Брат мой Килька

Глава 1. К вопросу о подарках

— Самый лучший праздник — Новый Год! — сказал Килька — А самое лучшее в нём — подарки. А самый лучший подарок — это видеокамера. Цифровая и малюсенькая совсем, вот такая.

Он показал.

— Ну, брат. Это уж ты хватил, брат…. — сказал я.

Потому что Килька мне брат. Младший, что бесит его чрезвычайно. Правда моложе он на три минуты с хвостиком, но против судьбы, как говорится, не попрешь.

— Намотай на ус! — сказала мама папе, и папа намотал. А было это в сентябре.

Настал декабрь, и мы заволновались, особенно Килька.

— Никакого Деда Мороза нет, — заявил он маме как-то утром, собираясь в школу. — Уж я-то знаю, не маленький.

— Куда ж он делся? — задумчиво спросила мама. Она держала Килькину рубашку и махала ею, чтоб та скорей просохла.

Когда мама в задумчивости, лучше отложить выяснение отношений на следующий день, это всякому известно. Но Кильке вожжа под хвост попала.

— Не было его никогда. Нет и не было. И не будет.

— Интересное дело! — пробасил папа с набитым ртом. — А кто, скажите на милость, принёс вам коньки и фонарик, граф? И конфеты, помнится мне, выросли на ёлке первого числа.

Мы переглянулись.

— Вот только не надо! — сказал Килька презрительно. — Конфеты, фонарик… Дед Мороз-то тут при чём? «Борода из ваты». Я ребятам сказал, так они меня оборжали.

— Чего они тебя? — переспросил папа. За завтраком он плохо слышит.

— Обсмеяли. И рассказали всё. Я вообще-то и сам подозревал, что все это туфта, но вы же сказали, а я поверил… и Севка поверил… А у нас в актовом зале репетировали, а я заглянул, и ему бороду подвязывали, и я его знаю… он из десятого «В», вот.

— Не устраивайте трагедий, граф, — пробормотал папа, а у мамы сделалось такое лицо, что мне захотелось побыстрее уйти в школу и остаться в группе продлённого дня. Но на продлёнку третьеклассников не оставляют. «Во избежание базара», как говорит наша биологичка.

— Мало ли, кто над чем смеялся, — сказала мама. — Смех без причины — признак дурачины. Конечно, на вашем вечере будет ненастоящий Дед Мороз. Настоящий — он же никому не показывается. Появляется ночью, кладет под елку подарки и исчезает до следующей зимы.

— Не надо врать! — устало сказал Килька, и я понял, что пора вмешаться. Пихнул его в спину и сказал, что мы опаздываем на пять минут. После этого все завертелось, а потом мы оказались на улице, и у меня было два портфеля, а у Кильки ни одного.

— Балда ты! Понадобилось бодягу разводить. Нет его, нет его… Бери свой портфель. Чугунный он у тебя, что ли?

— Там гантеля, — объяснил Килька. — Я Павлину обещал. И сам ты балда. Сколько уже можно ерунду слушать? Уши вянут. Это же никакого терпения не хватит! Я им слово, а они мне… двадцать.

Так бабушка любит повторять: «я ему слово, а он мне десять». И прибавляет — «хулиганьё-парень». Килька просто собезьянничал.

— Плюнь, — сказал я. — Плюнь и вытри. Какая тебе разница, кто принесет подарок — Дед Мороз, Снегурочка или Человек–Паук? Все равно видеокамеру ты не получишь, а получишь лыжи или рубашку. Или подписку на «Уральского следопыта».

— Типун тебе на язык! — отозвался мой младший брат (опять собезьянничал с бабушки). Ничего ты не понимаешь, Севка. Тебе без разницы, а вот мне большая разница. Из принципа. Я их выведу на чистую воду.

А это он содрал у директора, Валентина Захаровича. Большая всё-таки обезьяна этот Килька.

***

Утром тридцать первого декабря мы пошли в магазин за тортом, но все торты и пирожные уже разобрали. На прилавках валялись вперемешку мятые пакетики с лапшой и сухариками, а в овощном отделе продавались только помидоры и репчатый лук.

— Опоздали мы, — расстроилась мама. — Как же мы так оплошали-то, а, Севчик? Хоть бы кекс догадались купить. Давай на худой конец конфет возьмем.

Народу было море. Все куда-то спешили, толкались боками, ругались и искали мандарины. А мандаринов не завезли — только помидоры и лук. Но лук никого не интересовал. В конфетный отдел выстроилась длинная очередь. Я первый раз видел такую очередь: ее хвост обматывался вокруг контейнера с растворимыми супами и залезал в хлебный отдел.

— Прямо как в перестроечные годы, — вздохнула мама. — Когда колбасы не было.

Колбаса у нас, кстати, тоже закончилась, но, поглядев на маму и на очередь, я решил ничего не говорить. Лично я спокойно обойдусь без колбасы, а уж Килька и подавно.

— Простите, вы случайно не на биофаке учились? — спросила маму полная женщина, стоящая впереди. До этого она несколько раз оборачивалась, щурилась и даже открывала рот, но потом кто-нибудь пихал ее корзиной в бок или очередь продвигалась на шаг вперед, и тогда все начинали заниматься своими делами. Рядом с женщиной стоял белобрысый парень примерно моих лет и сосал чупа-чупс. Из-за конфеты щеки раздулись как у хомяка. Мне стало смешно.

— На биофаке, — настороженно ответила мама. — А вы, простите… Галочка, ты что ли?

— Я! — расцвела женщина. — Конечно, я. Неужто так изменилась? Стоишь, стоишь, в упор не видишь…

Они придвинулись друг к другу, столкнувшись корзинами, и принялись обниматься, весело болтать и подталкивать друг друга локтями. Белобрысый вынул обсосанный чупа-чупс, понюхал его и уставился на меня.

— Привет! — сказал я.

— А это мой Вадик, — вмешалась женщина, бесцеремонно поддавая сыну коленкой под зад. — Прошу любить и жаловать. Круглый отличник… был. Четверка только по физкультуре.

Мама слегка покраснела.

— Молодец, Вадик. А это Сева. Тоже… неплохо учится. Поет в школьном хоре.

Никогда я не пел, даже не собирался.

— Привет, — сказал Вадик.

— Ну, привет, — согласился я. — Если не шутишь.

— Не шучу. Привет.

— Привет.

Так мы обменивались приветами до тех пор, пока мама не пригласила Галочку к нам, встречать Новый год. И хорошо, что пригласила, а то мне уже тошно стало. Вадику, по-моему, тоже.

***

За стол мы сели в семь часов, чтобы поспеть к началу фильма про то, как один пьяный по ошибке улетел в другой город и направился якобы в свою квартиру. А квартира, конечно, не его. Смешной фильм. Его каждый год показывают именно тридцать первого декабря, и мы каждый раз смотрим. «Традиция» — говорит папа.

Вадик лопал так, что будь здоров, аж за ушами трещало. Килька сидел рядом с ним и всё косился опасливо, наверное, боялся, что гость и его уплетет за милую душу. Он ведь маленький и тощий, Килька. Сплошные рёбра.

— Давайте отдохнём перед сладким, — предложил папа.

— Зачем? — удивился я.

— Чтобы в пузе не слиплось.

— У меня не слипнется, — пообещал Вадик, но тут его мама, Галина Фёдоровна, сделала круглые глаза и предложила нам пойти в свою комнату «размяться».

В нашей с Килькой комнате было непривычно чисто, потому что вчера мы всей семьей делали генеральную уборку. После неё квартира блестит как новенькая, всё перепутывается и ничего нельзя разыскать. Мои тапки, например, обнаружились под Килькиной кроватью, а его тетрадь по географии почему-то оказалась под моим одеялом и зашуршала, когда я на нее сел.

— Хорошо у вас, — снисходительно одобрил Вадик. — Просторно. И полка для дисков есть. Это что там, свежий «Крематорий»? Мне Дед Мороз сегодня принесёт.

— Значит так, — сказал Килька. — Нет никакого Деда Мороза. И я вам докажу.

— Зачем доказывать? — поразился Вадик. — Я и так знаю, что нет.

— Ты знаешь, а другие не знают.

— Кто это не знает? — насторожился я. — Ты уж давай, брат, без намеков, брат. Я, что ли, не знаю?

— Нет, дед Пихто. Если знаешь, почему я тогда один с папой спорил?

— Потому что бесполезно — это как с богом, балда. Нет его, а ничего не докажешь.

— Бог есть, — авторитетно вмешался Вадик. — Я крещёный и точно говорю. А вы эти… атеисты, что ли?

— Террористы, — сказал Килька. — Сам балда… это я не тебе, это ему. Отстань ты от меня со своим богом. Про Деда Мороза доказать проще простого, надо лишь подглядеть ночью, кто кладет под ёлку подарки.

— Лыжи.

