похожие на футбольные. Искушение было слишком велико.

Он отсчитал одиннадцать шагов и поставил коробку для пенальти. Потом отошел назад, медленно разбежался.

Удар!..

Коробка в «девятке».

— Есть! — крикнул мальчик.

Коробка влетела во двор и разбудила щенка, дремавшего в тени под тутовым деревом. Щенок вскочил и зарычал воинственно.

Мальчишка не пошел во двор за коробкой. Радость его оказалась недолгой — на башмаке отвалилась подметка.

Он подобрал с дороги камень и принялся прибивать подметку.

…Мальчик в выгоревшей красной майке открыл дверь школы, вошел в вестибюль и с любопытством огляделся.

Там не было ни души.

Видно, ему понравилось то, что он увидел.

«Настоящий дворец! — подумал он и присвистнул. — Не то что наша казарма!..»

Он хотел выйти во двор, но, свернув из вестибюля в коридор, столкнулся с тетей Машо.

— Ты что тут делаешь? — строго спросила она.

— Пока что ничего.

— Насколько я понимаю, ты не наш. Верно? Отвечай!

— Как хорошо вы встречаете учеников! — усмехнулся мальчишка. — Я ваш с первого сентября.

— А из какой школы? — продолжала допрос тетя Машо.

— Из двенадцатой, — ответил мальчик.

— Пропало наше дело! — всплеснула руками тетя Машо и еще раз почти с испугом оглядела нового ученика. — Жили не тужили — и на тебе!.. Теперь все пойдет вверх дном.

Ее слова задели мальчишку за живое.

— Если бы нас спросили, нам ваша школа и даром не нужна. Тоже мне — образцово-показательная!..

— А чего же ты сегодня пожаловал? — помягче спросила Машо. — До учебы вон еще сколько.

— Да так… интересно на свой класс посмотреть.

— Ты в каком учишься?

— В восьмом.

— В котором восьмом?

— В восьмом «б».

— На втором этаже, в конце коридора… слева.

Мальчишка собрался было кинуться в указанном направлении, но Машо остановила его:

— Погоди! Сперва застегни воротник — не на улице! Приучайся к нашим порядкам.

Мальчишка застегнул воротник.

Взгляд тети Машо задержался на его башмаках. Она сокрушенно покачала головой и без слов указала на мокрую тряпку, расстеленную на площадке перед лестницей.

Мальчишка послушно вытер ноги и направился на второй этаж.

— Не шуми, там педсовет заседает! — крикнула ему вслед Машо.

Мальчишка кивнул.

Машо осталась довольна встречей. Узнав от директора, что к ним перейдет большая группа учеников из двенадцатой школы, она решила с начала же приучать их к порядку.

Мальчишка тихо прошел мимо директорского кабинета, откуда доносились приглушенные голоса. Хотел хоть краем глаза заглянуть туда, хоть через замочную скважину, но побоялся: как бы уборщица не следила за ним.

В конце коридора он остановился. Над одной из дверей было написано: «8 «б» класс».

Мальчишка открыл дверь.

* * *

А в это время на педагогическом совете Елена Голиадзе зачитывала список классных руководителей.

Все шло своим чередом, пока не встал вопрос о руководителе для самого трудного класса — восьмого «б».

Учителя один за другим под разными предлогами отказывались от такой «чести».

— С удовольствием… если б не возраст…

— С радостью… но мой класс на это не пойдет.

— Вы знаете… мое здоровье, сердце… К тому же я уверена, что восьмым «б» должен руководить мужчина.

Гавашели спокойно ждал, чем кончится спор.

И в это время раздался спокойный голос Софьи Гелашвили:

— Давайте поручим восьмой «б» Тине Геловани.

Тина с интересом прислушивалась к словам своих будущих коллег, однако такого оборота дела она не ожидала.

Все молча воззрились на нее.

Платон Боцвадзе отложил газету.

Только Гавашели не выразил удивления. Он оглядел членов педсовета и как ни в чем не бывало спросил:

— Что скажете, товарищи?

— Интересно, что скажет сама Геловани, — заметил кто-то.

— Да-да! — подхватила поспешно Елена Голиадзе. — В первую очередь нужно узнать мнение Геловани!

Она, очевидно, была уверена, что молодая учительница побоится ответственности и откажется. Тина почувствовала это и именно потому спокойно сказала:

— Я согласна.

…После заседания педсовета многие удивленно пожимали плечами и корили Тину излишней самоуверенностью. Только Платон Боцвадзе не сказал ни слова и молча пожал ей руку.

Когда Тина направилась к выходу из кабинета, Гавашели остановил ее:

— Погоди, пойдем вместе.

— Я хотела посмотреть школу, — сказала Тина, умолчав о том, что ей не терпится посмотреть свой класс.

— Сейчас. Я тебя провожу.

Один из них

Мальчишка в красной майке внимательно осматривал классную комнату. «Ну и что особенного, — думал он. — Ничего. Все уши прожужжали этой школой. А тут самый обыкновенный класс, немножко побольше нашего, вот и все! А перед началом занятий у нас тоже бывало так чистенько и аккуратненько…»

Мальчишка прошел между рядами парт. Над одной из парт кто-то основательно потрудился перочинным ножиком, и

Мальчишка насмешливо скривил губы: явно, работа пятиклашки: самое большее, из шестого кто-нибудь накорябал. Тоже в любовь играют!

Потом он примерился ко всем партам из тех, что стояли подальше от учительского стола, наконец выбрал предпоследнюю, у окна: отсюда хорошо была видна улица и двор по ту сторону улицы.

Мальчишка извлек из заднего кармана брюк бумагу и огрызок карандаша, круглым ровным почерком написал: «Это место занято Тамазом Миндадзе и Залико Менабде» — и вложил бумажку в воронку для чернильницы.

Из коридора послышались шаги. Залико бросился к двери, надеясь выскользнуть, но шаги были совсем близко. Он отбежал назад и спрятался за шкафом.

Гавашели и Тина шли по коридору.

— Все по-старому, все как было, — с грустной радостью говорила Тина.

Гавашели остановился около восьмого «б».

— Вот и твой класс!

— А восьмые, насколько я помню, всегда были на первом этаже, — сказала Тина.

— Теперь на втором. — Гавашели кивнул на окно. — Отсюда не так-то просто выпрыгнуть.

Тина даже вздрогнула, словно вдруг почувствовала весь груз взятой на себя ответственности.

Гавашели понял ее состояние и, хотя они были в коридоре одни, понизил голос:

— Я не хотел говорить при всех: будет трудно. Может, ты еще откажешься?

Тина упрямо покачала головой и взялась за ручку двери. Гавашели улыбнулся.

— Не бойся, класс пока что пуст. Войди, пообвыкни…

Тина открыла дверь, еще раз оглянулась на директора и вошла. Три ряда парт в залитой солнцем комнате. Непривычная, противоестественная тишина.

Она подошла к учительскому столу и села. Пятнадцать больших парт, выстроившись в шеренги, как бы надвигались на нее. Первого сентября сюда придет тридцать восьмиклассников, они наполнят комнату шумной и взволнованной жизнью…

Тина закрыла глаза, пытаясь представить эту картину.

Вот перед ней сидят аккуратно одетые мальчики и девочки и внимательно смотрят на новую учительницу… Тина зачитывает список. Потом спрашивает домашнее задание… «Ну, кто мне ответит?» Поднимается лес рук… Тина смотрит на учеников: которого вызвать? Вон в среднем ряду, на третьей парте: «Ну-ка, ответь мне»…

В комнате что-то стукнуло, словно все нафантазированное ею происходило наяву.

Тина открыла глаза.

К дверям крался на цыпочках невысокий крепыш в выгоревшей красной майке.

Залико воспользовался тем, что вошедшая в класс девушка села к нему спиной, и решил улизнуть у нее из-под носа.

— Стой! — крикнула Тина.

Залико остановился, обернулся.

Тина подошла к нему.

— Здравствуй!

— Здравствуйте! — неохотно отозвался мальчик.

— Ты из этой школы?

— Да.

— В каком классе учишься?

— В восьмом.

— В каком восьмом?

— В восьмом «б».

— В восьмом «б»?

— Ага.

— Как твоя фамилия?

— Менабде.

— А имя?

— Залико… Заал Менабде.

Тина с любопытством разглядывала мальчишку.

Залико тоже постепенно оправился от смущения. «Кто бы она могла быть? — думал он, глядя на стоящую перед ним девушку. — На учительницу непохожа. Верно, пионервожатая или практикантка…» Теперь он уже не спешил выскочить из класса. Он даже был рад, что появился человек, с которым можно поделиться первыми впечатлениями.

— Ты и раньше в этой школе учился? — спросила Тина.

— Нет. Нас перевели из двенадцатой неполной. Нашу школу временно закрыли, а учеников — кого куда…

Вот оно что! Стало быть, это один из тех, о которых сегодня столько говорили на педсовете. Неужели он так страшен, этот загорелый мальчишка с облупленным носом и красивыми каштановыми волосами, приглаженными так аккуратно, словно их лизал теленок.

— Сколько вас, переведенных?

— Шесть человек. Весь класс по разным школам раскидали. И сюда вот тоже шестерых: пять мальчишек и одну девочку.

— Ты, похоже, не очень рад, что попал сюда?

— А чему радоваться? Семь лет в двенадцатой школе проучились. Привыкли: учителя к нам, мы к ним. Да строгостями здешними пугают. Такие страсти рассказывают — не дай бог… Нет, там было лучше.

— А сегодня зачем пришел?

— Хотел свой класс посмотреть. И место себе подобрал заранее.

— Эта комната-то хоть тебе нравится?

Залико скривился и покачал головой.

— Что так?

— А чего хорошего? Загнали в конец коридора, да еще на втором этаже. К тому же в одном конце кабинет директора, в другом — учительская. Попробуй тут сбежать, если приспичит.

Типа вспомнила слова Гавашели о том, что выпрыгнуть со второго этажа не так-то просто.

— Вон какие вы страшные! В специальные классы вас загоняют.

— Это смотря для кого страшные…

— Какое же место ты себе выбрал?

— Вон то. — Залико кивнул на парту у окна.

— Почему так далеко? Тебе вот эта вполне по росту. — Тина указала на маленькую парту, примыкающую к учительскому столу.

Залико искоса взглянул на Тину. Подослана она, что ли, место ему подбирает? За первую парту советует сесть… Знаем мы таких…

— Вы-то сами давно окончили школу?

Тина улыбнулась, но ответила вполне серьезно:

— Не очень.

— Хотите, я скажу, почему выбрал такое место? Во-первых, когда не буду знать уроков, есть шанс спрятаться за чьей-то спиной. Не могу же я каждый день зубрить уроки! Во-вторых, отсюда улица видна — тоже время скоротать поможет. А тут торчи от звонка до звонка перед носом учителя. К тому же Тамаз побольше меня ростом и за этой партой не поместится. А мы с ним уже семь лет рядом сидим.

— Кто такой Тамаз?

— Кто такой Тамаз?.. Тамаз Миндадзе, мой друг. Хотели нас в разные школы направить, но не вышло: его отец сходил в отдел просвещения, разъяснил, что к чему. И опять мы вместе.

— А если б вас разлучили?

— Ни он, ни я не пошли бы в школу! — решительно ответил Залико.

— Что ж, значит, вы хорошие товарищи. Скажи-ка, пожалуйста: а как вы учились там, в двенадцатой школе?

Этот вопрос больше других пришелся не по душе Залико.

— Тамаз учился лучше меня.

— А ты?

— Я? Так себе: то ничего, то хуже… — ушел от прямого ответа Залико. — Ну я побегу… Ночью Тамаз должен был приехать из Цагвери. Наверное, ждет меня. До свидания!..

Залико вышел из класса.

Тина стояла в опустевшей комнате до тех пор, пока в коридоре не затихли его шаги.

Во сне и наяву

Миндадзе приехали поздней ночью.

Тамазу не терпелось покидать Залико. Он хотел сразу же побежать к другу, но мать не разрешила, сказала, что поздно.

Несмотря на усталость с дороги, Тамазу не спалось.

В дороге он купил одну книгу, и, хотя ему и раньше попадались захватывающие повести о партизанах, события, описанные в этой книге, были самые

Квартиру давно наполнила ночная тишина. Родители уснули. А Тамаз лежал в своей комнате и при свете электрической лампы взахлеб читал о подвигах легендарного разведчика.

У партизана была кличка «Моряк». Он в совершенстве владел немецким языком. Немцы искали его повсюду, а он, переодетый в форму немецкого офицера, тоже «искал себя».

Вот Моряк ловко пробрался в немецкий штаб и выкрал секретные документы.

— Хватит читать, сынок, спи! — слышит Тамаз голос матери.

— Сейчас, мама! — отвечает Тамаз и тут же опять забывает обо всем. Вместе с героем разведчиком носится по немецким тылам, уничтожает склады, взрывает мосты и каждый раз уходит невредимым из-под самого носа озверевших фашистов.

В ту минуту, когда Моряк, переодетый в форму гестаповца, достиг штаба эсэсовской дивизии и навел револьвер на опешившего немецкого полковника, Нино вошла в комнату сына и погасила свет.

Тамаз долго еще лежал в темноте и смотрел в потолок.

За окном ветерок раскачивал фонари, и странные тени скользили по стеклу. Иногда по улице проносилась запоздалая машина. Свет ее фар, как луч прожектора, прорезал комнату, и это напоминало фильмы о войне.

Мысленно Тамаз по-прежнему был с Моряком. Натянув одеяло по самый подбородок, он думал о его подвигах. Какие железные нервы и какая воля нужны были этому человеку! Ведь он на каждом шагу был один на один со смертью!

Однажды летом, отдыхая в деревне, Тамаз заигрался в футбол и на обратном пути заблудился. Ночь застала его в лесу. Вот тогда в первый раз Тамаз испугался по-настоящему. За каждым деревом ему чудилась засада, под каждым кустом что-то ползло, сверкая глазами. Первым побуждением было закричать благим матом и бежать, бежать куда глаза глядят, но он тут же понял, что такое бегство только больше напугает его и, сдерживаясь изо всех сил, медленно пошел в ту сторону, где лес как будто светлел. Скоро до него донеслись звуки песни, и он пошел на голоса. Лес поредел. Тамаз вышел на дорогу. Теперь нетрудно было дойти до дома. Он пошел. Все быстрей и быстрей и наконец побежал. Вот и двор с тремя высокими соснами, свет в окнах… Он перемахнул через плетень, взбежал по лестнице, открыл дверь комнаты и… упал…

Тогда Тамазу было двенадцать лет.

Он знал, что ни один из его ровесников — городских мальчишек — не сможет ночью пойти в лес, и все-таки стыдился своей слабости, в особенности после одного случая…

В комнате бабушки Кесы Тамаз случайно нашел старые, пожелтевшие от времени газеты. Бабушка сберегала их, чтобы стелить под тутовые листья для шелковичных червей. Почти двадцать лет пролежали газеты в сундуке. Воскового цвета, местами съеденные мышами, они были намного старше Тамаза, и, что самое главное, они были времен войны.

В одной из них Тамаз наткнулся на фотографию двенадцатилетнего партизана Шалвы Кахиани и довольно большую статью о его боевых делах. На мальчишке была теплая солдатская шапка-ушанка. Гимнастерку его украшал орден Красного Знамени и медаль.

Глядя на фотографию мальчика, Тамаз почувствовал не только восхищение, но и стыд и зависть.

Отец Тамаза воевал на фронте. О Шалве Кахиани ему не доводилось слышать, но он подтвердил сыну, что мальчишки его возраста совершили в эту войну много удивительных подвигов. Тамаз вырезал из газеты фотографию Кахиани, спрятал и не показывал даже Залико.

С тех пор Тамаз вырос на два года, а Кахиани из газеты по-прежнему оставался двенадцатилетним мальчишкой, но Тамаз все равно чувствовал себя младше его, ибо маленький партизан был настоящим героем.

Но в одно Тамаз верил твердо: будь сейчас война, он тоже был бы таким…

Свет уличных фонарей падает на его кровать. Тамаз держит в руках фотографию Шалвы Кахиани и думает о его судьбе: погиб он или дожил до победы? Если жив, то теперь ему должно быть лет тридцать пять. Но Тамаз не может представить его другим, не таким, как на снимке в газете.

Слышны тихие шаги.

Тамаз отворачивается к стене, закрывает глаза.

Входит Нино, поправляет одеяло на сыне и неслышно закрывает за собой дверь.

За окном раскачиваются уличные фонари, и в комнате скользят и перемешиваются неслышные тени.

…Сегодняшнее путешествие, захватывающая история разведчика Моряка, мысли о Шалве Кахиани — все перемешалось, слилось с реальностью…

Лагерь партизан в дремучем лесу. Огромные бородатые мужчины, вооруженные до зубов. Среди них Тамаз. Он тоже одет по-партизански: в теплый ватник, с шапкой-ушанкой на голове, в кирзовых сапогах. На груди крест-накрест набитые до отказа патронташи, по бокам — две гранаты, на груди — автомат…

Все заняты своим делом. Одна группа готовится к диверсии: ее задача — взорвать мост. Они осторожно несут в ящиках взрывчатку. От берега реки партизаны с ружьями наперевес ведут пленного немецкого офицера. Направляются к блиндажу командира отряда.

Пленный заметил Тамаза, остановился и что-то злобно пробормотал, но его толкнули в спину ружейным дулом, и он пошел дальше.

Вдруг издалека доносится:

«Шалва Кахиани к командиру!»

Тамаз вскакивает. Вот оно что! Кахиани тоже в их отряде! А он и не знал…

Зов повторился, на этот раз ближе.

«Кахиани срочно к командиру!»

Тамаз ищет глазами героя-мальчишку, но вокруг ходят одни бородатые великаны.

Из командирского блиндажа выбежал молодой партизан и направился к Тамазу. Почему-то он очень смахивает на чапаевского ординарца Петьку.

Молодой партизан подбегает к Тамазу:

«Шалва, не слышишь? Тебя командир вызывает!»

«Меня?!»

«А то меня…»

Тамаз с удивлением оглядывает себя. Из-под расстегнутой куртки поблескивает медаль и орден Красного Знамени… Ну конечно, он Кахиани! Иначе что ему тут делать?..

Он бросается к командирскому блиндажу, скатывается по лестнице и, немного запыхавшись, открывает дверь.

В тускло освещенной землянке над круглым столом склонились командиры. Они внимательно разглядывают большую подробную карту и негромко переговариваются.

В одном углу блиндажа Тамаз увидел пленного офицера, того самого, который что-то злобно сказал ему.

Тамаз постоял с минутку. На него не обращали внимания. Тогда он вспомнил, что надо доложить командиру о своем приходе, и громко сказал:

«Товарищ командир, по вашему приказанию партизан Шалва Кахиани явился!»

Командиры подняли голову, и в одном из них Тамаз узнал Чапаева. Чапаев оглядел Тамаза с ног до головы и улыбнулся приветливо:

«Подойди поближе!»

Тамаз отчеканил несколько шагов и остановился перед столом по стойке «смирно».

«Мы позвали тебя вот для чего, герой, — сказал Чапаев. — Фашисты взяли в плен нашего Моряка. Сам понимаешь — его непременно надо выручить. Долго обсуждали мы этот вопрос и решили, что тебе легче других будет справиться с задачей. Моряк сейчас находится

«Постараюсь, товарищ командир!» — козырнув, ответил Тамаз. От радости и волнения сердце у него готово, было выпрыгнуть из груди.

Петька подмигнул Тамазу.

Командиры переглянулись.

И только пленный офицер насмешливо щурился на Тамаза.

Чапаев повернулся к командиру в бурке:

«Что скажешь, Василь Исидорыч, доверим это дело маленькому грузину?»

«Парень что надо! — сказал командир в бурке и похлопал Тамаза по плечу. — Справится!»

Какое знакомое лицо у этого в бурке… Нос с горбинкой, орлиный взгляд… Да это же Киквидзе! Легендарный комдив Василь Киквидзе! Конечно, это он!

«Может, послать кого-нибудь вместе с ним?»

Тамаз хотел сказать, чтобы вместе с ним послали Залико, но вспомнил, что сейчас он не Тамаз Миндадзе, а участник Отечественной войны партизан Шалва Кахиани.

«Пойду один, товарищ командир!»

«В таком случае выполняйте приказ!»

«Есть!» — Тамаз повернулся кругом на каблуках и направился к выходу.

«Будь осторожен, генацвале!» — услышал он голос Киквидзе.

Тамаз невольно покосился на пленного немца: у того между клыков горящим угольком сверкал золотой зуб.

…Что-то загрохотало на улице — сон на мгновение улетучился.

Тамаз повернулся на другой бок и опять провалился в сон.

На этот раз он в камере. Мрачные стены выложены из огромных камней. Двери и окна зарешечены толстыми прутьями.

На узких нарах лицом к стене лежит человек в матросской тельняшке.

Тамаз подходит к нарам и говорит:

«Товарищ Моряк, по приказанию командования я прибыл к тебе на выручку! Вот пакет!»

Моряк лениво перевернулся на другой бок, почесывая в затылке, сел на нарах и тупо уставился на мальчишку.

Тамаз протянул ему пакет… и чуть не вскрикнул от ужаса.

Перед ним сидел тот самый фашистский офицер с лошадиной мордой, которого вчера утром партизаны взяли в плен и доставили в командирский блиндаж.

Офицер тоже узнал Тамаза, привстал и молча потянулся к пакету. Тамаз отскочил, сунул пакет за ремень и схватился за автомат, но вместо настоящего оружия у него в руках оказалась детская хлопушка.

Фашистский офицер все так же насмешливо щурился на него, и сверкание его золотого зуба слепило Тамаза.

Тогда Тамаз выхватил из-за ремня гранату и, боясь даже взглянуть, как бы и она не оказалась игрушечной, замахнулся.

Испугался фашист, рухнул на колени…

Но прежде чем Тамаз успел бросить свою гранату, загремел взрыв…

Тамаз раскрыл глаза.

В комнате было светло.

Тамаз с трудом приходил в себя. А тут еще за окном опять загрохотало.

Он кинулся к окну. На противоположной стороне улицы разрушали старый барак. Год назад там, где вырос их дом, тоже стояли развалюхи-халупы.

И бульдозер, и рабочих окутали клубы пыли, вырвавшейся из-под рухнувшей стены.

Эта картина окончательно разбудила Тамаза. Он улыбнулся своим ночным страхам, опять лег в постель и, хотя с утра собирался повидать Залико, стал читать книгу про Моряка.

— Тамаз!

В дверях стояла Нино.

— Что, мама?

— Вставай, хватит лежать. Скоро начнутся занятия — пора привыкать пораньше подниматься.

— Сейчас, мама.

Мать вышла на кухню.

Тамаз продолжал читать.

Из ванной вышел свежевыбритый отец Тамаза — Арчил.

— Газет не приносили? — спросил он.

— Лежат на столе.

Арчил развернул газету.

Нино внесла попыхивающий паром пузатый чайник. Увидев, что Тамаза все еще нет, сокрушенно вздохнула:

— Совсем переменился мальчишка!

Углубившийся в газету Арчил не обратил внимания на ее слова. Нино недовольно зазвенела тарелками.

— Гм!.. В чем дело? — Арчил поднял голову, рассеянно глядя на жену, положил в стакан с чаем два куска сахару.

— Ни в чем! — вызывающе ответила Нино.

— Одну минуту, Нино, тут пишут о нашем заводе. — Арчил опять углубился в газету. — Сейчас…

Нино обождала немного.

— Чай совсем остыл…

Арчил дочитал заметку, отложил газету.

— Где Тамаз?

— В постели.

— Как можно столько валяться? — Арчил встал, намереваясь идти за сыном.

— Погоди!

Арчил взглянул на жену.

— В чем дело?

— Не знаю… ребенок совсем переменился.

— Я ничего особенного не замечаю.

— Даже не знаю, чем объяснить… Он все время задумчив, по утрам поздно встает. Вот и сейчас…

— Наверное, устал с дороги. Ты всегда сгущаешь краски.

— Да, но ведь это не в первый раз! Ты не обращаешь внимания, а я уверяю — Тамаз очень переменился, совсем другой ребенок.

— Вырос. В этом возрасте все дети меняются.

— Читает ночи напролет, а утром не поднимешь.

— Ничего страшного! Многие родители позавидовали бы твоему горю.

Арчил встал и направился к комнате Тамаза.

— Тамаз!

— Сейчас, папа!

Зазвонил телефон.

Нино взяла трубку.

— Я слушаю… Да. Сейчас. — Нино положила трубку рядом с аппаратом: — Тебя, Арчил.

Арчил подошел к телефону.

— Слушаю… Здравствуй, Михаил… Вчера ночью… Ничего, спасибо. Отпуск? Да еще два денька осталось. Прочитал, конечно… Зайду, зайду, непременно.

— Хоть бы в отпуске оставили человека в покое! — проговорила Нино. — Как будто завод без тебя погибнет, планов своих не выполнит!

— Завод без меня не погибнет, это верно, но с планом не все в порядке. — Арчил кивнул на газету, которую просматривал Тамаз. — Досталось нам.

— Да, крепко… — заметил Тамаз.

— Ничего не поделаешь, — сказал Арчил, надевая на руку часы. — Один раз похвалят, другой — поругают. А ты что так поздно встаешь? Смотри не обленись! В новой школе надо сразу же зарекомендовать себя с хорошей стороны.

— Не беспокойся, я-то свой план всегда выполняю.

— Ну, ну… Будь молодцом! Как у тебя с учебниками?

— Сегодня куплю. Дождусь Залико и пойдем вместе.

С улицы донесся сигнал автомобиля. Арчил подошел к окну и помахал рукой шоферу.

— Ну, я пошел.

Друзья встречаются

Залико спешил к Тамазу. Сердце подсказывало — друг уже дома. В последнем письме он писал, что ему надоело на даче и что он постарается приехать пораньше.

Тамаз еще не был в новой школе. Залико расскажет ему новости. Первым знакомством Залико остался доволен. Как-никак знаменитая школа, ее ученики всегда похвалялись. Конечно, немного жаль, что бывший класс распался. Но не в разные же города их разослали!

Перед домом Тамаза бульдозер разравнивал землю на том месте, где стоял старый барак. «Хорошо б нам получить квартиру в доме, который здесь выстроят», — подумал Залико и вошел во двор. Хотя двор еще не был благоустроен, Залико прикинул на глазок его длину и ширину и решил, что тут вполне можно будет гонять мяч в «двое ворот».

В одном углу двора успели натянуть сетку — мальчишки и девчонки играли в волейбол.

И сейчас он насмешливо поглядел на девочек и мальчишек, прыгающих по обе стороны сетки, но все-таки замедлил шаг: авось мяч подкатится, тогда он покажет свое мастерство.

И точно: сильно пробитый мяч перелетел через все поле и вприпрыжку подкатился прямо в ноги Залико.

Залико подобрал его, похлопал, подкинул. Мяч показался легковат. «Как раз для этих кузнечиков», — подумал Залико.

Волейболисты смотрели, ждали. Но Залико не спешил. Сбросил мяч на ногу, подкинул несколько раз.

У одной из девочек иссякло терпение, она крикнула:

— Хватит тебе, давай мяч!

Залико словно не слышал… Двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре… Мяч подлетает все выше и выше. Залико иногда подбрасывает его головой, потом опять ногами, то левой, то правой. И так увлекся, что даже не заметил, как девочка подбежала к нему:

— Отдай мяч!

Она сказала это так властно, что Залико поймал мяч и удивленно уставился на нее. Девочка была высокая, тонкая, стриженная под мальчишку. Лицо и глаза ее горели.

— Чего уставился? Не узнал? — Она тряхнула головкой, откидывая непокорную прядь.

— Не узнал, — сказал Залико и криво улыбнулся. Мяч все еще был у него в руках.

— Лучше отдай мяч, не то придется познакомиться!

Это было слишком! Такой наглости Залико не мог стерпеть даже от девчонки. Тем более, что они были не одни — волейболисты и волейболистки во все глаза смотрели на них. Будь на ее месте парень, другое дело. Залико не смог найти слов, чтобы проучить гордячку, и подумал: «Долбану-ка покрепче по мячу, пусть побегает».

Но девочка угадала, что он задумал, и встала перед ним:

— Не бей ногой, это волейбольный мяч!

Залико не счел нужным ответить.

— Тебе говорят, отдай мяч! Ты же видишь, что он волейбольный.

Вот черт, и с кем это он связался? Лучше б не задерживался тут, а шел своей дорогой. Залико посмотрел на окна, где жили Миндадзе. Распахнуты настежь. Значит, Тамаз приехал. Хорошо, что он не смотрит сейчас в окно и не видит, в каком дурацком положении оказался его друг.

Если бы кто-нибудь из ребят пришел на помощь этой гордячке, тогда другое дело. Но маменькины сыночки торчат на площадке и издали наблюдают, что будет дальше.

Залико подбросил мяч.

— Если я ударю ваш шарик, он лопнет, как мыльный пузырь. Ну, а для ваших пальчиков он в самый раз.

Но девочка поняла, что взяла верх, и насмешливо улыбнулась:

— Нашелся тоже — Пайчадзе! Давай сюда!

Она выбила мяч из рук Залико, подхватила его и шустро, как мальчишка, побежала к площадке.

Товарищи встретили ее шумными возгласами.

Девочка еще раз обернулась к Залико, показала ему язык и с размаху ударила по мячу.

Озадаченный Залико с минуту смотрел на нее, потом повернулся к дому, задрал голову и крикнул:

— Тамаз!

В распахнутом окне выросла голова Тамаза.

Когда Залико поднялся наверх, Тамаз открыл ему дверь.

— Ну, здоро́во, дачник!

— Здравствуй, Залико!

«Как вытянулся!» — с завистью подумал Залико, окинув взглядом приятеля.

«Как загорел, черт! Лучше б я тоже поехал с ним в Кобулети», — пожалел Тамаз.

