Висельное древо

Бен Ааронович

Висельное древо

По улицам медленно катят колеса,

Нас колокол смерти пугает до слез.

Перчатки надеты, букеты в петлицах —

Так празднично жизнь идет под откос.

Теснятся девицы вдоль каждой дороги,

Во взглядах — сострадание к нашей судьбе.

И все говорят: «Ох, таких бы красавцев

Вести под венец, а не вешать в петле».

Кончено. К «Древу» путь мой закончен,

Судья свой суровый зачитал приговор.

Священник унылый, в мантии черной

О покаянии завел разговор.

За глотку нас туго петля обнимает,

Мы просим толпу: «Молитесь за нас!»

Глаза мешковиной от света скрывают,

Телега отъедет — и пустимся в пляс.

Баллада о виселице в Тайберне, записанная Фрэнсисом Плейсом

1. Одна из незначительных работ сэра Роджера

Мне снилось, что я слышу, как мистер Панч радостно смеётся у самого уха, но, проснувшись, я понял, это всего лишь телефон. Номер на экране был мне знаком, поэтому я не удивился, услышав в трубке холодный, аристократичный голос.

— Питер, — сказала Леди Тай, — помнишь наш разговор на Оксфорд-Сёркус?

Я помнил, как она нашла меня после того, как меня засыпало под платформой. Помнил её лицо, склонившееся надо мной, когда меня вытащили, от неё пахло мускатным орехом и шафраном.

— Однажды я попрошу тебя об одолжении. И знаешь, что ты мне ответишь?

— Да, мэм, — сказал я, вспоминая свой тогдашний ответ. — К вашим услугам, мэм, слушаю и повинуюсь, мэм.

Было пять утра, ещё темно. Дождь барабанил по французским окнам в дальнем конце спальни Беверли. Единственный серьёзный источник света — экран телефона. Вторая половина большой кровати пустовала — я был один.

— Одна из подруг моей дочери попала в беду, — сказала Леди Тай. — Я хочу, чтобы ты проследил за тем, чтобы моя дочь не оказалась замешана в последующем расследовании.

«О, чёрт», — подумал я. Вот, значит, какое одолжение.

Она назвала адрес и рассказала всё, что знала о происшествии.

— Ты хочешь, чтобы я доказал непричастность твоей дочери? — уточнил я.

— Ты меня не понял, — ответила Леди Тай. — Мне всё равно, насколько она замешана. Я хочу, чтобы её имя вообще не фигурировало в этом деле.

Она даже не представляла, о чём просит, но я знал, что объяснять бесполезно.

— Понял, — сказал я.

— И ещё, Питер, — добавила Леди Тай. — Найтингейл не должен об этом знать. Это ясно?

— Кристально, — ответил я.

Как только она повесила трубку, я тут же позвонил в Безумство.

— Полагаю, мне всё равно пришлось бы проявить интерес к этому делу, — сказал Найтингейл после моего доклада. — Но я постараюсь изображать неведение до тех пор, пока ты не сочтёшь нужным меня привлечь. — Он сделал паузу и добавил: — И ты дашь мне знать, когда этот момент наступит.

Это был не вопрос.

— Да, сэр, — ответил я и повесил трубку, недоумевая, почему всем необходимо быть такими категоричными в такую рань.

Беверли владеет обеими половинами дома 1920-х годов на Беверли-авеню на юго-западе Лондона. Место странное, полупустое и почти не обжитое. Когда я впервые сюда попал, Беверли сказала, что «вроде как унаследовала» этот дом и пока не решила, что с ним делать. Она спит в комнате на первом этаже с выходом прямо в сад. Там только кровать из «ИКЕЯ» с непроизносимым названием, два разномастных шкафа, старинный комод из красного дерева и персидский ковёр, прикрывающий половину голых половиц.

Я протянул руку и коснулся пустой половины кровати, там ещё сохранился след тепла и едва уловимый запах масла на подушке, Беверли ушла несколько часов назад. Я вздохнул, выбрался из-под тёплого одеяла и поёжился. Французские окна были приоткрыты, в комнату проникал прохладный ветерок и запах дождя. В ванной наверху не было душа, поэтому я быстро ополоснулся из ведра в огромной овальной ванне — по опыту знаю, что в ней легко помещаются двое — и оделся.

Всё, что связано с оперативной работой в столичной полиции, отслеживается. Это значит, нельзя просто открыть терминал ЭВЕЙР и начать искать информацию без веского основания.

Поэтому, пока я наводил блеск на ботинках, я позвонил констеблю Гулид, зная, что она на этой неделе дежурит в выездной группе предварительного расследования.

— Привет, Питер, — сказала она. За её спиной слышался приглушённый шум офиса и деловые разговоры.

Я спросил, не слышала ли она о происшествии в Найтсбридже, подозрительная смерть от наркотиков.

— Зачем тебе это? — спросила Гулид. Я понял, что она уже там.

На заднем плане раздался знакомый громкий голос с манчестерским выговором, кто-то требовал узнать, с кем говорит Гулид. Это был старший инспектор Александр Сивелл. Как старший следователь он вообще не должен был появляться до окончания работы группы предварительного расследования.

— Это Питер, — крикнула Гулид в ответ. — Он интересуется нашей подозрительной смертью.

— Скажи ему, если это не его дело, пусть катится ко всем чёртям! — рявкнул Сивелл.

— У тебя есть интерес к этому делу? — переспросила Гулид.

— Могут быть связанные вопросы, — ответил я. Это было отчасти правдой, ведь речь шла о дочери Тайберн. Я услышал, как Гулид передала это Сивеллу и его недовольное ворчание.

— Скажи ему, пусть тащит сюда свою задницу немедленно! — приказал Сивелл.

— Он хочет, чтобы ты приехал прямо сейчас, — сказала Гулид и назвала адрес.

Перед уходом я выключил телефон и вышел через заднюю дверь в сад. Дождь превратился в мелкую морось, волосы и кожаная куртка тут же покрылись каплями. Сад у Беверли огромный по лондонским меркам, пятьдесят метров до берега реки и он вдвое шире соседских участков. Несмотря на то что световое загрязнение уныло отражалось от низких облаков, я решил не рисковать споткнуться о случайные садовые принадлежности, которыми, я знал, был усеян заросший газон. Я создалверлайт, чтобы осветить себе путь.

Беверли-Брук берёт начало в Уосер-парке на юго-востоке Лондона и течёт через множество парков, спортивных площадок и полей для гольфа, прежде чем встретиться с матерью у Барн-Элмс. Она говорит, что обычно несёт полкубометра воды

Это не угроза, конечно. Но с рекой лучше не шутить, поверьте мне на слово.