— Хотя бы и лыжи. Подглядеть и схватить за руку.

— Ну-ну, — сказал я. — Подглядел так один. Помнится, в прошлый новый год мы тоже договаривались не спать. И я тебя потом будил два часа.

— Пять минут. И вообще, нас будет трое, потому что мама сейчас уговаривает Галину Фёдоровну остаться у нас на ночь. А она говорит, что обещалась сходить к друзьям в этом же доме, но Вадика оставит с удовольствием. Гы!

Вадик покраснел как томат.

— Ты подслушал!

— Да, — согласился Килька. — Чем и горжусь.

— И нечем тут гордиться. Свинство это!

— Ну, ладно, — сказал я. — Наконец–то у нас будет веселый Новый год, а то сплошное оливье и телевизор. Взялся за гуж, теперь доказывай.

— И докажу, легко. Имеется План.

План был дурацкий, но вечер прошел интересно. Мы танцевали, ели, играли в города, опять ели, записывали друг друга на магнитофон, жгли бенгальские огни, пускали в ванной мыльные пузыри, снова ели… И когда президент поздравил всех с Новым Годом, с новым счастьем, а папа выстрелил в потолок безалкогольным шампанским, мы заорали «ура» так громко, что позвонила соседская бабушка и пригрозила милицией. Конечно, это было чистой воды враньё. Вся милиция тоже праздновала перед телевизором и оливье. И горланила «ура» еще почище нас.

***

План был такой: Вадик якобы засыпает на диване (как самый тяжёлый из нас троих) и его волей-неволей оставляют на ночь в комнате с ёлкой. А он, естественно, храпит понарошку, притворяется и в ответственный момент зовет нас. Тут вбегаем мы с фотоаппаратом, и всё тайное становится явным.

И ничего не получилось. То есть, Вадик, конечно, заснул, как уговаривались, захрапел даже, но в гостиной его не оставили. Папа, закряхтев, взял его на руки и перенес в нашу комнату, на раскладушку. И подмигнул, закрывая дверь.

— Чудненько! — сказал Вадик, переставая храпеть. — Я тут, а ёлка там. И что будем делать, головы садовые?

— Плакать, — ответил я, а Килька помрачнел и сказал, что шутки у нас дурацкие, а паниковать нечего, потому что всё еще впереди. После этого он разделся, лёг, завернулся в одеяло и захрапел так же фальшиво, как перед этим Вадик.

— Это называется — «в кусты».

— Это называется «военная хитрость», — зло сказал Килька, переставая храпеть. — Сейчас, между прочим, заглянет папа — проверить, дрыхнем мы или нет. Ему же тоже неохота всю ночь колобродить. А если спим, тогда они с мамой достанут подарки, где там они их запрятали, и пойдут подбрасывать их под ёлку. А потом на Деда Мороза свалят, и опять мы в дураках.

— Это листовки подбрасывают, а подарки прячут, — сказал я.

Я хотел еще добавить, что в дураках останется один Килька, а никак не мы, но тут в коридоре послышались шаги, заскрипела поворачиваемая ручка, и храп грянул с новой, утроенной силой.

— Спят, — сказала мама. — Утомились. Ну, мы созвонимся завтра, Галочка. Пусть твое сокровище у нас переночует, а завтра выспимся и все вместе сходим в парк на ледяную гору. Ты позвонишь или лучше нам? Давай Володя тебя проводит.

— Подожди, — сказала Галина Фёдоровна. — А как же…

Тут они закрыли дверь и начали шептаться и бормотать. Я навострил уши, но услышал только «тс–с», «вбж», «бырджщ» и прочую невнятицу. Потом хлопнула входная дверь, и мы поняли, что остались дома одни.

— Куда это они? — спросил Вадик. — Провожать пошли?

Килька сел на кровати, скрестив ноги по-турецки. Только чалмы не хватало.

— Они еще вернутся с твоей мамой. Или без нее, но с кульком.

— С каким кульком?

— С полиэтиленовым. Котелок–то у тебя варит или нет? Наши родители на тебя подарков не запасли.

— А ты, брат, правильно мыслишь, брат, — признал я. И тут в голову постучалась Мысль.

— А давайте, пока их нет, перетащим постели к ёлке. Разложим диван, а Вадик прямо на раскладушке переедет. И объяснять ничего не надо. Они возвращаются, а мы спим.

— О! — сказал Килька после короткой паузы. — А ты у нас тоже голова. Не так, чтобы….но с мозгами.

В общем, когда мама с папой вернулись (и чем–то долго шуршали в коридоре), мы уже вольготно расположились в гостиной и храпели кто во что горазд.

— Ничего себе сюрприз! — озадачился папа, а мама ничего не сказала и попыталась присвистнуть.

Они вышли на кухню и зашушукались там. Мы открыли глаза.

— Не спа–ать! — прошипел Килька голосом Кашпировского.

Прошел час, потом еще один. Сначала лежать с открытыми глазами было даже интересно: на улице под балконом стреляли петардами, хором пели «в лесу родилась ёлочка», кричали «с новым счастьем» и, кажется, даже дрались. Полоска света под дверью показывала, что мама с папой смотрят новогоднюю программу.

Наконец, все затихло. Полоска под дверью несколько раз мигнула: это родители бродили туда-сюда по коридору и совещались. «Думаю, можно», — невнятно сказал папа.

Он открыл дверь животом, потому что руки прятались за спиной. Еще за спиной пряталась мама. Она успела переодеться в ночную рубашку со снежинками и была похожа на красивую сонную Снегурочку.

— Придержи дверь, — попросил папа.

Он сделал несколько шагов, и тут Килька чихнул. Наверное, от нервности. Это у нас фамильное, я, например, тоже начинаю чихать, когда играю в прятки и шуметь — ну совсем нельзя! А на контрольных у меня болит живот.

Папа очень испугался. Он отпрыгнул назад и сбил табуретку, с нее скатились гантели, а в шкафу с грохотом оборвалась вешалка, хотя уж её-то точно никто не трогал.

— Ты чего? — шепнул папа. — Почему не спишь?

— Я сплю, — мрачно заверил Килька. — Просто чих напал. Потому что пить захотелось. А так — сплю.

— Ну, спи, спи. Спокойной ночи!

Спиной вперед папа выбрался из гостиной. Дверь закрылась.

— Первая атака отражена, — сказал Килька нормальным голосом. — Штурм захлебнулся. Штурм унд дранг. Теперь твоя очередь, Вадик. А я вздремну.

Белобрысый Вадик устал и тоже хотел спать.

— Может, ну его, а? Может, не будет второй попытки?

— Вторая попытка будет, — жестко сказал Килька. — Она будет, и мы должны ее отразить. И вообще, не ной. Кто-то хотел, чтоб ему доказали, что Деда Мороза нет, а как до дела дошло, так сразу слабо стало. Сева, ты спишь там или как?

— Я бдю.

— Вот и бди. Вторая попытка обязательно будет, папа упрямый.

***

Упрямый папа предпринял вторую попытку через полчаса. Мамы за его спиной уже не было: она легла спать. Папа просунул голову в дверной проем и тихо спросил:

— Вы спите?

— Не совсем, — сказал Вадик.

Папа слегка рассердился.

— А почему?

— Пить хочется.

— Так иди, попей. Иди-иди, не стесняйся…

Пришлось Вадику тащиться на кухню, чтобы влить в себя полстакана воды. Папа дождался, пока он уляжется, и подоткнул одеяло.

— Спокойной ночи.

— Доброго сна, — задумчиво сказал Вадик в закрывающуюся дверь. Потом откинул одеяло и сел так резко, что заскрипела раскладушка.

— А вот я чего подумал, товарищи дорогие. А не останемся ли мы на бобах? В смысле, без подарков?

Килька душераздирающе зевнул.

— Не должны. Подарят утром, какая тебе разница? И вообще, у человека должны быть принципы.

— Ну да, — неуверенно согласился Вадик. — Принципы — это да. А если мне хочется, чтобы как обычно, я проснусь, а всё уже под ёлкой?

— Перехочется. Люди, давайте же, наконец, спать. А ты, Севка, не спи, теперь твоя очередь.

Подумаешь, командир нашелся!

Я лежал с открытыми глазами и слушал, как затихает дом. Взрывы от петард слышались все реже, огоньки от китайского салюта тоже исчезли, только какой-то псих из дома напротив выстреливал из ракетницы в час по чайной ложке, и тогда в небе распускались одинокие, странные звезды. Каждая звезда, перед тем как погаснуть, так и норовила заглянуть в окно. Я представил, как мы лежим под своими одеялами, настороженные и бдительные, как разведчики, нахмурены брови, глаза просвечивают темноту; представил — и услышал дружный храп. Храпел Килька, умостив на сжатый кулак свою беспокойную голову. Шмыгая заложенным носом, храпел Вадик. Он еще посапывал в перерывах, вкусно чмокал губами, наверное, видел во сне торт или мороженое.