Они вошли в гостиную.

— Здравствуйте, тетя Нино!

— О, Залико, милый, здравствуй! Смотри-ка, как ты загорел! Верно, дневал и ночевал на море.

— А что мне оставалось делать?..

Мальчики вошли в комнату Тамаза.

— Море еще теплое? — спросил Тамаз.

— Парное молоко. Я утром купался.

— Сколько сантиметров? — кивнул Тамаз на брюки.

— Восемнадцать. А твои?

— Я попрошу маму еще сузить.

Залико увидел на спинке стула черный свитер. Такой носят настоящие спортсмены — лыжники и конькобежцы. Этого свитера у Тамаза раньше не было.

Тамаз перехватил взгляд товарища, и ему сделалось неловко. Свитер и отличные кеды, что стоят под стулом, ему привез из Чехословакии отец. А Залико рос без отца. И хотя его мать, работница швейной фабрики, делала для сына все, что могла, они нуждались.

Тут Тамаз увидел туфли Залико — правая подошва была скреплена проволокой — и почувствовал облегчение.

— Этот свитер отец привез мне из Чехословакии. А тебе вон кеды… — Тамаз наклонился и достал из-под стула отличные кеды.

— Мне?! — В голосе Залико звучали радость и удивление.

— Да, тебе… Он не знал твоего размера. Но, я думаю, подойдут. На-ка, померь!

Залико живо скинул туфли и надел кеды. Прошелся по комнате. Кеды оказались чуть великоваты, но он смолчал.

— На шерстяной носок будут в самый раз. Кеды только на шерстяной носок носят.

— Да, знаю.

В окно донесся шум и веселые голоса.

Залико выглянул во двор.

Там кончили играть в волейбол. Видимо, команда отчаянной противницы, с которой так неудачно схлестнулся Залико, выиграла. Девчонка стояла возле крана и, смеясь, плескалась и пригоршнями лила воду на разгоряченное лицо.

— Тамаз, что это за девчонка?

— Которая?

Тамаз подошел к окну.

— Вон та, под краном.

— A-а… Это Майя, наша соседка.

— Что она за птичка?

— Даже и не знаю толком. Она, вроде нас, недавно сюда переехала. А почему ты спрашиваешь?

— Да так… Много на себя берет. Не мешало бы ее проучить! — проворчал Залико.

Тамаз отошел от окна и прилег на диван.

Девочка возле крана заметила в окне Залико, что-то сказала подруге и засмеялась, откинув голову.

Залико погрозил ей кулаком.

Девочка показала ему язык и расхохоталась громко.

Залико махнул рукой.

— Ты в новой школе еще не был? — спросил Тамаз.

— Оттуда иду.

— Ну и что?

— Что — что?

— Понравилось?

— Ничего. Школы везде одинаковые.

— Как тебя встретили?

— Встретили! Оркестр играл, букеты подносили… Да никого, кроме уборщицы, там не было… Еще какую-то особу видел в нашем классе: то ли пионервожатая, то ли практикантка.

— Ты и класс наш посмотрел?

— Еще бы!

— На каком этаже?

— На втором… Место неважное, между кабинетом директора и учительской. С уроков не сбежишь.

Залико почему-то показалось, что Тамаз спрашивал его об одном, а думал о другом.

Обычно, встречаясь после летних каникул, они выходили в город и долго бродили по улицам. А сейчас Тамаз не спешил. Он лежал на диване и глядел в потолок.

— Тамаз!

— Да!

— Учебники купил? Тетрадки, промокашки…

— Когда? Мы только вчера ночью приехали.

— Тогда айда — живо в магазин! Мать оставила мне денег, боюсь растратить.

— Погоди, успеем, — отмахнулся Тамаз.

Оба помолчали.

Залико смотрел на опустевший двор.

Бульдозер по другую сторону улицы смолк. Рабочие устроили перекур. Кто-то принес им арбуз. Дольки арбуза рдели в их

— Залико, скажи, ты рад, что занятия начинаются?

Залико не ожидал такого вопроса.

— Не знаю, все рады. А я что, хуже других, что ли?

Тамаз сел рядом с ним.

— Ты не смотри на других! Скажи, как сам думаешь?

Залико никогда не думал об этом. Но если бы учеба начиналась не первого сентября, а первого октября, против этого он, пожалуй, не возражал бы.

— Вот, допустим, настает первое сентября, — продолжал Тамаз, — а тебе говорят: Залико Менабде, хочешь — иди в школу, — хочешь — не ходи, никто тебя за это не накажет. Что ты сделаешь?

Залико пожал плечами.

— Ты какие-то странные разговоры завел. Школу-то надо кончать! Не неучами же нам оставаться!

— Островский не кончал школы. И Горький тоже. А Чапаев меньше нас с тобой учился.

— Э, брат, с ними я не могу равняться! Да и время тогда было другое. Ты как знаешь, а я буду учиться.

— Погоди. Дело не только в учебе. Вот если тебе сейчас прикажут, ты сумеешь совершить подвиг?

— Спросить нашего классного руководителя, так подвиг — это учеба на отлично, — отшутился Залико.

— Ты тоже так думаешь?

Залико почувствовал, что его друга что-то уж очень всерьез беспокоит и попытался ответить потолковее:

— Учиться на пятерки нетрудно! Если бы хорошая учеба была геройством, зубрилы-девчонки были бы первыми героями.

Тамаз подошел к книжной полке, взял какую-то книгу и раскрыл ее.

— Ты знаешь, сколько в среднем живет на свете человек?

Залико задумался.

— Дед моей мамы умер ста четырех лет, а его жена и сейчас жива. А недавно я прочитал в одном журнале, что какой-то старик дожил до ста шестидесяти лет.

— Это и мне известно. Но я говорю о среднем возрасте. Ученые подсчитали, что человек в среднем живет что-то около шестидесяти лет.

— Очень мало! — Залико явно не понравились такие подсчеты.

— Здесь вот написано, что из этих шестидесяти лет человек каждый день спит восемь часов, то есть одну треть всего времени. Сон, по-моему, нельзя считать за жизнь. Что же остается? Каких-то тридцать три года. А это в самом деле мало. Потому человеку многое надо успеть за такой короткий срок.

— Эта твоя книжка немножко того — завирается. Мы с тобой наверняка проживем лет по сто.

— Может быть… — Тамаз положил книгу на место, опять лег на диван и некоторое время молча смотрел в потолок.

— Как ты считаешь, война еще будет? — вдруг спросил он.

Залико помолчал и сказал:

— Не думаю.

— И мне так кажется, — согласился Тамаз. — Помнишь, Залико, в прошлом году мою мать вызывали в школу?

— Помню.

— Тогда на сборе дружины я сказал, что если бы сейчас была война, мы тоже совершили бы подвиги. Ты не был на том сборе…

— Но я знаю о нем с твоих слов.

— Наш вожатый взъерепенился тогда. Так перевернул мои слова с ног на голову, что я сам удивился: неужели такое ляпнул? Тамаз Миндадзе, говорит, сторонник войны. Весь мир борется против войны, а он мечтает о ней, подвиги хочет совершать. До директора дело дошло. Хорошо, что наш учитель истории не присутствовал на сборе. Он и выручил меня.

— Почему ты вспомнил про этот сбор?

— Потому, что я был прав тогда. Разве я не знаю, что война — это страшное бедствие? У скольких ребят только в нашей школе погибли отцы и братья! Но ведь правда и то, что не будь войны — не было бы ни Зои, ни Гастелло, ни молодогвардейцев.

— Тамаз, тебе, часом, ночью ничего не приснилось? — Залико попытался перевести разговор, вернуть другу хорошее настроение.

— Приснилось.

— Да ну? — удивился Залико. — Как в воду глядел… А что?

— То, о чем я говорю.

Залико встал.

— Знаешь что, Тамаз, давай-ка лучше пройдемся мы с тобой по городу. Если хочешь, сходим на море, искупаемся, на пляже полежим. Небось соскучился по нашему пляжу…

В дверях появилась Нино.

— Вы уже уходите?

— Да, мама. Дай денег, я заодно учебники куплю.

Когда Нино вышла, Залико сказал Тамазу:

— Ты вот мне викторину устроил — загадки загадывал, а если тебе самому скажут: хочешь — иди в школу, хочешь — баклуши бей, ты что сделаешь?

— Это зависит не только от нашего желания. Да и другого достойного занятия я пока не вижу. Не баклуши же бить в самом деле.

Нино вынесла Тамазу деньги и сказала:

— Купи на обратном пути хлеб. И приведи Залико на обед.

— Спасибо, тетя Нино! Я уже пообедал!

— Когда ты успел?

— Утром. Давно уже…

— Утром люди завтракают.

Залико засмеялся и махнул рукой. Мальчишки вышли из дому. Когда они шли через двор, Залико незаметно огляделся по сторонам и даже окинул взглядом распахнутые окна большого пятиэтажного дома, но Майи нигде не было.

Все дороги ведут в школу

Тамаза разбудило радио.

Передавали последние известия.

«Сегодня первое сентября, — говорил диктор. — Школьники нашей страны дважды встречают новый год — первого января и первого сентября».

Тамазу понравились эти слова.

Он вскочил, подбежал к окну и глубоко вдохнул свежий утренний воздух. Потом уперся руками в подоконник и раз десять подряд отжался. Спина немного горела. В эти три дня он перележал на пляже, где пропадал вместе с Залико с утра до вечера.

— Тамаз, позавтракай! — донесся из кухни голос матери.

Тамаз умылся и выпил стакан теплого молока.

— Не захлебнись! Куда ты так торопишься? — спросила Нино. Она гладила одежду Тамаза.

— Сейчас Залико зайдет. Скорее, мама!

С улицы донесся знакомый сигнал: за Арчилом заехала машина.

— Ну, я пошел, — сказал Арчил. — Тамаз!

— Что, папа?

— С сегодняшнего дня мы вместе начинаем выполнять наши планы. Вызываю тебя на соцсоревнование. Идет?

— Идет! — сказал Тамаз.

— Итоги соревнования пусть подводит мама. Проигравший должен сделать победителю подарок.

Арчил ушел.

Тамаз посмотрел на часы. Залико опаздывал. А ведь обещал зайти пораньше. Нехорошо в первый же день опоздать в новую школу.

— Тамаз, о чем ты думаешь?

— Ладно, я пошел. Залико скажешь, что ждал его, да не дождался. — Тамаз взял пустой портфель.

— А книги? — удивилась мать.

— На что мне книги, еще даже расписания не знаю…

Нино из окна смотрела на своего сына. Он шел через залитый солнцем двор в белоснежной рубашке с расстегнутым воротом, черные брюки ладно сидели на нем. Иссиня-черные волосы блестели, смоченные водой.

Нино в первый раз со стороны увидела, что ее сын уже не прежний маленький Тамаз, что его детство кончилось. Эта мысль принесла с собой не только

Как только Тамаз скрылся из виду, во дворе появилась Майя. Сейчас она не была похожа на отчаянную девчонку, вогнавшую в краску самого Залико Менабде. В строгой ученической форме, с коричневым портфелем в руках, непокорные локоны усмирены лентой. Она вся переменилась, только глаза блестели по-прежнему бойко и живо.

Дойдя до ворот, Майя обернулась, помахала кому-то рукой и вышла со двора. Утренняя улица была полна народу.

Люди спешили на работу.

Хозяйки с сумками в руках шли на базар. Открывались магазины и вбирали в себя часть оживленной толпы.

На перекрестке милиционер энергично размахивал жезлом, стараясь поскорей разогнать небольшую «пробку».

Те, у кого не было дела, — праздные курортники и пенсионеры — шли к морю.

Так в этом приморском городе начинался каждый день.

Но нынешнее утро чем-то отличалось от других.

И виной были дети. Мальчики и девочки, большие и маленькие, они спешили в школы. С серьезными лицами топали первоклашки, и рядом шагали их сияющие родители.

Тамаз не спешил. Он еще надеялся, что Залико догонит его, и то и дело оглядывался назад. Но товарища не было видно.

Перед тем как свернуть за угол около почты, он еще раз обернулся и в двух шагах за собой увидел Майю.

Майя смотрела на него, словно ждала, что Тамаз поздоровается первый.

Но Тамаз не был знаком с ней и потому не поздоровался.

Так дошли они до улицы, где находилась школа. И тут удивленно переглянулись. Что это? Выходит, они будут учиться в одной школе!..

Они вместе подошли к парадному входу.

Тамаз открыл тяжелую дверь и пропустил вперед Майю.

— Спасибо! — с наигранной серьезностью поблагодарила Майя; не удержавшись, прыснула и вбежала в подъезд.

Смущенный Тамаз вошел следом.

Здание школы было наполнено гулом.

Принаряженная по случаю праздника тетя Машо строго следила за чистотой и порядком.

— Ноги!.. Ноги вытирайте! Ишь, поросята… Здравствуй, малышок… Какой чистенький! Завтра посмотрю я на тебя…

Тамаз знал от Залико, что их класс находится на втором этаже, и пошел вверх по лестнице.

Трое маленьких мальчишек сломя голову неслись по лестнице: верно, спешили занять места получше. Они обогнали. Тамаза — только ветром по ногам обдало, но в конце лестницы вдруг остановились как вкопанные, сникли и, повесив коротко остриженные головы, поплелись по коридору.

Наверху, на лестничной площадке, зорко и строго озираясь, стояла заведующая учебной частью Елена Голиадзе.

Майя поздоровалась с ней и свернула в коридор направо. Тамаз не знал, кто эта женщина, но тоже поклонился ей. Елена Голиадзе, выразительно поджав губы, смотрела вслед незнакомому ученику.

Тамаз разглядывал надписи над дверями.

Вот и восьмой «б». Из класса доносился шум.

Тамаз взялся за ручку двери и тут увидел рядом с собой Майю. Лица обоих выразили крайнее изумление: неужели они будут учиться в одном классе!..

Тамаз открыл дверь и вошел, на этот раз не уступив дороги. Майя последовала за ним.

* * *

Залико опаздывал всегда и всюду… кроме футбола.

Мать по утрам вставала рано, но сына не будила и лишь перед самым уходом предупреждала Залико: «Смотри не опоздай!» В это утро Тасо проснулась даже раньше, чем в другие дни, приготовила сыну завтрак и, уходя, как обычно, сказала, что уже поздно и пора вставать.

Залико на всякий случай с вечера завел будильник и даже раз проверил его.

И все-таки будильник подвел.

Залико понял это, когда услышал сквозь сон пыхтение паровоза и дробный стук колес на рельсах: он жил за вокзалом, и каждый раз по пути в школу скорый поезд дальнего следования преграждал ему дорогу у шлагбаума и проносился перед носом. Если расписание не изменилось и поезд сегодня прибыл вовремя, Залико надо бежать со всех ног, чтобы в первый же день не опоздать в школу. Новая школа дальше старой. Ах, хоть бы он не обещал Тамазу зайти!

За две минуты Залико умылся, оделся и, даже не взглянув на завтрак, выскочил из дому.

На его счастье, парень с соседнего двора выкатил свой мопед.

— Габо! Габо, горю, как турок под Крцаниси! Подвези…

— Садись!..

Проезжая мимо дома Миндадзе, Залико позвал Тамаза. Нино выглянула в окно и взмахом руки показала, что он ушел.

Габо работал в типографии. Он спросил:

— До школы подвезти?

— Нет. От типографии близко. Теперь успею! Ну, выручил… Век не забуду!

— Ладно, чего там… Привет учительнице передавай.

* * *

Перед школой легко затормозила новенькая серая «Волга». Шофер вышел и открыл заднюю дверцу.

— Вот и школа, — сказал он, кивая на красивое каменное здание.

Сперва из машины показались полные женские ноги, затем и сама женщина. На ней было черное платье из крепа и шляпа с бантами и перьями. На руке висела огромная сумка. Женщина была такая толстая, что еле вылезла из машины.

Она перевела дух, оправила платье и сказала, заглядывая в распахнутую дверцу:

— Выходи, сынок! Чего ждешь?

В ответ на ее слова из машины нехотя выбрался толстый мальчишка лет пятнадцати. В сером костюме он походил на маленького мужчину. Пожалуй, он был бы хорош собой, если бы не излишняя полнота. Его белого лица и пухлых рук даже в разгар лета не коснулось солнце.

Женщина взяла его за руку:

— Пойдем!

Мальчик испуганно огляделся по сторонам.

— Мам, ну не держи меня за руку!

Случившиеся поблизости ученики с интересом разглядывали живописных пассажиров новенькой, сверкающей «Волги».

Женщина выпустила руку сына, поправила воротник его рубашки и провела ладонью по волосам. Мальчик недовольно отстранился. Они вошли в школу.

Тетя Машо все еще стояла в вестибюле возле лестницы. Женщина, колыхаясь полным телом, направилась к ней. — Скажи-ка, милочка, где тут у вас директор?

Ее интонация пришлась не по душе Машо.

— Давид Георгиевич у себя в кабинете.

— Покажи-ка, милочка, где его кабинет! Сделай одолжение…

Машо с трудом удержалась, чтобы не нагрубить расфуфыренной даме, и вежливо, хоть и холодно, объяснила, где находится кабинет директора школы.

— Идем! — Женщина схватила сына за руку и чуть ли не силком повела за собой.

…Давид Гавашели жестом предложил гостье стул и сказал:

— Я вас слушаю.

Женщина села к столу. Мальчик остался стоять у двери и с тревогой наблюдал за матерью.

— Я Бегишвили, — объявила женщина.

— Очень приятно. Чем могу быть полезен?

Полное лицо Бегишвили выразило удивление. Видимо, она полагала, что ее фамилия произведет особое впечатление на директора школы.

— Насколько мне известно, вам звонили относительно моего сына.

Гавашели задумался, потер лоб.

— Бегишвили, Бегишвили… Да, да, вспоминаю.

— Моего мужа недавно перевели сюда, — энергично вмешалась женщина. — Пожалуй, я считаю…

Но Гавашели продолжал так, словно не слышал ее.

— Попробуем, однако, что-нибудь устроить. Ты в каком классе учишься? — спросил он у мальчика.

— В восьмом, — ответил тот.

Гавашели заглянул в бумаги.

— Восьмые, кажется, оба укомплектованы полностью. Хотя нет… вот одно место в восьмом «б».

— В восьмом «б»… — недовольно протянула женщина.

— Почему, собственно?

— Я знаю, что в классы «а» всегда отбирают особо одаренных детей. А мой сын учится в музыкальной школе, изучает иностранный язык…

— Мама! — с укором прошептал мальчик.

— Уверяю вас, в нашей школе мы не делим детей по такому принципу, — сказал Гавашели.

— И все-таки я вас прошу…

— Сейчас это невозможно! В восьмом «а» нет ни одного места.

— Тогда обещайте мне в ближайшее время сделать что-нибудь в этом направлении.

Гавашели, чтобы как-нибудь отделаться от назойливой родительницы, пообещал:

— Со временем, если освободится место, переведем.

Такой ответ показался супруге Бегишвили недостаточным.

— Нет, нет, обещайте твердо! Я не хочу, чтобы по такому пустяшному поводу моему мужу пришлось беспокоить руководящих товарищей.

Гавашели посмотрел на часы. Во дворе его ждали ученики. Пора было начинать митинг.

— Я вам обещаю. Только когда у мальчика появятся товарищи, когда он привыкнет к классу, может быть, и сам не захочет перейти в другой.

Гавашели встал.

Женщина тоже поднялась и поправила шляпу.

— Где находится класс? Я провожу его.

— Это ни к чему. Ваш сын и сам найдет дорогу.

— Не знаю… Он такой застенчивый, такой скромный! Здесь его никто не знает, могут обидеть…

— Мама!.. — опять укоризненно прошептал мальчик.

— Ну хорошо, хорошо, — сдалась Бегишвили. — Если что-нибудь будет нужно, прошу вас, позвоните мне. — Она взяла со стола ручку и написала на листке календаря несколько цифр. — Тут два номера: один — домашний, другой — рабочий… моего мужа.

Гавашели терпеливо слушал.

— До свидания! — тряхнула наконец шляпой супруга Бегишвили.

Гавашели молча поклонился.

Полная дама и ее сын вышли из кабинета.

Со двора доносились веселые ребячьи голоса.

* * *

Вокруг было так тихо, что Залико поразился.

В вестибюле на стене висели большие круглые часы. Они показывали двадцать минут девятого. Залико решил, что в этой школе занятия начинаются в восемь. Это было довольно огорчительно.

— Ты бы хоть сегодня не опаздывал! — услышал он.

За высоким барьером в раздевалке тетя Машо выжимала мокрую тряпку. Она узнала Залико.

— Я не виноват, что у вас занятия начинаются ни свет ни заря, — проворчал Залико. — Петухам впору…

Машо вышла из раздевалки, постелила выжатую тряпку перед лестницей, показывая на нее глазами, сказала:

— Сперва вытри ноги. — Залико наступил на тряпку и пошаркал ногами, обутыми в кеды. — Занятия у нас не раньше, чем у других, — в половине девятого начинаются. Сейчас во дворе общий сбор, директор говорит. Тебе тоже не мешало бы послушать.

Залико второй раз столкнулся с тетей Машо, и оба раза она наставляла и поучала его, но мальчишка не злился на старую уборщицу. И вообще было благоразумнее иметь с ней хорошие отношения.

— Тетя, а как вас зовут? — спросил Залико.

Машо не ожидала такого вопроса и растерянно ответила: — Меня — Машо…

— Очень приятно! — Залико наклонился, еще раз тщательно вытер ноги. — А меня Залико, — и рванул на второй этаж, только пятки его засверкали.

* * *

Залико и Тамаз встретились в классе.

Залико сидел за выбранной им партой и оттуда поглядывал на новых одноклассников.

— Почему не зашел? — спросил его Тамаз.

— Будильник переутомился, не зазвонил. Отличное место я подобрал, а? Что скажешь?

— Ничего…

— Ты где хочешь сидеть: тут или у окна?

— Все равно.

— Раз так, я сяду у окна.

Класс постепенно наполнялся.

Увидев старых товарищей из двенадцатой школы, Залико жестом приветствовал их.

Ребята расселись вокруг Тамаза и Залико.

— Ты на Гено посмотри! — Залико локтем толкнул Тамаза и кивнул на худого конопатого мальчишку.

— Видел уже.

— Ну что, побывал он в Москве?

— Все уши прожужжал. Можно подумать, что кругосветное путешествие совершил.

— А брюки эти где достал?

На Гено были узкие строченые брюки с огромным количеством карманов и кнопок — настоящие джинсы, которыми он, видимо, страшно гордился. В дверях показалась Майя. Она несла подушечку для доски и ящик с мелом.

— А эта… эта что тут делает? — невольно заикаясь, пролепетал Залико.

— Представь себе, оказалась в нашем классе.

— Ее-то нам и недоставало! — недовольно проворчал Залико.

В классную комнату мимо толпившихся у дверей учеников робко протиснулся толстенький мальчик. Остановился и огляделся, не зная, куда сесть. Все были заняты своими делами, и на толстяка никто не обратил внимания.

Мальчик увидел свободное место рядом с конопатым Гено и направился туда, но, когда садился за парту, Гено как бы случайно толкнул его, чуть не сбросив на пол.

— Место занято! Поищи другое.

Толстяк не произнес ни звука и покорно направился к соседней парте, но на ней лежал чей-то портфель.

Наконец он высмотрел пустующую парту перед учительским столом, робко озираясь, подошел к ней и, поскольку никто не говорил ни слова и не отталкивал его, осторожно присел.

В классе стоял слитный, равномерный гул, как в улье.

Конопатому Гено надоело сидеть на месте. Он встал, заложив руки в карманы, подошел к доске. Наверное, хотел пофорсить своими джинсами. На него никто не обратил внимания. Тогда Гено взял подушечку для вытирания доски и крикнул Залико:

— Давай покажем им класс футбола!..

Залико покачал головой: он считал Гено бездарным футболистом и не хотел с ним связываться.

Тогда Гено сам стал жонглировать подушечкой, но обронил после нескольких ударов. Обозлившись, он шарахнул ею об стенку и пошел к своему месту.

Дорогу ему преградила Майя.

Гено с наигранным удивлением воззрился на нее и хотел молча обойти. Но Майя не собиралась уступать дорогу.

— Подбери подушечку!

— Пропусти! — Гено попробовал протиснуться с другого боку.

Майя взялась за парты, стоящие по обе стороны.

— Я сказала — подбери подушечку и положи на место!

Гено не ожидал такого оборота дела.

В классе стало тихо.

— Тебе-то какое до нее дело?

— Это ты узнаешь после, а пока положи подушечку!

— Не слушай ты ее! — услышал Гено голос Залико. — Тоже старшина милиции!..

Приободренный поддержкой приятеля, Гено сунул руки поглубже в карманы своих джинсов и вызывающе смерил Майю взглядом.

— А если не положу?

Несколько девочек поспешили на помощь подружке и обступили белобрысого новенького.

— Эй ты, негатив, кончай воду мутить!

— У нас такие штуки не пройдут!

— Тут тебе не двенадцатая школа!

Гено совсем растерялся. Он затравленно озирался,

Только Залико назло Майе заступился за опростоволосившегося «ковбоя»:

— Держи хвост морковкой, Гено! Неужели эти канарейки тебя напугали?!

Однако Гено уже был повержен.

Он вразвалку подошел к стене, брезгливо, двумя пальцами подобрал подушечку и положил на край доски.

— Вот так! — удовлетворенно произнесла Майя.

— Эх ты, слюнтяй! — обозлился Залико. — Коли они с этого начали, потом вовсе на голову сядут. Им только волю дай…

Тамаз видел, что Майя права, но сказал:

— Это верно! От них пощады не жди.

Залико подошел к доске и демонстративно стал что-то корябать мелом. Девочки невольно оглянулись на Майю.

Майя приняла вызов.

— Сейчас же сотри! — сказала она, подходя к мальчишке.

Не обращая на нее никакого внимания, Залико продолжал рисовать несуразные фигуры, кресты, палочки, тщательно выводил квадратики.

— Ты не слышишь? — повторила Майя.

Залико спокойно обернулся к ней:

— Что тебе?

— А то, что сотри свои каракули!

— Каракули? — деланно удивился Залико. — Да разве же это каракули? Милые восьмиклассники образцовой школы! За такую картину в минувшем году на парижской выставке один американский художник отхватил первую премию. Вот что значит не знать абстрактного искусства! Это у вас явный пробел, явный… Вы не знаете, что…

— Я знаю, — прервала его Майя, — что перед началом занятий доска должна быть чистой. А ты и этого не знаешь!

— Да ну!.. — притворно удивился Залико.

— Могли хотя бы этому научить в вашей школе.

— Представь себе, в нашей школе обучали по другой программе. — Залико не терял наигранного самообладания. — И правила у нас были другие.

— У нас придется подчиниться нашим правилам! — не сдавалась Майя.

— А это мы еще увидим! — несмело вставил Гено и шмыгнул носом.

Майя насмешливо взглянула на него.

Залико воспользовался тем, что она отвернулась, положил мел и пошел на свое место.

Майя не обронила больше ни слова.

Казалось, Залико взял реванш, но в глубине души он был недоволен своим поступком. Тамаз тоже не сказал ему ни слова.

Вдруг дверь с треском распахнулась, и в класс вбежала кругленькая, как мячик, девочка с растрепанными волосами. Лицо ее полыхало румянцем. Единственная коса, заплетенная где-то сбоку, смешно торчала в сторону.

Девочки повскакали с места:

— Что случилось, Динара?

Мальчишки не шелохнулись, но с любопытством уставились на Динару: судя по ее лицу, она принесла ошеломляющую новость.

— Что случилось?

— В чем дело?

— Ты откуда примчалась?

— Ну же!..

Вопросы сыпались со всех сторон.

— Погодите, дайте дух перевести… — Динара задержала взгляд на огромном букете гортензий, стоящем на окне. — Скажите, кому мы принесли цветы?

— Как — кому?

— Мариам Авксентьевне.

— Ну…

— Что «ну»?!

Динара словно нарочно разжигала любопытство подруг.

— А где она?

Девочки переглянулись.

Даже мальчишки подвинулись к пим поближе.

— Первый урок сегодня литература. Прозвенит звонок, и Мариам Авксентьевна войдет в класс, — сказала Майя.

— А кто-нибудь видел ее сегодня в школе?

Ученики опять переглянулись. И точно: Мариам Хундадзе сегодня никто не видел.

— Да не тяни ты резину! Говори, если что-нибудь знаешь!

— Говори, что с Мариам Авксентьевной?

— Живее!

— Мариам Авксентьевна больше не будет преподавать нам.

— Как не будет преподавать?

— В каком же классе она теперь будет?

А Динара между тем тараторила скороговоркой:

— Зашла я в учительскую переписать расписание, чтобы в классе повесить. Там и услышала краем уха. Мариам Авксентьевна больше не работает. Говорят, вышла на пенсию. Преподавательницей грузинского к нам назначена какая-то Тина Геловани, совсем молоденькая. Даже не подумаешь, что учительница…

Класс заволновался.

— Чего это вы? — усмехнулся Гено. — Можно подумать, что ваша Мариам двоек вам не ставила! Не все равно, кто будет двойки ставить?

Зазвенел звонок. Сначала незвонко, словно охрипнув от долгого молчания, потом все веселей и громче. Первый звонок как-то особенно подействовал на расшумевшийся класс — все поспешно заняли свои места и примолкли.

Тамаз Миндадзе читает «Гамлета»

Тина пришла в школу задолго до начала занятий. Ее опередили только Давид Гавашели, Елена Голиадзе и тетя Машо.

После общего сбора во дворе, когда прозвенел звонок и учителя направились из учительской по классам, Тина, робея, пошла вместе с ними. На лестнице ее догнал Гавашели.

Молча, не проронив ни слова, подошли они к восьмому «б».

За дверью слышались приглушенные голоса.