В конце сада Беверли есть склон с молодыми побегами ольхи и ясеня, он спускается к реке. Почти везде Брук можно перейти вброд, дно видно сквозь воду. Но здесь есть глубокий омут под плакучей ивой. Поверхность воды была тёмной и холодно отражала мой молочно-голубой светящийся шарик.

— Эй, Бев! Ты здесь?

Кто знает, может быть, она сейчас за километры отсюда, у мамы в Уоппинге или патрулирует Темзу вылавливая бродяг и самоубийц… Или чем там ещё занимаются она и её сёстры?

Но бывало, она выныриваля откликаясь на мой зов, а одныжды даже выпрыгнула, как лосось, — обнажённая и сверкающая — прямо мне объятия, так что всегда стоит попробовать.

На этот раз ответа не было. Только морось да гул Кингстонской объездной дороги за рекой. Я подождал около минуты чтобы потом честно сказать, что ждал пять и пошёл обратно по саду.

Я вышел через боковую калитку мимо «Киа Пиканто» Беверли к своему оранжевому «асбо». Сел за руль, проверил сумку для улик на заднем сиденье и зарядку «Эйрвейв» под приборной панелью, завёл машину и поехал в Найтсбридж.

***

«Уан Гайд-Парк» угнездился рядом с отелем «Мандарин Ориентал», словно стопка офисной мебели, и с тем же изяществом и обаянием, что у внутренностей ксерокса. Пусть даже самого нового, который ещё умеет отправлять факсы и сканировать документы. У меня, как говорит Беверли, есть свои взгляды на архитектуру. Но среди современных зданий встречаются и те, что мне по душе: «Огурец», здание «Ллойдс», даже «Осколок» — несмотря на то, что всякий раз, глядя на него, я жду, что на вершине угнездятся назгулы. Но вот что касается «Уан Гайд-Парк» — тут наш парень сэр Роджер явно просто отрабатывал гонорар. Не то чтобы это было уродливо, просто никакое. Это самый дорогой жилой комплекс в Британии, что лишний раз доказывает, что в недвижимости главное — место, место и ещё раз место.

Само здание состоит из четырёх башен, которые в буклетах именуются «павильонами», и тянется от отеля «Мандарин Ориентал» на востоке до ворот Эдинбург-Гейт в Гайд-парке на западе. Северная и южная стороны выполнены в форме клина, чтобы ловить максимум дневного света. В результате на плане этажа кажется, будто два звёздных разрушителя столкнулись при манёврах. Подъезжая по A4, я заметил, во всём доме не горит ни одно окно, кроме одной квартиры примерно посередине второй башни, так что место преступления искать не пришлось.

С парковкой оказалось сложнее, но секрет того, как избежать штрафа, когда ты полицейский прост — приткнуть свою неприметную машину средней ценовой категории среди клетчатых патрульных машин и фургонов-спринтеров, которые всегда скапливаются у места происшествия. Я нашёл их под странным бетонным навесом у Эдинбург-Гейт. Они перекрыли въезд к лифтам для автомобилей, которые должны спускать дорогие машины жильцов в подземный гараж.

Я читал, что внизу есть частный спортзал, бассейн, корт для сквоша и винные погреба и очень надеялся, что мне туда не придётся спускаться. Не то чтобы я страдал клаустрофобией, просто у меня был практический опыт того, сколько может весить чёртова земля и какой привкус отчаяния остаётся во рту.

Гулид ждала у цилиндрического стеклянного входа в холл. Мы не раз работали вместе, поэтому она набросилась на меня с радостными воплями.

— Неужели ты, блядь, просто не мог взять и свалить? — сказала она.

Я был потрясён.

— Эй! Следи за языком, — сказал я.

— Даже не начинай, — огрызнулась она.

Я заметил, на ней был очень красивый фиолетовый шёлковый хиджаб с серебряной нитью по кайме, жакет в тон и элегантная длинная чёрная юбка. Не похоже, чтобы она собиралась сегодня патрулировать улицы.

— У тебя было свидание? — спросил я.

— Нет. Была на дне рождения.

— Я думал, ты в выездной группе на этой неделе.

— Поменялась. Чтобы попасть на день рождения.

— А-а, — сказал я. — Сочувствую.

— Это будет как с теми «БМВ»? — спросила она.

— Не знаю. Я только что приехал.

Гулид кивнула полицейскому из службы поддержки у входа.

— Внеси его в список, — сказала она ему. И мне, — Тебе тут понравится.

Она провела меня через прозрачную цилиндрическую дверь-шлюз на антресольный балкон и вниз по лестнице в двухсветный холл с кожаными креслами и той самой бессмысленной скульптурой, которую тоннами скупают особо жадные банки. За прозрачными стенами, по слухам пуленепробиваемыми, виднелся небольшой декоративный садик и — за ещё одним слоем защитного стекла — тусклые и опасные улицы Найтсбриджа.

У стойки регистрации стоял подтянутый мужчина с коричневой кожей, чёрными волосами и в добротном костюме из магазина готового платья. Возможно, индонезиец, подумал я. Он умудрялся одновременно выглядеть настороженным и смертельно скучающим, бывший военный или разведчик, что-то в этом духе.

Уровень безопасности показался мне параноидальным, но как говорит мой отец, чем больше у тебя есть, тем больше ты боишься это потерять.

Охранник одарил меня и Гулид кислым взглядом, я ответил дружелюбной улыбкой и бодрым «Доброе утро». Потому что я офицер полиции и если меня не остановят политические соображения или чьи-то связи, моя власть простирается повсюду, даже в цитадели сильных мира сего.

В эту конкретную цитадель мы поднялись в стеклянном лифте по полностью прозрачной шахте, чтобы жильцы могли наслаждаться видом на Гайд-парк, ведь именно за это они выложили по десять миллионов и больше.

Лифт вывел нас в поперечный коридор, где мы исполнили «танец бумажного костюма», торжественность закона сочетается с необходимостью прыгать на одной ноге, пытаясь натянуть дурацкие бумажные штанины на штанины своих брюк. Оказалось, Гулид под юбкой носила легинсы, их вместе с платком она оставила в прозрачном пакете. Когда мы наконец застегнулись в гигиеничных криминалистических костюмах, Гулид повела меня налево, там две двери из красного дерева были подперты портативным штативом для света. За ними оказался короткий коридор с изогнутой дальней стеной и множеством абстрактных картин.