Тут я жутко разозлился, аж ноги холодными стали. Это что же такое получается: мой младший брат и толстый Вадик, который вообще гость, дрыхнут себе как ни в чем: не бывало, переваривают пироги с картошкой, десятый сон видят, а я должен лежать как дурак и караулить Деда Мороза. Которого, между прочим, и в природе не существует!

Я пихнул Кильку ногой, но он только всхрапнул как лошадь и повернулся, наворачивая на себя наше общее одеяло. Тогда я слез с дивана и босиком, в трусах, пошлепал в коридор.

На кухне горел свет. Я заглянул.

— С новым годом, — сказал папа. — С новым счастьем. Ты сегодня спать собираешься?

На нем была майка с надписью «Всем привет, а в хоккей мы продули!», пижамные штаны и тапки с ушами. Вид у папы был сонный, а глаза красные, словно он тер их кулаком. На столе стояла вазочка с мятными драже, папа любит ими «злоупотреблять», а потом говорит, что «страдает брюхом». Это он так шутит, а мама волнуется и порывается выкинуть драже в помойку.

— Я попить пришел, — сказал я.

Папа поднял бровь.

— У вас что — соревнование водохлебов? Или это пироги так подействовали? Учтите, граф, питие на сон грядущий чревато долгими ночными переходами.

Я учёл и вместо воды налил себе соку. Всё равно не спать.

— Спокойной ночи, — сказал папа. — Дубль третий.

— Спокойной ночи.

В комнате было душно и скучно. Я несколько раз присел, помахал руками, как советовал наш физкультурник, «бодро и энергично», попытался сесть на шпагат, но наткнулся на кресло и больно ушиб палец на ноге. Тогда я лег на пол и сделал «берёзку».

Когда стоишь на лопатках, всё выглядит иначе. Перед глазами поплыли розовые пятна, ноги болтались в воздухе, я даже испугался, что задену ими за люстру, но люстра куда-то пропала. Тогда я решил встать на голову…

— Ты что делаешь!..

Со всей мочи я шмякнулся на хребет и чуть не заорал от боли. Папа стоял в дверях с озадаченным лицом. Руки его опять скрывались за спиной.

— Это… чем ты тут занимаешься? А?

— Тренируюсь, — сказал я.

Килька застонал во сне. Папа покачал головой.

— Марш в кровать! «Тренируюсь», ну надо же! Господи, что за сумасшедший дом! Знаешь что, приятель, не буду я желать тебе спокойной ночи. Тем более что от ночи ерунда осталась, скоро рассвет. И ежели я еще увижу, что ты тренируешься, поёшь хором или музицируешь, то учтите, граф, я вас приколочу к кровати гвоздями! Надеюсь, никто не будет в претензии.

Всё это папа проговорил на пороге, не входя в комнату, чтобы спрятать то, что он держал в руках, но я всё равно увидел, а если не увидел, то догадался. Большой пакет и коробка как от торта, так-то вот.

Когда я укладывался в постель, неожиданно проснулся Килька. Широко зевнул, размотал с себя мою половину одеяла и спросил:

— Ну как?

— Держусь, — ответил я.

— Это хорошо, — сонно пробормотал Килька и отвернулся носом к стене.

Я честно попытался заснуть, зажмуривал глаза, даже овец считал, как они прыгают через изгородь у нас на даче — всё впустую. То есть, овцы, конечно, прыгали, но мне стало муторно на них смотреть, и я начал думать о папе, представлять, как он сидит в кухне, усталый до чёртиков, в одной майке и пижамных штанах, сидит и ждет, когда мы уснём, и догадывается, что ничего в этом году не получится — мы уже взрослые и не очень-то верим в сказки. По-моему, это только здорово, но у родителей совсем другая логика. Например, когда мама замечает, что мы выросли из собственных штанов и пора идти в «Спортивный» — закупаться, вместо того, чтобы прыгать от радости, она тяжело вздыхает и украдкой смотрится в зеркало. Наверное, ищет морщины. Или седину? Кстати, немного седины и мне бы не помешало. Зайти в класс, шикарно провести ладонью по морозной пряди, а когда Лера спросит, оттуда она взялась, ответить туманно и интригующе: «от страданий»…

Мысли плавно перетекли к страданиям. Интересно, может ли человек поседеть от бессонницы? В журнале «Оракул», который иногда покупает мама (и говорит, что это полная чушь), однажды писали о человеке, который поседел за одну ночь, так что его собственная жена не узнала. Правда этот человек увидел привидение, выползающее из стены. Я, разумеется, во всяких духов не верю, но лежать стало как-то неуютно, тем более что гадский Килька опять потащил на себя одеяло и принялся стонать во сне. Сначала застонет, потом засмеется — вот она, жуть. Я плюнул на овец и отправился на кухню.

***

Папа грыз куриную ногу, заедая ее соленым огурцом. Увидев меня, он поперхнулся.

— Что опять стряслось? Пить захотел?

— Есть, — сказал я, хотя есть мне не хотелось.

— У этой курицы ещё осталась нога, — сказал папа. — Присоединяйся.

И я присоединился. Мы хрустели, жевали и чавкали, поглядывали друг на друга, перемигивались и ухмылялись во весь рот. Папа оживился. По-моему, червячка он давным–давно заморил, а жевал из спортивного интереса, чтобы меня перегнать. Ну а мой червячок еще даже не проснулся.

— А вы сильны трескать, граф! — признал папа, откидываясь на спинку стула и поглаживая живот. И я понял, что пора перейти к светской беседе.

— Пап, что ты думаешь о привидениях?

Он долго смотрел на меня, будто размышлял, на кого я больше похож — на него или дедушку Веню.

— Знаете, граф, на ночь глядя я о них не думаю. И вам не советую.

Почему-то мне было крайне важно получить ясный ответ.

— Их не существует, да? Точно ведь?

— Абсолютно, — заверил папа.

— И ни из какой Атлантиды мы не происходили. Или из этой… Лемурии.

— Ни в коем случае.

— Мы произошли от обезьян, — уточнил я.

— Ты-то совершенно определенно от них, — любезно поддакнул папа.

— И НЛО это фуфло, да ведь?

— Да вы поэт, граф!

— А знаешь, в «Комсомолке» писали, что снежный человек, йеху…

— Йети!

— Вот-вот, этот йети действительно существует и ворует в Закарпатье женщин. А в Закарпатье же граф Дракула жил? Или где–то рядом, в горах…то есть, он, конечно, не жил…

— Он существовал, — сказал папа. — Слушай, друг, ты спать сегодня ляжешь?

— Лягу, — пообещал я. — Один вопрос только.

— Ну?

— Деда Мороза ведь тоже нет? — спросил я проникновенно, заглядывая папе в глаза. — Ну нет ведь? Правда?

Папа тяжело вздохнул.

— Нет, правда?

— Кривда. Вот проснешься поутру, глянешь под ёлочку…

— Что-то мне не спится, — мстительно заявил я.

Секунду-другую мы мерились взглядами: кто скорее отведет глаза. И папа проиграл. Он посмотрел в пустую тарелку, вздохнул и сказал:

— Дед Мороз есть. Это я говорю тебе совершенно точно. С полной ответственностью заявляю — есть, и точка. И иди, наконец, в постель — пятки застудишь.

Тогда я прогулялся в туалет, потом в ванную и промыл глаза холодной водой — чтобы отогнать сон. Потом вспомнил, что Боксер, победитель в арм-реслинге, очень рекомендовал холодные обтирания жестким полотенцем. До утра оставалось совсем немного, поэтому я намочил полотенце и вышел в коридор — растираться.

— Господи Боже! — сказал папа и привалился к стене. — Зачем тебе полотенце, а? Скажи честно. Почему оно мокрое? Кровь носом пошла? Говори быстро.

Когда я объяснил — зачем, глаза у него стали совсем круглыми, испуганными, а брови подскочили вверх на километр. «Ряд волшебных изменений милого лица», как пишет Блок. А может, Пушкин.

— По-моему, ты переел, — сказал папа и пощупал лоб — сначала себе, а потом мне.

— Я буду караулить Деда Мороза, — пояснил я.

— Зачем?

— Чтобы убедиться.

— Глупый ты, — сказал папа, устало и совсем не обидно. — «Убедиться»! Как же он явится, если не все спят.

— Дед Мороз — это ты! — сказал я прямо.

— Нет, не я.

— Нет, ты! Ты и мешок за спиной держал, с подарками.

— Я ему только помогаю.

— Не надо врать, — сказал я спокойно. По-взрослому. И так же по-взрослому, смотря мне в глаза, папа ответил:

— А я не вру. Это по-другому называется. Ты подумай хорошенько.