Гавашели хотел войти в класс и представить новую учительницу, но Тина остановила его:

— Если вы позволите, я зайду одна… Сама познакомлюсь с ними.

Это не было со стороны Тины заранее обдуманным шагом. Она решилась вдруг, сразу.

Гавашели с любопытством взглянул на нее.

— Что ж, возможно, так будет лучше. Желаю успеха!

Тина вошла в класс, окинула взглядом поднявшихся навстречу учеников.

— Здравствуйте!.. — сказала она и почувствовала, как пересохло в горле. Она заранее подготовила приветствие, но сейчас почему-то не смогла сказать «дети».

Класс не заметил этого.

— Здравствуйте!.. — недружно раздалось в ответ.

Только Залико словно проглотил язык. Разинув рот, таращился он на учительницу. Крышка от парты выпала у него из рук и громко хлопнула.

— В чем дело? — обернулся на стук Тамаз.

— Ничего, ничего…

«А они не маленькие», — подумала Тина.

С первого взгляда ей показалось, что в классе маловато девочек. Это огорчило. Вдруг натолкнулась на немигающий удивленный взгляд Залико и еле удержалась от улыбки.

— Садитесь!

Ученики сели, с любопытством глядя на учительницу.

Тина хотела представиться классу, но тут она обратила внимание на разрисованную мелом доску.

— Менабде!

Залико встал.

Ученики удивленно переглянулись.

— Сотри с доски!

Залико неохотно вышел к доске, стер мел и вернулся на место.

— Откуда она знает твою фамилию? — шепотом спросил Тамаз.

— После скажу…

Тина заметила, что мальчики и девочки сидели порознь.

А за одной партой девочки сидели втроем.

— Почему девочки и мальчики сидят порознь? Может быть, вы успели перессориться?

Никто не ответил.

— Как твоя фамилия? — спросила Тина одну из девочек, сидевших втроем.

Динара встала и сказала:

— Джапаридзе.

— А имя?

— Динара.

— Почему вы сидите втроем? Вот… — Она указала на парту, за которой сидел толстый мальчик в сером костюме. — Там одно место свободно.

Динара опустила голову и пробормотала:

— Я не хочу туда.

— Но тебе же неудобно. И подругам мешаешь.

— Мне лучше здесь…

К Динаре обернулась Майя:

— Ну что ты, в самом деле? Не съест же он тебя?

— Вы даже похожи друг на друга, — пошутил кто-то.

Глаза у Динары наполнились слезами, и она резко сказала Майе:

— Если тебе так нравится, сядь туда сама!

— Смотрите, смотрите! Сейчас разревется! — засмеялся Гено.

— И сяду! — Майя забрала свой портфель и пересела на

— Ну и задавака! — проговорил Залико.

Тина раскрыла классный журнал.

— Теперь давайте познакомимся. Меня зовут Тина Иосифовна, по фамилии Геловани. Я буду преподавать вам родной язык и литературу, а также буду вашей классной руководительницей.

— Очень приятно, — заметил кто-то в задних рядах.

Тине не понравилась эта реплика, но она смолчала и стала читать список. Один за другим вставали ученики: серьезные, насмешливые, застенчивые, робкие.

— Я никого не пропустила?

— Меня, Тина Иосифовна… — сказал толстый мальчик, неуклюже поднимаясь из-за парты.

— Почему тебя нет в списке?

— Меня только сегодня приняли в школу.

— Как фамилия?

— Бегишвили…

— Имя?

Мальчик что-то прошептал в ответ.

— Я не расслышала.

Мальчик повторил, но так тихо и невнятно, что казалось, он либо забыл свое имя, либо затрудняется произнести его громко.

— Пожалуйста, яснее. Я не разобрала.

Мальчик покраснел и наконец чуть громче сказал:

— Гамлет…

Класс на минуту затих, потом кто-то фыркнул. За ним другой, третий, и вот уже хохотали все.

Тина растерялась, но тут же сообразила, что, если не принять мер, это неожиданное происшествие может все испортить. Она встала и негромко, но внятно сказала:

— Тише!.. Бегишвили, сядь!

Смущенный и красный как рак толстяк сел.

Класс тоже постепенно смолк, и только Залико никак не мог уняться и все посмеивался, глядя на толстяка.

Его-то и взяла Тина «на прицел»:

— Менабде!

Залико поднялся.

— Чему ты смеешься?

Лицо Залико приняло такое выражение, словно его крайне удивил вопрос. Словно он хотел сказать: было бы странно, если бы я не смеялся.

— Что это за имя — Гамлет?

— А ты знаешь, кто такой Гамлет?

Смех так и застрял в горле у Залико. Он поперхнулся и заморгал глазами.

— Стало быть, не знаешь. Чему же ты смеешься?

Тут неожиданно поднялся со своего места Тамаз Миндадзе.

— Между прочим, я тоже смеялся, Тина Иосифовна.

Тина взглянула на него. Ей пришелся по душе его вызывающий тон.

— Ты-то, судя по всему, знаешь, кто такой Гамлет?

— Вы нас за маленьких считаете?.. — снисходительно улыбнулся Тамаз.

— Ты читал «Гамлета»?

— Конечно. Хотите, я прочитаю «Быть или не быть»?

— Наизусть?

— Да, наизусть. Шекспира у меня нет с собой.

— Прочитай!

Весь класс смотрел на Тамаза.

В эту минуту Залико гордился своим другом.

Тамаз опустил голову, потом, глядя куда-то вдаль, негромко начал:

Быть иль не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль

Смиряться под ударами судьбы,

Иль надо оказать сопротивленье

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними?..

Тамаз читал негромко, но внятно. Тина видела, что он не из тех натренированных чтецов, которые выступают в школах на торжественных собраниях и юбилейных вечерах и под подсказку своих руководителей подвывают и размахивают руками.

Непредвиденный случай совершенно переменил план первого урока, но Тина не жалела об этом, ибо весь класс увлеченно слушал.

Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.

Какие сны в том смертном сне приснятся,

Когда покров земного чувства снят?..

Вдруг Тина увидела на подоконнике в стеклянной банке огромный букет гортензий. Наверное, эти цветы для кого-то из преподавателей. Может быть, для Мариам Хундадзе? Да, конечно, — ведь обычно цветы приносят классному руководителю. Они-то не знали, что она сменила Мариам Хундадзе!

У Тины странно забилось сердце. Теперь она рассеянно слушала ученика.

…кто снес бы униженья века,

Неправду угнетателя, вельмож

Заносчивость, отринутое чувство,

Нескорый суд и более всего

Насмешки недостойных над достойным,

Когда так просто сводит все концы

Удар кинжала!..

Тамаз замолчал, и некоторое время в классе царила тишина. Ученики выжидающе смотрели на Тину.

— Что ты еще знаешь из произведений Шекспира?

— «Отелло», «Короля Лира», «Антония и Клеопатру»…

— Это хорошо, что ты читал Шекспира. Но и в том, что я не считаю вас еще взрослыми, нет ничего обидного. Садись.

Тамаз сел.

Залико в знак поощрения похлопал друга по плечу:

— Браво, браво, Миндадзе!..

— Кто еще читал Шекспира? — обратилась Тина к классу.

— Я.

— Я тоже.

— Я видел «Отелло» в театре Руставели.

— А я видела балет с Вахтангом Чабукиани.

Класс зашумел, загалдел.

— Тина Иосифовна, расскажите нам о Шекспире, — попросила вдруг Майя.

— Хорошо…

Хотя в последние дни Тина не думала о Шекспире, сейчас ей вспомнилось все, что она знала о гениальном драматурге. В памяти всплыли даты, герои бессмертных трагедий… Ученики слушали ее затаив дыхание. Даже Залико Менабде заинтересовала вражда Монтекки с Капулетти. Но Тина обратила внимание, что Миндадзе сидит с видом, словно говорит: вы это рассказываете для них, а не для меня, я это и без вас прекрасно знаю… А ей так хотелось увидеть в его умном, насмешливом взгляде заинтересованность и простое любопытство. Ей показалось, что она достигла этого, когда рассказывала о гастролях в Москве Мемориального Шекспировского театра. В те дни Тина была в Москве и своими глазами видела «Гамлета» в постановке соотечественников Шекспира…

Зазвенел звонок, но Тина не прервала рассказа и, лишь закончив свою мысль, сказала:

— Вот мы с вами и познакомились. А с завтрашнего дня приступим к изучению программы.

Из коридора доносился крик и гвалт детей.

— Завтра после уроков выберем старосту класса, — добавила Тина, забрала журнал и вышла.

Все тут же повскакали с мест.

— Ну не везет так не везет! Что это она на меня взъелась? — ворчал Залико.

Гено, проходя мимо, хлопнул его по плечу:

— Твою фамилию раньше всех заучила, так что теперь берегись…

Залико отмахнулся от Гено и, кивая на дверь, спросил Тамаза:

— Что скажешь?

— Вчера сама за партой сидела, а сегодня учить нас пришла. Чего говорить! — бросил Тамаз подчеркнуто громко, чтобы все слышали.

Датуна Ратиани, рослый краснощекий парень, перешедший вместе с ними из двенадцатой школы, не стерпел и заметил:

— Ты что-то больно вырос за эти три месяца!

— Ну-ка встань, посмотрим, сколько прибавил в росте! — куснул издали Гено.

— Я и сидя выше тебя, — не остался в долгу Тамаз.

Поскольку речь зашла о росте, Залико помалкивал. Будь причина перепалки иная, он не только что Гено, но даже Датуне не позволил бы насмехаться над другом.

К их парте подошел Гурам.

— Сознайтесь, ребята, что оба вели себя плохо.

— А ты не суй нос не в свое дело!.. — прикрикнул Залико.

Худенький Гурам побелел, как воротник его рубашки.

— Гурам — наш староста, — заступилась за товарища Динара.

— Старосту завтра будем выбирать! —

Майя не вмешивалась в этот спор.

Она тихо разговаривала с Гамлетом Бегишвили.

— Ты раньше где учился?

— В Тбилиси.

— А почему в Батуми переехал?

— Отца перевели, по работе…

— Как учился? Хорошо?

— В седьмом троек не было. На четверки и пятерки…

Гено что-то рисовал на доске, старательно закрывая собой рисунок от учеников.

— Что у тебя за имя такое — Гамлет! Не мог грузинским именем назваться?

— Меня не спрашивали, когда называли…

— Но ведь имя можно сменить.

— Я знаю.

— Хочешь, я схожу с тобой туда, где меняют имена?

— В девятом классе, когда паспорт буду получать…

— Какое имя выберешь?

— Не знаю.

Майя задумалась.

— Темури… Нравится?

— Нравится.

— Темури Бегишвили! А? Ну как? Теймураз Бегишвили. Хотя лучше подобрать имя, чтоб с фамилией было созвучно. Например, Бека… Бека Бегишвили. Хорошо, верно?

— Хорошо.

Кто-то в классе крикнул:

— Смотрите, да он рисовать мастер!

Все посмотрели на доску. На ней были нарисованы толстый мальчик в костюме и тоненькая высокая девочка. Под ними стояла подпись:

Гамлет = Гамлет

Офелия = Майя.

Возле доски, осклабясь до ушей, стоял конопатый Гено.

Майя вскочила с места, но Гено живо выбежал из класса, только синие джинсы его мелькнули в дверях.

Трое в море

На спасательной вышке висит репродуктор, похожий на большой колокол. Из репродуктора слышится хриплый голос «короля джаза» Луи Армстронга.

Это значит, что сегодня на пляже дежурит Яша.

Яша всегда прокручивает джазовую музыку, к тому же новейшую, которую ночью записывает с приемника на магнитофон. Когда дежурит Яша, весь пляж ходит ходуном от ритмичных мелодий.

Молодежь уважает Яшу за его музыкальные пристрастия. От него всегда ждут джазовых новинок, многие из которых расходятся потом по городу, воспроизведенные мальчишескими голосами или завзятыми свистунами с припортовых улиц.

Для людей пожилых сумасшедший ритм Яшиных записей груб и странен. Однако на пляже они составляют меньшинство и лишь недовольно ворчат, удивляясь вкусам современной молодежи. Зато в дежурство Кусы великовозрастному меньшинству пляжа гарантировано прекрасное настроение, ибо в такие дни репродуктор с утра до вечера распевает «Симона Долидзе» и «Имеретинскую дорожную»[1].

В одном у Кусы с Яшей полное согласие: пловцы могут заплывать в море до тех пор, пока им слышны звуки музыки. Дальше запретная зона. Оттуда смельчаков возвращает назад пронзительный свисток спасателя.

Сегодня дежурит Яша, и белый, как известковый карьер, пляж качается от голоса Луи Армстронга и серебристого звука его трубы.

Полдень.

Сентябрь на исходе, но солнце печет, как в июле.

Пляж переполнен.

Тамаз лежит, уткнувшись лицом в гальку, и слушает голос Армстронга.

Весь месяц был солнечный, ясный, и за три недели Тамаз загорел почти как Залико. После занятий, наскоро перекусив, они шли на море и до позднего вечера пропадали там. Дома ворчат: когда же вы уроки готовите? Тамаз уверяет родителей, что занимается у Залико: он, мол, дома один, и никто им не мешает. Возможно, что Залико говорит то же самое своей матери. Тамаз кое-как выкарабкивается на контрольных уроках, но Залико приходится туго: дня не проходит, чтобы он не схватил двойку. Раньше, в двенадцатой школе, Тамаз помогал своему другу. Теперь он и сам не может понять, что отвратило его от учебы. То ли дело с утра и до вечера так вот лежать на пляже.

Тамаз перевернулся на спину, подложил руки под голову и закрыл глаза. Музыка ненадолго смолкла. Наверное, кончилась лента и сейчас Яша поставит другую.

Совсем рядом волны с ласковым шелестом плещут о берег.

Слышатся визги детей, звуки шлепков по воде, смех. Повыше, на тщательно вытоптанной площадке, ребята играют в волейбол. Залико там, с ними.

Яша опять включил репродуктор, и над пляжем зазвенели переборы мексиканских гитар.

Сверху, как с горки, свалился Залико. Весь в поту, плюхнулся возле Тамаза. Ступни его ног облеплены песком.

Тамаз сел.

— Не хочешь играть?

Тамаз не ответил. Он смотрел на белый огромный теплоход, направляющийся к порту.

— Узнаёшь?

Залико, щурясь, посмотрел на море, затенил глаза, покачал головой:

— Нет, отсюда не разберу… Больно море блестит.

— «Грузия». Ее капитан знаменитый моряк.

— Ясное дело. Мне такую махину не доверят.

— Мой отец с ним знаком. Он даже был у нас дома, еще на старой квартире. Нарассказал! Где только он не был, в каких морях! Я думаю, ни одного порта не пропустил… А во время войны сопровождал караваны на Севере. Оружие перевозили из Америки и Англии. Оказывается, случалось, что из сорока — пятидесяти судов только пять или десять доходили до места назначения… Он пятьдесят раз пересекал экватор.

— Я слышал, когда корабль пересекает экватор, устраивается большой кавардак. Как-то это называется…

— Праздник Нептуна.

— Да… Хорошо быть моряком. Весь мир повидаешь, сколько народу всякого! Интересно…

— Хочешь стать моряком?

— Почему бы и нет? — Залико подобрал камень и бросил его в колышущуюся на волне щепу.

— А кем бы ты больше всего хотел стать?

— Больше всего? — Залико бросил в щепу еще один камень и, щурясь, посмотрел на море. — Больше всего я хотел бы стать футболистом. Играть в команде мастеров, в тбилисском «Динамо», разумеется. И чтоб оттуда меня пригласили в сборную центральным нападающим… На худой конец, можно и левым крайним, на место Месхи.

— Это хорошо! — вздохнул Тамаз. — Но футболист играет недолго, а моряки плавают до старости.

— Ты хочешь в моряки пойти?

— Мать настаивает, чтобы я стал врачом.

— Э, нет… Открой рот, скажи «а», поставь градусник… Мне это не нравится. А тебе?

— Не знаю… — Тамаз положил руку на плечо Залико и, заглядывая ему в глаза, сказал: — Давай пойдем в мореходное.

— Куда?!

— В мореходное… Рядом с нами парень живет, в мореходке учится. Сейчас он на третьем или на четвертом курсе. Практика у них летом была, так они где только не плавали! Италия, Греция, Африка, Англия… везде! Уже полмира человек повидал… А ты сиди тут и зубри уроки!

— Опять на тебя нашло!..

Залико знает, что Тамаз — толковый парень, и мать советует брать с него пример. Но в последнее время Тамаз очень переменился. Раньше он заставлял Залико заниматься, а теперь разве что сам Залико напомнит вскользь об уроках. Дерзит учителям. Позавчера зазывал в какой-то атомный институт, который якобы есть в Москве. Сегодня увидел теплоход, и в моряки его потянуло.

Теплоход скрылся из виду, словно растаял.

— Тамаз, ты в самом деле собираешься?.. — осторожно спросил Залико. — Без дураков?

— Куда?

— В

— A-а!.. Не знаю. Иногда так хочется повидать разные страны… Для этого самое лучшее стать моряком! Если решу окончательно, отца удастся уговорить — он и сам наполовину моряк, а вот мамаша…

— А примут нас туда?

Тамаз с радостью отметил про себя, что Залико сказал «нас», — значит, если он надумает поступать в мореходку, Залико последует его примеру.

— Почему же не примут? Только после восьмого класса, когда сдадим все экзамены.

До окончания восьмого класса было еще много времени. Поэтому Залико немного успокоился. К тому же ему захотелось есть, и он, хлопнув дружка по колену, сказал:

— Вставай. Нырнем разок и пойдем. Что-то у меня под ложечкой засосало.

— Давай…

Тамаз вскочил, несколько раз взмахнул руками, чтобы стряхнуть знойное оцепенение, и побежал к морю, но, заметив, что Залико нет рядом, обернулся. Залико, словно остолбенев, стоял на том самом месте, где оставил его Тамаз, и таращился в сторону женского пляжа. Лицо у него было растерянное.

— Ну чего стал? Пошли!

— Погоди… Глянь!..

— Куда?

— Не узнаёшь? — почти прошептал Залико.

— Кого?

— «Кого, кого»! Майю. Видишь? Вон…

Майя стояла в воде, доходившей ей до щиколоток. Черный купальный костюм тесно облегал её.

Тамаз всмотрелся и поразился: настолько была не похожа эта стройная, как скульптура, девушка на ту Майю, которую он каждый день видел в классе, на улице, во дворе, в коричневой школьной форме с передником. Он вдруг почувствовал себя маленьким по сравнению с нею.

Вот она ступила вперед и медленно вошла в море. Постепенно скрылись в воде длинные ноги, тело… И когда волна плеснула в подбородок, она оттолкнулась ото дна и поплыла, широко, по-мальчишески загребая тонкими руками.

Доплыв до красных флажков, она обернулась, потом легла на спину и подставила лицо солнцу.

Морское течение слегка отнесло ее вправо, к мужскому пляжу. Она передохнула немного и поплыла дальше.

Первым пришел в себя Залико и глазами показал Тамазу на купальщицу. Тамаз понял. Они помчались к воде, вбежали, подняв столб брызг, почти одновременно нырнули и поплыли, не оглядываясь.

Плыли без отдыха. Флажки, ограничивающие купальную, остались позади. Впереди на поверхности воды маячила только голубая шапочка и размеренно мелькали смуглые, загорелые руки. Было ясно, что Майя не собирается ни останавливаться, ни возвращаться назад. Время от времени она ложилась на спину и, передохнув, плыла дальше.

Залико и Тамаз постепенно настигали Майю. Когда она еще раз легла на спину, мальчики, отфыркиваясь, вынырнули по обе стороны от нее. Брызги воды попали на лицо Майе. Девочка приподняла голову.

— Ого! — сказала она. — Поплыли дальше?

Это смахивало на вызов, и мальчики приняли его.

Все трое плыли плечом к плечу. Плыли молча, деловито.

Все трое заметно устали, но ни один не показывал вида. Дальше них в море не было никого.

Звон мексиканских гитар с пляжа давно уже не достигал их слуха. Купальщики на берегу слились с белой полосой пляжа.

Майя вырвалась вперед.

Тамаз забеспокоился.

Как бы от этого бессмысленного состязания не было беды. Зная упрямый характер Майи, он готов был первым повернуть назад — ведь Залико скорее утонет, чем уступит.

«Надо для начала догнать их», — подумал Тамаз и собрался с последними силами, но в это время до него донесся резкий свист.

Обернувшись, он увидел спасательную лодку и в ней Яшу. Яша размахивал руками и кричал, требуя их возвращения из запретной зоны. Залико тоже слышал Яшин свисток, но теперь остановить его было невозможно. Он видел одну только Майю, которая плыла чуть впереди и, похоже, даже не слышала сигналов спасателя.

Тогда Яша свистнул протяжней и громче.

Майя остановилась, медленно повернула назад.

Тамаз облегченно вздохнул.

Оба преследователя поравнялись с Майей.

— Молодцы, хорошо плаваете! — улыбнулась Майя.

— Ты тоже, — сказал Тамаз.

Залико промолчал.

— Ой, как мы далеко заплыли! — удивилась Майя.

— Поплывем дальше, — пыхтя, как моржонок, проговорил Залико.

— Нет, — сказала Майя, неторопливо загребая к берегу.

Тамаз поплыл за ней.

— Вам что, жить надоело?.. — хрипло накричал на них Яша и велел подниматься в лодку.

Все трое отказались лезть в лодку.

Яша все-таки держался неподалеку от них.

— Ух ты, как далеко нас течением занесло! — проговорила Майя, когда они вышли на берег.

Сейчас она была еще краше, чем в ту минуту, когда входила в море. На смуглых плечах блестели капельки воды, а глаза, казалось, хранили синеву моря.

Шли по берегу два мальчика, и с ними девушка.

Тамаз и Залико остановились возле своей одежды.

Майя пошла дальше, к женскому пляжу.

Спустя полчаса, когда мальчики уже вышли с пляжа и остановились около киоска с газированной водой, мимо прошла Майя.

Она опять была той самой Маей, которую Тамаз видел каждый день в школе, на улице и во дворе.

Кто виноват?

В восьмом «б» недолюбливали учители истории Леонти Гелава. Возможно, за то, что он был руководителем другого восьмого класса, того самого, которым гордилась вся школа. Восьмому «б» надоели бесконечные укоры: смотрите, рядом с вами учатся ваши товарищи и во всем — в учебе ли, в дисциплине — они краса и гордость школы; берите с них пример, подражайте им…

Сам Гелава из скромности никогда не хвалил свой класс. Но в восьмом «б» чувствовали, как надменно, свысока обходился с ними учитель истории, как, снисходительно раздаривая тройки и четверки, приговаривал со вздохом: «Что поделаешь, с вас большего требовать нельзя…»

Сегодня третий урок — история. Леонти Гелава стоит у окна, смотрит во двор и время от времени кивает, выражая свое согласие отвечающей у доски Майе.

— Слух о золотом руне вышел за пределы Колхиды и достиг далекой Греции. Древнее греческое сказание повествует о том, как направился в Колхиду в поисках золотого руна корабль «Арго» с пятьюдесятью греческими героями во главе с Язоном.

— Не скажешь ли ты нам, Гогитаури, в какой реке бросил якорь «Арго»? — спросил Гелава, не оборачиваясь от окна.

— Из Черного моря «Арго» вошел в реку Фазис.

— Так. А не скажешь ли ты нам, как теперь называется река Фазис?

— Риони! — крикнул кто-то.

Гелава обернулся к классу.

— Вы думаете, Гогитаури не смогла бы ответить на мой вопрос?

— Смогла бы… — заступилась за подругу Динара Джапаридзе.

— А я вот теперь сомневаюсь. Почему вы портите ответ вашего товарища? Сядь, Гогитаури.

Майя пошла к своей парте.

Гелава раскрыл журнал и достал из кармана авторучку.

Гено привстал, вытянул шею, но Гелава строгим взглядом осадил его. Гено, однако, успел заметить отметку, проставленную в журнале, и тут же показал за спиной четыре растопыренных

Майя огорчилась, но не подала виду: никак учитель истории не привыкнет ставить пятерки в восьмом «б».

Между тем Гелава убрал в карман авторучку, закрыл журнал и оглядел класс.

Тамаз не любил этой минуты, когда зубрилы тянулись что было сил, чуть не тыча руками в лицо учителю, только бы их старания не пропали даром и дневник украсился бы хорошей отметкой. Лентяи же прятались за спины сидящих впереди и готовы были провалиться под пол или влезть в парты.

А Леонти Гелава, как нарочно, медлил, орлиным взглядом окидывая притихший класс и выискивая жертву.

Не придумав ничего лучшего, Тамаз мстил учителю истории тем, что никогда не поднимал руки.

Вот и сейчас он прекрасно знает урок, знает больше того, что рассказал учитель, — он прочитал толстенную книгу «Мифы Эллады» — но руки все-таки не поднимает.

Залико тоже не проявляет активности, но тут принципами и не пахнет: он просто ничего вокруг не видит и не слышит — взахлеб читает лежащую на коленях книгу о разведчике «Моряке», одолженную Тамазом.

— Менабде! — раздался глухой голос Гелавы.

Залико тычком зашвырнул книгу в парту и вскочил.

Гелава кивнул ему, приглашая к доске.

Залико вышел с таким видом, словно шел на эшафот или по меньшей мере к зубного врачу. Не доходя до доски, он остановился подле учительского стола с той стороны, где сидит Гено. Гено учится плохо, но зато он прирожденный суфлер.

— К доске, Менабде! — напомнил учитель. — К доске…

Гено взглядом приободрил Залико: не робей, мол, смотри на меня, — и, приготавливаясь, задвигал под партой ногами в синих джинсах.

Гелава изящной пилкой полировал свои ногти и, словно разговаривая с самим собой — бывает же у людей такая странность, — спросил:

— Ты не помнишь, Менабде, сколько условий поставил Язону царь Аэт?

Ответить на этот вопрос не представляло никакого труда, поскольку в классе в нескольких местах вскинули руки с тремя растопыренными пальцами. Залико чуть было не крикнул впопыхах: «Три!» Но потом для пущей выразительности помолчал с умным видом и доложил пространно:

— Царь колхов могущественный Аэт поставил перед Язоном три трудновыполнимых условия.

— Оч-чень хоро-шо, — сказал Гелава своему мизинцу. — Ну-ка, сделай одолжение, перечисли, какие это были условия.

Залико смутно помнил, что позавчера Гелава рассказывал что-то об огнедышащем быке и драконах. Наверное, Язону надо было убить их. Так всегда бывает в сказках.

— Язон должен был убить… — Залико пожалел быка и сказал: — Дракона.

— По порядку, Менабде. Не спеши, подумай.

Гено что-то показывает: пальцами изображает рога над головой, потом как будто садится за руль. Ну и балбес этот Гено! Где тогда были автомобили?! Драконы и чудовища жить не давали…

Гено шевелит губами. Залико обратился в слух. «Пахать…» — наконец разобрал он и понял, что за автомобиль изображал товарищ. Тут же и условие всплыло в памяти, и, опять приосанившись, он начал пространно:

— Из трех условий, которые царь колхов Аэт поставил перед Язоном, первым условием было — вспахать меднокопытным и огнедышащим быком огромное поле.

Залико сказал это и немножко приободрился, поскольку из трех условий одно было названо и Гелава не мог поставить ему двойку.

— Второе условие?

Залико опять уставился на Гено.

Гено хотел как-нибудь подсказать товарищу, что для выполнения второго условия Язон должен был убить дракона и посеять его зубы на вспаханном поле. Чтобы изобразить дракона и его смерть, Гено так страшно оскалился, что Залико не удержался и фыркнул. Гелава резко вскинул голову, окинул взглядом класс и молча указал Гено на дверь.

Гено счел благоразумным подчиниться.

Гелава оставил в покое свои ногти и посмотрел в лицо Залико.

— Ну-с!

Залико вспомнил про дракона: Гено добился-таки сходства.

— Еще Язон должен был убить дракона.

— Зачем? — не отставал Гелава.

«Зачем?! Вот еще!.. А что в них хорошего, в драконах-то? Зачем должен был. Язон убить дракона? Наверное, дракон был свирепый, уничтожал посевы, живьем глотал младенцев… или не давал населению воды из реки… Да, наверное, так… Так было в одной сказке».

— Затем, что дракон околачивался у реки, не давал людям воды, и они мучились от жажды.

Гелава улыбнулся. Залико очень не понравилась его улыбка.

— Значит, дракон не давал населению питьевой воды? Но, насколько я помню, Менабде, «Арго» бросил якорь в реке Фазис, где не водились ни драконы, ни крокодилы. Кстати, как называется сейчас река Фазис?

— Риони! — раздался тот же голос, что и при ответе Майи.

Гелава, не оборачиваясь, поднял правую руку: он просил не отвлекать его.

— Риони, — вяло повторил Залико и вдруг оживился. — Верно! «Арго» бросил якорь в устье реки Фазис, которая сейчас называется Риони. Верно и то, что в этой реке не было ни драконов, ни крокодилов, но воду Риони население все-таки не могло пить и не пьет! В прошлом году я был в Кутаиси и ни разу не видел, чтобы кто-нибудь пил воду из Риони. А дракон сторожил эту реку в верховьях, в горах, и Язону нужно было убить его, чтобы… — Залико прервал на полуслове бойко начатый рассказ, поскольку выражение лица учителя не предвещало ему ничего хорошего.

— Раз ты не знаешь второго условия, третьего и подавно не будешь знать, — заключил Гелава.

Залико не стал с ним спорить.

— Ну-с, кто поможет Менабде? — обернулся Гелава к классу.

Многие подняли руки. Тамаз с грустью смотрел на попавшего в переделку товарища.

— Миндадзе! — Гелава выбрал именно его.

Тамаз встал.