В вопросах интерьера после определённой суммы ты получаешь только рост страховых взносов. Элегантно пропорциональную комнату украсят белёные стены и деревянный пол. Но если форма неудачная, все столики из палисандра с полировкой только добавят уборщицам головной боли. В «Уан Гайд-Парке»

За углом мы нашли Сивелла в помещении, которое по плану значилось как «кабинет». Архитекторы спроектировали каждое крыло так, чтобы ловить свет, длинный центральный коридор и боковые комнаты расходились от него наподобие жилок листа. Это означало, стены идут по диагонали, что сильно ограничивает возможности расстановки мебели. Если не хочешь загораживать двери или окна, кровати, шкафы и полки приходится ставить там, где решил архитектор. В кабинете это означало, стол не может быть повёрнут ни к окну ради вида, ни от него ради света. Вместо этого чёрный зеркальный стол на стальных ножках стоял перед такими же стеклянными книжными шкафами. Насколько я мог судить, там хранились несколько бесформенных предметов из стекла и хрома и пара альбомов с мягкой порнографией под видом авангардного ню. Всё ещё в заводской плёнке.

И за этим столом в дорогом кожаном вращающемся кресле развалился Сивелл, его костюм был опасно натянут и делал его похожим на слегка сдувшегося старшего брата Человека-Мишлен.

— Ты заметил, кресло нельзя повернуть до конца? Какая польза от долбанного поворотного кресла, если, блядь, на нём нельзя повернуться? — сказал он. Он заметил, что я пытаюсь прочесть названия книг.

— Не трудись, это всё для вида. Насколько мы можем судить, здесь никто не живёт.

Я посмотрел на фотографию в рамке, молодая белая женщина с собакой.

— Кто владелец? — спросил я.

— Какая-то офшорная компания-однодневка из Джерси, — сказал Сивелл, водя пальцами по нижней части столешницы, видимо, в поисках потайных ящиков. — Мы не сможем это отследить до тех пор, пока ребята из Управления по борьбе с отмыванием денег не вытащат из постели одного из своих экспертов.

Он оставил попытки найти секретный ящик и ткнул пальцем в Гулид.

— Сахра! Звони и дай им пинка!

— С удовольствием! — сказала Гулид и ушла.

— Её брат работает бухгалтером. — сказал Сивелл проводив ее взглядом, — Так что, блядь, ты тут забыл?

Примерно две наносекунды я думал соврать, но у меня не было желания умереть — даже фигурально выражаясь. Конечно, философски говоря, истина — штука скользкая, но всегда надо быть готовым к нюансам.

— Мне поступил сигнал от источника о возможной косвенной причастности «Сокола». — И, поскольку я видел, как Сивелл начал выпрямляться во весь рост, — Леди Сесилия Тайбёрн-Темз считает, её дочь могла быть здесь во время происшествия.

— И она хочет всё замять?

— Да.

— Ты знаешь, что за «происшествие»?

— Передозировка наркотиков.

Сивелл кивнул.

— Значит, ты гадаешь, какого хрена здесь делаю я? — спросил он.

По моей спине пробежала струйка пота.

— Хотели взглянуть на жизнь богатых и бесстыжих? — сказал я.

— Потому что сюда никто не должен был иметь доступ! Ты видел внизу машины ГДО?

Группа дипломатической охраны занимается охраной членов королевской семьи и тех людей, которых правительство Её Величества предпочло бы видеть живыми во время пребывания в Великобритании. Они обычно вооружены и ездят на машинах в красной ливрее, красный цвет означает, они не для того здесь, чтобы разнимать драки, искать вашего потерявшегося ребёнка или сообщать вам время суток.

— Нет, сэр!

— Правда? — сказал Сивелл. — Должно быть, эти ленивые бездельники улизнули за выпивкой.

Он объяснил, что благодаря защищённому входу, пуленепробиваемым стёклам на нижних этажах и полупрофессиональной охране, способной порадовать сердце любого потенциального диктатора, это было как раз то место, где ГДО могли оставить своих особо охраняемых персон.

— Среди них и катарская королевская семья, — добавил Сивелл.

И не беспокоиться о них до тех пор, пока они не решат отправиться за покупками в «Харви Никс», сходить в оперу или разорить какое-нибудь небольшое государство — или чем там ещё занимаются очень, очень богатые люди, когда у них появляется свободное время.

— И вот когда кучка долбанных детишек прошмыгивает в здание, ГДО хотят знать — как. Меня, блядь, будят посреди ночи, — сказал Сивелл. — И приказывают выяснить это под страхом получить нагоняй. Мне? — произнёс он с возмущением. — Нагоняй? И только я подумал, что хуже уже некуда — и тут, блядь, ты.

С кряхтением он поднялся на ноги, отчего кресло ударилось о книжный шкаф за спиной и заставило дребезжать все эти образчики современного искусства.

— Видишь, — сказал он, встав. — Даже откинуться толком нельзя, чтобы немного расслабиться. Хотя, — добавил он, — в соседней комнате есть домашний кинотеатр, который вполне сгодился бы для приватного просмотра.

Должно быть, он заметил, что я потерял нить разговора.

— Как в порномагазинах в старые добрые времена. — медленно произнёс он и покачал головой. — Полагаю, теперь вы получаете свои грязные картинки прямо на телефон.

Я задумался, он так же разговаривает с Гулид? Вряд ли.

Он провёл меня в медиа-комнату — прохладное серо-зелёное помещение, отделанное звукопоглощающим материалом. Там стоял огромный телевизор — шире некоторых экранов в переоборудованных мультиплексах — и элегантный изогнутый диван, который действительно подходил к комнате. Судя по всему, на нём совсем недавно занимались сексом, в центре было V-образное пятно, а декоративные подушки в аметистовых и бирюзовых чехлах были сброшены на пол. В центре журнального столика возвышался остров из винных бутылок, а на полке у блю-рей проигрывателя стояли два бокала, оба белые от дактилоскопического порошка.

— Узри же, — сказал Сивелл. — Дворец дрочки.

— Не думаю, что они тут дрочили, сэр, — сказал я, и Сивелл вздохнул.

— Тебе всегда нужно всё усложнять, да, Питер? — сказал он и изложил детали дела.

В половине первого ночи поступил звонок по номеру 999 от молодого человека с мобильного телефона, он просил прислать скорую помощь и утверждал, что его подруга «Крисси» передознулась и ей нужна помощь. Он был...

— ...истеричен, в отчаянии, — сказал Сивелл, — очевидно не в себе.

Но когда приехала скорая помощь, охрана не пустила их в здание, заявив, что квартира пустует. Бригада скорой сообщила об этом в центр управления, и туда отправили отряд быстрого реагирования. Где он нос к носу столкнулася с парой офицеров ГДО, которые примчались на вызов, потому что местная сигнализация была настроена на прямое оповещение дипохраны. Все набились в лифты, охрана открыла дверь

Её туда притащил её парень Джеймс Мюррей, тоже семнадцати лет. Джеймс сообщил парамедикам и всем присутствующим, «Это были просто "Э", просто "Э"». Он их принимал? Да. Кто ещё был в квартире? Только они двое. О боже, это были просто «Э».