И я подумал. Думал я долго, хотя электронные часы показывали уже 3:49, а, значит, наступило первое января, и через несколько часов нужно будет умываться, чистить зубы и праздновать дальше. Ночью в голову лезут какие-то сплошь грустные мысли. Я подумал, и знаете что? С одной стороны папа оказался прав. С одной — прав, а с другой — не очень, если придираться, а если нет — то, получается, мы весь вечер занимались ерундой. А что касается вранья, то это и в самом деле называется как-то иначе!

— Спать хочется, — сказал я со значением. — Так хочется, что глаза закрываются.

— Вот и отлично, — обрадовался папа, но тоже — со значением. — Иди и спи крепко, не просыпаясь.

— Спокойной ночи!

— Доброго сна!

И прибавил напоследок:

— Это, знаешь ли, не математика, чтобы убеждаться. Это совсем другое. Намного лучше.

Умный он человек, мой папа!

И я лег, и на этот раз заснул крепко, как и обещал. А когда открыл глаза, за окном уже плясало новое солнце, и в гостиной был накрыт стол, все расположились вокруг него и звенели чайными ложками. А Вадик даже что-то жевал.

— Проснулся, наконец! — сказала мама. — Так и всю жизнь проспишь.

Она налила мне чай в высокую, юбилейную кружку, намазала бутерброд маслом и мёдом. А вредный Килька толкнул меня ногой и прошипел как змея-гадюка:

— Проспал, эх ты, Шерлок Холмс! Раззява ты!

Все-таки маленький он ещё, раз не может понять таких элементарных вещей. И, между прочим, я как в воду глядел.

Дед Мороз принес Кильке лыжи!

Глава 2. Творчество

Когда Килька заявил, что он будет поэтом, я просто сел куда попало. От удивления. Потому что поэт из Кильки такой же, как из меня монтер или, скажем, учитель физики. Никакой, то есть.

Вернее, это я так думал, что никакой, но «время все расставляет по своим местам», как говорит папа и добавляет грозно: «Все точки над ё!» Очень часто так и происходит, сам знаю.

Вообще-то, если по правде, поэтом должен был стать я, ведь из нас двоих я — самый способный. Но у Кильки есть такое свойство — вертеться под ногами. Бабушка называет его «в каждую бочку затычка». Потому что он настырный как клещ, этот Килька. Ничего хорошего из него в жизни не выйдет.

День начался очень даже прилично.

Учительница музыки заболела, а вместо нее пришла Зинаида Петровна по прозвищу «шваброчка» и сказала, что все уроки у нас сдвинутся вниз, а потом расходиться не нужно, потому что к нам придёт Важный Гость. Директор какого-то лицея и даже академик.

— Он придёт искать таланты, — сказала Шваброчка и поглядела на нас внимательно. С таким выражением лица мама долго чистит картошку, чтобы потом воскликнуть: «Опять дрянь попалась!» и запулить ее в мусорное ведро.

— Интересно! — протянул Витька.

— Конечно, — согласилась Зинаида Петровна. — Ещё бы не интересно! Уж вы постарайтесь, не ударьте в грязь лицом.

Она вышла, и Витька сразу же стал ковырять в носу. У него привычка такая: чуть что случится — и рука сама тянется к носу, как у других — к затылку.

— Фу! — сказала Лиза. — Противно. Убери.

Конечно, Витька тут же запустил в ноздрю еще один палец. И как они у него туда помещаются?

— Никогда не видел живого академика, — сказал Петюн. Сказал небрежно так, будто много чего на свете повидал, только академика и не хватает для ровного счета.

А мы с Килькой ничего не сказали. Только посмотрели друг на друга как два секретных агента. А чего тут говорить — если у кого в этом классе и есть таланты, так это у нас, иначе и быть не может.

Это любому академику ясно.

***

На физкультуре Павел Афанасьевич никак не мог сообразить, что с нами происходит.

— Что это вы такие задумчивые… как в воду опущенные? Спину держать прямее, нос выше — ну? Соколов, ты как инвалид на обе ноги. Поднимай колени выше, не отвалятся, небось! Объясни-ка мне, что с тобой стряслось?

— У меня нет таланта к физкультуре, — объяснил Санька Соколов.

— Грустно, молодые люди — сказал Петр Афанасьевич и приказал нам бегать на время до конца урока.

По-моему, он рассердился. Чудак-человек, куча людей не может десять раз подтянуться или сделать «пистолетик» на одной ноге, и ничего — живут себе и не тужат, даже зарядку не делают.

Бегали мы и в самом деле как-то задумчиво. Физкультурник даже расстроился и вышел в коридор, чтобы нас не видеть. Те, кто носился по коридору просто так, для развлечения, бегали в три раза быстрее нас.

— Близнецы вообще талантливые, — пропыхтел Килька. — Об этом где только не писали, я тебе точно говорю.

Он запыхался и сипел как чайник со свистком. Я тоже устал, но, конечно, не так как Килька. Он еще спотыкался постоянно, потому что развязались шнурки. Точнее, развязались они еще на географии, но Килька объявил, что не будет их завязывать «из принципа». Вот тоже фрукт, узнал красивое слово, теперь суёт его куда придется!

— Насчет близнецов это ты, брат, прав, брат, — согласился я. — Взять хотя бы нас. Помнишь «Рапсодию»?

«Рапсодия» — это картина. Мы вдвоем написали ее мелками и гуашью на громадном листе ватмана и подарили нашей классной на восьмое марта. Получилось очень красиво, ярко — ещё бы, все краски извели. В середине — оранжевое марсианское солнце, по бокам жёлтые и красные звёзды, летающие тарелки и радуга, в которую Килька вбухал все карандаши. Наверху мы написали — «Рапсодия», а внизу подписались — «Братья», потому что в классе все нас так называют, а значит, это наша торговая марка.

Классной картина понравилась. Она долго поворачивала ее так и эдак, потом долго разглядывала нас и улыбалась. А еще потом спросила: «А вы знаете, что такое рапсодия»?

Лично я не знаю, но звучит здорово.

Так я и сказал.

А Килька решил, что это такая песня, которую сочинил Лист.

***

На перемене все быстро сбегали в туалет, а потом засели в классе и стали волноваться. Даже Павлин, который говорил, что ему на все начихать с высокой горки, попросил у девчонок расческу и начал ею скрести свою бритую макушку. Умора да и только!

Классная куда-то пропала, наверное, пошла за этим академиком.

— У меня сейчас инфаркт будет! — сказала Ленка.

— У меня тоже, — кивнула Вера.

Вера она такая, если у кого что-то есть, то ей завидно. Когда Павлин во время похода нашел вязаный кошелек с дыркой, Вера аж пожелтела как помидор «сливка». Вот уж у кого точно «глаза завидущие», как говорит бабушка.

— Пойдем в коридор, — попросил Килька. — А то девчонки трясутся, даже противно.

Это он специально сказал, чтобы показать свою храбрость.

— Пойдем.

В коридоре было холодно, потому что тетя Паша открыла окна и устроила настоящий сквозняк.

— «Октябрь уж наступил, — сказал Килька. — Уж роща отряхает»…

— Не умничай! — разозлился я. — Я тоже могу. «Скажи-ка дядя, ведь недаром»…

— «Мой дядя самых честных правил»…

— «Мороз и солнце, день чудесный»…

— «Зима. Крестьянин, торжествуя»…

— «Вихри враждебные веют над нами»…

— Это песня! — заорал Килька. — Так нечестно. Ты бы еще таблицу умножения вспомнил!

Я уже открыл рот, чтобы сказать ему важную новость — что он дурак, но тут случайно поглядел вверх и увидел, что над Килькиной головой выросли еще две — одна классной, а вторая — какого-то лысого дяденьки в очках. Обе головы хлопали глазами, наверное, удивлялись, чего это мы вопим как больные.

— Здрасьте!

— Здравствуй, — протянул Килька. — Севка, ты чего, совсем макушкой увял? Мы же еще не прощались.

— А я не тебе.

Килька опешил, округлил глаза, повернулся и прошептал:

— Здрассьте…

Классная улыбнулась, а лысый дяденька собрал лоб в гармошку и посмотрел на Кильку как на редкого жука.

— Это наши мальчики, Коля и Сева, близнецы. А это — Арнольд Викторович, директор центра «Развитие». Он пришел к нам в гости.

— Очень приятно, — сказал я, вспомнив про хорошие манеры.

Только Арнольд Викторович и сам оказался не промах: наклонил свою блестящую голову и коротко ответил:

— Взаимно.

— Вот и прекрасно, — обрадовалась классная. — Вот и познакомились. А теперь давайте вернемся в класс и представим других ребят.

***

В классе стоял шум и дым коромыслом, потому что Санька Соколов решил опробовать самодельную бомбу–вонючку. Когда мы зашли, вонючка только начала вонять, но классная замахала руками и выгнала всех в актовый зал, а Саньке велела топать домой и возвращаться с родителями.