По его виду Гелава решил, что он не знает урока, и покачал головой:

— Тебе это непростительно, Миндадзе. Вместо того чтобы помочь товарищу…

Залико понял своего друга и кивнул ему: лучше ответь.

И Тамаз ответил, да так, что даже Гелава удивился.

— Очень хорошо, Миндадзе! — похвалил он. — Но твой ответ был бы ценен вдвойне, если бы и твой товарищ знал урок… Значит, так: этого вопроса ты не знаешь, — обернулся Гелава к Залико.

— Ну почему… — хотел было заканючить Залико.

Но Гелава строгим жестом остановил его:

— Ответь мне в таком случае, как называлось в древности Черное море?

Залико молчал и в сердцах думал о том, что все эти легенды и сказки сплошная выдумка от первого и до последнего слова… Что это за греческое имя — Язон! По соседству с ним живет много греков, и ни одного из них не зовут Язоном. Оба Язона, которых знает Залико, чистокровные грузины: один — управдом, другой — мясник…

— Понт Эвксинский, — сам ответил на свой вопрос Гелава и снова спросил: — Что значит по-грузински Понт Эвксинский?

Залико молчал.

— Гостеприимное море. Садись,

Залико увидел, как вывел Гелава своей прекрасной авторучкой красивую, как лебедь, двойку.

— Учишь, учишь — все равно двойка!.. Лучше уж не учить… — заворчал Залико.

Когда Гелава ставил отметку в журнал, его лицо выразило такое удовольствие, что Тамаз подумал: «Некоторым учителям, верно, нравится ставить двойки».

Гелава приступил к объяснению нового урока. Он медленно прохаживался по комнате, неторопливо и внятно произносил каждое слово, словно наслаждался звучанием своего голоса. Залико, успев позабыть о полученной двойке, опять раскрыл на коленях книгу.

В классе слышался только бархатный баритон Гелавы.

Но вот он замолк. Наступившая тишина заставила Залико насторожиться. Он поднял голову и наткнулся на взгляд стоящего рядом учителя. С перепугу Залико сунул книгу Тамазу.

Тот положил ее в портфель.

— Только что ты получил двойку… — сказал Гелава.

Залико встал.

— Дома уроков не готовишь. Вместо того чтобы хоть в классе послушать объяснения учителя, читаешь посторонние книги! Дай ее сейчас же!

Залико молчал.

— Менабде, ты слышишь?

— Книга не его, — сказал Тамаз, вставая.

— Это не имеет значения. Ну, я жду.

— Не могу… Она чужая, я должен ее вернуть.

Гелава пристально посмотрел на Тамаза.

— Миндадзе, и это ты называешь дружбой?

Гелава второй раз на сегодняшнем уроке говорит об их дружбе. Тамаз не сдержался:

— Мы дружим как умеем, по своему пониманию…

Класс притих.

Гелава стукнул кулаком по парте:

— Нахал!

Чернильница упала с парты и разбилась.

Тамаз побледнел и с такой силой сжал руками крышку парты, что пальцы у него заболели.

— Я обязан выслушать учителя, но совершенно не обязан выслушивать оскорбления…

Лицо у Гелавы исказилось, шея напряглась.

— Сейчас же вон из класса!.. Убирайся! — крикнул он.

Тамаз молча взял свой портфель и вышел.

* * *

Леонти Гелава хлопнул дверью учительской и бросил журнал на стол.

Все обернулись к нему.

— Вас кто-то огорчил, уважаемый Леонти? — спросила Ольга Шавадзе.

— Скоро учителю нельзя будет войти в класс! — Гелава развел руками, потом зажег спичку и закурил.

Из своего кабинета выглянула Елена Голиадзе.

Ольга Шавадзе со значением покачала головой.

— Видимо, восьмой «б» опять отличился? — сказала Елена Голиадзе.

— Вы хорошо меня знаете, уважаемая Елена, и знаете, что я только в самых крайних случаях обращаюсь к дирекции… Но то, что сегодня происходит в восьмом «б», уму непостижимо… Простите, может быть, мне не совсем удобно говорить об этом классе… но больше терпеть невозможно. Совсем не удивительно, и я ничуть не виню нашего молодого коллегу Тину Геловани в том, что она не справляется с этим классом.

— Надо было вам самим возглавить этот класс, — донесся из-за газеты голос Боцвадзе.

— Уважаемый Платон, — нервно обернулся к нему Гелава, — вам легко шутить, у вас ведь нет уроков в восьмом «б».

— Прошу вас, расскажите, что случилось. Может быть, пройдем в мой кабинет?

— У меня нет никаких секретов. Об академической успеваемости этого класса все прекрасно осведомлены. Сегодня я был вынужден выставить с урока двух учеников. Один из них, Тамаз Миндадзе, дошел до того…

В это время в учительскую вошла Тина.

Гелава замялся, но продолжал:

— Очень хорошо, что уважаемая Тина Иосифовна присутствует при этом разговоре. Сегодня ваш ученик Тамаз Миндадзе такое себе позволил, что… что я не знаю… — Он пожал плечами.

За прошедшее время Тина достаточно хорошо изучила ученика, о котором шла речь, и не удивилась тому, что Тамаз Миндадзе «схлестнулся» именно с преподавателем истории.

— Что же он сделал?

— Будет лучше, если Миндадзе сам расскажет вам. Другой на моем месте потребовал бы исключить его из школы за такую наглость.

Перед Тиной лежала раскрытая тетрадь, но от волнения она не могла разобрать собственный почерк. Она чувствовала, что Гелава и завуч ждут ответа: Тина должна была возмутиться поведением ученика, пообещать Гелаве, что непременно заставит Миндадзе извиниться, вызовет его родителей, соберет классное собрание и т. д. и т. д. Но Тина не могла обещать всего этого до тех пор, пока сама не поговорит с Миндадзе. К тому же ей не понравились слова Гелавы о том, что другой на его месте потребовал бы исключения строптивого ученика. И вместо того чтобы успокоить взволнованного Гелаву, она сдержанно сказала:

— Уважаемый Леонти, если вы считаете необходимым исключить Миндадзе из школы, так и скажите. Не надо никаких снисхождений.

Гелава, видимо, не ожидал такого ответа. Он удивленно пожал плечами.

— Я думал… я полагал, что этим помогу…

— Спасибо, но Тамаз Миндадзе не только мой ученик — он ученик нашей школы.

— Но вы руководите классом, в котором он учится, — вмешалась в разговор Елена Голиадзе.

Платон Боцвадзе на минуту оторвался от газеты, и его взгляд успокоил и поддержал Тину.

— Как классная руководительница, я могу сказать, что Тамаз Миндадзе способный и развитый ученик. А с детьми его возраста надо обходиться особенно осторожно.

— Уважаемая Тина Иосифовна! — не выдержал Гелава. — Думаю, что преподаватели нашей школы не нуждаются в лекциях на воспитательные темы. Они достаточно вырастили детей в стенах этой школы. В том числе и вас! — Он с улыбкой оглядел учительскую.

Тина вспыхнула.

— Это правда, я совсем недавно окончила школу. Я надеюсь, мои учителя простят мне то, что я сейчас скажу… Но не раздражаем ли мы, не травмируем ли иногда учеников чрезмерной строгостью?

— Этого только недоставало! — тихо вздохнула Ольга Шавадзе.

— М-да… — проговорил Платон Боцвадзе и вынул из кармана пиджака другую газету.

Тонкую улыбку смыло с лица Гелавы. Он взял со стола журнал, но, прежде чем выйти из учительской, сказал Тине:

— Я не знаю, каким тоном разговариваете вы с вашими учениками, но я не позволю им сесть мне на голову.

Зазвенел звонок. Леонти Гелава вышел из учительской.

Пока поднялись остальные учителя, Елена Голиадзе сказала:

— Товарищ Геловани! Миндадзе был выдворен из класса за грубость. Вы должны сделать из этого выводы и срочно принять решительные меры!

«Срочно принять решительные меры! — думала Тина по дороге домой. — Воспитание Человека — сложнейшее искусство, оно начинается с колыбели и никогда не кончается. Смогу ли я принять такие меры, в результате которых Тамаз Миндадзе полюбит учителя истории? Внешне он, может быть, и не проявит своей неприязни, но в душе… Ах, кто интересуется этим? Важно, чтобы ученик тихо сидел на уроках и не получал двоек. А не обманываем ли мы себя? Учитель должен быть ближайшим другом ученика, в особенности классный руководитель… Я в тот же день «приняла меры» — побеседовала с Миндадзе. Он еще раз со всей ясностью проявил свой странный характер: признал себя виновным в том,

Еще одно испытание

Утро.

По улице едет серая «Волга».

Рядом с шофером сидит нахохлившийся Гамлет. Его ровесники с завистью глядят вслед сверкающей машине. А Гамлет неспокоен, грызет от волнения ногти, ерзает на кожаном сиденье.

«Волга» свернула к школе.

Гамлет пуще разволновался, несколько раз умоляюще взглянул на шофера и наконец сказал:

— Дядя Вано!

— Чего?

— Дядя Вано, останови, пожалуйста!

— Это еще почему? — Вано взглянул на него и замедлил ход.

— Пешком пойду…

— Это ты своей мамаше скажи, а я делаю, что мне приказывают.

Гамлет втянул голову в плечи, надулся.

«Волга» подъехала к школе.

Гамлет, опустив голову, вылез из машины. Хотел незаметно проскочить в подъезд, но новенькая, ухоженная «Волга» так сверкала, что бросалась в глаза.

Как назло, весь восьмой «б» торчал на улице. Залико что-то сказал Тамазу, надул щеки и выпятил живот. Оба засмеялись.

Даже Майя, заступница Гамлета — Майя, смущенно улыбнулась ему, хотела вроде остановиться, но потом ускорила шаг и скрылась за дверью.

Гамлету захотелось влезть назад в машину и спрятаться, забиться куда-нибудь, но «Волга» уже отъехала.

Привязанная к ней кем-то пустая консервная банка громыхала на всю улицу.

* * *

Гамлет и Майя подружились с первого же дня. Они сидели на одной парте, не расставались на переменах, вместе возвращались из школы. И только в школу приходили порознь.

Гамлет как-то предложил Майе заезжать за ней по утрам, но девочка отказалась и сказала, что лучше бы ему тоже не ездить в отцовской машине.

И Гамлет решился на «бунт».

Но на следующее утро ему не хватило смелости. Подумал, что уговорит шофера — дядю Вано — высадить его по дороге, однако тот, как и прежде, ответил, что выполняет приказ.

…Три урока Гамлет и Майя просидели так, словно были в ссоре.

Когда началась большая перемена, Гамлет не выдержал:

— Майя…

— Что?

— Поверь, я не хотел сегодня ехать на машине. Меня дядя Вано подвел.

— А почему ты сел в машину?

— Ты не знаешь, какой бы шум подняла мама. Однажды у нее на глазах троллейбус сбил мальчика. С тех пор она никуда меня не пускает одного.

— А отец что?

— Отец никак ее не переспорит.

Майя положила тетрадь в портфель и встала, собираясь выйти из класса.

Гамлет остановил ее:

— Погоди… Завтра я не поеду на машине. Пусть мама делает что хочет.

— Езжай хоть верхом на палочке. Мне-то что?..

В класс вошел Гурам с какими-то листками в руках.

Один листок он положил Майе и сказал:

— Заполни. После уроков сдай мне.

Гурам раздал листки еще нескольким ученикам. Один из них достался Датуне Ратиани.

— Что это такое, Датуна? — спросил его Залико.

— Анкета. — Датуна аккуратно вложил ее между книжными листами.

— Что за анкета?

— Для вступления в комсомол.

— Всем дают?

— Не знаю… — Румяный Датуна еще больше покраснел.

Несколько человек обступили Гурама, который сел заполнять свою анкету. Такой же листок Залико увидел в руках Майи и указал на нее Тамазу.

— Вижу, — кивнул Тамаз.

— В комсомол вроде с четырнадцати лет принимают?

— Да.

— А разве нам не по четырнадцати?

— Всех вместе не примут.

Но Залико был возмущен:

— Что они за птицы?! Я на два месяца старше Гурама! Или потому что он староста?

— Тине Геловани видней.

— При чем тут Тина Геловани?

— Комитет комсомола наверняка спросил, кого она рекомендует. Видимо, она их и назвала.

— Как лучших учеников, да? — не унимался Залико. Он говорил громко, чтобы все в классе его слышали. — А между прочим, четверть еще не кончилась, и неизвестно, у кого какие будут отметки!

— Ладно, хватит тебе, — тихо сказал Тамаз.

Если б с этими анкетами обошли только его, Залико, он не сказал бы ни слова, но ведь Тамазу тоже не дали анкету! Такая несправедливость возмущала.

Гурам поднял голову.

— Залико, чуть не забыл: Нодар Метревели просил тебя зайти в комитет.

Залико разинул рот.

— Меня? — Он взглянул на Тамаза. — А зачем, не знаешь?

— Наверное, тебя тоже примут в комсомол, — улыбнулся Тамаз.

— Ладно, перестань! — махнул рукой Залико. — Нет, чует мое сердце — в комитет меня не по хорошему делу…

Зазвенел звонок.

Класс постепенно стих.

Вошла учительница географии Ольга Шавадзе.

Дежурный достал из шкафа глобус.

Пока Шавадзе проверяла, кто присутствует на уроке, шустрый Гено, опередив всех, положил перед ней на стол учебник. У Шавадзе была привычка при опросе и при объяснении нового урока смотреть в книгу. Часто ее рассказ слово в слово совпадал с текстом учебника.

На уроке географии обычно все занимались своими делами: готовились к следующему уроку, переписывали друг у друга домашнее задание, читали книги, взятые специально на этот случай в библиотеке, или коротали время за какой-нибудь игрой.

Вот и сейчас, пока Динара Джапаридзе отвечала урок, в классе слышался шелест книжных листов, поскрипывание перьев и негромкий шепот.

За одной из парт конопатый Гено и Бадур Бакрадзе писали что-то, старательно закрывая друг от друга написанное.

Бадур писал больше и торопливее. Он то и дело задирал голову, закатывал глаза, потом опять утыкался носом в бумагу и писал. Гено безуспешно пытался заглянуть в его листок: Бадур закрылся книгой. Гено затравленно озирался: знаменитый суфлер ждал подсказки.

Залико знал, что они пишут. В последнее время класс буквально заболел этой игрой; даже не выходят во двор на переменах: сойдутся по двое, по трое, выберут какую-нибудь букву из алфавита и давай писать имена знаменитых людей на эту букву. Кто больше напишет имен, тот и победитель.

Тамаз — мастер в этой игре, но он разменивается редко: нет достойного соперника.

Гено же полный профан, однако всегда азартно ввязывается в игру, сгоряча пишет три-четыре фамилии, потом запасы его знаний иссякают, и он развивает сумбурную деятельность в надежде подхватить что-нибудь и выехать за чужой счет.

Вот и сейчас он ерзает, озирается, листает учебник литературы. Залико знаками спросил его: на какую букву?

Гено написал на бумажке: «Б».

Залико показал, что сейчас они с Тамазом ему пришлют список. Вырвал из тетрадки лист, живо заполнил его фамилиями и передал Гено. Гено незаметно развернул бумажку, просиял и принялся строчить, переписывая.

Бадури с тревогой поглядывал на своего противника, неожиданно проявившего подозрительную активность.

Залико с нетерпением ждал окончания поединка.

Тамаз в это время был занят совсем другим: читал толстенную книгу, время от времени выписывая из нее что-то. Два дня назад он получил по литературе двойку — не знал наизусть отрывка

Динара кончила отвечать урок и села на место.

Ольга Шавадзе раскрыла учебник и стала рассказывать новый материал. Залико не слушал учительницу. Весь обратившись в слух, он пытался разобрать шепот Гено и Бадури.

— Сколько у тебя?

— Тридцать два, — не моргнув глазом, ответил Гено. — А у тебя?

— Тридцать два?! — Бадури испуганно покосился на список Гено. — Ну-ка, читай!

— Сперва ты!

— Ладно.

Бадури стал читать. Одни и те же фамилии вычеркивались в обоих списках.

Гено не скрывал радости: присланные Залико фамилии все до единой остались нетронутыми. На этот раз победа за ним!..

— Теперь — ты, — сказал Бадури.

Гено начал читать, но после двух фамилий Бадури остановил его.

— Что это еще за Бухбиндер?

— То есть как?

— Да, да. Кто он, чем занимался?

— Он… знаменитый композитор, вот кто…

— В жизни не слыхал про такого композитора!

— Мало ли чего ты не слыхал!.. Ты, может быть, и Бархина не знаешь, и Бозбашова, и Барцбикмахера?..

— Нет, не знаю.

— Ни Бо-Бо, ни Буку?!

— Сам ты Бо-Бо и Бука, дурак! — После Тамаза Бадури был сильнейший в классе игрок.

Ольга Шавадзе на мгновение оторвала взгляд от книги, покосившись из-под очков на класс, сказала: «Тише, дети», — и продолжала свой рассказ.

Прозвенел звонок.

Ольга Шавадзе забрала журнал и поспешно вышла.

Спор игроков разгорелся с новой силой.

— Бозбашов — знаменитый миллионер!.. — кричал Гено. Залико ничего не написал против этой фамилии, но Гено почему-то решил, что Бозбашов — миллионер; может быть, он спутал с Манташевым.

— Верно! — поддержал кто-то. — Чихиртмов[3] тоже был миллионером…

— Что вы за ахинею несете! — возмутился Бадури. — После уроков зайдем в библиотеку и посмотрим в энциклопедию.

— Посмотрим! — не сдается Гено. — Если хочешь, даже поспорим…

— Поспорим!

— Может быть, он и не миллионер, но, во всяком случае, знаменитый человек! — для большей верности обеспечивает себе «тылы» Гено.

Они бьют по рукам.

— Там видно будет… — Бадури заглядывает в список Гено. — А это что еще за Бурхан?

— Это?.. Монгольский царь.

— Во-первых, у монголов не было царей, во-вторых, о царе с такой фамилией я вообще не слыхал.

На этот раз даже Гено усомнился:

— Давай спросим Тамаза.

— Тут и спрашивать нечего.

— А все-таки… — Гено подошел к парте, за которой сидели Тамаз и Залико. — Тамаз, не в службу, а в дружбу. Взгляни-ка на этот список: известные они люди?

Тамаз отложил свою книгу.

— В первый раз слышу, — сказал он, прочитав список.

— В первый раз слышишь?! — поразился Гено. — А ты? — Он обернулся к Залико.

— Я тоже. — Залико пожал плечами. — Видно, эти товарищи никому, кроме тебя, не известны.

— Да ты что?! — крикнул Гено. — Ты же сам…

— Что я сам? — Залико выразил крайнее удивление.

— Значит, ты меня разыграл? — дошло наконец до Гено.

Залико рассмеялся.

Кто-то шлепнул Гено по затылку.

— Ладно, черт! Долг платежом красен! — Гено погрозил Залико кулаком.

* * *

С начала занятий прошло почти два месяца. Сколько таких месяцев прошло в жизни Тины, не оставив следа! Теперь же каждый день был полон дум, новых дел и событий, радостей и огорчений.

Тина знала, что у каждого педагога свой метод обучения и воспитания, но она видела и то, что некоторые в их школе шли легкой, проторенной дорожкой и лишь исполняли обязанности учителя.

Стычка с Гелавой стала известна директору. Тина ждала этого. Она с тревогой смотрела на учителей, выходящих из восьмого «б», постоянно ждала от «своих» каких-то проделок, с дрожью в сердце просматривала после уроков журнал, на пальцах пересчитывая двойки. Вот и сегодня она догнала в коридоре Ольгу Шавадзе, хотела спросить, как прошел урок географии, но та опередила ее и сказала с улыбкой:

— В последнее время ваш класс взялся за ум. Близится конец четверти, вот они и стараются…

Шавадзе передала Тине журнал, взяла ее под руку.

— У меня нет никаких секретов, но лучше, чтобы нас не слышали. Вы в этом неопытны, и я хочу вам дать один совет — не будьте слишком строги, когда ставите оценки.

— Не понимаю, что вы называете излишней строгостью? — растерянно спросила Тина.

— Мой класс жалуется, что учительница грузинского языка и литературы обходится с ними слишком сурово…

— А мне казалось…

— Нет, нет! В вашей строгости они отнюдь не усматривают злого умысла. Им просто кажется, что вы, как бы это сказать… прижимисты на оценки. Ставите даже двойки, а на пятерки никак не расщедритесь.

Тина почувствовала неловкость.

— Мне казалось, что я справедливо оцениваю знания учеников… — Какое-то подозрение кольнуло ее. — Может быть, вы думаете, что я только в седьмом классе такая строгая?.. Со своими я еще строже.

Шавадзе еще больше понизила голос.

— Я хотела сказать, чтобы вы были внимательнее, выставляя седьмому классу отметки за четверть. Скажу вам прямо: не все только одному восьмому «а» быть в передовых, пора в нашей школе появиться еще одному классу со стопроцентной успеваемостью. И лучшая кандидатура для этого, по мнению дирекции, мой класс.

— А дирекция уверена, что восьмой «а» закончит первую четверть со стопроцентной успеваемостью?

— Мне кажется, да.

Тина молча повернулась и, оставив озадаченную Шавадзе, направилась в класс.

* * *

Перемена кончилась.

Последним в класс вошел Залико. Он молча направился к своему месту, вытащил из портфеля хрестоматию по древней грузинской литературе и стал листать. Поскольку Тамаз ничего не спрашивал, он заговорил сам.

— Был в комитете комсомола.

— Ну?

— Составляют футбольную команду. Хотят меня ввести в сборную школы.

— Из-за этого ты такой злой?

— И чтоб играл, хотят, и торгуются еще…

— В чем дело?

— В двенадцатой школе на каком месте играл, спрашивают. Я говорю: на месте центрального нападающего. Не понравилось им это. В центре, говорят, у нас уже есть игрок. Знаешь кто? Важа Галорге из десятого. Ты видел его на поле? Ну, финты, может, у него и слабоваты, зато высокий и головой играет хорошо.

— Что же тебе предложили?

— Весь левый край у них пустой. Хочешь, говорят, крайнего играй, хочешь — полусреднего. Сам выбирай.

— И что ты выбрал?

— Пока ничего. Я сказал: пусть у вас те играют, кого вы в комсомол принимаете. Про тебя тоже сказал.

— Напрасно.

— Ничего не напрасно! А они: не можем же всех одновременно принять. Да еще припугивают: если в четверти будут плохие отметки, выведем из команды…

В класс вошла Тина Геловани.

Открыла журнал. Против трех фамилий стояли двойки. Она ничего не сказала провинившимся, только дольше задержала на них взгляд. Те опустили головы.

Тина поднялась, оглядела

— Сегодня мы начинаем изучение одного из замечательнейших памятников древней грузинской литературы: «Жития Григола Хандзтели»…

Тина прекрасно понимала, какое огромное расстояние разделяет психику сегодняшних мальчишек и девчонок от событий тысячелетней давности. Поэтому она старалась найти как можно больше красок для своего рассказа.

До окончания урока оставалось пятнадцать минут, когда она закончила объяснение нового материала и, как обыкновенно, обратилась к ученикам с вопросом: все ли понятно?

Тина никогда не замечала, чтобы после такого вопроса Тамаз Миндадзе поднимал руку. А тут он поднял первым.

— У меня есть вопрос.

— Я слушаю.

Тамаз встал.

— Вы сказали, что Григол Хандзтели был очень образованным человеком. Сохранилось ли до наших дней какое-нибудь его литературное произведение?

— Нет, таких произведений пока не обнаружено, — ответила Тина.

— Что значит «литургические гимны»?

Тина поняла, каков был смысл первого вопроса: ученые высказывали предположение, что Григолом Хандзтели были созданы литургические гимны, о чем будто бы свидетельствуют факты его биографии. Тина объяснила значение термина.

Однако Тамаз не собирался садиться на место.

Тина почему-то заволновалась.

— Что значит «ктиторский типикон»?

Тина растерялась. Она знала значение этих слов, но сейчас никак не могла вспомнить.

Весь класс смотрел на нее.

На лице Тамаза проступила насмешливая улыбка.

Залико понял, для чего Тамаз весь день ковырялся в толстой книге. Тина тоже поняла, что эти вопросы не могли зародиться у ученика в классе, поскольку ни о «литургических гимнах», ни о «ктиторских типиконах» она не заикалась.

Звонок заставил Тамаза Миндадзе прервать свои вопросы, хотя у него оставалось еще что сказать — видно, он тщательно подготовился к состязанию, за которым затаив дыхание следил весь класс: одни смотрели на Тамаза Миндадзе как на героя, другие явно не одобряли поведения своего товарища.

* * *

Тина шла по улице, и ей казалось, что все смотрят на нее.

Она вошла в приморский парк, уединилась в укромном месте. Там было тихо, безлюдно. Роскошная южная зелень уже начала увядать. Сознание Тины очистилось, и, успокоившись, она еще раз припомнила сегодняшний случай. Нет, вопросы Миндадзе не были вопросами любознательного ученика. Тина знала, что мучило Тамаза. Он никак не мог пережить обиду, нанесенную Тиной в прошлый раз: тогда Тина могла простить ему незнание текста «Шушаники», но нарочно обошлась с ним строго, чтобы встряхнуть его. Не ожидала она, что Миндадзе отомстит ей…

* * *

В это время Тамаз Миндадзе сидел в затемненном зале кинотеатра. Он купил билет, даже не взглянув на афишу. На экране что-то происходило, но Тамаза не интересовало что: его мысли снова и снова возвращались к сегодняшнему событию. Когда Тина Иосифовна закрыла за собой дверь, он не шелохнулся, так и стоял неподвижно, словно учительница все еще находилась в классе. В классе царила непривычная и странная тишина. Майя со слезами негодования на глазах оглянулась на Тамаза, и он понял, что поступил неблагородно и ни за что обидел учительницу.

Даже Залико отвернулся от него.

После урока литературы был еще один урок, но Тамаз не остался в школе и, ничего не сказав даже Залико, ушел.

Ему хотелось побыть одному, и он вошел в полупустой зал кинотеатра. Назавтра предстояло опять войти в класс. Как же он посмотрит в глаза Тине Иосифовне Геловани?..

Залико Менабде начинает вести дневник

На следующее утро, когда Нино готовила на кухне завтрак, Тамаз воспользовался ее отсутствием и спросил отца:

— Папа, после школы я продолжу учебу?

— Думаю, что да, — ответил Арчил.

— А где?

— Об этом надо спросить тебя, а не меня.

— Там, где я хочу или где вы хотите?

— Разумеется, где ты. У нас только право совещательного голоса.

— А мама говорит, что я непременно должен стать врачом.

— Ты не хочешь этого?

— Нет.

Арчил удивленно посмотрел на сына. Он слушал Тамаза не очень внимательно и отвечал, разбирая какие-то бумаги. Но его упрямое «нет» заставило иначе взглянуть на Тамаза. И он вдруг показался Арчилу очень повзрослевшим: угловатые плечи округлились, голос огрубел, над губой пушок…

— Стало быть, врачом ты быть не хочешь? — Арчил отложил бумаги и сел в кресло.

— Нет.

— Очень хорошо. Но, может быть, ты нам скажешь, что собираешься делать после окончания десятилетки?

— А я не собираюсь кончать десятилетку.

В это время из кухни вернулась Нино со скатертью в руках.

— Ты слышишь, Нино: оказывается, Тамаз собирается бросить школу!

— Как — бросить? — Нино опустилась на стул.

— Видно, ему надоело учиться.

Тамаз не хотел вмешивать мать в этот спор, но сейчас отступать было поздно, и он сказал:

— Окончу восемь классов и подам документы в мореходное училище.

— Куда?! — не поверила своим ушам Нино.

— В мореходное училище, — спокойно повторил Тамаз.

— Кто тебе посоветовал? — поинтересовался Арчил.

— Никто. Я сам надумал.

Нино сумела спросить лишь одно:

— Кем же ты выйдешь из этого училища?

— Матросом, штурманом, механиком, капитаном судна, кем хочешь, — перечислил Тамаз.

— Что ж, дело неплохое, — проговорил Арчил, взглянул на часы и встал. — Опаздываю, Нино.

— Погоди, погоди… — очнулась Нино. — Значит, отец с сыном решили. А я что? Я не в счет? Ребенок собирается учебу забросить, а он — «неплохое дело»!

— Ну, началось… — Тамаз вернулся к себе в комнату и принялся укладывать в портфель книги.

Из столовой слышался голос Нино:

— Нет! Единственного сына отдать на корабль!.. Моряки годами не бывают дома.

Тамаз вышел из своей комнаты и направился к дверям.

— Ты куда? — заволновалась Нино.

— Как — куда? В школу.

— Позавтракай.

— Не хочу.

Тамаз закрыл за собой дверь.

Он вышел со двора и остановился у ворот подождать Залико — не хотелось одному идти в школу.

Ему недолго пришлось ждать: на тротуаре, пиная ногами спичечный коробок, появился Залико. Заметив у ворот Тамаза, он удивился, отшвырнул спичечный коробок подальше: лицо приятеля было грустным, а этого Залико не переносил.

— Что-нибудь случилось, Тамаз? — с тревогой спросил он.

— Что могло случиться?

Вместе пошли дальше.

— Мало ли… Может, Геловани чего-нибудь… Любят классные руководительницы по домам шастать, на себе испытал.

— Нет!

— Чего же ты куксишься?

— Да проболтался дома: после восьмилетки хочу, говорю, в мореходку поступить, так мать чуть с ума не сошла.

— А отец что?

— Отец ничего. Оттого мать особенно и волнуется.

Некоторое время шли молча. Тамаз отметил про себя, что Залико не спросил, почему он ушел вчера с последнего урока. Наверно, считает поступок Тамаза настолько постыдным, что избегает даже напоминать о нем.

Они подходили к последнему повороту перед школой. Тамаз не удержался и сам спросил:

— Что говорили вчера, когда я ушел?