Парочку увезли на скорой, а обе конторы закидывали проблему всё выше по инстанциям, пока она не ударилась в окно спальни главного инспектора Сивелла.

— В переносном смысле, — уточнил Сивелл.

«Прихожая» оказалась той самой широкой клиновидной комнатой с низким потолком и непревзойдённым видом на Гайд-парк. Я уже начал привыкать к количеству денег, выброшенных на мебель, она была расставлена так, словно её выбирали для «Симс». Среди всего этого богатства были и признаки того, что люди развлекались, ещё бутылки, бокалы для вина, пустые целлофановые пакетики, лужа рвоты цвета овсянки в тон шерстяному ковру ручной работы кремового цвета. Явно больше двух человек. Человек шесть-семь, подумал я. Может быть больше, если это были особенно аккуратные подростки.

Но не настолько аккуратные, чтобы не оставить таблетки после того, как они бросились удирать.

— Мы думаем, они ушли сразу после того, как Джеймс Мюррей позвонил 999, — сказал Сивелл. И полиция, и парамедики внесли описание таблеток в базу данных ТИКТАК и получили название — «Волшебные слонята» — а также тревожную информацию о том, что эта марка обычно содержит много ПМА, иначе известного как параметоксиамфетамин или «Доктор Смерть». Не МДМА, то есть — «Экстази», наркотик, который позволяет слушать очень скучную музыку без того, чтобы мозг взорвался от скуки. Серьёзно. ПМА гораздо токсичнее МДМА и действует медленнее, поэтому потребители глотают ещё пару таблеток, думая, что первые не сработали, а потом получают то, что доктор Валид назвал бы «пагубными последствиями».

Учитывая, что Кристина Чорли умерла по дороге в больницу, было важно выяснить, кто ещё принимал «Слонят» на случай, если им понадобится лечение — причём быстро. Прежде чем Джеймс Мюррей сам не отъедет.

Сначала Джеймс пытался утверждать, что он и Кристина были одни в квартире, но пять минут с инспектором Стефанопулос, которая была бесцеремонно вырвана из объятий жены и потому этим утром особенно зла, заставили его тарабанить имена так быстро, что их еле успевали записывать.

— Среди них было имя Оливия Джейн Макаллистер-Темз, — сказал Сивелл. — Теперь у меня есть несколько вопросов, на которые нужно ответить. Как они попали внутрь? Откуда взялись наркотики? И смогу ли я получить результат до того, как это дело превратится в огромную долбанную медийную бурю?

Я присоединился к нему у окна. Светало, густой туман размывал деревья и луга Гайд-парка и город за ним. Сивелл указал вниз на пару статуй во внутреннем садике за комплексом, две бронзовые головы, которые выглядели так, будто их расплющили в гладильном прессе, а потом выскребли мозги.

— Это называется «В ожидании просветления», — сказал Сивелл, глядя на статуи. — Но если хочешь знать моё мнение, это чёртова подделка под «Предгорья Хедлэндс» из «Жёлтой подводной лодки».

Для меня это ничего не значило.

— Господи, как же бездарно тратятся деньги на богачей.

— Вы хотите, чтобы я снял показания с Оливии Макаллистер-Темз? — спросил я.

— Нет, — сказал он. — Я хочу, чтобы это сделала Сахра. — Он небрежно махнул рукой назад, в сторону квартиры. — Ты успел проверить здесь на предмет каких-нибудь ощущений?

Я с достоинством ответил, что провёл предварительную оценку по «Соколу» и не обнаружил ничего, что указывало бы на то , что тут происходило что-то сверхъестественное.

— Слава богу за это, — сказал Сивелл. — В таком случае можешь пойти с Гулид и проследить, чтобы с ней ничего странного не случилось.

Сивелл, как и большинство старших офицеров, осведомлённых о Безумстве, может быть и не любит, когда я использую слово на букву «М», но они не собираются игнорировать то, что может повлиять на ход расследования. Это понятно. Можно не хотеть признавать тот факт, что восемьдесят процентов детоубийств совершают родители, но ты всё равно сделаешь скорбящих маму и папу главными подозреваемыми, пока не докажешь обратное.

— На самом деле, — сказал он, — я назначаю тебя лично ответственным за то, чтобы с ней ничего странного не случилось. Если ты не можешь этого гарантировать, я хочу, чтобы твой босс занялся этим вместо тебя, понятно?

— Да, шеф, — сказал я.

Гулид всегда утверждала, что пошла в полицию на спор. «Моя сестра поспорила со мной, что я не отправлю анкету, — сказала она, когда мы разбирались с делом о призрачных «БМВ», — но я не думала, что меня примут». Когда я спросил про обязательное собеседование, она сказала, что ей просто нечего было делать в тот день. «Что подумали твои родители?» — спросил я. «Они посчитали стартовую зарплату немного низкой». «А твои друзья?» — спросил я, и Гулид сменила тему.

Гулид была одной из немногих избранных Сивелла, одной из его Валькирий. И он был полон решимости продвигать её по карьерной лестнице. Отправить её проводить сложное интервью вроде того с Оливией Макаллистер-Темз было частью испытания, закалки, а частью выражением доверия.

Тайбёрн жила в километре к востоку от «Уан Гайд-Парк», сразу за Шепердс-Маркетом, в пятиэтажном доме эпохи Георгов, чьи элегантные пропорции заставили бы даже самого закоренелого канадского девелопера прослезиться при виде такой красоты — непосредственно перед тем, как выпотрошить здание и заполнить его последним словом из мира безликих интерьеров. Я не мог представить, чтобы Тайбёрн пошла на такое, ей нужна была связь с прошлым, со старыми институтами и традициями города, она считала это своим наследием по праву рождения.

Я позвонил в дверь, и пока мы ждали, мы с Гулид затянули вечное лондонское нытье.

— Посмотри на это место, — сказала Гулид.

— Знаю.

— Сколько по-твоему?

— Восемь миллионов, — сказал я, — Последний раз когда я смотрел.

— Некоторым везёт, — сказала Гулид, на что мой ритуальный ответ был бы «Еще бы!» Но тут входная дверь открылась, и леди Тай посмотрела на нас так, будто мы пришли с яркими буклетами и миссионерским рвением уговорить её сменить поставщика электричества.

Я позволил Гулид вести все разговоры, я хорошо умею работать с коллегами.