— Живые какие у вас мальчики, — сказал Арнольд Викторович.

Затем он представился. Оказывается центр «Развитие» — это не только лицей, но и всякие кружки, в которые ребята ходят после занятий. Что-то вроде продлёнки, только интереснее: они там поют, рисуют, лепят из настоящей глины, играют на гитаре, ходят в походы, «на ориентирование», ездят в археологические экспедиции и вообще весело проводят время. Арнольд Викторович так вкусно рассказывал, что нам всем сразу же захотелось туда.

— Сделаем так, — предложил он небрежно, взял стул из кучи в углу и сел около сцены. — Вы будете подходить по очереди, и мы с вами побеседуем, а потом решим, кому стоит время от времени заглядывать в наш центр. Я бы всех вас записал, но, к сожалению, не могу — мало мест. В будущем году — быть может.

— Ну да, — шепнул мне Килька, не разжимая губ. — Дождёшься, как же. Не маленькие уже, проходили. Помнишь тётю Свету?

Тётя Света — это наш психолог. Она появилась в середине ноября, прямо посреди урока как Мэри Поппинс. Все тогда очень удивились, даже математичка, а тётя Света поддёрнула джинсы и сказала, что теперь она наш психолог и очень скоро организует в нашей школе театральный кружок, а где-то через недельку или, в крайнем случае, через две проведёт прямо на каком-нибудь уроке специальную игру — «Подводная лодка». Говорила она быстро, весело, постоянно улыбалась, как будто была очень рада нас видеть, и мы с Килькой как дураки стали ждать этой «Подводной лодки». Прямо не могли ни о чём другом говорить. А тётя Света всё обещала, обещала, а потом закрылась в медкабинете, и теперь целыми днями болтает там с медсёстрами, а на нас ноль внимания, фунт презрения. Психолог, называется.

Пока мы перешептывались, ребята стали подходить и показывать, на что они способны.

Витька сказал, что он умеет петь. Громко.

— Ну-ка? — попросил Арнольд Викторович.

— ОЙ МОРОЗ, МОРО-ОЗ! НЕ МОРОЗЬ МЕНЯ-А! — заорал Витька. — НЕ МОРО-ОЗЬ МЕНЯ-А-А-А. МОЕГО КОНЯ-А!..

— Достаточно! — взмолился Арнольд Викторович. — Верю. Действительно громко.

— Я еще могу. ХОДЮТ КО-ОНИ, НАД РЕКО-ОЮ…

У меня аж уши заложило.

— Хватит, хватит! — замахала руками классная. — Спасибо, Витенька, дальше не надо.

Витька пожал плечами.

— А я дальше и не знаю.

Ленка и Вера станцевали вальс. Они вместе ходят на хореографию, но Ленка танцует намного лучше, почти как настоящая балерина, а Вера все время сбивается и делает вид, что подвернула ногу. Павлин сказал, что будет показывать фокусы, но потом обнаружилось, что пластмассовый шарик в кармане превратился в лепешку, когда Павлин прислонился к стене. А из других фокусов он мог показать только отрывание пальца. Я и сам так могу.

— Очень хорошо, — сказал Арнольд Викторович. — Мне нравится. Еще чем удивите?

И тогда вперед вышел Килька.

То есть, он, конечно, не вышел. Как сидел, так и продолжал сидеть, только поднял руку и сказал тоненьким голосом:

— Ну, я.

И все на него посмотрели. Я тоже посмотрел еще раз, на всякий случай — вдруг чего не заметил. Но замечать было нечего. Маленький, взъерошенный и совершенно не солидный.

Арнольд Викторович пошевелил бровями.

— И чем же ты меня удивишь?

— Стихами, — сказал Килька.

Я толкнул его в бок.

— Что ты несёшь?! Какие стихи?

— Белые, — сказал Килька. — И обычные тоже. Помнишь, про День Рождения?

В день рождения мамы мы забыли купить подарок и сочинили стихи. Сочинили вместе, по строчке, одну я, одну Килька. Я начинал, а он заканчивал, потому что у него лучше получается придумывать рифмы. Стихи сочинились хорошие, вот такие:

В мамин день рожденья

Мы придумали стихотворенье.

Не поэму, не басню, не песню,

А

Настоящее поздравленье!

Мы желаем, чтоб все получилось,

В смысле, только хорошее.

Снилось

Чтобы только хорошее.

Вот.

Приключение чтоб приключилось,

Не болел бы от торта живот.

А еще мы желаем удачи

В личной жизни, компоста на дачу,

Чтобы папа купил табуретки

И прибил комариную сетку.

В общем, всем, ну и маме, понятное дело,

Мы желаем, чтоб жизнь электричкой летела,

Чтоб бренчала, стучала

И громко гудела

С днем рождения мама!

Еще раз сначала?

— Очень интересно, — сказал Арнольд Викторович. Он улыбался во весь рот, наверное, радовался, что Килька из себя клоуна корчит. — Чрезвычайно интересно. Ново. Оригинально. Есть что–нибудь ещё? В том же духе.

— А как же, — сказал Килька. — Вот, например, «Брату».

У тебя лопоухие уши…

— Спасибо, — сказал я. — Ну и гад же ты, Килька.

— Не за что. Сам ты гад. Не перебивай.

У тебя лопоухие уши,

И носки, словно листья бамбука,

По утрам тебе хочется кушать,

И по вечерам тебе хочется кушать,

А когда тебе не хочется кушать,

Ты бурчишь, как угрюмая бука.

— А ты балда, — сказал я.

Пусть не в рифму, но он сам заслужил.

Но зато ты мне брат и похож на меня,

И вообще, мы с тобою — одна семья,

И хотя ты свинья…

— Хватит! — возмутился я. — Никакие это не стихи, издевательство одно.

Все вокруг держались за живот, а девчонки, те и вовсе стонали и повизгивали как припадочные. Арнольд Викторович тоже смеялся, только теперь уже не над Килькой, а надо мной.

— Брат называется!

Килька пожал плечами.

— Это стиль такой. Художественная правда. Я же не виноват, что с утра до вечера ты просишь жрать.

— Я и в туалет потом бегаю, ты еще об этом напиши!

— И напишу.

— Попробуй напиши!

— И напишу.

— Сева, твой брат совсем не хотел тебя обидеть, — отсмеявшись, сказал Арнольд Викторович. — Уж ты поверь моему опыту. Он посвятил тебе стихотворение, можно сказать, сделал тебя бессмертным в веках. Разве это плохо?

Но я все равно обиделся. На целую неделю. И не подарил Кильке модель «Ауди», хотя собирался. В конце концов, стихи маме мы сочиняли вместе, а то, что Килька придумал единолично, в подметки Пушкину не годится. Глупость одна. И я решил сочинить поэму. Называться она будет «Ответ брату». Через месяц будет вечер, посвященный десятилетию школы, там-то я свою поэму и прочитаю. Тогда и узнаем, кто из нас свинья.

А Арнольд Викторович пригласил Кильку в кружок юных юмористов — «Искорка». Вот и скажите, есть ли в жизни справедливость?

По-моему, нет.

Глава 3. Дурное воспитание

Мама очень заботится о нашем с Килькой воспитании.

Просто ужас как заботится.

И когда Килька сказал тёте Тамаре, чтобы она не ела все мандарины, а ещё и другим оставила, мама чуть в обморок не упала. А когда пришла в себя, погрозила Кильке пальцем и подвинула гостье вазу с двумя последними мандаринами. И тётя Тамара съела один. А потом и второй и вытерла пальцы бумажной салфеткой.

После ухода тёти все долго молчали, а потом папа промычал: «Да уж».

— А это твоё воспитание! — взвилась мама. — Помнишь, когда мы только начали с тобой встречаться, ты повел меня в кино и не угостил конфетами. Сам сидел, весь фильм шуршал бумажками, а мне не предложил.

— Я предлагал! — смутился папа.

— Предлагал один раз. Конечно, я отказалась. Надо было предложить второй и третий. Сам чавкал, уплетая конфеты, а я должна была сидеть и слушать. А сейчас ты мне говоришь, что я, мол, сама виновата?

— Конечно, виновата, — мирно ответил папа. — Что за китайские церемонии?

Мама горестно покачала головой.

— Ты варвар, — сказала она. — Ты образованный человек, но варвар. Гунн. И дети у тебя растут такие же. А Коля, между прочим, собирается стать писателем и поэтом, у него обязательно должны быть хорошие манеры.

— У Крылова были плохие манеры, — возразил папа, — зато какие басни. Но я не против, пусть в нашей семье будет писатель с манерами. А ты, друг мой, тоже хочешь быть писателем?

— Нет, — сознался я. — Президентом.

— Хорошее дело! — обрадовался папа. — Мы не умрем в безвестности. Ну, тогда даёшь воспитание, правильно? Невоспитанные президенты у нас уже были, а вот воспитанных дефицит. Чего вы вообще прицепились к этой тёте? Мандаринов, что ли, жалко? Так я ещё куплю, двадцать килограммов.