— А все-таки?

— Учитель по труду спросил, где Миндадзе. Я сказал, что ты плохо себя почувствовал и ушел домой.

— А в классе?

— Сам знаешь: одни — одно, другие — другое. Майя, Гурам и Датуна подняли шум: так, мол, всякий может срезать учителя.

«Правильно, — подумал Тамаз. — Срезать так — не задача…»

— А некоторые твою сторону приняли, — обнадежил Залико приятеля. — У нас, говорят, есть право задавать учителям вопросы, а учителя обязаны отвечать. Особенно Гено радовался — на прошлой неделе он два раза по литературе пару схватил.

— А ты сам что думаешь? — неожиданно обернулся Тамаз к Залико.

— О чем?

— Хорошо я поступил?

Залико пожал плечами.

— Не знаю…

— Залико, я сегодня не пойду в школу.

— Почему?

— Так, не хочу…

— Стыдно?

— Завтра воскресенье. В понедельник грузинского нету. А там видно будет.

— Тогда и я не пойду.

— Если оба не явимся, будет шум. Скажешь, что я болен. Ладно?

— Здравствуйте! — услышали они, и оба одновременно обернулись.

Перед ними стояла Тина Геловани.

— Здравствуйте, Тина Иосифовна! — поздоровался Залико.

Тамаз поклонился учительнице и пропустил ее.

Друзья пошли следом за учительницей.

Теперь уже Тамаз не мог не явиться в школу.

Залико вдруг заторопился.

— Не спеши, еще рано, — сказал Тамаз.

— Понимаешь, я не решил примеров по алгебре, — рассеянно ответил Залико.

— Я решил. Спишешь на географии.

— Не, списывать не хочу… Мне эта обещала. Приходи, говорит, пораньше, помогу решить…

— Кто — эта?

— Динара… — ответил Залико и покраснел.

— Когда ты успел подружиться с Динарой? — удивился Тамаз.

— Не смейся. Она к математике знаешь какая способная. Сама предложила… — еще больше смешался Залико.

— Что-то ты не того… — Тамаз хлопнул дружка по плечу.

— Да брось! — рассердился Залико и больше не заговаривал до самой школы.

Будь Тамаз внимательнее, он бы заметил, что в последнее время Залико очень переменился: в школу приходил в тщательно отутюженных брюках и белоснежной рубашке, на уроках старался вести себя прилично и домашние задания готовил, только математика и иностранный язык пока еще давались ему с трудом.

Тамаз должен был бы заметить и то, что его сосед по парте все время сидел, как бы слегка развернувшись в ту сторону, где из-за других голов время от времени показывалась смешная косичка Динары Джапаридзе.

Если бы спросили у Залико, что означает все это, он не смог бы объяснить. Почему он все время заглядывается на Динару? Почему старается привлечь ее внимание?

Наверное, это началось в тот день, когда около спортзала Залико случайно напоролся на какого-то девятиклассника и увидел, что тот остановил Динару у входа в зал и не отпускает ее. Поскольку девочка была из его класса, Залико счел своим долгом заступиться. Потянул девятиклассника за плечо и спросил: «Что тебе от нее?» Парень, как и следовало ожидать, отрезал: «Не твое дело!» Тогда Залико, не давая опомниться, схватил его за грудки и сказал: «Если ты не сирота, отцепись от нее, не то так тебя отделаю, что родная мама не узнает!..»

Парень хоть и был на целую голову выше Залико, струсил и, как только высвободил ворот своей рубахи, ретировался.

В ту минуту Залико защищал честь своего класса, только и всего! Но в блестящих от слез глазах Динары было столько благодарности и восхищения, что у Залико обмерло сердце. Никогда ни одна девочка не смотрела на него так. Он всегда враждебно относился к девчонкам, не снисходил до дружбы с ними.

А тут вдруг!..

Залико несколько раз невольно заглядывался на Динару, и раза два он перехватил ее взгляд.

Об этом случае Залико не сказал ничего даже Тамазу, хоть и предполагал, что оскорбленный девятиклассник с дружками встретит его на улице после уроков.

Но ни в тот день, ни после девятикласснику и в голову не приходило мстить Залико Менабде. Он избегал Залико.

Залико с Динарой тоже избегали друг друга.

Залико не мог понять, что с ним происходит, и злился на себя. Как-то раз они случайно встретились по дороге в школу. Поскольку они были одни, Залико собрался с духом и спросил:

— Тот парень потом… не приставал к тебе?

— Нет, — ответила Динара и опустила голову.

Однажды Залико объявил на весь класс: «Тому, кто даст сдуть домашнее задание, гарантирую мою дружбу!» Первой тетрадь ему протянула Динара.

Когда задание было списано, Динара сказала:

— Если тебе трудно по алгебре, я помогу.

Залико счел унизительным для своего достоинства сознаться, что ему трудно, и сказал, что просто лень учить.

— Хочешь, давай вместе заниматься? — постепенно осмелела Динара.

— Ладно, — согласился Залико.

Решили, что заниматься они будут в классе: по утрам, на большой перемене или после уроков.

И довольно скоро Залико убедился, что решать алгебраические примеры не так уж трудно, может, правда, потому, что Динара очень толково объясняла.

В это утро, согласно уговору, Динара рано пришла в школу и ждала Залико.

Тамазу показалось, что Динара тоже переменилась: золотистые волосы аккуратно и тщательно были заплетены в косички; она даже похудела немного.

Когда учитель математики проверял домашнее задание, Динара волновалась больше самого Залико. Учитель похвалил Менабде за старательность. Глаза Динары просияли.

Подошел черед урока по грузинской литературе. Тамаз грыз ногти, поглядывая на дверь. Он не знал, что в эту минуту, волнуясь, как в первый день занятий, к классу спешила Тина Геловани. Ей казалось, что за прошедшие недели и месяцы она привыкла к своей работе, но сердце билось так, будто она еще ни разу не входила в знаменитый восьмой «б».

Стремительно войдя в класс, она села к столу и раскрыла журнал. Остановившись взглядом на фамилии Миндадзе, Тина заметила, что в прошлый раз после урока грузинской литературы он пропустил урок труда. Это был первый случай, когда Тину обрадовал пропуск по неуважительной причине: она поняла, что мальчик и сам был недоволен своим поступком.

Дочитав список, Тина встала и оглядела класс. На мгновение задержала взгляд на Тамазе Миндадзе и решила, что не стоит ни напоминать о прошлом, ни выяснять, почему он пропустил урок труда.

Когда до окончания урока осталось минут пять, она обратилась к классу:

— На прошлой неделе мы договорились провести диспут на тему «Герой нашего времени». Вы, надеюсь, помните об этом?

— Помним!

— Конечно, помним! — раздались голоса.

— Что вы скажете, если мы назначим диспут на следующую субботу, то есть через неделю?

— Через неделю — очень хорошо! — сказал Бадур Бакрадзе.

— Я думаю, успеем подготовиться.

— Успеем, успеем! — ответил за всех Гурам.

Тина передала Гураму лист бумаги.

— Это список литературы, которую

С ближайших парт потянулись к Гураму, заглядывая в список. Зашумели, загалдели:

— «Героя нашего времени» читал.

— Я тоже.

— И «Евгения Онегина».

— Ниношвили…

— «Как закалялась сталь»…

— «Молодую гвардию» я в шестом классе прочитал.

Тина постучала карандашом по столу.

— Разумеется, вас никто не ограничивает этим списком. Только старайтесь не попадать в плен чужих мыслей и цитат. Стремитесь выразить собственное мнение, не готовьте пространных речей, набросайте важнейшие вопросы…

Зазвенел звонок.

— Если мы хорошо подготовимся, можем пригласить преподавателей и учеников из других классов.

После уроков Тамаз и Залико вместе вышли из школы и не спеша направились по домам.

У афишного столба они задержались.

— Что скажешь? — Тамаз кивнул на афишу, извещающую о футбольном матче.

— Если в воротах не будет Донадзе… — Залико покачал головой. Из достоверных источников ему было известно, что Тенгиз Донадзе — классный вратарь местной команды — еще не оправился от травмы колена, полученной в прошлой встрече.

Они взглянули на кинорекламу.

— Говорят, хороший фильм, — сказал Тамаз.

— Да, итальянский… — Залико хотел еще что-то сказать, но замялся и умолк.

Пошли дальше.

Около дома Тамаза остановились.

— Знаешь что, Тамаз, — вдруг с решительным видом сказал Залико, — давай сегодня сходим в кино!

Тамаз удивленно воззрился на приятеля: Залико предложил пойти в кино так, словно принял важное решение.

— Охотно! В котором часу?

— На семичасовой.

— В шесть тридцать буду у кинотеатра.

— Хорошо… — Залико не уходил. — Тамаз, сегодня Динара тоже пойдет в кино.

«Ах, вот оно что!» — подумал Тамаз.

— Ты пригласил?

— Да… Да нет… Я сказал — пойдем, она и согласилась. — Залико не смотрел Тамазу в глаза.

— Ну и ладно!

— Только… я, говорит, одна не пойду. Вместе с Майей придет. — Залико робко взглянул на Тамаза: как бы не передумал.

— Совсем хорошо!

Залико приободрился:

— Ну, порядок. Значит, я пойду пораньше и куплю билеты. А то фильм новый и народу будет прорва. Буду ждать тебя около кинотеатра. Они тоже туда придут.

— Деньги у тебя есть?

— Навалом! — Залико показал трешник.

— В полседьмого я на месте, — пообещал Тамаз и вошел во двор.

* * *

Точно в назначенный срок Тамаз подошел к кинотеатру.

Еще издали он увидел Залико: тот стоял напротив кинотеатра под магнолией и взволнованно озирался.

При виде Тамаза он не смог скрыть своей радости: уж очень ему хотелось, чтобы Тамаз пришел раньше девочек.

— Билеты купил?

Залико показал ему четыре билета.

Около кассы стояла очередь.

— Много народу, — сказал Тамаз. — Что говорят: годится фильм?

— Хвалят.

Разговор никак не завязывался.

— Смотри, — Тамаз указал на афишу. — «Дети до шестнадцати лет не допускаются».

— Да брось ты! — махнул рукой Залико. — Это только пишут так. Тебя хоть раз не пустили?

Тамаз взглянул на часы. Было без десяти семь.

Залико заметно волновался и все поглядывал в ту сторону, откуда должны были появиться девочки.

— Что-то они опаздывают, — сказал Тамаз. — Наверняка обещали прийти?

— Не знаю… Сказали, что придут, — пробормотал погрустневший Залико.

— Может, их из дому не отпустили. Сам знаешь, как с ними…

— Идет! — крикнул Залико и добавил тише: — Одна идет…

Динара издали увидела мальчишек и молча, опустив голову, направилась к ним. На ней был новый красный джемпер, и, видимо, от этого она смущалась.

— Ты чуть не опоздала, — сказал Тамаз.

— Я зашла за Майей и не застала.

Залико переменился в лице — ведь Динара одна не пойдет с ними в кино.

— Ничего. Мы без нее пойдем, — бросил Тамаз.

— Нет, Майя просила передать, что обязательно придет в кино. Подождем еще немного, пожалуйста!

— Конечно, подождем, — сказал Залико.

— Охотно, — согласился Тамаз.

В глубине кинотеатра пронзительно затрещал звонок. Купившие билеты сломя голову бежали от кассы ко входу.

Очередь возле кассы выросла и смешалась.

Динара то и дело поглядывала на часы.

— Сколько на твоих? — спросила она Тамаза.

— Без трех минут семь. Видно, не придет твоя Майя.

— На журнал не стоит заходить! — нашел выход из положения Залико.

— Да, да… верно! — обрадовалась Динара. — Майя обязательно придет.

— Зайдем хоть к концу, мне все равно, — проговорил Тамаз. Этого ему недоставало — дожидаться Майи! Только ради Залико, а так он ни минуты тут не остался бы.

Зазвенел третий звонок, и сразу же за ним грянула музыка, сопровождающая киножурнал.

— Давайте или зайдем, или продадим билеты и погуляем в парке, — сказал Тамаз, у которого иссякло терпение.

Залико и Динара молчали и не смотрели на него.

К ним подошла высокая, худущая, как жердь, девушка и несмело спросила:

— У вас нет лишнего билетика?

— И есть, и нету, — ответил Тамаз.

Девушка не поняла его, но на всякий случай остановилась неподалеку.

— Майя идет! — крикнула Динара и сорвалась с места.

Прямо по мостовой бежали Майя и Гамлет. Майя то и дело оглядывалась, подбадривая Гамлета.

— А этот адъютант нам зачем? — обозлился Тамаз.

Залико молчал. В такой день он не мог злиться.

— Опоздали? — улыбнулась им Майя.

Тамаз не счел нужным ответить.

— Во всем его учительница музыки виновата. Ни за что не хотела урок пораньше закончить!

— А вы бы на «Волге» прикатили! — не удержался Тамаз.

Гамлет отвернулся. Он тяжело дышал и платком утирал вспотевшее лицо и лоб.

— Билеты есть? — спросила Майя.

— Четыре… — с виноватым видом ответил Залико.

— Тогда я не пойду… — пробормотал Гамлет.

— Не говори глупостей! — прикрикнула на него Майя. — Мы сейчас же купим еще один.

— Где его купишь? Вон какая очередь!

— Вы берите билеты и заходите, — вмешался Тамаз. — Я все равно не хотел в кино, так уж… за компанию…

— Дай-ка мне! — Майя забрала у Залико билеты и побежала к кассе.

Не прошло двух минут, как она опять появилась с каким-то молодым человеком, кивком головы поблагодарила его и побежала к своим удивленным товарищам.

— Все пять билетов вместе!.. Учитесь!

Когда они вошли в зал, журнал еще не кончился.

После дневного света улицы они ничего не видели в темноте и остановились у дверей.

— У нас двадцатый ряд, с первого по пятое место, — шепнула Майя. — Пошли!

Тамаз почувствовал, как к его ладони прикоснулись чьи-то пальцы. Это была рука Майи. Тамаз пошел за ней.

Они подошли примерно к двадцатому ряду, чтобы сразу после журнала занять свои места.

Глаза постепенно привыкли к темноте.

Тамаз смотрел на экран. Там мотогонщики гоняли по полю большой мяч.

Его ладонь крепко сжимали тоненькие пальцы Майи.

Журнал кончился, и в зале зажегся свет.

Майя отпустила руку Тамаза.

Опоздавшие засуетились,

Какие-то девушки успели занять пустовавшие стулья в двадцатом ряду. Майя без слов подняла их, посадила Гамлета, затем села сама с Динарой.

Тамаз чуть ли не силой заставил сесть Залико рядом с Динарой.

— Тебе хорошо видно? — шепотом спросил Залико.

Динара кивнула.

Свет погас, начался фильм.

Как во всех итальянских фильмах, рассказывалась история бедных влюбленных.

Тамаз иногда косился направо.

Залико сидел притихший и не отрывал глаз от экрана. Динара тоже не шелохнулась. Гамлета заслоняла Майя.

Майя была похожа на героиню фильма, который они смотрели. Только та была постарше. Тамаз не слышал даже дыхания Залико. Сколько раз они вместе ходили в кино, и всегда Тамазу стоило трудов унять Залико: он ерзал, на весь зал комментировал события, шептался с Тамазом. Сегодня его просто не узнать! Нет, он очень переменился…

Когда события на экране дошли до того места, из-за которого детям до шестнадцати лет запрещалось смотреть фильм, Динара опустила голову, и даже в темноте было видно, как краска залила ее лицо. Залико тоже потупился из солидарности. Гамлета Тамаз не видел, но Майя… Майя не отрывала от экрана расширившихся глаз.

Картина кончилась. В зале вспыхнул свет.

Они вышли на улицу.

На город опустился теплый вечер. Улица была полна гуляющих. Не умещаясь на тротуаре, они прямо по мостовой шли к Приморскому парку.

— Ну, куда теперь? — спросил Тамаз.

— Еще рано — даже девяти нет. Пойдемте в парк, — сказал Залико и посмотрел на Динару.

Динара взглянула на Майю.

Майя — на Гамлета.

Гамлет сказал:

— Мне надо домой.

Динара опять взглянула на Майю.

— Я тоже пойду домой, — объявила та.

«Вроде толстяк дорогу до дома не найдет», — подумал Залико со злостью. Он знал, что Динара не пойдет с ним одна в парк.

— И я… — вздохнула Динара, — пойду домой.

— Всего хорошего, — сказал всем четверым Тамаз.

— Куда ты? — нерешительно спросил Залико.

— В парке поброжу. — И Тамаз смешался с праздной, нарядной толпой, направляющейся к Приморскому парку.

Пройдя немного, он не удержался и оглянулся назад.

На тротуаре под магнолией никого не было.

Тамаз вернулся и увидел их на перекрестке в конце улицы. Они стояли у афишного столба. Потом Залико с Динарой свернули направо, а Майя с Гамлетом пошли прямо. Тамазу почему-то стало грустно. Он почувствовал себя одиноким.

«Если бы не Гамлет, я проводил бы Майю, — подумал он. — А теперь Майя отведет Гамлета домой и сдаст мамаше в целости и сохранности. А Залико? Залико проводит Динару. Потом, может быть, он зайдет ко мне? Да, наверное, зайдет. Так что лучше поспешить».

…Минут через двадцать Тамаз увидел в окно, как во двор вошла Майя и направилась к своему подъезду.

В этот вечер Залико не зашел к нему.

Позади остался смешанный шум большой улицы.

Залико и Динара шли по опустевшему переулку. Оба молчали. Там, на многолюдной, залитой светом улице, вокруг разговаривали, смеялись, пели под гитару. Здесь же было тихо и почти темно.

Залико чувствовал, что должен заговорить первым, но никак не мог придумать о чем.

Опять о примерах по алгебре? Нехорошо. О девятикласснике, с которым он схлестнулся из-за Динары? И того хуже… Про фильм уже поговорили, когда шли вчетвером… Но надо же что-то сказать — вот-вот покажется дом Динары.

Тут он заметил на углу футбольную афишу и обрадовался ей, как дружеской помощи.

— Футбол любишь?

— Нет.

Вот тебе и раз! Скажи она «да», тогда еще мог бы получиться разговор. Завтра на стадионе матч, и Залико предложил бы Динаре сходить. Но, оказывается, она не любит футбол. О чем тогда говорить? Не допрашивать же, почему она не любит футбол…

Видно, Динара почувствовала, что ее ответ огорчил Залико, и попыталась оправдаться:

— Девочки вообще не ходят на стадион.

— Ходят, ходят…

— Я была только один раз, когда играла команда нашей школы.

— А завтра пойдешь?

— Не знаю. А ты будешь играть в нашей сборной?

Залико обрадовался в душе, что Динаре известно о его спортивных успехах, но ответил небрежно:

— Поживем — увидим…

Они прошли еще немного, и Динара остановилась.

— Я пойду одна.

— Я провожу… тут совсем близко.

— Нет, я пойду одна.

— Ладно, иди, — сказал Залико, хотя ему очень хотелось, чтобы Динара побыла с ним еще немного.

— До свидания!

— До свидания… — Залико почувствовал, что так нельзя расстаться, что надо еще что-то сказать. — Если надумаешь завтра пойти на стадион, мы с Тамазом будем ждать тебя около Клуба моряков.

— Нет… Завтра нет… Я пойду на стадион в тот день, когда будешь играть ты! — скороговоркой выпалила Динара и убежала, радуясь и удивляясь своей смелости.

Залико смотрел ей вслед, пока она не скрылась в подъезде.

Потом он шел назад и думал: нет, он не станет теперь упрямиться. Пусть Важа Галорге играет центром нападения. На здоровье. А его, если хотят, могут даже в полузащиту поставить. Он все равно покажет, что такое настоящий футбол!

В ту ночь, когда мать легла спать, Залико достал из шкафчика толстую тетрадь в голубой обложке и аккуратно вывел на ней: «Мой дневник». На первой странице он написал: «Вот уже несколько дней собираюсь завести дневник и никак не могу начать. Но сегодня… сегодня начинаю. Что буду писать, не знаю. Наверное, то, что вечером мы ходили в кино, а потом я проводил Динару до дома. Что еще? Наверное, то, что не сумел я сказать Динаре и не могу написать сейчас. Интересно, что думает обо мне Тамаз? Хотел зайти к нему вечером, но раздумал».

Расколотый надвое земной шар

Залико Менабде получил возможность еще раз убедиться в своей невезучести. В последнее время жизнь его, казалось, наладилась. Кончалась четверть, и он занимался довольно старательно, поскольку знал, что секретарь школьного комитета комсомола Нодар Метревели сдержит свое слово, и, окажись у него в четверти двойки, не видать ему сборной как своих ушей. А это значит, что Динара не пойдет на стадион и не увидит, как замечательно играет Залико в футбол, какие «мертвые» мячи он заколачивает в ворота противника…

Словом, все шло нормально, и каждое новое утро, даже пасмурное, приветливо улыбалось Залико Менабде. Так же приветливо и ободряюще улыбался ему учитель математики, ибо домашние задания знаменитого футболиста не были похожи на списанные. По грузинскому языку и литературе все еще случались неурядицы, но дело заметно шло на поправку, и только с Леонтием Гелавой и с Ольгой Шавадзе никак не удавалось наладить отношений. В этот день Залико особенно старательно

Члены сборной команды по футболу приходили в школу на полчаса раньше всех остальных. До начала уроков учитель физкультуры тренировал их в спортзале или на физкультурной площадке. Вот и в это утро Залико пришел в школу пораньше. В классе — ни души. Залико надул мяч и несколько раз ударил его об пол. Потом перевел мяч на ногу и стал бить об стенку. Сперва легонько, потом посильней. Еще раз… еще, и когда напоследок он подкинул мяч пяткой и пробил с разворота, мяч попал в глобус на шкафу; глобус свалился, ударился об пол, лопнул, и две полусферы раскатились в разные стороны…

Залико так и обмер. Первое, что мелькнуло у него в голове, было: не видел ли кто? Показалось, что за приоткрытыми дверями класса кто-то стоит. Выглянул в коридор. Мимо прошли ученики из других классов. Залико бросился к половинкам глобуса: даже если их удастся склеить, это не спасет — подставка тоже сломалась.

Вот что значит невезение! Надо же было именно вчера выставить глобус на шкаф!.. А новенький глобус: недели нет, как купили. Шавадзе не пятерку ему поставит за урок и не четверку, а кол. До педсовета дело доведет — знает Залико ее скверный характер. Будь у него время, он узнал бы, где продаются такие глобусы, раздобыл бы денег…

А может, за сломанный глобус заплатить?.. Нет, в этой школе особый закон: пустяшное дело раздуют в слона, вызовут мать, устроят собрание… Не видать ему приличной отметки по географии…

Больше тянуть и раздумывать было нельзя. В гулком коридоре школы раздались первые голоса. Во дворе уже тренировались футболисты. В любую минуту в класс мог кто-нибудь войти…

Залико водрузил сломанный глобус на шкаф, схватил сумку и выбежал в коридор.

К счастью, никого из одноклассников не встретил.

Ему теперь было не до тренировки. С замиранием сердца ждал он, чем все это кончится.

Вернувшись в класс, он увидел, что обе половинки сломанного глобуса лежат на учительском столе, а вокруг толпятся и галдят ученики. На Залико никто не обратил внимания.

Больше всех горячился Гурам. И не мудрено: он был старостой класса и отвечал за инвентарь.

— Ты сегодня дежурная, ты и отвечай! — кричал он на Циалу Антадзе.

— Ну при чем тут я?! — со слезами на глазах оправдывалась Циала. — Когда я пришла, он уже сломанный лежал на шкафу.

Залико не знал, как ему быть: вместе со всеми удивляться, возмущаться и искать виновника или помалкивать. А может быть, лучше сказать правду? Не съедят же его, в конце концов! А поставят двойку — черт с ней, ему не привыкать!

— Залико, ты когда сегодня пришел? — неожиданно обратился к нему Бадури Бакрадзе.

— Рано…

— Глобус был уже сломан?

— Глобус?.. Не знаю. Я прямо на площадку пошел — тренироваться.

Бадури — сын прокурора, зачитывающийся детективными книжками, счел своим долгом выявить «преступника». Он стоит в стороне от всех, постукивает кончиком карандаша по зубам и внимательно посматривает на товарищей. Разговор с Бадури несколько успокоил Залико. Оказалось, что соврать совсем нетрудно. Ну раз уж сорвалась с языка неправда, на том Залико и будет стоять! И ничегошеньки не докажут. День-другой погалдят, да и притихнут. А он зато не получит кола по географии и будет играть в сборной команде школы.

В класс вошел Тамаз.

— Что тут у вас стряслось? — спросил он, подходя к своему месту.

— Кто-то разбил глобус.

От Тамаза Залико не станет ничего скрывать, но скажет после. Сейчас не стоит: даже стены имеют уши.

Бадури громко объявил:

— Надо вызвать собаку-ищейку.

Все, разинув от удивления рты, уставились на Бадури.

У Залико забилось сердце.

— Не хватало нам милицию в это дело вмешивать! — возразила Майя.

— Верно!

— Это ни к чему!

— Не надо! — поддержали остальные.

Залико облегченно вздохнул.

Бадури прищурил один глаз, помолчал и сказал отрывисто:

— На глобусе остались отпечатки пальцев. По отпечаткам мы найдем виновного.

— Вот это да!..

— Хорошо!

— Ты гений, Бадури!

— Шерлок Холмс тебе в подметки не годится!.. — зашумели вокруг.

У Залико опять пересохло в горле.

— Шерлок Холмс! — перекрывая шум, крикнул Тамаз. — Не забудь, что, кроме виновного, сегодня весь класс трогал глобус.

— И точно!..

— В лужу сел наш Шерлок Холмс!..

Бадури покраснел и прикусил губу.

Кто-то гаркнул, стараясь привлечь общее внимание:

— А может, его вовсе не наш ученик разбил! Может, его кто-то из другого класса разбил. А мы тут кипятимся, готовы глотки друг другу перегрызть.

— Вряд ли посторонний мог войти к нам! — возразил Гурам. — Вон тетя Машо говорит, что утром глобус целехонький стоял на шкафу.

— А не мог он сам свалиться? — прогудел Датуна Ратиани.

Его слова встретили взрывом хохота.

— Надо же: до чего договорились!..

— Если сам свалился, как же он назад взлетел? Глобус вроде не птица — крыльев не имеет.

Вдруг Залико наткнулся на взгляд Гено, и ему показалось, что Гено что-то знает, но тот поспешно отвернулся.

Класс взволнованно гудел до самого звонка.

Прозвенел звонок, а обе половинки разбитого глобуса все лежали на столе: огорченная Тина Геловани тщетно пыталась установить истину. Уходя после урока из класса, она сказала:

— Несправедливо, если всему классу придется нести ответственность за проступок одного человека, который, кстати сказать, провинился случайно, а отмалчивается вполне сознательно. Даю вам срок до конца уроков: подумайте, поговорите между собой.

Все опять вскочили, зашумели:

— Ну и гад, кто так подло отмалчивается!

— О чем говорить?

— Сами найдем преступника!

— Сложимся, купим глобус, и дело с концом.

— Не в глобусе дело!

— Пусть признается!

Залико наклонился к Тамазу и шепнул:

— Я сломал глобус!

— Ты?.. Что же будешь делать?

— Не хотел открываться, да теперь передумал. Пойду к Тине Иосифовне и скажу.

— Только этого тебе недоставало.

— Будь что будет! — Залико встал.

— Погоди! Хочешь, я возьму на себя?

— Да брось! Все равно тебе не поверят — ты чуть не самый последний в класс вошел, все видели.

— Тогда пойдем вместе и скажем, что купим глобус, чтобы ему ни дна ни покрышки!..

— Пошли…

Оба вышли из класса. В конце коридора они увидели Тину Иосифовну и направились к ней.

— Погоди! — Тамаз схватил дружка за руку.

Перед Тиной стоял Гено и что-то говорил, то и дело озираясь.

Коридор был полон народу, и Залико с Тамазом умудрились незаметно подкрасться к учительнице и прислушаться, прячась за дверями девятого класса.

— …Как раз собирался войти, вижу: Залико Менабде сбил мячом глобус и побежал во двор…

Тине не понравилось то, что

— Почему ты в классе не сказал об этом?

— Менабде побил бы меня…

— Ладно, ступай! — Тина направилась к учительской.

Гено смешался с детьми в коридоре. Глазки его испуганно бегали. Тамаз и Залико пошли за ним.

Догнали на первом этаже.

— Эй, ты! — крикнул Тамаз. — Стой!

Гено повернулся, заморгал белесыми веками.

— Ну-ка, иди сюда на минуту! — Залико затащил его под лестницу.

— Пустите меня!.. — заканючил Гено.

Залико схватил его за ворот и притянул к себе.

— Что ты говорил Тине Иосифовне?

— Ничего… Пусти!.. — попытался высвободиться Гено.

Тамаз поднес к его носу кулак.

— В прошлом году тебя хорошенько вздули за ябедничество. Видно, недостаточно! — Тамаз шлепнул его по затылку.

Гено вскрикнул.

— Перестанешь доносить? — поддал ему коленом Залико.

— Пустите меня! Я пожалуюсь директору… — Гено закрывался от ударов и пытался убежать.

— Будешь еще ябедничать? Будешь? Вот тебе!.. Получай!.. — Залико и Тамаз поочередно били его то кулаком, то коленкой.

— Что тут творится? — раздался вдруг над ними грозный голос.

Мальчики, тяжело дыша, вытянулись перед заведующей учебной частью.

* * *

Вся троица, повесив головы, стояла в кабинете директора.

Гено хныкал в углу не столько от боли, сколько для того, чтобы разжалобить директора.

Залико держался позади Тамаза: истории с глобусом вполне было достаточно для него, поэтому драку Тамаз взял на себя.