Когда леди Тай привела нас на кухню, Оливия сморщила нос и бросила вопросительный взгляд на мать, которая одернула её взглядом исподлобья.

Вне Лондона современные полицейские предпочитают проводить допросы без стола, так проще считывать язык тела и записывать его на камеру, если между тобой и собеседником нет исцарапанного сигаретами куска ламинированного ДСП. Я задумался, знает ли об этом леди Тай, и поэтому мы не в гостиной, или она просто не хочет, чтобы я рылся в её коллекции блю-рей.

Гулид передала мне бланк для показаний, и мне пришлось рыться в карманах в поисках приличной ручки. Большинство показаний пишутся от руки, поэтому стоит быть придирчивым к пишущим принадлежностям и вырабатывать беглый почерк, я, если что, пользуюсь «Мицубиси Уни-Бол».

Мы начали с «предупреждение плюс два», сначала до смерти пугаем допрашиваемого обычным предостережением — «Вы не обязаны ничего говорить...» — а потом, когда он уже уверен, что его сейчас потащат в камеру, добавляем, «...но вы не под арестом и можете уйти в любой момент». Адвокат важно кивнул, когда Гулид зачитала это, Оливия уставилась в стол, а леди Тай кисло улыбнулась на словах «можете уйти».

Для разминки Гулид спросила, где учится Оливия. В школе Святого Павла — баснословно дорогой частной школе в Хаммерсмите, хотя, поскольку Оливия была приходящей ученицей, это, наверное, стоило всего лишь как годовая зарплата констебля. Она надеялась поступить в Кембридж, но сначала планировался «свободный год», когда она собиралась делать добро где-нибудь в третьем мире.

— Преподавать английский, — сказала она. — Или строить приюты для сирот, я ещё не решила.

— Возможно, в Сомали, — сказала леди Тай. А потом мне: — Или в Сьерра-Леоне.

— Миссис Темз, — сказала Гулид, — я была бы признательна, если бы вы позволили вашей дочери самой отвечать на вопросы.

Я заметил вспышку гнева на лице леди Тай, за которой последовала тень веселья и уважения.

Гулид спросила, где живёт Оливия, единственный ли это её адрес и другие вопросы, ответы на которые она уже знала, но которые позволили ей подобраться к тому, где Оливия была прошлой ночью. Я заметил, адвокат выглядел немного самодовольно, но у него на губах блестел пот. Семейный адвокат, решил я, больше привык к сделкам с недвижимостью и управлению состоянием леди Тай, чем к полицейским допросам.

— Ваша мама была здесь прошлой ночью? — спросила Гулид.

Оливия замялась и бросила взгляд на мать, которая пристально смотрела на Гулид.

— Да, — сказала Оливия. — Насколько я знаю.

— А ваш отец тоже был дома? — спросила Гулид.

— Он за границей, — сказала леди Тай.

Гулид спросила, где он сейчас.

— Это имеет отношение к делу? — спросил адвокат.

— Просто уточняем хронологию событий, — сказала Гулид.

— Он в Дубае, — сказала леди Тай. — По контракту.

— Вот как? — сказала Гулид. — Какого рода контракт?

— Он инженер-строитель, — сказала леди Тай и, глядя прямо на меня, добавила, — Он специализируется на гидрологии, системах управления водными ресурсами и тому подобном. — Она снова повернулась к Гулид. — Он лучший в своей области.

Мы с Гулид всё это знали, не только потому что запросили проверку по базам до приезда, и не только потому что я по привычке веду досье на все Реки, но и потому что Беверли как-то напилась и полночи жаловалась мне на леди Тай и её «идеального чёртова мужа». По словам Бев, в глазах её мамы Джорджа Макаллистера-Темза могли улучшить только две вещи, диплом врача и чуть более тёмный загар.

— А чем вы занимаетесь? — спросила Гулид.

— Детектив? — сказал адвокат, глядя на неё.

— Мне любопытно.

— Разве скворец вам не рассказал? — спросила леди Тай.

— Скворец?

Леди Тай кивнула в мою сторону.

— Ваш коллега.

— Она заседает в куче всяких общественных советов... всяких комитетах, — сказала Оливия, глядя в точку на столе между нами. — И директор примерно миллиона компаний.

— Пяти, — сказала леди Тай. — Я неисполнительный директор пяти фирм.

— То есть вы не Богиня Реки Тайбёрн? — спросила Гулид.

Я поморщился, Оливия закатила глаза, но к счастью леди Тай была в игривом настроении.

— Это не совсем работа, не так ли? — спросила она. — И к делу не относится.

Адвокат открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гулид быстро повернулась к Оливии и спросила, сколько людей было в квартире.

— Не знаю, — сказала Оливия.

— Понятно, — сказала Гулид. — Давайте начнём с тех, кого вы знаете.

Оливия поёрзала на стуле как пятилетняя, именно поэтому адвокаты советуют держать рот на замке во время допроса. Она заставила Гулид попотеть, но в конце концов подтвердила, что она вместе с несколькими другими была в квартире. Она не знала погибшую Кристину Чорли и не знала, как компания попала в «Уан Гайд-Парк».

— Мы прошли через отель по соседству, — сказала она. «Мандарин Ориентал» предоставлял полный пакет услуг для жильцов «Уан Гайд-Парк» от уборки и кейтеринга до выгула собак и ароматерапии, а также имел подземный туннель от отеля к комплексу. Оттуда дети поднялись по отдельной служебной шахте и попали в квартиру.

— Я просто шла за всеми остальными, — сказала она и заявила, что была немного навеселе. Один из парней мог знать коды от дверей безопасности, она думала, его звали Джеймс, но фамилии не знала. Так что это мог быть Джеймс Мюррей, несчастный парень Кристины, но нельзя сходу делать такие предположения. Она знала имена Альбертина Прайс, соученицы из Святого Павла, и её бойфренда Аласдера, или как его там, который учился в Вестминстере, а также Морин, которая была чьей-то старшей сестрой, и Рода как бы его ни звали, Крабфиш или что-то вроде того, определённо шотландец.

— У него был один из тех шикарных шотландских акцентов, — сказала Оливия.

Гулид ходила вокруг имён и хронологии минут двадцать, двадцать минут это примерно столько, сколько нужно, чтобы

— О каких наркотиках? — спросила Оливия, её взгляд метнулся к буфету из ореха, стилизованному под французский фермерский дом с одной полкой, где стояла юбилейная тарелка 1977 года, а также две тарелки с фотографиями, напечатанными по индивидуальному заказу. На них, вероятно года три назад были запечатлены сама Оливия со своим братом. Судя по страдальческим выражениям лиц, официальной позе и школьной форме их явно пересняли со школьных фотографий. У моей мамы в гостиной есть точно такая же полка, где среди прочего красуется памятный набор тарелок с леди Дианой и моя фотография с выпуска из Хендона.