— Мне не жалко, — объяснил Килька. — Только так несправедливо: мы по два съели, а она пять. Я считал.

— С ума сойти! — подивился папа. — А ты не ошибся часом? Может, тебе в бухгалтеры податься? Или тоже президентом, а? Будешь смотреть, чтоб никто лишнего не съел.

Это он так шутит. Почему-то папа не может с нами серьезно разговаривать о политике. Когда перед выборами я попытался доказать ему, что нужно голосовать за дядечку со смешной фамилией Хорьков и за его партию, папа сразу сделал большие глаза и спросил, сколько денег мне дали американские спецслужбы. А мне никто ничего не давал. Просто Хорьков обещал всем пенсионерам поднять пенсию в три раза и ввести в школах бесплатные завтраки, я сам слышал. Ведь не может же он врать по телевизору? Я бы, например, не смог.

— Раз такое дело, — сказал папа, — предлагаю начать перевоспитываться. С завтрашнего дня будем вести себя как образованные, культурные люди — здороваться, говорить комплименты, не чавкать за едой, а в транспорте уступать место бабушкам и дедушкам.

— И женщинам, — добавила мама.

— И женщинам, — согласился папа.

***

Утром мы встали как обычно, и я бы даже не вспомнил, что должен вести себя как культурный человек, но Килька вдруг затормозил на пороге в ванную и, обернувшись, сказал ужасно серьезно:

— Здравствуй, брат.

Я поднатужился и выдал:

— Доброе утро.

Потом мы долго уступали друг другу мыло и зубную пасту и забрызгали всё водой, но как культурные люди вытерли пол папиным полотенцем, а мокрое полотенце бросили в тазик для грязного белья.

На завтрак были оладьи со сгущенкой. Я их страсть как люблю и в другое время обязательно стянул бы оладью–другую, пока Килька вертится к телевизору и обратно, но культурные люди так не поступают, поэтому я съел всё, что положили, и попросил:

— Мама, будь так любезна, дай мне, пожалуйста, добавки.

— Ого! — поразилась мама и брякнула мне самую большую оладью. — Кушай на здоровье!

Приятно быть воспитанным.

Когда мы уже домазывали сгущенку последними кусочками, в кухню вошел папа в тренировочных штанах и боксёрской майке. Вид у него был озадаченный.

— Здравствуй, отец, — сказал Килька.

— Здравствуй, коль не шутишь, — отозвался папа, поскрёбывая щетину на подбородке. — А не видел ли кто из вас, благородные сэры, моего полотенца? Куда-то оно запропастилось: всё обыскал, а найти не могу.

— Как это не можешь? — удивилась мама. — На вешалке оно, где обычно. Вчера постирала.

Мы переглянулись. Килька засопел.

— Ну ладно, — вздохнул папа. — Пойду ещё поищу. Странные дела творятся, уважаемые мои. Странные и непонятные.

И он ушёл, а мы быстрее взяли портфели и побежали в школу, потому что культурные люди не опаздывают.

***

Перед школой толклась целая толпа народу — и старшеклассники, и первоклашки, и мелюзга из подготовительных классов, и целая куча родителей. Все галдели, особенно родители, а на крыльце, вцепившись в громкоговоритель, стоял директор и время от времени кричал:

— СОХРАНЯЕМ СПОКОЙСТВИЕ! СПОКОЙНЕЕ! ОРГАНИЗОВАННЕЕ, ГРАЖДАНЕ!

С каждым таким криком родители начинали гомонить ещё громче и разыскивать своих детей, а потом опять терять их в толпе. Давка была страшная, так что мы отошли к скамейкам и сразу же нашли наших.

— Привет! — поздоровался Павлин. — Ни фига себе, да?

— Привет, — сказал я, а потом вспомнил, как надо отвечать и поправился. — Добрый день, Павлик.

Павлин почесал бритую макушку.

— Ты чего, какой день? Утро еще.

— Значит, доброе утро.

— Странные вы какие–то, — хмыкнул Павлин. — А мы сегодня, наверное, вообще учиться не будем! Из–за бомбы.

— Какой ещё бомбы?

— Тимкиной, из пятого «б». Вот умора, да?

— Умора будет, если бомба взорвётся, — сказала Нинка.

Она всегда вмешивается в разговор, даже когда её не просят. И обязательно говорит о плохом.

— Ничего не взорвётся, — рассердился Павлин. — Это же Тимкина бомба.

— Хулиган твой Тимка.

— Сама ты хулиганка! У них контрольная по алгебре, а он шпаргалки потерял, вот и позвонил и наврал, что в школе бомба. А её там вовсе нету.

— Ну и дурак, — отрезал Килька, а потом сообразил, что должен выражаться культурно, и добавил: — Неумный какой человек!

— Умнее некоторых. Зато у нас уроков не будет.

— Ну и радуйся до пенсии, — разрешил я. — Так и состаришься Митрофанушкой.

— А ты балда!

— Сам балда!

— Очень неумный человек, — перевел Килька.

Слово за слово, и мы сцепились так, что и не заметили, как подошла классная.

— Фу, какой стыд! — сказала она, покачивая головой. — Стыд и позор. А ещё ученики третьего класса. Ну-ка быстро пожмите друг другу руки и отправляйтесь домой. Уроков не будет. Видите же, что творится!

И мы пожали друг другу руки как депутаты перед выборами и тихо сказали «ура». И первоклашки тоже сказали «ура», хотя их, первоклашек, никто не отпустил, а наоборот — предупредили, чтоб никто не расходился, потому что в скверике будет «урок мира». Но они всё равно радовались за нас и прыгали на месте.

Несерьезный народ эти первоклашки.

***

— Какой ужас! — воскликнула мама, выслушав наш рассказ.

Она вся побелела, только на щеках остались два красных пятнышка — как у матрешки. Да и папа заслушался — бросил грызть свои крылышки и развернулся на табуретке. То есть, крылышки, конечно, не его, а куриные, но он их очень любит. Даже, наверное, больше нас с Килькой.

— Кошмар какой! Детям уже в школу нельзя сходить спокойно, там уже взрывы, стрельба, пожары, драки.

Тут Килька и отмочил. Открыл рот и сказал, что взрывов и пожаров не было, зато драка была. И пересказал её с выражением. Кто его, спрашивается, за язык тянул?

— Какой ужас, — повторила мама. — Я с вами скоро поседею.

— Я тоже, — согласился папа. — Договорились же вести себя как воспитанные люди. И нате вам — опозорили честь фамилии! Да уж, братишки, не получится из вас аристократов.

— Может, еще получится, — предположил я. — Я вот, например, умею говорить женщинам комплименты. Вчера один сказал.

— Кошмар, — вздохнула мама, берясь за виски. — Нет, я с вами точно состарюсь раньше срока! А потом меня увезут в сумасшедший дом. Какие комплименты, Севчик?

Очень меня обидело такое недоверие.

— Обычные комплименты, аристократические. Я сказал тете Паше, что она очень чисто помыла пол. До блеска помыла, прямо вылизала.

— А она что? — спросил папа каким-то странным голосом.

— Попросила идти в класс и не болтаться под ногами.

Папа задумчиво покачал головой.

— Действительно, я гляжу, в вашей школе одни аристократы. Попросила идти в класс… Звучит как музыка, не находишь, Танюша? По-моему, наши дети вырастут молодцами и утрут всем носы по части воспитания. Кое-кому точно утрут.

— Клоуны вы, — заключила мама, принимаясь мыть посуду. — Тебе вот все смешно. Нет, чтобы взять детей и поехать на оптовый рынок за огурчиками. Заодно и подал бы им пример аристократического поведения. Ты же, надеюсь, аристократ?

— Ещё какой, — неуверенно сказал папа.

Так что мы собрались, напялили шапки и поехали на оптовый рынок за морковкой и огурцами. Как настоящие аристократы.

***

Рынок находится очень далеко от дома, на самом краю света. Папа говорит, что если бы у нас была своя машина, то мы бы домчались туда за какие-нибудь полчаса. Но машины у нас нет, только старый трёхколесный велосипед, и влезть за руль может только Килька, потому что он самый тощий.

— Возьмем такси? — предложил папа.

Он обожает ездить на такси. Мама тоже ездит с удовольствием, но экономит деньги, поэтому сердится и спрашивает папу, где он приобрел эти буржуйские замашки.

— Дорого, — сказал Килька басом.

— Конечно, дорого, — согласился папа. — Но мы же не каждый день. И вообще, друзья мои, вы в курсе, сколько стоит небольшой космический корабль до Марса и обратно?

— Сто миллионов, — предположил я.

— Долларов, — добавил Килька.

— Больше! — торжественно сказал папа. — А на такси всего двести в один конец. Рублей. Не так уж и дорого, верно?