По обе стороны от директорского стола сидели Елена Голиадзе и Тина Геловани.

Давид Гавашели хмуро смотрел на учеников. Ему сообщили всё и о глобусе и о драке. Оставалось наказать виновных, но он не спешил.

— Нам Тина Иосифовна сказала: разберитесь сами, — сказал Тамаз исподлобья, упрямо глядя на Гено. — А он побежал, ябеда!

— Ты опять за свое! — возмутилась Елена Голиадзе. — Опять язык распускаешь!

Тина молчала.

— Я глобус разбил… случайно, — заговорил Залико, косясь на классную руководительницу, — уже шел, чтобы сознаться, а он…

— Гено — доносчик! — заключил Тамаз. — На товарища ябедничает!..

— Но ведь он сказал правду! — пожала плечами завуч и выразительно посмотрела на Гавашели.

Гавашели отвел взгляд и коротко сказал:

— Ладно, ступайте!

Мальчишки, удивленные таким неожиданным финалом, исчезли в мгновение ока.

Гавашели встал и обернулся к Тине:

— Обсудите их поступок на классном собрании. Кстати, какая тема вашего диспута?

— «Герой нашего времени».

— Любопытно!..

Что такое героизм

«Объявление

24 октября в шесть часов вечера восьмой «б» класс проводит диспут на тему «Герой нашего времени».

Приглашаются все желающие принять участие».

В половине шестого Залико зашел к Тамазу.

Тот возился с телевизором.

Поговорили о том, что скоро построят ретранслятор и можно будет смотреть большой футбол.

— С мощной антенной хоть сейчас смотри, — сказал Тамаз.

— Да! — И, словно вдруг припомнив, Залико спросил: — Не пойдем?

— Куда?

— В школу, на диспут.

— Не хочется. Дело ведь добровольное? Пусть идет тот, кому интересно.

— А если завтра спросят: почему не пришли?

— Пусть спрашивают! Гурам и Майя с Бадури небось прочитали две-три книжки, понадергали цитаток, а теперь спасения от них не будет, все уши прожужжат.

— Говорят, директор придет и из других классов тоже…

— Ты, наверное, Динаре обещал?

— При чем тут Динара?! — вспыхнул Залико.

— От меня-то зачем скрывать?

— Ничего я не скрываю! — обозлился Залико.

Тамаз внимательно посмотрел на друга, потом улыбнулся и сказал:

— Ладно, пошли.

* * *

Диспут предполагалось провести в классе, но к шести часам собралось столько народу, что пришлось перенести его в актовый зал.

Тина опасалась, как бы ее ученики не оробели перед такой аудиторией. Зал был почти полон. В первом ряду сидели Гавашели, Елена Голиадзе и Леонти Гелава. В стороне у окна пристроился Платон Боцвадзе.

Тина кратко определила тему сегодняшнего диспута и уступила место ученикам. Первым выступил Бадури Бакрадзе. Сначала он волновался, был скован, но, постепенно распаляясь, вошел в азарт и заговорил громко, горячо, словно споря с кем-то. (Так случалось с ним и на уроках.)

Говорил он до тех пор, пока кто-то из зала не крикнул:

— Регламент!

Бадури немного смешался, но с грехом пополам закруглился и, бормоча что-то под нос, пошел на место. Слушатели проводили его аплодисментами. Выступление Бадури в общем было интересным и несколько успокоило Тину.

Затем слова попросил Гурам. Он говорил спокойнее, убедительнее.

— В разное время Родина требует от нас разного проявления героизма…

Дверь зала открылась, вошли Тамаз и Залико. На них замахали руками, зашикали.

— Во время войны — это непримиримость к врагу, — продолжал Гурам, — самоотверженность и храбрость; сегодня — это героический труд, а для учащихся — учеба на «отлично». А в нашем классе некоторые считают геройством драки, поломку школьного инвентаря, неуважительное отношение к учителям и товарищам…

По рядам прошел гул.

Елена Голиадзе приподнялась и строго оглядела собрание.

Залико покосился на Тамаза: было совершенно очевидно, на кого намекал Гурам, говоря о драчунах и загордившихся учениках, но Тамаз, судя по его виду, не собирался отвечать.

Гурам кончил.

Майя толкнула плечом Гамлета:

— Ты же готовился! Иди!

— Я не думал, что соберется столько народу.

— Да не съедят тебя, не бойся. Иди!

Майя чуть не силой подняла его руку.

— Бегишвили!

Гамлет встал, но когда лица всех сидящих в зале обернулись к нему, стушевался и подался назад.

— Иди, не бойся! — шепнула ему Майя.

— Мы слушаем тебя, Бегишвили! — сказала Тина.

— Я так понимаю героизм… — начал Гамлет, с трудом пробравшись к кафедре.

— Громче! — крикнули из зала.

— Я так понимаю героизм… Не все могут совершать подвиги. Недавно я прочитал одну книгу. Там одного человека пытали, чтобы он выдал тайну. Он не хотел предавать товарищей, но не выдержал пыток и невольно выдал тайну… Его жестоко пытали, перебили руки, исполосовали раскаленными прутьями. Такое трудно выдержать… Ну вот… Я хотел сказать, что не может каждый быть героем. Герои — исключительные люди! Они такими родились…

Кто-то из восьмого «а» прервал насмешливо:

— И в колыбели были героями!

Гамлет растерялся.

— Я не это хотел сказать, — пробормотал он и стал проталкиваться назад к своему месту.

Майе не сиделось. Так и подмывало выступить.

Но тут вдруг поднялся Тамаз, и все обернулись к нему.

— Почему вы подтруниваете над Гамлетом Бегишвили? — улыбнулся Тамаз. — Гурам ведь сказал, что для учеников героизм — это учеба на «отлично». Гамлет учится неплохо. Стало быть, он и есть герой!

В зале поднялся хохот.

Не успел Тамаз сесть, как вскочила Майя.

— Чего вы смеетесь? — обернулась она к развеселившемуся залу. — Тамаз Миндадзе издевается над товарищем за то, что тот хорошо учится, вы и рады! А вы-то чего развеселились? — кинула она

Восьмой «а» недовольно и многоголосо заворчал, но Майя вскинула руку, призывая к тишине.

— Гурам не стал говорить, кого он имел в виду под «героями»-драчунами. А я скажу. В первую очередь это такие, как Тамаз Миндадзе…

В зале опять загалдели, и все обернулись к Тамазу. Тот счел ниже своего достоинства ввязываться в спор с Майей.

— Человек проявляет героические черты в минуту тяжелых испытаний, — сказал он, — когда нужно преодолеть сложнейшие препятствия. Для этого совсем не обязательно, чтобы он с детства был образцовым пай-мальчиком. Вспомните Павку Корчагина: и курил, и дрался, и ругался на чем свет стоит. Или Сергей Тюленин из «Молодой гвардии». До войны для учителей он был недисциплинированным, трудным учеником, а в минуту испытаний оказался героем. А Гурам разделил так: если ты отличник, значит, ты и будешь героем; а если получаешь двойки и нарушаешь дисциплину — тогда извини-подвинься… Давайте не будем хвастаться хорошими отметками. Ни перед родителями, ни перед учителями. Отличная учеба — обычное дело. В нашем возрасте пора думать о делах поважней…

Тамаз сел.

— Правильно! — крикнул кто-то. — Двадцатичетырехлетний Киквидзе командовал дивизией!

— А четырнадцатилетний Гайдар — полком!

Секретарь комитета комсомола Нодар Метревели спросил Тамаза:

— Выходит, учиться на отлично необязательно?

— Теперь в героях — двоечники! — пошутил кто-то.

— Потому-то и Тамаз Миндадзе стал хуже учиться!

— Герой нашего времени!..

— Тамаз Миндадзе — Дон-Кихот, и больше ничего! — раздался в шуме звонкий голос Майи.

Залико счел ужасно оскорбительным обвинение в донкихотстве и крикнул Майе:

— Эй, ты, придержи язык!

— А ты Санчо Панса!

— А ты… ты!.. — Залико задохнулся от возмущения.

— Успокойтесь! Перестаньте! — тщетно призывала к порядку Тина Геловани. — Тише!..

Платон Боцвадзе давно убрал свою газету в карман пиджака.

Елена Голиадзе стояла лицом к залу и растерянно озиралась.

Давид Гавашели, пряча улыбку, покачивал головой.

Зал гудел.

* * *

Восьмой «б» толпился перед стенгазетой и хохотал.

Кто-то читал вслух:

Ни к чему нам с тобою учиться,

В руки сабли и копья возьмем.

Верный Санчо, ты не кручинься,

К славе вместе с тобой мы пойдем!

Четверостишие было написано под карикатурой. А рисунок изображал Тамаза и Залико, наряженных, как Рыцарь Печального Образа и его верный оруженосец. Тамаз восседал на тощей лошаденке, Залико — на лопоухом ишаке; оба держали в руках ручки, длинные, как копья, и отчаянно бились с ветряными мельницами, на крыльях которых были нарисованы учебники, тетради и прочее. Ни для кого не составляло труда узнать в карикатуре Тамаза и Залико, особенно после позавчерашнего собрания. Но для пущей ясности на месте голов художник наклеил маленькие фотокарточки Миндадзе и Менабде. В газете была еще одна карикатура: перед зданием школы стоит «Волга» и из нее вылезает огромный, пузатый Гамлет с огромным, пузатым портфелем.

…Гамлет сидит за партой и не знает, злиться ему или смеяться вместе со всеми.

Но вот открылась дверь, и в класс вошли Тамаз и Залико. Тамаз окинул взглядом карикатуру, потом поискал глазами Бадури Бакрадзе.

— Если не ошибаюсь, ты редактор этой газеты?

— Я, — ответил Бадури.

— А кто художник?

— Тебя это не касается!

— Сними сейчас же! — сказал Тамаз тихо.

— Не сниму!

— Я сказал — сними!

— Нет!

— Тогда я сам… — Тамаз направился к газете.

— Ты что, спятил?! — крикнул Гурам.

Перед стенгазетой встала Майя.

— Отойди! — предупредил ее Тамаз.

— Не тронь газету!

— А тебе что за дело?

— Я это нарисовала!

— Ты?!

— Да, я! — повторила Майя и с вызовом посмотрела на Тамаза, словно говорила: теперь ты все знаешь, посмотрим, что будет дальше.

— Твое счастье, что ты девчонка! — сразу сникнув, проговорил Тамаз.

Но Залико не согласился с ним:

— Ну и что, что девчонка? Надо разок ее проучить, а то много на себя берет.

— А ты попробуй!

— Полундра, учительница идет! — крикнул выставленный у дверей дежурный.

* * *

Разорванная пополам стенгазета лежала на учительском столе. Вокруг волновались ученики.

— Газету сорвали!

— Кто посмел?

— Совсем совесть потеряли!

Хоть Гамлет и вне подозрений, он волнуется, заглядывает каждому в лицо:

— Честное слово, это не я!

— Да уж конечно…

— Спокойно, Гамлет, следствие разберется!

— Оставь его…

— Вряд ли кто-нибудь из другого класса пришел срывать нашу газету, — говорит Гурам.

— Да и диверсанта на такое дело не пошлют — овчинка выделки не стоит! — шутит кто-то.

— Ночью гроза гремела, так, может, ее молнией прошило!

— Ладно, хватит шутить! — рассердился Датуна Ратиани, и его румяные щеки еще больше покраснели.

Из уважения к самому сильному человеку в классе все смолкли и выжидающе воззрились на него, но Датуна больше ничего не сказал, подошел к своей парте и с трудом втиснулся в нее.

— Это мог сделать только кто-то из наших…

— Верно!

— Но кто?

У каждого на языке вертелся один ответ, но все помалкивали.

Наконец Гурам не выдержал:

— Да хватит нам играть в прятки! Газету сорвали Тамаз и Залико.

— Верно! — согласились все.

— Конечно, они!

— Больше некому!

— По мне, пусть она хоть сто лет висит!

В дверях показались Тамаз и Залико.

Их удивила тишина, вдруг наступившая в классе с их появлением, и неприязненные взгляды товарищей.

— В чем дело? — спросил Залико.

— Как будто он не знает! — проговорил Бадури.

— Хватит ломаться! — крикнул Гурам.

Тамаз увидел на столе разорванную газету и все понял. Взглянул на Залико, но тот, казалось, был удивлен не меньше его.

— Почему ты сорвал газету? — Гурам встал у Тамаза на пути.

— Я не срывал газеты!

— Тогда Залико…

— Кто? Я?! — взорвался Залико. — Но, но, но! Болтун! Нужна мне ваша газета! Вы хоть книги про меня рисуйте — мне плевать.

— Мы с Залико всегда вместе приходим в школу и сегодня у вас на глазах вошли в класс.

— Странно! — проговорил Бадури.

Тамаз и Залико положили портфели в парты и вышли.

— Мне тоже кажется, что это не они, — проговорила молчавшая до тех пор Майя.

— Кто же тогда?

— Стоп! — вдруг вскинул руку Бадури. — Кончай шум! Я узнаю, кто это сделал, дайте только срок.

— Как ты узнаешь?

— Шерлок Холмс опять за свое! Лучше склей газету и повесь на место.

— А вот увидим! — убежденно повторил Бадури и перенес газету на свою парту.

Он никому не открыл своего секрета. Целый день исследовал стенгазету, в одном углу которой темнел отпечаток большого пальца. Редактор газеты мог поручиться всем на свете, что, когда газета висела на стене, этого отпечатка не было. Остальное было, так сказать,

Ура, Бека Бегишвили!

В это утро Гамлет встал раньше всех в доме. Было еще темно. Он включил свет, подсел к столу, выложил учебники и тетради и стал стирать с них свое имя.

Через час на кухне загремели посудой.

И вот уже из столовой донесся голос его матери Сусанны:

— Гамлет!.. Гамлет!

Сын не отзывался.

— Гамлет!.. Боже мой, что с ним? — Звук шагов все ближе. Дверь распахнулась. На пороге стояла встревоженная мать.

— Гамлет, сынок, ты не слышишь?

— Я не Гамлет! — спокойно ответил сын.

Сусанна удивленно уставилась на него.

— Сейчас не время для шуток! Ты опоздаешь в школу.

— Я не шучу.

По его тону мать поняла, что сын и вправду не шутит. Да тут еще попались на глаза тетради со стертым именем на обложке.

— Что все это значит?

— А то, что я поменял имя.

— Да как ты смеешь!.. — возмутилась Сусанна. — Кто тебе позволит менять имя, данное родителями!.. Галактион! Ты слышишь, Галактион!

— В чем дело? — донесся спокойный голос отца.

— Твой сын поменял имя. Не нравится ему, видите ли.

— И правильно, что не нравится, — спокойно ответил Галактион и улыбнулся сыну. — Какое же ты имя берешь?

— Бека.

— Хорошее имя выбрал! Бека… Бека Бегишвили! Хорошо. Сам придумал или кто-нибудь посоветовал?

— Майя посоветовала. И мне нравится, — ответил новоиспеченный Бека Бегишвили, приободренный поддержкой отца.

— Ты дружишь с Майей?

— Да.

— Почему твои друзья никогда не приходят к нам?

— Не знаю…

Сусанна слушала их, переводя взгляд с отца на сына и с сына на отца.

— Нет, они решили свести меня с ума!

— Ничего, мамочка, — попытался утешить ее новоиспеченный Бека, — я ведь только имя поменял, а сам нисколько не переменился.

Гамлет-Бека прошел в свою комнату. Тогда Сусанна обернулась к мужу:

— Тебя ничего, кроме твоего строительства, не беспокоит. Только бы цемента было достаточно и леса. А до сына тебе и дела нет!

— Ты права. — Галактион встал. — Надо серьезнее заняться им.

Сусанна хотела еще что-то сказать, но Галактион прервал ее:

— Поговорим об этом в другой раз: я спешу на работу, а Бека — в школу.

— Не забудь прислать машину, Гамлет…

— Бека, — поправил ее сын.

— Боже, когда я теперь привыкну!..

— Зачем тебе машина? — спросил Галактион.

— Как — зачем? Отвезти мальчика в школу.

— Пойдет пешком.

— Но он же не знает толком города!

— Кто не знает?! — возмутился сын, услышав ее слова. — Да я с завязанными глазами до школы дойду!

— Но если с ним что-нибудь случится!

— Тысячи детей ходят в школу пешком, и ничего с ними не случается.

— Из-за этой машины меня в газете протянули, в комсомол не принимают…

Сусанна без сил опустилась в кресло.

— Пошли, Бека!

Отец с сыном вышли из дому.

* * *

Стенгазета по-прежнему висела на своем месте — Бадури Бакрадзе склеил ее. Но на этом не успокоился.

Он упрямо продолжал искать «преступника» и с этой целью тайно собирал отпечатки пальцев «подозрительных» учеников, список которых был им составлен.

Вот и сегодня с лупой в руках он исследует новую серию отпечатков на захватанных обложках книг. Но ни один из образцов не совпадает с роковым следом «преступника»: на том, что оставлен в углу стенгазеты, есть характернейшая особенность — рубец крошечного шрама.

«Никуда он не денется! — думает Бадури, глядя сквозь лупу на роковой след. — С такой-то уликой…»

* * *

Залико был в скверном настроении, хуже некуда. Молчал, будто воды в рот набрал.

А ведь нынешний день начался совсем неплохо: после затяжного дождя выглянуло солнце, подсушило все.

«Наверное, учитель физкультуры устроит тренировку», — решил Залико и пораньше отправился в школу.

Но до начала тренировки его отозвал в сторону Надар Метревели и сказал:

— Придется тебе временно прерваться.

— Почему? — Залико почувствовал, как у него запылали уши.

— Я предупреждал тебя насчет двоек…

— Ну… — нетерпеливо прервал его Залико.

— Вот тебе и ну… Учителя недовольны тобой…

— Кто именно?

— Потерпи немного. На днях все узнаешь.

Стало быть, Гелава все-таки поставил ему двойку! А может быть, и Шавадзе тоже. Ну да: он же сказал — учителя… Выходит, что две двойки во всяком случае обеспечены. А то и больше. Ну и черт с ними! Он не станет убиваться. Из команды выведут, тоже не будет плакать.

— Значит, выгоняете?

— Не выгоняем, а временно освобождаем. Чтобы не мешать в учебе. Исправишь отметки — добро пожаловать!

— Значит, на праздники я не буду играть в матче с третьей школой? — еще разок уточнил свое положение Залико.

— Выходит, что так, — развел руками Нодар. — Комитет постановил, никуда не денешься.

— Знаешь, что я тебе скажу, Нодар? У нас учится такой Бегишвили… Гамлет Бегишвили…

— Знаю.

— В школу на машине ездит, ходить ему тяжело, ноги не держат.

— И про это знаю.

— Вот пусть он играет вместо меня, у него двоек в четверти не будет! — сказал Залико и, блестя глазами, пошел прочь от комсомольского секретаря.

— Менабде, нехорошо так! — крикнул ему вслед Метревели.

— Если в конце второй четверти у меня будут одни пятерки, все равно не стану с вашей шушерой толкаться! — И Залико ушел.

Его душила злоба. Никого не хотелось видеть.

Подошел к окну. Уткнувшись лбом в стекло, уставился на улицу. Вдруг он увидел Гамлета Бегишвили — Гамлет топал пешком, Залико удивился. Тут за его спиной раздался голос Майи:

— Знаете, Бегишвили поменял имя.

— Да ну!..

— Как теперь-то его звать? — раздались голоса.

— Бека. Бека Бегишвили.

Новоиспеченный Бека вошел в класс.

— Беке Бегишвили… ура! — крикнул Бадури.

— Ура! — нестройно поддержали все.

— Гип, гип… ура! — подзадорил Бадури.

— Ура! — гаркнули дружнее.

— Вот так-то лучше!..

Потом начались уроки.

Залико сидел мрачнее тучи, не заговаривал даже с Тамазом. Для него все потеряло смысл: и ранние приходы в школу, и занятия с Динарой, и тренировки.

На уроке географии он вдруг надумал послать Динаре записку. В последнее время Динара почему-то избегает его. Верно, Майя науськивает после того диспута и случая со стенгазетой. На днях Залико пригласил ее в кино — отказалась. Как только кончаются уроки — портфель в руки и с Майей и Гамлетом трусит домой.

Вот он сейчас напишет, все объяснит. И если Динара согласится с ним, тогда другим нечего соваться, а нет… Словом, сейчас все выяснится. Залико вырвал листок из тетрадки.

«Динара!» — вывел он и задумался. Что писать?

«Нам нужно поговорить». Правильно, именно так: сказать легче, чем написать. «После уроков буду ждать тебя у входа в

Он несколько раз сложил листок с запиской и приготовился бросить, как только Динара посмотрит в его сторону. Вот их взгляды встретились — записка перепорхнула и упала возле парты Динары. Она наступила на нее, подтянула поближе. Потом наклонилась, подобрала. Никто не смотрел на нее. Шавадзе «выжимала» ответ из киснущего у доски Датуны Ратиани. Динара собиралась спрятать записку, но Залико знаками показал ей — прочитай.

Динара прочла записку. Покраснела до ушей.

Залико знаками же показал: жду ответа.

Динара перевернула листок и собралась писать, но так и не успела, ибо возле нее остановилась Ольга Шавадзе.

— Ты что тут пишешь?

— Ничего… — Девочка вздрогнула и смяла листок.

— Ну-ка покажи…

Динара встала, опустив голову.

Залико понял, что Динара не сумеет дать отпор учительнице, и, не удержавшись, показал:

«Не отдавай, мол!»

Шавадзе заметила его знаки и, заинтересованная, потянулась к сжатому кулаку Динары.

У той глаза наполнились слезами, и, чтоб не расплакаться на виду у всех, она бросила записку на парту и, закрыв лицо руками, выбежала из класса.

Шавадзе взяла с парты записку, неторопливо разгладила и стала читать.

Брови ее от удивления выгнулись дугой, она многозначительно покачала головой.

Конопатый Гено с такой старательностью вытягивал шею, что вырос на целую голову, но разобрать содержание записки все-таки не смог.

— Отдайте записку! — вскочил Залико. Голос его дрожал от возмущения. Ему было все равно.

— Я отдам ее классной руководительнице. Она вернет по назначению, можешь не волноваться, — ответила Шавадзе.

Залико потянулся к учительнице в надежде выхватить записку у нее из рук, но Тамаз угадал его намерения и, чтоб избежать серьезных осложнений, удержал в последнее мгновение.

* * *

Ольга Шавадзе передала записку заведующей учебной частью. Та прочла ее и заперла в ящике стола. После уроков она пригласила Тину Геловани и, протянув ей записку, спросила:

— Вы знаете этот почерк?

— Тут есть подпись, — ответила Тина. — Залико… Видимо, ее написал Менабде.

— Читайте, читайте все, — с неприятной улыбкой продолжала Голиадзе.

Тина прочитала.

— Вам было известно об отношениях этих учеников? — спросила Елена Голиадзе.

— Я ничего особенного не замечала.

— Плохо, очень плохо!

Тина не поняла, что плохо.

— Извините меня за любопытство, кто вам дал эту записку?

— Ольга Шавадзе. Что будем делать?

— Если вас интересует мое мнение, я скажу: предоставьте мне разобраться во всем. Думаю, что здесь надо быть очень осторожной и деликатной…

— Возможно. — Елена Голиадзе забрала у Тины записку. — Меня интересует одно: почему это случилось именно в вашем классе? Все происшествия падают на восьмой «б».

Тина выдержала ее взгляд.

— Потому что именно в возрасте учеников моего класса дети переходят из отрочества в юность, меняется многое в настроениях, пробуждается то большое чувство, которое зовется любовью и которого не избежать, какие бы меры мы ни принимали! — сказала Тина и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.

Снова Шалва Кахиани

После ужина Нино убирала посуду. Арчил читал газету. Тамаз возился с телевизором: звук изредка прорывался сквозь шипение, но мерцающий голубоватый экран был пуст.

Арчил отложил газету и закурил.

— Опять пишут о нашем заводе.

— Критикуют? — спросила Нино.

— Нет, на этот раз хвалят.

— А как ваше соцсоревнование? — спросила Нино.

— Да, в самом деле: Тамаз, у тебя заканчивается четверть.

— Еще не сегодня. Поживем — увидим, — неохотно отозвался Тамаз.

Ему не по душе было это напоминание о полушутливом договоре с отцом. Он знал, что ничего хорошего в табеле за первую четверть у него не будет.

— Газета не нужна тебе больше? — спросил Тамаз у отца.

— Бери.

Тамаз взял газету, ушел в свою комнату и прилег на диван.

Просмотрел спортивные новости на четвертой странице: динамовцы Тбилиси вышли в полуфинал кубка. А дальше? Может быть, хоть на этот раз им улыбнется счастье…

Тамаз отложил газету, взглянул на часы: почти девять. Темнеет рано… Как он перезимует эти бесконечные зимние ночи! Раньше приготовление уроков занимало почти все вечера.

Он опять взялся за газету. И… чуть не вскрикнул от изумления! Нет, это был не сон! С третьей страницы газеты на него смотрел Кахиани, тот самый Шалва Кахиани, маленький партизан, чья фотография, вырезанная из газеты, лежит у него в ящике стола. Под снимком был помещен очерк: «Шалва Кахиани на боевом и трудовом фронтах».

Тамаз бросился к столу, выдвинул ящик, достал фотографию. Он… Конечно, он! Те же глаза… И орден, и медали…

Тамаз стал читать очерк: «…сталевар Руставского металлургического завода Шалва Кахиани добился рекордных показателей. Его метод широко внедряется в производство. Правительство достойно отметило трудовые успехи новатора — рядом с наградами, полученными на фронтах Отечественной войны, засверкал орден Трудового Красного Знамени».

Все ясно: этот человек и есть Шалва Кахиани.

Ну, а что из этого? Как теперь быть? Надо сказать Залико. Поздно, а то пошел бы сейчас. Ничего, до завтра можно дотерпеть. Вместе они что-нибудь придумают. Тамаз обязательно должен повидать Шалву Кахиани! Во что бы то ни стало!

* * *

Тамаз и Залико вместе вышли из школы. Настроение у обоих хуже некуда. Залико доподлинно узнал, что в четверти у него три двойки: по истории, географии и грузинскому письменному. У Тамаза вроде тоже двойка по геометрии.

К тому же после злополучной истории с запиской Динара не ходила в школу. Завуч вызывала ее родителей. Никто не знает, как ей влетело дома. Девочки между собой поговаривают, что Динара отказалась ходить в школу, во всяком случае в эту. А что он написал такого в записке? Из-за чего сыр-бор разгорелся? Залико помнит каждое слово: вроде ничего особенного…

Почему Динара не должна ходить в школу? В конце концов, он сам перейдет в другую. Жаль, что сейчас не конец года. Как-нибудь они с Тамазом дотянут до окончания восьмого класса, а там подадутся в мореходное училище.

Друзья медленно шагали по мостовой.

Возле почты Тамаз остановился.

— Залико!

— Ну?

— Пойдем в парк.

— Нашел время!

Действительно, дул сырой, промозглый ветер.

— Пойдем, дело есть. Хочу тебе что-то сказать.

— Улица для твоего дела не подходит?

— Да ну тебя!

— Ладно, пошли.

Они свернули к парку.

В аллее Тамаз сел на скамейку и вынул из портфеля газету. Залико с удивлением наблюдал за ним.

Сперва Тамаз показал ему пожелтевший клочок газеты с фотографией мальчика в ушанке, с орденом

— Знаешь, кто это?

— В первый раз вижу.

И Тамаз рассказал Залико про Шалву Кахиани.

— Выходит, он жив! — Волнение друга передалось Залико.

— Если бы не этот снимок, я бы и сейчас не знал. Он, оказывается, сталевар.

— Орденом награжден…

Они вышли к морю. Прямо на них, подобно белогривой кавалерии с всадниками в белых бурках, неслись в атаку волны; на подступах к берегу они вздымались и с шумом разбивались о сушу. Волны искорежили пустынный пляж.

Ветер срывал брызги с волн и пригоршнями кидал в лицо.

— Залико!

— Что?

— Мне надо тебе кое-что сказать. Только никто не должен знать об этом.

— Говори.

— Я ухожу из дому.

— Уходишь?

— Да, уезжаю.

— Куда?

— В Рустави.

— К Шалве Кахиани?

— Угу.

— Когда?

— Сегодня ночью.

— Сегодня ночью?

— Да.

— Зачем так спешить? Подожди еще два дня, и нас распустят на праздники.

— Теперь это не имеет значения.

— Ты скажи дома. Я думаю, что тебя отпустят.

— Не отпустят. Я совсем ухожу, Залико.

— Совсем?

— Совсем.

— Да брось!..

— Точно!

— И что ты там будешь делать?

— Поговорю с Шалвой Кахиани. Поможет на завод устроиться.

— Не примут. Что ты будешь делать на заводе?

— Что Шалва Кахиани делает.

— Думаешь, сталь варить просто? Это не компот.

— Выучусь.

— Дома перепугаются.

— Я записку оставлю.

— А деньги есть?

— Есть. На магнитофон собирал. На дорогу и на первое время хватит. А там видно будет. Зарплату буду получать, даже если учеником примут.

— Ты точно этой ночью решил ехать?

— Да.

Огромная волна выросла, распираемая изнутри, взыграла и, ухнув, разбилась в брызги. Холодные брызги обожгли лицо.

В спину бил осенний ветер, толкал и трепал волосы.

— Ты скажешь дома, что завтра родительское собрание?

— Нет. Теперь это ни к чему.

— Я тоже не скажу. Зачем маме за тремя двойками в школу идти!

— Но ведь в конце концов она узнает.

— Тогда меня уже не будет здесь…

Тамаз удивленно взглянул на друга.

Не отрывая взгляда от беспокойного моря, Залико сказал:

— Я поеду с тобой.

Это не было неожиданностью для Тамаза, и все-таки он растерялся.