— Об этих, — сказала Гулид и показала Оливии фотографию на планшете, россыпь маленьких розовых таблеток лежала на листе белой бумаги. На каждой был изображён улыбающийся слон.

Оливия взглянула на фото, потом искоса посмотрела на мать, и я увидел, как она приняла неверное решение, но прежде чем я успел что-то сказать, она открыла рот и похоронила в нем своё будущее.

— Да, я купила их, ну и что?

2. Подростковый угар

Гулид пришлось её арестовать, у неё не было выбора. Адвокат тоже это понимал, но не успел и рта раскрыть, как Гулид уже вскочила и зачитала предупреждение. Леди Тай, до этого смотревшая на дочь с недоверием, резко повернулась к Гулид — и на её лице появилось выражение, которого я никогда не ожидал увидеть. Животный страх. Но он исчез в ту же секунду, сменившись спокойной решимостью — для любого здравомыслящего сына Западной Африки это сигнал, что пора срочно покидать помещение. Она встала, и в этот момент я ощутил внезапное сопротивление, будто попал в ледяное течение. Клянусь, кружки на сушилке у раковины начали дребезжать.

Я тоже поднялся и произнёс её имя так громко и властно, как только осмелился.

— Тайберн!

Она сверкнула глазами, потом посмотрела на дочь, которая с потрясённым видом переводила взгляд с одного взрослого на другого. Только сейчас, в самом конце, до неё дошло, насколько глубоко она вляпалась. Оглядываясь назад, я думаю, всё не пошло наперекосяк прямо на кухне только потому, что Леди Тай не могла решить, на кого из нас она злится больше.

— Давайте все присядем, — предложила Гулид, — пока я организую транспорт.

Мы с Тайберн сели, но я заметил, как Гулид выскользнула из кухни — явно чтобы притащить сюда ораву полицейских. Нам понадобится: транспорт до Белгравии, поисковая группа для обыска дома и, Боже, пожалуйста, поддержка «Сокола» для меня, а также старший офицер, чтобы накрыть всё это теплым и уютным одеялом своего звания.

— Я правда под арестом? — спросила Оливия.

Адвокат прочистил горло.

— Ты, — обратилась Леди Тай к дочери. — Больше ни слова. Ты, — она повернулась к адвокату. — Мне нужно чтобы лучший уголовный адвокат из твоих знакомых, ждал нас в участке.

Адвокат сглотнул, кивнул и открыл было рот, но передумал. Он быстро собрал портфель и бумаги и покинул кухню.

— Я... — начала Оливия.

— Заткнись, глупая девчонка, — оборвала её Тайберн.

Мы сидели в тишине минут десять, пока Гулид не организовала официальный транспорт. Она вернулась в кухню и сообщила Оливии, что та должна поехать с ней в участок. Мы снова встали, но на этот раз Леди Тай держала себя в руках и смотрела, как уводят её дочь, не устраивая разрушений.

Хотя я мысленно отметил, надо будет днём позвонить в «Темзенское водное управление» — на всякий случай.

— Это ты называешь «всё под контролем»? — сказала она, когда мы остались одни. — Надо было оставить тебя под землёй.

Именно когда я был под землёй, мне показалось, что у меня были галлюцинации. Я как будто очнулся на Оксфорд-роуд в те времена, когда она была пыльной просёлочной дорогой, и разговаривал с молодым человеком с мечом на поясе и блеском в глазах. Местные звали его Сэр Уильям. Он хотел со мной побеседовать, но у меня были дела в мире живых. Закончив с ними, я обратился к официальному архивисту Безумства доктору Гарольду Постмартину — узнать, что говорят исторические источники. Мы нашли упоминание о нём вRotuli Parliamentorum, как известно любому дураку, всё там на латыни — он значился как Сэр Уильям Тайберн, хотя в переводе мог читаться и как «из Тайберна».

Мне бы хотелось спросить Леди Тай, был ли наш молодой Сэр Уильям более ранним воплощением Тайберн? Помнит ли она его? Ощущает ли преемственность? Или всё оборвалось после его «смерти» в середине девятнадцатого века?

Но мудрец знает, когда стоит держать язык за зубами. Мы долго сидели в молчании, пока наконец Леди Тай не вздрогнула и не повернулась к входу в дом.

— Ну вот ты и соскочил с крючка, — сказала она. — Твой Господин и Повелитель прибыл.

Через пару мгновений Найтингейл открыл дверь кухни и вошёл. Он слегка кивнул Леди Тай.

— Сесилия, — сказал он. — Как ты держишься?

— О, я просто счастлива получить персональное внимание, — ответила она.

— Почему бы тебе не пойти со мной? — предложил Найтингейл. — Посмотрим, сможем ли мы всё уладить.

Так говорят даже тем, кто стоит над окровавленным телом близкого с молотком в руке. И самое странное, большинство людей, даже если понимают, что ничего хорошего их не ждёт, идут спокойно и позволяют себя «уладить».

Я не думал, что Леди Тай будет молчать вечно. Но иногда в этом и есть радость службы рядового констебля, можно переложить проблемы на старших по званию.

Перед уходом Найтингейл поймал мой взгляд и жестом показал вверх, он хотел, чтобы я проверил спальню Оливии до приезда основной поисковой группы.

Проблема с криминалистикой в том, что чем она совершеннее, тем больше неудобств доставляет. В старые времена полиция могла топать по месту преступления в ботинках двенадцатого размера и тыкать всё карандашом. Теперь же можно получить ДНК с образца размером с глаз божьей коровки — и минимум надо быть в перчатках. Раньше я носил запасные перчатки в кармане, теперь там ещё и бахилы — на всякий случай. Правда, на полированном полу в них легко поскользнуться, поэтому я надел их только после того, как нашёл комнату Оливии на втором этаже.

Комната была большая, стены оклеены дорогими обоями с тонким сине-лавандовым

Я наклонился рассмотреть этикетки, в основном масс-маркет высокого класса и пара дизайнерских вещей. В отличие от одежды обувь была аккуратно расставлена на специальных полках у изножья кровати. Некоторые каблуки выглядели вызывающе — особенно синие туфли «Маноло Бланик» на шпильке, мне они показались приглашением к травме лодыжки.