И мы, конечно, согласились. Что-что, а считать мы умеем. Двести рублей — это вам не сто миллионов, это любому дурачку понятно.

Только на стоянке никаких такси не было. Наверное, все уехали по делам. Лишь у самого выезда стояла маленькая красная машинка, а вокруг ходил дяденька в меховой куртке и время от времени протирал стекла, пшикая из бутылочки. Пшикнет — и посмотрится в стекло, пшикнет — и посмотрится…

— Да уж, — пробормотал папа. — Такими темпами он ее до вечера не вымоет. А утром будет перемывать заново. Пойдем-ка, попытаем счастья.

Мы подошли к дяденьке и спросили, не возьмётся ли он отвести нас на оптовый рынок. И он взялся. Только запросил не двести рублей, а все четыреста, потому что день «базарный».

— Дорого, — озадачился папа. — За четыреста я лучше пешком дойду.

— И гуляйте себе на здоровье, — разрешил дяденька.

Я подергал папу за рукав.

— Четыреста рублей — это ведь не так дорого как космический корабль. Поедем, а?

И Килька тоже поддержал меня:

— По сравнению с миллионами совсем ерунда.

— Правильно пацаны рассуждают, — одобрил дяденька. — Умные какие растут. Наверное, олигархами будут.

Папа покряхтел, а потом махнул рукой и сказал: «Где наша не пропадала!»

И мы поехали.

***

Народу на оптушке собралось — не протолкнуться. Все чего-то покупали, продавали, приценивались и пихались локтями, даже бабушки-пенсионерки, которые пёрли вперед как танки, выставив перед собой авоськи. Мы с Килькой пристроились к папе сзади и пошли паровозиком. Это называется «прикрывать тылы».

— В жизни больше не пойду на базар, — пропыхтел Килька. — Никаким калачом меня сюда не заманишь. И в магазин тоже не пойду.

— А где тогда возьмёшь еду?

— Буду сам выращивать в саду. И картошку, и морковку, и огурцы эти… проклятые.

— Ну–у, брат, это уж ты хватил, брат, — удивился я. — А хлеб что — тоже будешь выращивать?

— Я буду выращивать пшеницу, — объяснил Килька. — А потом ее печь. Молоть и печь. Или печь, а потом молоть?..

— Хватит языком молоть! — оборвал его папа. — Лучше берите-ка эту авоську и дуйте к воротам. Нечего вам тут толкаться. А я закуплюсь и приду. Только уговор — не баловаться. А то знаю я вас… олигархов.

Баловаться мы не стали, всё-таки не малышня какая-нибудь. Отошли и встали около киоска с хот-догами в сторонке от толпы, чтобы никому не мешать. От киоска доносился такой вкусный сосисочный запах — умереть можно. Я почувствовал, как потекли слюнки, и у Кильки, наверное, тоже, потому что он со всхлипом втянул воздух и отвернулся от киоска, будто бы увидел что-то интересное. В животе заурчало, и я понял, что дело плохо.

— Как думаешь, папа скоро купит всё, что нужно?

— Это вряд ли, — предположил Килька. — Он ведь торговаться будет, хотя не умеет. А потом ещё проверять, всё ли купил. И звонить маме, спрашивать, правильная ли морковка. Как будто морковка не вся одинаковая.

— Конечно не одинаковая. Даже мы — близнецы, а погляди, какие разные.

— Так в пирожках не видно, — возмутился Килька, подумал и пояснил: — Это я про морковку.

«Не видно!» Можно подумать, он в каждый пирожок заглядывал.

Вот бабушка, например, считает, что с каждым овощем и фруктом надо поговорить прежде, чем его съесть. Она и говорит — вертит под краном и приговаривает: «Надо же, какое яблочко — спелое, душистое, внучкам на здоровье. Будет у нас королевское повидло». И действительно, повидло получается — объедение. Пальчики оближешь.

— Есть-то как хочется, — задумчиво протянул Килька. — Прямо до ужаса. У меня сейчас живот к позвоночнику прилипнет.

— У меня тоже, — согласился я. — Давай отойдем от этого киоска, ну его. Пойдём туда, где едой не пахнет.

— Это куда? К туалету что ли?

— Выйдем за ворота, — предложил я. — Всё равно папа еще долго копаться будет. Постоим немного, глядишь — и голод пройдёт.

И мы вышли за ворота.

Там тоже было много интересного — машины, груженые ящиками, корзинами и мебелью, дворник с поливальной машиной, дядьки с арбузами. Но арбуза мне не хотелось, а хотелось сосиску, поэтому голод чуть-чуть прошел и я вспомнил, что за все эти два часа не сделал ничего культурного.

— Смотри, — прошипел Килька, пихая меня под бок. — Какие смешные тётки!

Тёток было три — и одна девочка, совсем малявка, в малиновой шапочке с бомбошкой. Самая главная тётка тащила ковер, а две оставшиеся — сетки с репчатым луком. Зачем им, спрашивается, столько лука? А девочка ничего не тащила. Она плелась сзади и нудила, что устала и хочет мороженого. Терпеть не могу таких девчонок!

— Вот нагрузились-то! — подивился Килька.

И тут меня осенило.

— Постой-ка, брат, — сказал я и побежал к тёткам.

Они как раз выронили одну сетку и копошились в грязи, собирая вывалившийся лук. Я добежал до главной тётки, пропыхтел: «Позвольте вам помочь» и плюхнулся рядом, потому что было очень скользко. А тут и Килька подоспел. Вместе мы очень быстро подобрали все луковицы, связали их в новый узелок, а еще проверили узлы на других сетках и на ковре. Главная тётка сказала нам:

— Вот спасибо, мальчики!

А вредная девчонка показала язык.

Они загрузились в такси, а мы вернулись к воротам, чувствуя себя немножко героями. И голод совсем прошел, удивительное дело!

— Давай всем помогать? — предложил Килька. — Как Робин Гуд и его весёлые молодцы.

— Робин Гуд отбирал деньги у богатых и раздавал бедным, — уточнил я. — Мы что, тоже деньги отбирать будем? Так и по шее можно заработать.

Килька задумался.

— Нет, мы будем просто помогать. Бедным.

— А богатым?

— Ну, не знаю, — озадачился Килька. — Богатым, наверно, не будем. Или будем… если они очень бедные…

Но мы не успели помочь ни бедным, ни богатым, потому что из ворот выбежал папа, а за ним охранник и какая-то женщина в синей милицейской форме. Волосы у папы были взъерошены, а за плечами прыгал рюкзак, словно горб у верблюда. Заметив нас, папа потряс руками и закричал: «Да вот же они!», и весь рынок обернулся, чтобы посмотреть на нас.

— Как вам не стыдно, мальчики! — укорила женщина–милиционер. — Занятых людей отвлекаете. Глядите у меня — не теряйтесь больше!

А охранник ничего не сказал. Только подмигнул мне, похлопал Кильку по плечу и ушел, насвистывая. Наверное, он даже рад был, что мы потерялись — хоть какое–то развлечение.

— Безобразие! — сказал папа. Он был очень сердит. — Какое свинство! Ведь договаривались же: ни шагу оттуда.

— Шаг вправо, шаг влево считается побегом, — некстати вспомнил Килька.

— Вот именно! — ещё больше рассердился папа. — Неужели трудно было две минутки постоять смирно?

— Да мы только на секундочку отошли, — объяснил я. — На ма-аленькую секундочку. За секундочку нас бы все равно никто не похитил, ты не волнуйся.

— Да вас бы и за час никто не похитил, — вздохнул папа, стаскивая с плеч рюкзак. — А если бы и похитил, высадил под первым же кустом. Не дети, а электровеники с вечным двигателем в попе! Все, уважаемые товарищи, едем домой. Огурцов мы, правда, не купили, но с меня хватит. Эдак я и впрямь состарюсь до пенсии!

— Ты еще очень молодо выглядишь, — утешил Килька.

***

Обратно мы поехали на трамвае, потому что папа от волнения потерял на базаре кошелек с деньгами, так что у него осталась мелочь — как раз на три абонемента. Когда трамвай подъезжал к остановке, казалось, он почти пустой, но уже через минуту в салон набилось народу — тьма-тьмущая. Нам повезло: папа успел занять место в самой середине, а мы встали рядом и сгрузили на папины колени все покупки, так что получилось, что папа нагрёб себе полную кучу сокровищ, а мы их охраняем. Никто же не знает, что никаких сокровищ там нет, кроме консервированного горшка, бычков в томате и замороженных кур с птицефабрики.

«Граждане, передавайте на билетики», — прохрипела кондукторша в конце вагона, и все сделали вид, что оглохли, даже папа. Он с независимым видом уткнулся в газету, которую купил на рынке. Килька насупился и потряс его за плечо.

— Что вам, граф? — спросил папа, откладывая газету. — Ноги отдавили? Могу взять на коленки, если это не очень унизит ваше достоинство.