— Вместе нам будет полегче, — прибавил Залико.

Тамаз унял порыв радости и покачал головой:

— Нет, Залико.

— Это еще почему?

— Потому что так надо!

В трудную минуту Залико был нужен Тамазу, но он не мог воспользоваться преданностью друга: ведь у тети Тасо не было на свете никого, кроме сына.

— Я поеду с тобой! — повторил Залико.

Они говорили громко, потому что море гремело и грохотало и ветер свистел. Друзья стояли рядом и в этом свисте и грохоте почти отчетливо слышали, как бьются их сердца.

* * *

Тяжелее всего Тамазу было говорить неправду.

В этот вечер ему казалось, что мать с отцом особенно ласковы с ним. Лучше бы именно сегодня они ругали его. Тогда легче было бы уйти. Он искал повода, чтобы вызвать недовольство родителей. Зная, что особенно должно было подействовать на мать, он сказал, когда все трое сошлись в столовой:

— Я хочу перейти в вечернюю школу.

Нино с Арчилом переглянулись.

— А ты спросил у кого-нибудь совета? — заволновалась Нино. Как в тот раз, когда Тамаз объявил о своем намерении поступить в мореходное училище.

— Вот я и спрашиваю.

— Пусть отец говорит с тобой! — Нино, не выдержав, ушла из комнаты, но тут же вернулась.

— Ладно, давай поговорим, — сказал Арчил. — Сперва объясни, почему ты решил перейти в вечернюю школу?

— В вечерней десять классов, а у нас одиннадцать. Хочу поскорее кончить школу.

— Куда ты так торопишься? — возмутилась Нино.

— Для того чтобы учиться в вечерней школе, надо работать, — добавил Арчил.

— Я и буду работать.

— Где?

— Все равно где. Хотя бы на заводе.

— Может быть, у тебя неприятности в новой школе? — высказал предположение Арчил.

— Никаких неприятностей.

— Кто посоветовал тебе перейти в вечернюю школу?

— Сам решил. До каких пор можно жить по чужим советам? Мне скоро пятнадцать.

— Тебе еще долго расти! — повысил голос Арчил. Ответ сына показался ему до обидного грубым.

— Ты часто говоришь, что в пятнадцать лет сам добывал себе кусок хлеба.

— Тогда было другое время.

— Оно всегда такое! Молодежь зовут на производство. Ты и сам писал об этом в газете.

— Хватит! — Арчил хлопнул ладонью по столу. — Лучше займись своими уроками!

— Ладно, будет вам… — попыталась успокоить мужа Нино. — Просто у Тамаза очередная идея.

Арчил махнул рукой и вышел на балкон.

Тамаз закрылся в своей комнате.

Вечером, видя, что Арчил все еще злится на сына, Нино предложила ему сходить в кино. Тамаз обрадовался: отец с матерью пойдут на последний сеанс и вернутся не раньше половины двенадцатого. А поезд отходит в десять. Они подождут Тамаза… ну… до половины первого, а потом?.. Тамаз не знает, что будет потом, и не хочет об этом думать. Мать с отцом ушли, ни слова не сказав ему. Тамаз подбежал к окну и смотрел им вслед до тех пор, пока они не скрылись из виду.

В эту минуту он в первый раз осознал, что значит уйти из дому. Сердце сжалось так, что даже заболело в груди. Но он тут же встряхнулся и принялся за дело.

Достал из шкафа небольшой чемодан и сложил в него теплые вещи, чтобы родители не опасались за его здоровье.

Затем извлек из копилки деньги, собранные на магнитофон. Их оказалось больше, чем он ожидал, — шестьдесят девять рублей и тридцать копеек.

Сердце ужасно колотилось. Он так тихо ходил по комнате, словно прокрался в чужой дом. В половине десятого он надел пальто и, еще раз оглядев пустую квартиру, направился к выходу. И вдруг вспомнил, что надо оставить записку, но положить ее следует так, чтобы не нашли до завтра.

Тамаз вырвал лист из блокнота и подсел к столу.

«Папа и мама», — написал он и задумался. Не понравилось ему такое начало, слишком оно было черствое. Смял листок, сунул в карман и на новом листке написал: «Дорогие мама и папа! Я ухожу из дому. Ухожу, чтобы в скором будущем порадовать вас больше, чем учебой на пятерки. Верьте, что ваш сын не пойдет по плохому пути. Ждите писем. Тамаз».

Сложил записку и сунул ее под подушку на своей кровати.

А что, если найдут сегодня! Тогда отец поставит на ноги всю милицию, обзвонит все железнодорожные станции, и где-то на середине пути Тамаза с позором высадят из поезда и препроводят домой. Да если б и не это, не стоит волновать их на ночь глядя. Тамаз задумался и наконец нашел выход из положения. Вырвав из блокнота еще один

Положил записку на стол, закрыл за собой дверь и медленно пошел вниз по лестнице.

Выходя со двора, оглянулся. В столовой забыл выключить свет. Из-за этого не стоило возвращаться.

Невольно взгляд его скользнул по дому и задержался на окнах квартиры Гогиатури. Ему показалось, что у одного из затемненных окон стояла Майя и смотрела во двор.

Тамаз повернулся и быстро вышел на улицу.

Тамаз и Залико покидают город

До отхода тбилисского поезда оставалось двадцать минут. В залах ожидания и на платформе сновали будущие пассажиры и провожающие. Усатые носильщики в белых фартуках, покрикивая: «Хабарда!.. Дорогу!..» — бежали к поезду. За ними, не отрывая взгляда от чемоданов, спешили владельцы багажа.

Тамаз забрался в самый темный угол зала ожидания, поставил чемодан у стены и нетерпеливо оглянулся на вход.

Он ждал Залико, но не очень надеялся на его появление. Хотя нет: в том, что Залико придет, Тамаз не сомневался, но придет ли он проводить, или вместе с ним отправится в путь — вот в чем вопрос.

До прихода Залико Тамаз не решался купить билеты.

А Залико все не появлялся.

Тамаз забеспокоился: как бы билеты не кончились — и подошел к кассе.

— Тетя, билеты до Тбилиси есть еще?

— Какие?

— Все равно.

— Мягкий или плацкартный?

— Плацкартный.

— Сколько тебе?

— Два, — невольно вырвалось у Тамаза.

— Два найдется.

— Я сейчас… Товарища жду.

Тамаз побежал к выходу.

Народу заметно прибавилось. Теперь он мог и не разглядеть Залико в сумбурно движущейся толпе.

Вошла целая свадебная процессия — провожали молодых в свадебное путешествие. На минуту это завладело вниманием всех, кто был на перроне.

— Тамаз!

Тамаз вздрогнул.

Перед ним стоял Залико. С чемоданом в руке.

Тамаз не смог скрыть радости.

— Ты когда пришел?

— Только что.

— Почему я не видел?

— Я в другие двери вошел.

— А это?.. — Тамаз кивнул на чемодан.

— Я же сказал.

— Подумай, Залико.

— Я подумал. Поедем вместе. В конце концов, провожу тебя до Рустави. А там видно будет.

— А тетя Тасо?

— Ничего не знает.

— Не годится так. Она с ума сойдет от волнения!

— Твои ведь тоже не знают.

— У меня совсем другое дело!

— Одного я тебя не пущу.

— Ладно. Раз так, купим билеты, — сказал Тамаз.

— Ты понимаешь… — Залико растерянно полез в карман.

— Деньги у меня есть. Я сейчас. Стой здесь. — Тамаз побежал к кассе.

Залико посмотрел на часы. Ровно через полтора часа мать вернется с работы и увидит на столе записку: «Мамочка, я ночую у Тамаза. Залико». Мать прочитает эту записку и спокойно уснет, потому что Залико не раз оставался ночевать у Тамаза. А завтра все откроется. Или родители Тамаза зайдут к нам, или мама сходит к Миндадзе. Это немного успокаивает Залико — все-таки она не будет одна: ее обнадежат, утешат. А Тамаз и Залико сразу же по приезде в Рустави дадут телеграмму…

Залико ни минуты не сомневался в правильности своего решения; его смущало только одно — безденежье, а ехать за счет друга было неловко. Целый день ломал голову: как бы немного разжиться; отнес несколько книг в букинистический магазин, за три рубля продал соседу потрепанный футбольный мяч, однако вырученных средств с трудом хватило бы на билет в один конец.

Отбирая одежду в дорогу, в ящике комода он случайно обнаружил деньги. Залико не раз брал у матери без спроса на кино или на стадион. Но сейчас он не посмел тронуть материнских сбережений. Знал, что они предназначены на зиму, на дрова. Прибежал Тамаз с двумя билетами в руках.

— Вот!

— Какой вагон?

— Седьмой. Купейный плацкартный. Одно место нижнее, другое — верхнее.

— В одном купе оба?

— Еще бы!

«До отправления поезда осталось пять минут», — донеслось из невидимого репродуктора.

— Побежали! — Тамаз подхватил чемодан.

— А если нас увидят?

— Кто? Тетя Тасо на работе, мои — в кино.

— Здесь кого только не встретишь. Учителя или знакомого… Надо что-нибудь придумать.

— Скажи, что провожаем родственника…

Мальчики выбежали на перрон и устремились к своему вагону.

Проводник оказался молодым парнем и, хоть зрением бог его не обидел, слишком долго разглядывал протянутые билеты, даже фонарем посветил. Потом и ребят оглядел внимательно и спросил:

— Вы, что ли, едете, орлы?

— Мы, — ответил Тамаз.

— Вот и ладно. Шагайте в четвертое купе.

Они поднялись в вагон.

Четвертое купе пустовало.

— Вот будет здо́рово, если никто больше не придет! — сказал Залико.

— Не может этого быть. Не здесь, так на другой станции сядут… Да! Если будут допытываться, куда едем, скажем — на слет юных натуралистов. Понял? Думаю, поверят.

— Кому какое дело, куда мы едем? — отмахнулся Залико.

По коридору вдоль вагона шли пассажиры, носильщики, провожающие. Слышался говор, громкий смех.

Ребята не выглядывали из купе.

— Тебе лучше внизу или наверху? — спросил Тамаз.

— Давай оба заберемся наверх.

— А если на второе место придут?

— Попросим обменяться.

В купе заглянул другой проводник, небритый старик с худой, морщинистой шеей.

— Постель брать будете? — не глядя, спросил он.

— Будем, — ответил Тамаз и, прежде чем старик перешел к соседнему купе, сказал: — Дядя, у нас одно место нижнее, а мы оба хотим спать наверху. Можно?

На этот раз проводник поднял на мальчиков усталые, покрасневшие глаза: видно, ему не часто попадались пассажиры, добровольно отказывающиеся от нижнего места.

— Милости прошу! Вон матрасы лежат. Разверните их, застелите. Вот вам бельишко и спите себе до Тбилиси. Вы до Тбилиси едете?

— До Тбилиси.

Поезд неожиданно тронулся.

Из вагона были видны стоящие на перроне провожающие. Они махали руками, шапками, платками.

Потом за окном стемнело.

Поезд отошел от станции и постепенно набрал скорость.

Залико бросился к окну. Его улица, его дом… все осталось позади. Оба молчали, не зная, о чем говорить.

У обоих было тяжело на сердце.

Из соседних купе слышались голоса, смех…

Залико выглянул в коридор и тут же отпрянул.

— Тамаз!

— В чем дело?

— Смотри!

В конце коридора показался капитан милиции. Он шел по вагону, заглядывая во все купе.

«Неужели нас ищет?» — поразился Тамаз.

Оба закрылись в купе и притихли. Капитан остановился перед их дверью и, судя по всему, не собирался идти дальше.

— Разрешите?

Мальчики молчали.

Капитан вошел в купе.

— Здравствуйте, ребята!

— Здравствуйте! — недружно раздалось в ответ.

Капитан посмотрел на билет — одно из верхних мест оказалось его. Он поставил туда портфель.

Мальчики переглянулись: видно, капитан был обыкновенный пассажир, вроде них. Но осторожность не помешает; как говорится, кашу маслом не

— Дядя!.. — несмело заговорил Залико.

— Да! — обернулся к нему капитан.

— У нас одно место верхнее, другое — нижнее. Если хотите, вы займите нижнее, а мы там ляжем.

— А не боитесь загреметь? — улыбнулся капитан.

Мальчишки заулыбались с чувством облегчения.

— Да нет!

— Что вы!..

— Ну хорошо! — Капитан переставил свой портфель на нижнюю койку и сел. На этот раз он внимательно оглядел своих попутчиков. — Куда путь держите, молодежь?

— Мы?.. — Тамаз запнулся. — Мы… в Рустави.

— В Рустави? — почему-то переспросил капитан.

— Да…

— А к кому в Рустави?

Залико опять кольнуло подозрение: что-то капитан слишком заинтересован их маршрутом. Залико — стреляный воробей, чует, ухо надо держать востро. И он незаметно ткнул Тамаза локтем. Тамаз понял знак, но решил сказать правду:

— Мы к Шалве Кахиани…

— К Шалве Кахиани? — почему-то опять переспросил капитан милиции. Казалось, он очень удивлен.

Мальчишки совсем перепугались. Было похоже на то, что капитан все знает и просто решил поразвлечься до ближайшей станции, где без разговоров сдаст беглецов в милицию.

— Да, к Шалве Кахиани, — вяло подтвердил Тамаз.

— Родственник? — поинтересовался капитан.

— Родственник… — поспешил Залико на помощь сникшему другу. — Тамазу родственником приходится. У нас каникулы начались. Вот и решили к нему съездить…

— С орденом поздравить?

— Да, да! — опять приободрился Тамаз. — С орденом поздравить!

— Знатный у вас родственник! — улыбнулся капитан. — Знаком с ним, хорошо знаком. И от меня передайте поздравления. Думаю, вы раньше меня Шалву увидите.

— А что сказать: от кого поздравление?

— В самом деле, мы же еще не познакомились! — Капитан протянул мальчикам руку: — Георгий Гарсеванишвили. А вы?

— Тамаз… Тамаз Миндадзе.

— Залико Менабде.

Они пожали друг другу руки.

Капитан снял шапку, ослабил галстук, причесал седеющие волосы. Теперь он уже не казался мальчикам страшным. Напротив, рядом с ним они чувствовали себя уверенней.

Георгий достал коробку папирос и вышел в коридор.

Тамаз и Залико переглянулись. Пока все шло нормально.

Облокотясь о маленький столик, они смотрели в темноту ночи.

Даг, даг, даг… — слышался стук колес. — Даг, даг, даг…

Поезд мчался берегом моря.

Иногда берег пропадал из виду, и тогда с моря, подобно странным бесформенным кораблям, выкинутым на сушу, наползали дома и холмы. Капитан вернулся в купе.

— Не спится, ребята?

— Нет.

— Что же нам в таком случае делать?

Мальчишки молчали.

— В шахматы небось играете?

— Играем, — ответил Тамаз.

— Посмотрим, имеются ли у нашего проводника шахматы… — Георгий встал.

— Я схожу, дядя Георгий, — тут же вскочил Залико и пошел к служебному купе.

Старый проводник закладывал билеты в сумку с карманчиками.

— Дядя, у вас есть шахматы?

— Что, сынок?

— Шахматы. Поиграть бы немножко. Капитан милиции просит, из нашего купе…

— Шахмат нету, сынок. Карты найдутся, если хотите.

Залико подумал, что капитан милиции не станет играть в карты, и отказался.

— Шахмат нет, — сказал он, вернувшись назад.

— У меня есть журнал… Свежий номер «Дроша», — предложил Тамаз капитану.

— Ну, ну… Совсем неплохо.

Тамаз передал журнал, а сам вместе с Залико вышел из купе.

Поезд постепенно замедлял ход.

Где-то далеко прогудел электровоз.

За окном посветлело. Поезд подходил к станции. Скрипели тормоза.

С перрона ворвался свет и шум. Поезд остановился.

В дверях у лестницы кто-то умолял проводника:

— Ну пропусти!.. Добром прошу… Вот жандарм!.. Завтра утром — хоть кровь из носу — надо быть в Тбилиси!

— Не могу, дорогой! Всей душой бы рад помочь, но не могу! — распинался молодой проводник. — Вагон не резиновый!

— Меня-то пропусти! Вот билет! — шумел кто-то. — Нашли время объясняться.

— Пожалуйста, проходи!

— Как же «пожалуйста, проходи», когда он на дороге торчит!

Залико заинтересовался и высунулся в окно.

Низенький, неимоверно толстый мужчина с двумя огромными чемоданами в руках топтался перед лестницей, не в силах обойти пьяного, с тупым упрямством упрашивающего проводника:

— Ну что тебе стоит! Я в тамбуре постою…

— Гражданин, пропустите пассажира!

Но пьяный твердил свое:

— Если я завтра не буду в Тбилиси… Хоть кровь из носа… если я не буду в Тбилиси… Пропусти!.. Человек ты или нет?

Толстяк обозлился, рванулся вперед, плечом оттолкнул пьяного и, поднимаясь в вагон, двинул его чемоданом.

— Ты что делаешь?! — наполовину протрезвев, завопил пьяный. — Так насмерть зашибить недолго!

— Туда тебе и дорога. Ты за мной в накладной не числишься! — огрызнулся толстяк и шустро взбежал по ступенькам в вагон.

— Товарищ! Товарищ!.. Ваш билет! — спохватившись, крикнул ему вслед проводник.

— Ладно, будет тебе! Я же не беглый каторжник. Отъедем отсюда, чемоданы на место поставлю и покажу билет.

Толстяк со своими чемоданами застрял в проходе.

Он боком-боком продвигался по коридору, разглядывая номера на дверях.

Чтобы дать ему дорогу, Тамаз и Залико вошли в купе, но толстяк остановился как раз против их двери. С трудом переводя дыхание, крикнул:

— Привет честной компании!

— Привет, привет! — отозвался Георгий.

Толстяк вошел, тут же, как мяч, вскочил на стремянку, чемодан побольше заложил наверх, другой, поменьше, затолкнул под стол; потом сел, достал из кармана платок, пыхтя и отдуваясь, вытер лицо и шею и лишь после этого повнимательнее оглядел попутчиков. Видно, его удивило соседство капитана милиции и двух подростков.

— Прошу прощения… Перед вами Мамиа Долидзе из Вакиджвари! — Он привстал и всем троим пожал руки. — Похоже, все едем до Тбилиси?

— Точно так, — ответил Георгий.

— Очень хорошо!

Поезд тронулся.

Некоторое время все четверо молчали.

Новый пассажир, несмотря на свою комплекцию, оказался крайне непоседлив: едва отдышавшись, он вскочил, выбежал в коридор, встретил знакомого, перекинулся с ним несколькими словами. Не дожидаясь проводника, сам пошел к нему, и из конца вагона донесся его живой, резкий говорок:

— На, браток, держи свой билет! А это тебе за постель. Вот так! А ты что думал? Я, браток, тоже не лыком шит. Зайди потом к нам в купе, такой водочкой медовой угощу, что до самого Тбилиси благословлять меня будешь… Ты когда назад отправишься? Послезавтра, верно? Вот и я послезавтра собираюсь в обратный путь. Так что еще увидимся…

Вскоре он вернулся в купе с постельным бельем под мышкой. Тут же полез под стол, извлек чемодан, который поменьше, и, пыхтя и отдуваясь, стал шарить в нем, выкладывая какие-то свертки, пакеты, бутылку. Немного переведя дух и утерев толстый, весь в складках загривок, он сказал:

— Ребятки, хорошо б вы мне стол освободили…

Тамаз и Залико живо убрали все со стола.

Георгий Гарсеванишвили с любопытством наблюдал за возней Мамии Долидзе.

На столе появились кукурузная лепешка, хачапури, круг свежего сыра, вареное мясо и бутылка с водкой.

— Давайте, братцы, немножко побалуемся! — предложил Долидзе, подмигивая на стол. — Будь вы у меня в Вакиджвари, не такой стол

Он сказал это и с хозяйской деловитостью принялся нарезать мясо большим складным ножом.

Тамаз и Залико почувствовали, как они проголодались за вечер, но есть угощенье почему-то было неловко.

Мамиа разломил хачапури и протянул им.

— Ну-ка, попробуйте, ребятушки! Настоящий хачапури! Не с тем сыром, который на заготовку сдают. Бабушка Юстине собственноручно этот сыр заквашивала.

И он с таким аппетитом принялся уписывать все, что лежало на столе, что заразил своих попутчиков.

— Врач не рекомендовал мне есть на ночь, но от такого ужина трудно отказаться! — сказал Георгий и отломил кусок кукурузной лепешки.

— А что у вас болит? — живо заинтересовался Мамиа.

— Что-то сердце последнее время пошаливает.

— Вот лучшее лекарство! — Мамиа подкинул в руке бутылку. — Водка из медового воска, работы Леонида Георгадзе!..

— Нет, нет! Это сейчас лишнее!

— Не верь, кто так говорит, товарищ капитан! — Мамиа Долидзе уже перешел на «ты». — Раньше никаких лекарств не знали, и в Гурии все хвори вот этим лечили. Давай пожелаем себе доброго пути. Дай бог нам счастья, а несчастья я и врагу не пожелаю: такой уж я человек… Ух, ну прямо валидол, да и только! — сказал он, выпив водку, наполнил стакан и протянул капитану.

Капитан понял, что отказываться бесполезно, и выпил.

— Ну как? — с детским любопытством поинтересовался Мамиа.

— Отлично!

— А вы как думали! — обрадовался Мамиа, потом с сомнением поглядел на Залико и Тамаза: — Может быть, молодые люди тоже?..

— Нет, мы не хотим! — в один голос объявили ребята, с аппетитом уплетая хачапури неведомой бабушки Юстине.

— Ну ладно, коли так… — Мамиа выбрал кусок мяса пожирней. — К нему бы ткемали в самый раз!.. Я в Батуми работаю, на кондитерской фабрике. Сейчас вот заскочил домой вечерком, времени в обрез было; да и не знал, что с такими славными попутчиками бог сведет, а то курочку поупитанней прирезал бы для вас… Нет, кое-что, конечно, у меня имеется в том чемодане, в большом, но в сыром виде всё, полуфабрикат нам не подойдет… — Мамиа ел, не умолкая при этом ни на минуту.

— Надо бы тебе воздерживаться: молодой еще, а такой полный, — сказал Георгий, когда Мамиа отрезал себе очередной кусок мяса.

— Сто десять кило! — с гордостью объявил Мамиа. — Но в беге на сто метров кого хочешь обгоню!

— Отчего все-таки тебя так разнесло?

— В войну наголодался. Жил — хуже некуда! Моложе вон их был, а целую семью кормил. Вы в каком классе учитесь, ребятушки?

— В восьмом, — ответил Залико.

— А мне учиться не пришлось! Гитлер, сволочь, до Вакиджвари не дошел, а тем не менее много горя через него я увидел!.. Но есть на свете справедливость, есть! Его уже и кости в земле давно истлели, а Мамиа Долидзе — вот он, живет человек!.. Погонщики, что на Бахмаро с караванами ходили, как раз перед нашим домом останавливались передохнуть. Рядом духан был. Я им траву для лошадей продавал, а только они в духан, я эту траву обратно забираю. Выходят погонщики, видят — лошадки вместо травы уздечку грызут. Удивляются, с чего это у них волчий аппетит разыгрался. А я им толкую: в горах, говорю, всегда так. Даже людей, которые плохо едят, в горы возят… Что им оставалось делать? Еще у меня траву покупать. И так, считай, почти каждый сноп по два раза продавал…

Георгий весело смеялся.

Мальчишки тоже хохотали.

— Потом я сам погонщиком сделался. Купил в Батуми английского мула и целое лето гонял его на Бахмаро и обратно. Не выдержал, бедняга, приказал долго жить…

В купе заглянул молодой проводник.

Мамиа налил ему обещанную водку.

— Вот это да!.. — понравилась проводнику гурийская водка.

— Еще одну… — предложил Долидзе, но проводник, с сожалением поглядывая на бутылку, закрыл стакан рукой. Видно, он робел перед милиционером.

Мамиа кончил ужинать последним.

— Наконец-то полегчало! Теперь хорошенько выспаться!..

— Ну, устраивайтесь, ребята! — Георгий с Мамией вышли в коридор.

Мамиа не стал убирать со стола, только прикрыл все газетой:

— Утром позавтракаем…

Мальчишки живо разделись и забрались на верхние койки.

Тамаз посмотрел на часы.

— Сколько? — спросил Залико.

— Начало первого…

Больше они не сказали ни слова. Каждый думал о своем.

Георгий с Мамией вернулись в купе и еще некоторое время разговаривали. Георгий старался говорить потише, но Мамиа, вспоминавший службу в противопожарных частях во время войны, то и дело распалялся и повышал голос.

— Пожалуй, пора спать, — напомнил ему Георгий.

— И то — пора! — подтвердил Мамиа. Разделся, пыхтя и посапывая, и только положил голову на подушку, захрапел на весь поезд.

Георгий погасил свет и тоже лег.

Тамаз не спал. Он отгонял от себя воспоминания и мысли. Не хотелось ни о чем думать. Завтра они увидят Кахиани. Потом пошлют домой телеграмму. Завтра все прояснится. Тамаз останется с Шалвой Кахиани, а Залико… Залико он уговорит вернуться. Тамаз приподнялся и посмотрел в лицо друга. Залико безмятежно спал. Это немного успокоило Тамаза.

Поезд мчался сквозь кромешную тьму.

Даг, даг, даг… Стук колес сливался с богатырским храпом Мамии Долидзе.

Ночные гости

Зычный, крепкий голос все того же Мамии Долидзе разбудил Тамаза наутро.

Залико, свесив голову со своей полки, с интересом слушал.

— Я, братец ты мой, не промах — нарочно приурочил командировку к футболу. И насчет билета заранее позвонил… Конечно, будешь завтра на стадионе, товарищ капитан?

— Наверное.

— А вы, ребятушки? — Мамиа, вывернув голову, посмотрел наверх.

Залико кивнул ему и подмигнул Тамазу. В тревогах и волнениях последнего дня оба забыли о футбольном матче.

— Шалва такой болельщик, что его дома на аркане не удержишь, — заметил Георгий.

— Что вам сердце подсказывает — выиграем завтра? — спросил Мамиа.

— И речи не может быть! — обнадежил его Георгий.

— Твоими устами да мед пить! Товарищ капитан, если победа за нами, назначь место, куда прийти Мамии Долидзе, а остальное за мной!..

— Ладно, Мамиа, дорогой!..

— Мцхета! — приоткрыв купе, объявил молодой проводник и взглядом обласкал бутылку с водкой.

Мамиа вскочил.

— Тут знатные пирожки пекут, мцхетские!.. Ну, ребятушки, подъем, не то проедем Тбилиси! — крикнул он и выбежал из купе.

Тамаз и Залико вскочили, оделись и побежали умываться.

Когда они вернулись, Мамиа выкладывал на стол румяные, дымящиеся пирожки.

— Ну-ка, живо! — Он налил в стакан водки. — По одной, товарищ капитан! С прибытием, как говорится!..

На скорую руку позавтракали.

Поезд медленно подходил к тбилисскому

— Смотри — фуникулер! — Тамаз подтолкнул Залико к окну.

Залико впервые подъезжал к Тбилиси.

— Фуникулер… телевизионная вышка… ниже — пантеон.

Залико жадно смотрел на столицу Грузии.

Показались встречающие. Заглядывая в окна, они бежали рядом с вагонами, размахивали руками, посылали воздушные поцелуи. Поезд остановился. Коридор заполнили выходящие пассажиры.

— Вперед, ребятушки! За мной! — бросил клич Мамиа и, подхватив свои чемоданы, настырно рванул к выходу.

На площади перед вокзалом все четверо остановились.

— Кому куда?

— Вы прямо в Рустави? — спросил Георгий мальчишек.

— Нет, мы пока здесь повидаем родственников.

— Не заблудитесь?

— Что вы! Не впервой.

— Ну ладно… Шалве передайте привет и поздравления.

— Обязательно!

— Всех благ, ребятушки! — Мамиа поставил чемоданы и пожал обоим руки. — Может, завтра еще на стадионе увидимся… Стой! Товарищ капитан! Ай-яй-яй, товарищ капитан! Мы же место встречи не назначили после игры!..

— На тот случай, если выиграем? — засмеялся Георгий.

— Никаких «если»! Не выиграем, а разгромим. Это я тебе говорю! А мы встретимся по такому приятному поводу… — Мамиа задумался. — В парке Ваке у большого бассейна. Клянусь моей Катушей и тремя пацанами, очень обижусь, если не придешь!.. И вы, ребята. И родственника вашего приведите, видно, хороший парень. Хоть я и собираюсь в обратный путь, до отхода поезда успеем поужинать… Счастливо оставаться, всего доброго! — Он подхватил чемоданы и, наклонив круглую голову на короткой шее, поспешил к остановке такси.

— Счастливо вам, ребята! — сказал капитан Гарсеванишвили.

Тамаз и Залико остались одни.

Тамаз несколько раз бывал в Тбилиси, но для Залико все было внове: оживленное движение, шум, многолюдье.

— Куда теперь? — спросил Залико.

— Хочешь, пройдемся по городу? — предложил Тамаз, догадываясь, что Залико, наверное, хочется именно этого.

— Пройдемся… В какой стороне проспект Руставели?

— Это выше. Вон тем троллейбусом ехать.

— А в Рустави когда?

— Все равно Шалва Кахиани пока на заводе.

— Это далеко?

— Думаю, не больше часа езды.

— Тогда посмотрим пока город.

Они сдали чемоданы в камеру хранения и сели в троллейбус. Тамаз взял на себя обязанности гида.

— Это киностудия… Там, дальше, стадион «Динамо». Справа театр Марджанишвили.

На рекламном щите Залико разобрал: «Я, бабушка, Илико и Илларион».

— А там вон, на холме, цирк, за ним — зоопарк…

Троллейбус с разгону взял крутой подъем и остановился у красивого здания.