Не могло быть такого, чтобы у Леди Тай не было уборщицы, судя по отсутствию пыли между балясинами лестницы, она приходила минимум четыре раза в неделю. Но вряд ли она успела бы утром сменить постельное бельё на аккуратно застеленной кровати. Я присмотрелся, на покрывале была вмятина, подушки смяты. Похоже, Оливия вернулась и ненадолго прилегла поверх покрывала до нашего с Гулид визита. Когда мы с ней беседовали, она была в повседневной одежде и свежей — значит, успела принять душ и переодеться.

В ванной комнате на полу лежала вчерашняя праздничная одежда и банное полотенце. Я держался подальше и сделал пометку для поисковой группы, пусть упакуют всё как улики. Вернувшись в спальню, я попытался почувствовать характер Оливии.

На стене напротив кровати висел постер Джоан Арматрейдинг, увеличенная обложка её альбома 1976 года в дорогой раме. Для Оливии это выглядело старомодно. Я знал о Джоан только потому, что она была одной из немногих неджазовых пластинок в коллекции моего отца наряду с Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band и ранними Jethro Tull. Я заслушивал эту пластинку до дыр, когда отца не было дома.

Рядом с Джоан раскинулся фото-коллаж метровой ширины между постером и дверью гардеробной. Большинство фотографий были распечатаны на обычной бумаге и приклеены к стене клеем «Эво-Стик», а некоторые явно вырезаны из журналов — судя по глянцу бумаги. Я узнал Алек Век, Азилию Бэнкс и нескольких белых поп-звёзд и актёров. Остальные снимки были сделаны на телефон — в основном селфи: Оливия на вечеринках, в клубах и школе, Оливия гуляет по Лондону.

Я достал телефон и сделал снимки всех людей на фотографиях и отметил для себя частоту их появления. Одна белая девушка встречалась чаще других, широко посаженные голубые глаза, копна чёрных кудрей — то падающих на лицо беспорядочно, то собранных в хвостики или пучки, а один раз волосы были уложены очень сложно. На этом снимке они с Оливией позировали в вечерних платьях у какого-то роскошного здания, обнимали друг друга за талию и озорно улыбались камере. Лучшие подруги навсегда! Остальные мальчики и девочки появлялись гораздо реже и все они были белыми — кроме одного снимка с братом Оливии и одного с матерью.

На прочном письменном столе учебники и папки были разложены с маниакальной аккуратностью, английский язык, география, французский. Я пролистал их в поисках тайных записок — нашёл только стикеры да множество разноцветных маркеров для выделения текста. Одно было ясно, Оливия не собиралась проваливать выпускной экзамен уровня А. При такой матери её можно понять.

Книжные полки тоже были интересны, внизу книги для подростков вперемешку с настольными играми, выше — Роальд Даль, «Дневник слабака», «Гарри Поттер», затем «Сумерки», «Книга совершенства для девочек», Малори Блэкман и неожиданно «Чрево Парижа» Золя на французском языке в оригинале. Книга выделялась среди остальных и я открыл её — поля были исписаны карандашом, в основном английские переводы сложных слов. Мой французский хуже латыни, а латынь у меня так себе, но даже я понял, что это несколько чересчур даже для ученицы, сдающей на уровень А.

Я вернулся к коллажу и присмотрелся внимательнее, судя по фасаду здания, у которого позировали девушки, фотография Оливии и её лучшей подруги в вечерних платьях вполне могла быть сделана во французском городе. На паре других снимков на заднем плане явно угадывалась архитектура Боз-ар — возможно, тоже Франция. Если бы я находился не в роскошном особняке в Мэйфэр, я бы задумался о возможных маршрутах контробанды. Но богатым детям не нужно самим таскать наркотики через границу. У богатых для этого есть люди, причём одноразовые.

В комнате было две розетки, каждая с клубком зарядок и удлинителей. Я потратил пару минут, чтобы сопоставить их с ноутбуком, принтером, дорогой аудиосистемой, одной запасной зарядкой для «Айфона» и я подозревал, что этот телефон сейчас лежит перед дежурным сержантом в участке Белгравия, и ещё одной — возможно, для телефона другой марки. Я сделал пометку, проверить, какой телефон был у Оливии и сдала ли она его или второй аппарат. На чёрном лакированном подносе на столе лежали скрепки, блок стикеров и россыпь флешек — их я решил оставить специалистам по технической криминалистике из Ньюлендс-парка.

Я сел на кровать, глубоко вдохнул и закрыл глаза.

Я не нашёл ни запрещённых веществ, ни приспособлений для их употребления. Возможно, всё это было спрятано, но если так — следственная группа всё равно обнаружит. Я не ощущал в комнате и никакого остаточного магического следа. Обычно я чувствовал что-то рядом с богами и богинями рек — даже когда они намеренно скрывали свою сущность, — но здесь не было ничего, кроме обычного фона.

Что унаследует ребёнок от союза речного божества и смертного? И от кого именно? Флит был женат на Фейри, но Беверли говорила, что все её дети приёмные. У Оксли была Исида, явно унаследовавшая долголетие откуда-то, а у Эфры — Оберон, которого Найтингейл называл Старым Солдатом. Обратите внимание на заглавные буквы.

А если бы у меня с Беверли были дети, разумеется, сейчас это не обсуждается, какими бы они были? Кроме того, что потрясающе красивыми, конечно. Были бы они ручейками, потоками, ливневыми стоками или просто обычными детьми?

Это напомнило мне позвонить Беверли.

— Привет, детка, — сказала она. На заднем плане я слышал плеск воды о вертикальную поверхность — борт лодки или, скорее, сваю.

Я спросил, где она.

— На острове Ил-Пай-Айленд, — ответила она. — Разбираюсь с одним спором. Эти люди такие наглые! Думают, что купить дом на острове — просто очередная инвестиция.

— А разве нет? — спросил я. Конец Ричмонда/Твикенхэма стал центром хипстеров с тех пор, как большие деньги вытеснили оттуда телевизионщиков и литературных редакторов из Хэмпстеда и Примроуз-Хилл.

— Не-а, — сказала она. — Живёшь на острове посреди реки, особенно

— Я на вызове, — сказал я, очевидно, Беверли ещё не слышала о своей племяннице.

— Жаль, — сказала она. — Я надеялась, что ты согреваешь мне постель.

— Прости, — сказал я. — Слушай, я на работе, прямо сейчас ничего не могу сказать, но тебе нужно связаться с мамой.

— Это по работе? — спросила Беверли. — Или по магической работе?

— Я не знаю, и мне всё равно не положено тебе рассказывать.

— Может, ты сам сможешь ей всё объяснить позже, — сказала Беверли. — Она сказала, что может заглянуть на выступление твоего отца.

О котором я совсем забыл.

— Просто позвони маме, — сказал я. — Это важно.