— Да я постою, — сказал Килька.

— Ну, постой–постой, — добродушно согласился папа.

— А платить?

— Кому платить?

— Так кондуктору же. За проезд. Все же воспитанные люди платят!

— А–а, — сообразил папа. — Вон откуда ветер дует. Гм… платить, говоришь. Ну что ж, мы заплатим, нам не жалко… то есть жалко, но все равно заплатим, потому что люди мы, безусловно, воспитанные, честные…

— И культурные, — добавил я.

— Это уж само собой разумеется.

Культурный Килька полез передавать деньги за билеты. Он маленький, дохленький, но очень юркий и голосистый, поэтому все обычно его замечают. Вот и сейчас стоящий рядом дяденька ростом с каланчу нагнулся к нам, посмотрел на Кильку, покачал головой и взял деньги.

— Ты поаккуратнее, мальчик, — сказала бабуся в цветастом головном платочке. — На моей ноге стоишь.

— Извините, — пролепетал Килька и отпрянул назад.

Но там стояла толстая женщина в пальто с меховым воротником. Килька ей прямо в живот уткнулся, ойкнул и повалился на меня, когда трамвай тряхнуло на повороте.

— Что вы себе позволяете! — возмутилась женщина, глядя на нас с Килькой как на хулиганов. — Вы же не в детском саду! Зашли в трамвай, так ведите себя прилично!

— Простите, пожалуйста, — еще раз извинился Килька. — Я нечаянно.

Но женщина все равно ворчала и старалась отодвинуться, и толкала всех, кто стоял рядом, так что началась настоящая куча мала, и мы не удержались на ногах и свалились на папину гору сокровищ.

— Ну вот, — сказал папа, которому мы измяли газету. — Этого следовало ожидать. Держитесь крепче, голуби.

— Я держусь, — сказал Килька. — Только знаешь, папа?

— Нет, — признался папа. — Не знаю. А что я должен знать?

— Помнишь, ты говорил, что женщинам надо уступать?

— Говорил. Но, видишь ли, друг мой ситный, если я сейчас поднимусь, в вагоне будет намного теснее, так что я уж лучше посижу.

— Ну посиди, — разрешил Килька.

На остановке «Технической» вышло много народу, но свободных мест все равно не было.

— Смотри, — сказал Килька, толкая меня ногой.

В конце вагона на все трех сиденьях развалился здоровенный дяденька с клетчатыми сумками. Вместо того, чтобы поставить их на пол, он разложил их слева и справа, и ещё прихлопнул сверху ручищами. А рядом стояла старушка в сереньком пальто и платочке. Такой старушке я уступил бы место без напоминаний. Голова у нее тряслась, а пальцы были тонкие и синие, совсем замёрзшие.

— Вот гад какой, — прошептал Килька.

— Ты чего это? — обиделся я.

— Да я про дядьку. Разложил свое барахло, а бабусе сесть некуда. Видит же, что ей тяжело. И куда кондуктор смотрит?

А кондуктор никуда не смотрела. Она сложила руки на сумке, свесила голову и задремала. Если сильно постараться, можно было осторожно подойти к ней и стянуть сумку с деньгами и билетами. Пожалуй, можно было стянуть и не стараясь.

— А вот Робин Гуд подошел бы к этому дядьке и вломил ему в ухо, — задумчиво сказал Килька. — Так прямо подошел бы и вломил — уважай, мол, старших.

— Еще неизвестно, кто бы кому вломил, — возразил я. — Робин Гуд был щуплый и мускулатура так себе, а дядька — вон какой кабан.

— У Робин Гуда товарищи были.

— Ну и что?

— Они бы и вломили, всей компанией. И сделалась бы справедливость.

— Ну, брат, ты даёшь, брат, — хмыкнул я. Специально хмыкнул попротивнее, чтоб Килька не выделывался. — Когда компанией, это уже не справедливость, а хулиганство. Компанией, это и не Робин Гуд может. А одному — слабо?

— Кому слабо?

— Тебе, например, слабо?

— Чего это мне слабо! — взъерошился Килька.

— Ну, я не знаю, чего тебе слабо. Таким уж, наверно, уродился.

Килька совсем распыхтелся.

— Значит, мне да?

— Значит, тебе.

— Значит, слабо?

— Значит, слабо.

Килька, он такой — чуть что, сразу в бутылку лезет. И не вылезает, пока всем не докажет, что самый храбрый и умный.

— Значит, мне слабо этого дядьку заставить уступить старушке место? — уточнил он.

— Ага, — сказал я. — Кишка тонка.

— Это у тебя тонка!

И не успел я глазом моргнуть, как он развернулся и затопал по вагону прямо к дяденьке с сумками.

— Эй! — испугался я, и бросился следом.

Дяденька тоже почти задремал, но когда Килька направился к нему, тут же проснулся и придвинул сумки к себе. Наверное, решил, что Килька — беспризорник.

— Чего тебе, парень? — спросил он хриплым голосом.

А какой из Кильки парень? Смех на палочке.

— Пожалуйста, уступите место.

— Чего? — удивился дядька.

Тут и я подоспел.

И повторил:

— Уступите место, пожалуйста.

— Тебе что ли?

— Нет, — сказал Килька. — Бабушке.

Дяденька нахмурился, а бабушка даже испугалась и замахала своими ручками-прутиками.

— Не надо, не надо, мальчики, что вы! Я постою.

— Тут дорога плохая, — объяснил Килька. — Трясти будет. Сумкам ничего, а вы упасть можете.

Я даже удивился его храбрости. Можно сказать, посмотрел другими глазами. И дяденька тоже посмотрел — как на больного.

— Тебе чего, заняться нечем, парень? А ну геть отсюдова!

— Отсюда, — поправил Килька. — «Отсюдова» — так неправильно говорить. И сидеть, когда бабушка стоит, тоже неправильно.

— Ишь ты, какой правильный нашелся! Я т-тебе!..

Дяденька скроил зверскую физиономию, подался вперед. А Килька стоял перед ним маленький и смелый, как юный барабанщик. Как настоящий мужчина.

Тогда я тоже вдохнул побольше воздуха и сделал шаг вперед, чтобы встать рядом с Килькой. Потому что он мне брат, и потому что я тоже — мужчина хоть куда. Мама так и говорит, когда нас будит: «Вставайте, мужчинки мои».

Дядька даже растерялся, а потом рассвирепел еще больше, поднял руку — замахнулся.

— А ну отставить! — прогремел знакомый голос.

За нами, закинув рюкзак на плечо, стоял папа, а из-за спины у него выглядывала кондукторша и уже готовилась свистеть в маленький красный свисток.

— Хулиганы, — плаксиво сказала кондукторша.

— Уступите, пожалуйста, место, — тихо сказал папа.

И такой необычный был у него голос, что нас с Килькой пробрала дрожь, а дяденька вдруг как-то сжался, сгрёб свои сумки и, пробормотав «да, пожалуйста», подвинулся на край сиденья и уставился в окно.

— Садитесь, — предложил папа старушке.

— Да зачем же вы, — пролепетала она, чуть не плача. — Право ни к чему. Я схожу на следующей остановке.

И в самом деле сошла. А за ней — дяденька, который так и не посмотрел ни на кого и вцепился в свои сумки как в спасательный круг.

— Ну вот, — заключила кондукторша. — Стоило огород городить?

И поплыла по проходу, выкликая следующую остановку.

— Действительно, — согласился папа.

Килька аж захлебнулся от возмущения.

— Ничего себе «огород»! Ты же сам говорил: место старшим уступать. Инвалидам. И женщинам.

— Вот–вот, — поддержал я.

— Да я же не спорю, — поморщился папа. — А вот зачем вы, гуси–лебеди, побежали сами разбираться, без меня? Глядишь, и не было бы никаких неприятностей.

— Ну знаешь, папа, — сказал Килька басом. — не век же нам за твою юбку держаться!

И хотя папа в жизни юбок не носил, а только брюки и спортивные штаны, он кивнул и сказал:

— А вот это, друг, ты правильно мыслишь.

Килька от гордости надулся и весь вечер ходил важный как барон, а, уже ложась спать, заявил:

— Всё-таки хороший получился денек.

И я сначала очень удивился, потому что как ни крути, а хорошего мы сделали мало: морковку так и не купили, а маринованные огурчики хоть и купили, но забыли в трамвае под сиденьем. И мама сказала: «Шляпы вы, шляпы», потому что за этот день, кроме огурчиков, мы потеряли еще все папины деньги, бидон для сметаны и авоську. И еще кучу всяких вещей.

Но с другой стороны, что важнее — какие-то несчастные огурчики или хорошее воспитание? Так что Килька всё-таки прав. Неплохой выдался денек.

По крайней мере, стало окончательно ясно: папа любит нас больше, чем куриные крылышки!