— Дом шахтеров! — объявил кондуктор.

Дальше пошли пешком.

— Отсюда начинается проспект Руставели, — сказал Тамаз.

Вот он каков, знаменитый проспект Руставели! Краше и больше, чем думал Залико.

Тамаз то и дело толкает его и указывает налево и направо:

— Редакция… Здание с колоннами — это филиал Института марксизма-ленинизма… Дальше Оперный театр… А вон там — воды Лагидзе…

Залико не раз слышал, что фруктовые воды Лагидзе самые вкусные в мире.

Друзья стояли в красивом магазине, отражаясь во множестве зеркал, и ели горячие слоеные хачапури, запивая их изумительной водой «Крем-сода»…

— Театр Руставели! — Тамаз придержал приятеля за локоть.

Все вокруг было таким веселым и радостным, что не хотелось думать о покинутом доме и переполошившихся родителях.

На площади Ленина они опять сели в троллейбус, вернулись на вокзал, забрали чемоданы в камере хранения. И меньше чем через час автобус мчал их по дороге в Рустави.

* * *

Тамаз и Залико были несколько удивлены, узнав, что кассирша автостанции даже не слышала про Шалву Кахиани.

— А где он работает?

— В Рустави! — почти возмущенно воскликнул Тамаз.

— В Рустави работают тысячи людей. Адреса не знаете?

— Не знаем.

— Тогда обратитесь в адресный стол. Это на углу, по нашей стороне.

— Кого они спрашивают, Нато? — послышался голос из глубины кассы, и в окошко выглянул любопытный остроносый старичок.

— Какого-то Кахиани… — объяснила кассирша.

— Где работает?

— Сталевар он, из Рустави, — ответил Залико.

— Стало быть, из мартеновского… — заключил старичок. — Ступайте-ка вы прямо на завод, там вам всё растолкуют.

На заводе Тамаз не без робости просунул голову в окошко перед проходной: «Что, если и здесь не знают Кахиани?» Но, выслушав его, худой рыжеватый мужчина спросил только:

— Много вас?

— Двое. Я и товарищ, — ответил Тамаз и почувствовал, как у него забилось сердце: значит, Кахиани здесь и через несколько минут Тамаз может увидеть его.

— Наверное, в школу хотите пригласить. В эти дни его часто приглашают.

— Да, хотим с ним встретиться…

— Сейчас.

Пока мужчина звонил в мартеновский цех, Тамаз дал знать Залико, что все в порядке.

Однако мужчина, поговорив по телефону, сказал Тамазу:

— Его нет.

Тамаз так огорчился, словно Кахиани пропал без следа и теперь его не найти.

— Что же нам делать?

— Вчера ушел в отпуск… Хотя погодите, кажется, у него должен быть телефон. — Он раскрыл телефонную книгу, полистал, потом сказал: — Минуточку!.. — и набрал номер. — Нет, дома тоже нет. Видно, уехал отдыхать. Не повезло вам, но не огорчайтесь: через месяц он вернется, и вы устроите свою встречу.

— В чем там дело? — проговорил кто-то за спиной Тамаза. — Мы тут не прохлаждаться пришли!..

Тамаз оглянулся. За ним в проходной собралась небольшая очередь.

— Если можно, дайте нам, пожалуйста, его адрес!

Дежурный опять заглянул в телефонную книгу, переписал адрес и протянул Тамазу.

Тамаз отошел от окошка.

— Ну что? — Перед ним стоял Залико.

— Шалва Кахиани ушел в отпуск. Дежурный звонил ему — никто не отвечает.

— Что будем делать?

— Пойдем к нему домой. Вот адрес.

— Пошли.

* * *

Они долго нажимали на кнопку, под которой на узкой медной табличке было написано: «Ш. Кахиани».

Никто не отпирал.

— Неужели никого нету, чтобы расспросить?..

— Может, он один живет. — Залико позвонил еще раз.

— Давай у соседей спросим.

— Им-то откуда знать? Каждый в своей квартире запирается.

— Хотя бы вот этих спросим. — Тамаз кивнул на соседнюю дверь.

— Давай…

В соседней квартире звонок не работал, и потому они постучали. Почти сразу же послышались шаги, и дверь открыла пожилая женщина в переднике.

— Вам кого?

— Мы к Шалве Кахиани, но не застали его ни на заводе, ни дома… Вы, случайно, не знаете, где он? — спросил Тамаз.

— Он сегодня собирался в Тбилиси съездить. Говорил, что взял отпуск и на днях поедет в санаторий.

Тамаз и Залико переглянулись.

— Извините, мы пойдем.

— Что-нибудь передать?

— Нет, спасибо. Мы еще зайдем, попозже.

Они вышли на улицу. Делать было нечего — приходилось ждать. Солнце скрылось за домами. Стало прохладнее.

— Надо бы перекусить, — сказал Залико.

Тамаз кивнул:

— И время незаметно пройдет.

Они вошли в первую попавшуюся столовую. Горячая еда немного приободрила их. Но когда вернулись назад и квартира Кахиани по-прежнему встретила их безмолвием, они опять повесили носы и понуро уселись на скамейке в сквере.

— Давай покурим, — предложил Тамаз.

— Схожу принесу.

— Не хочу. Привыкну.

— Как привыкнешь, так и отвыкнешь.

В седьмом классе начал Залико покуривать — был такой грех, но учитель физкультуры сказал ему, что, если он хочет стать хорошим футболистом, от папирос надо бежать.

Наступил вечер. В домах зажигались огни. Но окна квартиры Кахиани зияли чернотой.

— Залико!

— Что?

— Скоро семь.

— Ну.

— Что, если съездить в Тбилиси?

— А завтра вернуться?

— Нет, мы еще успеем к батумскому поезду…

Залико изумленно посмотрел на друга. Не ожидал он, что Тамаз сдастся так скоро. Там, на берегу моря, Залико сам отговаривал от побега, но сейчас ему не понравились слова Тамаза.

— Что ты решил? — осторожно спросил он.

— Ты должен вернуться, Залико.

— Я?!

— Да, ты.

— Один?

— Да.

«Ах, вот что он надумал!»

— А ты как?

— Я останусь. Поедешь, зайдешь к нам, скажешь, что все в порядке.

— Не поеду я.

— Хватит упрямиться!

— Я же сказал, что не оставлю тебя одного! — повторил Залико. — Об этом поговорим после, когда повидаем Шалву Кахиани.

— Может, он сегодня не вернется.

— Там видно будет…

Настала ночь. На улицах зажглись фонари. Окна большого пятиэтажного дома сияли огнями. В них то и дело возникали силуэты. Люди ужинали, разговаривали, смеялись, ласкали детей. И не знали, что под их окнами в осеннем сквере сидят двое мальчишек и ждут их соседа — Шалву Кахиани. Знай они об этом, пригласили бы мальчишек в дом, усадили бы у телевизоров, напоили бы горячим чаем и, не вернись Кахиани до утра, уложили бы спать в теплые, чистые постели. Но Тамаз и Залико не могли постучаться в чужую дверь.

Время тянулось ужасно медленно.

— Пойдем пройдемся, — предложил Тамаз и поднялся.

— Пошли.

Вышли на главную улицу. Она была освещена ярче других улиц, и народу на ней было побольше. Подошли к кинотеатру.

— Зайдем?

— Зайдем.

Начинался последний сеанс. Они даже не взглянули на афишу: чтобы убить время, любая картина хороша.

Фильм, наверное, был смешной, потому что все вокруг смеялись. Но Тамазу и Залико было не до смеха.

Выйдя из кино, опять побрели к дому Кахиани. И опять напрасно.

— Надо подумать о ночлеге, — сказал Тамаз.

— Это ты верно заметил. Холодно…

— Где-нибудь должна быть гостиница.

— Без паспортов в гостиницу не примут.

— По ученическим билетам.

— Попробуем.

В вестибюле гостиницы было тепло. Двое мужчин дремали в глубоких креслах.

Друзья направились к окошку, над которым было написано: «Администратор».

У окошка стоял мужчина в кожаном пальто и о чем-то шептался с администратором, которого ни Тамаз, ни Залико не видели. Наконец мужчина в кожаном пальто взял протянутые из глубины окошка три голубеньких листка бумаги и отошел к креслам, в которых дремали его товарищи.

Тамаз и Залико вместе подошли к окошку.

Администратором оказалась полная, ярко накрашенная женщина. Когда Тамаз деланным баском сообщил ей: «Нам хотелось бы переночевать…», она удивленно оглядела мальчишек и спросила:

— Вы что, беспризорные?

Тамаз вспыхнул, но счел благоразумным сдержаться и спокойно ответил:

— Мы приехали в гости из другого города, но не застали нашего родственника…

— Родственникам надо давать телеграмму! — отрезала администраторша и, теряя к ним интерес, добавила скучающим тоном: — Мест нет…

— Если б ваш сын приехал в чужой город… — попытался разжалобить ее Тамаз.

Но администраторша — то ли была бездетная, то ли незамужняя — ужасно разозлилась после его слов и крикнула:

— Архип!

На ее голос от входа, шаркая ногами, направился к мальчишкам глубокий старик с седой бородкой.

— Архип, убери их отсюда! — приказала администраторша и захлопнула окошко.

— Пойдемте, ребятки, пойдемте! — Архип ласково обнял их за плечи и повел к дверям. Они не сопротивлялись.

— Вот увидите, если не пропишем вас в газету! — крикнул напоследок Залико.

Мужчина в кожаном пальто, желая угодить администраторше, отвлекся от голубенького листка анкеты:

— Шляются по ночам, молокососы. Я бы с их родителей шкуру спустил за это!

Окажись под рукой у Залико камень, он, не раздумывая, запустил бы его в подхалима.

Наконец Архип выпроводил их на улицу и запер дверь.

Дорога и бесконечные хождения утомили мальчишек. Ноги обмякли, руки ослабли, чемоданы потяжелели.

Они бесцельно брели по ночным улицам и неожиданно для себя оказались возле автостанции. Переглянувшись без слов, они свернули туда.

Зал ожидания был открыт и безлюден. Там было душно, но тепло, и о лучшем ночлеге они не могли сейчас даже мечтать. Они легли на длинную скамейку у стены, положив под головы чемоданы.

«Только бы до утра оставили в покое…» — подумали оба и заснули.

Но совсем скоро их покой был нарушен.

Чья-то рука сжала плечо Залико и несильно, но настойчиво встряхнула.

— Отстань!.. — Залико, ворча, перевернулся на другой бок.

Однако рука не отпускала его.

— Ну-ка, вставайте! Вставайте! Ишь, развалились… — услышал Залико. — Вставай!

Залико сел, протер глаза и уставился на стоящего перед ним сержанта милиции. Он не испугался, только пожалел, что ему перебили сон. Толкнул кулаком Тамаза.

Тамаз раскрыл глаза, посмотрел на часы.

— И получаса не поспали… — сказал с сожалением.

Лицо сержанта выражало одновременно подозрительность, осторожность и строгость. На всякий случай он перекрыл нарушителям путь к бегству своей крупной фигурой и приступил к допросу:

— Кто такие?

— Приезжие. К Шалве Кахиани приехали.

— Где он живет?

Залико назвал адрес.

— А сюда как попали?

— Не застали дома.

— Так… Здесь не ночлежка.

— В вашей гостинице без взятки не устроиться! — проговорил Залико, вспомнив крашеную администраторшу.

— Ты, умник, не болтай! — заступился сержант то ли за администраторшу, то ли за честь родного города. — Документы есть?

Мальчишки протянули ему ученические билеты.

Сержант просмотрел их и положил себе в карман.

— Знаете, куда я вас сейчас отведу?

— В милицию, — ответил Тамаз.

Сержант удивился тому, что мальчишки не испугались и, судя по всему, не собирались бежать.

— Что у вас в чемоданах? — продолжал он допрос.

— Атомная бомба, — сказал Залико и зевнул.

Тамаз, не удержавшись, фыркнул.

Видно, сержант не любил шуток.

— Сейчас в отделении вы у меня пошутите!

Тамаз и Залико забрали свои чемоданы и пошли к выходу.

— Вы куда?! — крикнул сержант.

— В милицию.

— Стойте, не бегите!..

…В дежурном отделении сидели двое: молодая женщина с распущенными волосами и мужчина в сапогах, который время от времени вскидывал лохматую голову и вопрошал:

— Это я-то плохой человек? Пьяный человек, что дите малое, мухи не обидит…

Женщина с распущенными волосами встала, подошла к Залико и Тамазу и спросила:

— Сигаретки не найдется?

— Нет, — ответил Залико.

— Гражданка, сядь на место! — прикрикнул на нее дежурный.

Сбоку открылась дверь, вошли строгий сержант и капитан.

— Вот эти, товарищ капитан, задержаны

Тамаз и Залико, разинув от удивления рты, смотрели на капитана.

Перед ними стоял Георгий Гарсеванишвили.

— Как вы сюда попали?

Тамаз рассказал.

— А ко мне почему не пришли?

— Вы не сказали, что работаете в Рустави.

— Вот оно что… Упущение, упущение!.. Так в котором часу вы в последний раз были у Шалвы?

— Что-то около одиннадцати.

— Идемте за мной… Ты свободен! — сказал капитан растерянному сержанту.

Он прошел в свой кабинет, подошел к телефону и набрал номер. В трубке долго слышались приглушенные, протяжные сигналы, но когда Георгий, взглянув на ребят, развел руками, сигналы прервались и низкий мужской голос сказал:

— Я слушаю…

— Шалва? Здравствуй… Георгий беспокоит, Гарсеванишвили… Удивлен? Почему гостей дома не встречаешь?.. Родственник твой, по фамилии… — Георгий, подняв брови, посмотрел на Тамаза. Объясняться не было времени, и Тамаз назвал свою фамилию. — Никак не вспомнишь? Нехорошо забывать родственников… Нет, нет, незачем приезжать, я сейчас их отправлю на моей машине. Ну будь здоров! — Георгий положил трубку и обернулся к Тамазу и Залико. — Ждет. Не вспомнил вашей фамилии, но ничего, спросонья бывает… — Он встал, открыл дверь кабинета и крикнул дежурному: — Скажи шоферу, чтобы отвез этих ребят на улицу Металлургов!

Через несколько минут милицейская машина мчала Тамаза и Залико к Шалве Кахиани.

Одноклассники

В большом пятиэтажном доме светятся только два окна. Все остальные затемнены.

В маленькой комнате за круглым столом сидят Шалва Кахиани, Тамаз и Залико.

Они давно беседуют.

Ребята ничего не скрыли от Шалвы.

И он рассказал гостям о себе.

Его отец Димитрий Кахиани служил в пограничниках. Шалва с матерью навестили отца незадолго до начала войны. А двадцать первого, после первой же бомбежки, ни отца, ни матери не было в живых. Товарищи Димитрия хотели отправить Шалву в Грузию, но мальчишка заупрямился, и тогда его усыновил отцовский полк… Потом отступление, партизанская жизнь, диверсии, бои, наступление. И так целых четыре года, до самого Берлина…

Просто, как о каждодневном труде, рассказал Шалва о своих боевых делах и фронтовых приключениях.

И сам он в полосатой ночной пижаме и в теплых домашних туфлях был совсем простой, непохожий ни на героя-партизана, ни на озаренного огнями мартена знаменитого сталевара.

Тамаз Миндадзе сказал ему так:

— Я решил бросить школу и взяться за настоящее дело.

— А что ты считаешь настоящим делом? — поинтересовался Шалва.

— То, чем занимаетесь вы.

Шалва потер рукою лоб.

— Дело серьезное. И решение твое смелое. Но тут одного желания недостаточно.

— Я все сумею, — горячился Тамаз. — Мне бы сначала хоть учеником в мартеновский цех. Только бы приняли… До тех пор пока мои одноклассники окончат школу, я стану настоящим мастером!

— Скажите-ка мне, как вы учитесь? — неожиданно спросил Шалва.

— В седьмом классе я хорошо учился, на пятерки и четверки, — ответил Тамаз. — А сейчас первую четверть с одной двойкой закончил.

— А я — с тремя, — промямлил Залико.

— Это плохо! Рано вы решили школу бросить… И на завод вам поступать рановато.

— Но вы же были меньше нас, когда получили свой первый орден!

Шалва помрачнел. Закурил папиросу. Долго держал в руке зажженную спичку. В свете маленького пламени он сделался похож на свою фотографию из газеты. Потом осторожно положил на пепельницу обуглившуюся спичку и сказал:

— Эх, ребята, это верно, что был я поменьше вас тогда, и орден, конечно, немалое дело, особенно в такой войне, но чего бы я не дал, чтоб войны этой не было… Тогда я не думал ни о геройстве, ни о смерти… Ни об ордене. Хотел только одного: чтоб война скорей кончилась. — Он встал, выдвинул один из ящиков письменного стола и, достав из него сложенный вчетверо лист бумаги, протянул мальчишкам: — Вот табель успеваемости за шестой класс: лучший подарок, который я вез отцу… Четыре года берег его. Мечтал после войны вернуться в школу. Но когда война наконец кончилась, я был великоват для седьмого класса, да и жизнь сложилась нелегко — словом, пришлось работать. Тут как раз началось строительство нашего завода. Так что я и строил его, и работаю на нем; вот уже шестнадцатый год у мартена стою. — Шалва накрыл ладонью табель с отметками. — А покоя не было, несмотря на почет и уважение, которое мне оказывали. Хотелось знаний… — Шалва положил табель назад в ящик, задвинул его и с улыбкой обернулся к мальчикам: — Вот уже второй год выкраиваю время для учебы, опять сел за парту…

Мальчишки удивленно переглянулись.

— Работаю и учусь в вечерней школе. Как и вы, ученик восьмого класса.

— Восьмого?! — Залико вытаращил глаза от удивления: орденоносец, герой войны и знаменитый сталевар. Как и он, знающий себе цену Залико Менабде, учится в восьмом классе?!

— Выходит, в вечерней школе учитесь? — не без заминки проговорил Тамаз.

— Что поделаешь! Теперь на производстве такая техника, что скоро и среднего образования будет недостаточно. — Шалва понизил голос: — Признаюсь, как одноклассникам: нелегко дается учеба. Отвык, да и память подводит. Позавчера за сочинение тройку схватил.

— Много ошибок, наверно, сделали? — посочувствовал Залико.

— Порядочно… Времени, понимаешь, мало остается на занятия. Но учиться надо. Обязательно!.. А теперь давайте решим, что будем делать. По-моему, вам надо вернуться домой.

— Я не вернусь, — сказал Тамаз, но в его голосе не было прежней уверенности.

— Надо вернуться! — повторил Шалва и с открытой улыбкой добавил: — Поймите меня правильно, ребята: вы мои гости, а я хозяин. В свободное время приезжайте и живите сколько угодно, но сейчас вам лучше вернуться.

— Я тоже так считаю, — сказал Залико.

Но Тамаз все еще не сдавался:

— Чтобы вся школа на смех нас подняла!..

— Нет, это не годится. Надо что-то придумать, чтоб без смеха… — Шалва взглянул на будильник. — Однако утро вечера мудренее, давайте спать. Только сперва надо сообщить вашим родителям, что вы живы и здоровы. У вас дома есть телефон?

— Есть, — сказал Тамаз.

Пока Шалва связывался с междугородной станцией и заказывал разговор, друзья молчали.

«Интересно, где сейчас мама? — думал Залико. — Попрошу тетю Нино сходить к ней, успокоить…»

Тамаз старался не встречаться взглядом с Залико.

— Скоро соединят, — сказал Шалва, выходя из спальни. Несколько минут прошло в безмолвном ожидании.

Шалва распахнул окно, посмотрел на небо:

— Завтра будет хорошая погода…

Залико спросил:

— Дядя Шалва, вы любите футбол?

— Очень. Завтра посмотрим матч.

— А билеты?

— Билеты достанем. Посмотрим матч и прямо на поезд.

Тамаза вдруг осенила идея.

— Дядя Шалва, я вернусь домой, если вы поедете с

Не ожидавший подобного предложения Кахиани немного растерялся.

— Охотно, ребята, но в другой раз. У меня уже путевка на руках. В Ялту, в санаторий.

— Вот и хорошо! — обрадовался Тамаз. — Поедете с нами в Батуми, а из Батуми поплывете в Ялту на пароходе!

— А мы скажем, что специально ездили за вами. И всепройдет без сучка и задоринки! — добавил Залико.

— Пожалуй, это стоит обмозговать… — потирая подбородок и смеясь темными глазами, согласился Шалва.

* * *

Не спали в эту ночь и в доме Миндадзе. Кроме родителей Тамаза, тут были мать Залико — Тасо и Тина Геловани.

Арчил обзвонил и объездил все учреждения, в какие только обращаются в подобных случаях. Приметы исчезнувших мальчишек были сообщены работникам милиции близлежащих городов и железнодорожных станций, но беглецов и след простыл. Поступок Залико вызвал у Тасо упадок сил. Она не способна была ничего делать. Единственное, что обнадеживало, это: Залико не один, с ним Тамаз. И Арчил сделает все, чтобы найти их.

Вечером зашли школьные товарищи Залико и Тамаза. Оказалось, что их «Шерлок Холмс» Бадури Бакрадзе сходил на вокзал и выяснил в кассе следующее: мальчик возраста Тамаза купил вчера вечером два билета до Тбилиси. Послали срочную телеграмму в Тбилиси живущим там родственникам.

Ответ не заставил себя ждать: «Тамаз к нам не приезжал».

После целого дня волнений и беготни все молча ждали. Чего? Письма, телеграммы… А в глубине души надеялись на возвращение беглецов.

Завязался разговор: стали доискиваться причины их побега. В этот вечер мать Залико и родители Тамаза узнали много нового о своих сыновьях от Тины Геловани. Но вот и разговор иссяк, и каждый погрузился в свои думы. Тасо не отходила от окна. Воспаленными от слез глазами смотрела она во двор и ждала чуда.

Арчил в который раз говорил Тине:

— Уже поздно. Вы бы пошли отдохнули. Вам завтра рано в школу.

Тина молча качала головой. Арчил курил.

Тина машинально перелистывала журнал, лежавший на столе.

А Тасо все стояла у окна.

Но спасение пришло совсем не оттуда, откуда ждали.

Зазвонил телефон. Протяжно и громко. Так звонит только междугородная.

Раньше всех у телефона оказался Арчил.

Нино вскочила, испуганно глядя на мужа.

Тасо осталась у окна, только вся напряглась и боялась обернуться.

— Говорите с Рустави! — раздалось в трубке.

— Алло!.. Я слушаю! Алло!.. — нетерпеливо повторял Арчил.

— Это квартира Миндадзе? — послышался мужской голос.

— Да, да…

— Я говорю с Арчилом?

— Да.

— С вами говорит Шалва Кахиани… из Рустави. Ваш сын и его друг гостят у меня. Всё в порядке. Не волнуйтесь и ни о чем не беспокойтесь. Послезавтра они будут в Батуми и сами все расскажут. Поговорите с ним…

Нино вырвала трубку у Арчила.

До нее донесся далекий голос Тамаза:

— Папа!.. Мама, это ты? Да, я… Все хорошо. Послезавтра буду дома. Мама, сегодня же, сейчас же сходи к тете Тасо и передай ей, что…

— Она здесь! — крикнула Нино в трубку. — Здесь!

Тасо плакала и молча слушала голос Залико.

— Мамочка!.. Мама! Успокойся!.. Скажи дяде Арчилу, что с нами приедет Шалва Кахиани. Он, наверное, знает, кто это. Пусть предупредит в школе, чтобы устроили встречу… Встречу!.. Приедем — все расскажем. До свидания…

Разговор прервался, и только тогда Нино вспомнила про Тину Геловани, и ей стало неловко оттого, что Тине не предложили поговорить с ребятами и даже не сказали Тамазу и Залико, что их учительница делила с ними все тревоги и среди ночи ждала вестей.

* * *

Мальчишки не находили себе места. В особенности Залико. Матч начинался в пять. Часы показывали почти три, а Шалвы Кахиани не видно.

С утра они осматривали мартеновский цех, поразивший их своими размерами; подобно сказочным великанам выстроились в нем и грозно гудели огромные мартеновские печи, и в их чреве плясали языки пламени. Перед печами стояли сталевары с синими очками на глазах; время от времени они заглядывали в самую сердцевину мартена, где ворочалась и кипела раскаленная масса, потом хватали огромный лом, разбивали кляп в дыре, и по желобу с силой устремлялся красноватый поток стали.

Тамаз и Залико с волнением и страхом наблюдали эту картину. Даже сам Шалва Кахиани, шестнадцать лет проработавший у мартена, смотрел как зачарованный, словно видел все в первый раз.

Один из сталеваров, пустив сталь по желобу, обернул к нему потное, разгоряченное лицо и с улыбкой сказал:

— Счастливчик Шалва! Посмотришь сегодня футбол!

Другой рабочий пожелал ему хорошего отдыха.

Тамаз и Залико вышли из мартеновского цеха одурманенные. Шалва протянул им ключи от квартиры и сказал:

— Теперь отдохните немного. Я схожу по делам, раздобуду билеты на стадион и скоро вернусь.

Так они расстались.

Мальчишки вернулись домой в прекрасном настроении. Но время шло, а Кахиани все не появлялся.

Залико потерял покой. И тут, ровно в три часа, звякнул звонок на дверях. Залико кинулся, отпер. Перед ним стоял улыбающийся Шалва.

— Соскучились, гости?..

Он выложил на стол круглый хлеб и несколько свертков.

— Это ничего, но… игра начинается в пять. Боюсь, как бы Залико не перегорел до игры.

— Не беспокойтесь, успеем. Теперь вам надо перекусить. На голодный желудок и футбол не в радость! — Шалва развернул свертки с колбасой и ветчиной. — А я пока переоденусь…

Ребята ели, давясь и поглядывая на часы.

Минут через десять Шалва вышел из спальни в новом сером костюме, с чемоданом в руке.

— Ну как, готовы?

— Еще бы!..

Они быстро сбежали по лестнице.

— Опоздаем! — без конца повторял Залико. — Чует мое сердце — опоздаем…

— Спокойно! Все в нашей власти.

Перед домом стоял «Москвич». За рулем «Москвича» сидел угрюмого вида парень, похожий на борца.

— Живо, ребята! — Шалва открыл дверцу машины и сказал сидящему за рулем: — Это они, Сандро!

Машина тронулась.

Выехали на шоссе и прибавили скорость.

Движение было очень оживленное. Десятки машин вереницей мчались к Тбилиси.

— Все на футбол! — заметил Сандро.

— Ты лучше скажи, с каким настроением будем возвращаться, — улыбнулся Шалва и обернулся к ребятам: — У вас легкая нога?

— Выиграем! — убежденно ответил Залико.

Доехали за полчаса.

На подступах к стадиону стояла милиция: на машинах и без билетов дальше не пропускали.

Наконец все препятствия были позади: они сидели на трибунах и, глядя на разминающихся футболистов, слушали, как диктор объявляет по стадиону составы играющих команд.

Вдруг сзади за спиной Тамаз и Залико услышали знакомый голос:

— Пропусти, браток, пропусти, дорогой! Сделай одолжение толстому человеку…

Обернувшись, они

Мамиа тоже заметил их:

— Привет, орлы! А где товарищ капитан?.. После игры не пропадайте!

Наконец он добрался до своего места, но оно было занято.

— Браток, если этот билет не «подлог», где-то тут должно быть мое место.

Сидевшие в ряду задвигались, потеснились, но освободить место для Мамии Долидзе не сумели. Безбилетников среди них не оказалось — просто для Мамии Долидзе места были слишком тесные.

— Если этот стадион для кузнечиков построен, нечего людям билеты продавать! — рассердился Мамиа и постелил себе газету прямо на ступеньку лестницы. — Дай-ка, сестрица, твои эскимо, огнем горю! — Он купил десять штук мороженого, половину передал Тамазу и Залико, а другую половину оставил себе.

Но вот судьи вызвали на поле обе команды.

Бросили жребий.

Началось…

* * *

Со стадиона поехали на вокзал, купили билеты. До отхода поезда оставалось полтора часа, и Сандро предложил ребятам прокатиться по городу.

Машина мчалась по прекрасным улицам, площадям и проспектам, и сияющие лампионы улыбались Тамазу и Залико.

Столица Грузии готовилась к Октябрьским праздникам.

Потом вернулись на вокзал и до отправления поезда стояли на перроне. Ребятам было жалко, что Сандро не едет вместе с ними. Этот немногословный сталевар, оказавшийся к тому же мастером спорта по борьбе, быстро завоевал их расположение. Он обещал приехать в Батуми летом.

Сандро вдруг исчез куда-то и вернулся с коробкой шоколадных конфет.

— Развлечетесь в дороге! — коротко сказал он.

Когда диктор объявил, что до отхода поезда осталось две минуты, по перрону ядром пронесся Мамиа Долидзе. На этот раз он с легкостью помахивал опустошенными тбилисской родней чемоданами и шумел на весь вокзал:

— Выиграли, братцы вы мои, наша взяла!.. Сбрейте мне усы, если в этом году не привезем кубок в Грузию!..

Поезд тронулся и постепенно набрал скорость. Позади остались Сандро, вокзал. За окном медленно разворачивался большой и красивый город.

— Поехали, что ли? — Шалва подошел к стоящим у окна Тамазу и Залико и обнял их за плечи.

Мальчишки смотрели туда, где оставался сверкающий огнями город. Огоньки мерцали вдали, словно подмигивали. Постепенно они потонули в ночной мгле.

Кончился день, чудесный, как сон, и неожиданный, как сказка. Тамаз не знал, что принесет им завтра, и с нетерпением ждал утра.

Примечания

1

Грузинские народные песни.

2

«Мученичество Шушаник» — древнейший из сохранившихся памятников грузинской литературы; датируется пятым веком.

3

Бозбаш и чихиртма — названия блюд кавказской кухни.