Беверли пообещала сделать это сразу после того, как разберётся с непокорными островитянами.

А наши дети были бы...? Подумал я после того, как мы повесили трубки. Они бы хорошо плавали?

В этой комнате я больше ничего не узнаю — пришло время отправляться на базу.

Из-за всей этой истории с джазом, подземельем, проклятой машиной, русскими и, давайте не будем забывать про плесень (как бы мы ни старались) — полиция Белгравии сдалась и выделила мне собственный стол в отделе расследований. Я говорю «собственный», но на самом деле я делил его с Гулид и белым констеблем по имени Дэвид Кэри. Ни один из них не был в восторге от такого соседства, особенно потому что стол был рассчитан на двоих.

— О, похоже, это будет то еще дело, — сказал Кэри, когда я устроился рядом. — Не пора ли взять отпуск?

Я ответил, что поздно, но если ему повезёт, Гулид возьмёт всю тяжёлую работу на себя.

— Лишь бы не пришлось снова возиться с этими странными машинами, — сказал он.

Операция получила кодовое название «Мэригольд», и после звонка старшему по делу в канцелярии мне открыли доступ к ХОЛМС. Я ввёл результаты предварительного осмотра комнаты Оливии и загрузил фотографии коллажа со стены. Затем начал искать окончательный список гостей вечеринки, чтобы сравнить с фотографиями. Этим я занимался до тех пор, пока Кэри не указал мне, что актуальный список уже висит на доске вместе с фото. Я сопоставил Альбертину Прайс с одной из фотографий в коллаже Оливии, но больше никого узнать не смог. Спросил Кэри, это окончательный список? Он ответил — ждут показаний.

В коридоре в комнате для допросов Оливия, которая теперь сидела рядом с адвокатом в дорогом костюме и с характерным ливерпульским акцентом, благоразумно решила молчать. Гулид была вне себя. Ппредварительный обыск дома Тайбернов ничего не дал — из шести наборов отпечатков пальцев с упаковки таблеток ни один не совпал с отпечатками Оливии. Более того, ни один из отпечатков из квартиры в «Уан Гайд-Парк» тоже не совпал. Гулид хотела знать, может ли Тайберн магически убирать отпечатки? Я ответил, вряд ли без уничтожения всего остального. Она попросила уточнить у Найтингейла. Я сказал, что уверен, потому что специально составил список современных криминалистических методов и проверял их по очереди на Найтингейле.

— Что-нибудь сработало? — спросила Гулид.

— Пока ничего, — сказал я. — Можно сжечь поверхности на месте преступления, но тогда будет очевидно, что ты это сделал.

— Могу себе представить, — сказала Гулид. Однажды она видела, как я случайно поджарил утку.

Поскольку Оливии семнадцать лет, ей разрешили присутствие взрослого помимо адвоката. Разумеется, она выбрала маму. Ради безопасности Найтингейл тоже должен был быть в комнате для допросов. Учитывая обстоятельства, инспектор Стефанопулос решила присутствовать лично, хотя было неясно, ради статуса отдела или из чистого любопытства. Стефанопулос — невысокая белая женщина с короткой стрижкой «плоский верх», которая никогда не была модной даже в 1980-х. Её лицо всегда казалось слегка нахмуренным. Ходили слухи, что где-то в пригороде у неё большой дом и жена, и сад с курами, и тюльпаны, и радуги, и романы Терри Пратчетта. Но даже если всё это и существовало в действительности, то ничего из этого никогда не пересекало Северную Кольцевую дорогу и уж точно не появлялось в участке Белгравии.

В обычной жизни инспекторы не проводят допросы, однако Оливия заслужила сразу двух. Интересно, чувствовала ли она себя особенной?. Правда, за три часа она не сказала ничего полезного — вот почему инспекторам обычно есть чем заняться помимо допросов. И вот почему, когда доктор Валид позвонил и сказал, что у него есть что показать нам в морге, Найтингейл всё ещё был в комнате для допросов.

Когда я сообщил Гулид о своих планах поехать туда, она попросила взять её с собой.

Я спросил, уверена ли она?

— Это будет дело «Сокола», — сказал я.

— Раз уж я всё равно не могу от этого избавиться, — ответила она, — то лучше хоть что-то узнать об этом.

— Тут не поспоришь.

В старые добрые времена, то есть еще в прошлом году, Найтингейл ожидал бы от меня попытки отговорить её от участия, но теперь наша политика изменилась. В начале года у нас прошло совещание, которое можно было бы назвать «межведомственной стратегической сессией», если бы не то обстоятельство, что это были я, Найтингейл, доктор Валид и доктор Постмартин за чаем в атриуме, где мы пытались понять, как справиться с ростом магии. Поводом стало желание доктора Валида подготовить ассистента с опытом именно в патологии.

— Нужен кто-то, кто разбирается в мозгах лучше, чем в нижнем кишечнике, — сказал доктор Валид, который был всемирно известным гастроэнтерологом.

Он присмотрел перспективного врача из лондонской Больницы Университетского колледжа. Проблема была только в бюджете. Как ни странно, после шести лет учёбы новоиспечённые врачи хотят получать зарплату.

— Гольф-клубы нынче недёшевы, — заметил я.

— Не до гольфа, — сказал доктор Валид. — Подумай лучше о долгах по счетам!

В итоге появилась доктор Дженнифер Вон, невероятно умная белая женщина из Ньюпорта. Она поступила в медицинскую школу, мечтая стать целителем, но обнаружила, что загадка интереснее человека, и ее потянуло вниз, к моргу и карьере паталогоанатома. Я знал о её жизни больше, чем ей бы хотелось, вплоть до случая с почти составленным протоколом за нарушение общественного порядка в торговом центре «Супакарт» в Ньюпорте, потому что сам проводил проверку по базовым стандартам безопасности для госслужащих плюс несколько дополнительных пунктов для того, что полицейские вроде Сивелла

Я не спрашивал прямо, не была ли она или кто-то из её семьи фейри, но подошёл к этому очень близко. Не помогало и то, что у неё был такой валлийский акцент, что казалось, она всегда говорит с сарказмом даже тогда, когда это было не так.

— Мои навыки плавания действительно интересуют столичную полицию? — спросила она во время одного из трёх моих с ней интервью. Я ответил, что она будет удивлена.

— Очень на это надеюсь, — сказала она. — Иначе всё это окажется пустой тратой времени, не так ли?

Если хотите ощутить всю силу её сарказма, попробуйте завести разговор о том, как гипермагическую деградацию ошибочно принимают за цереброваскулярное расстройство — инсульт, аневризма и тому подобное — хотя на самом деле это результат прямого физического повреждения мозга.

— Признаю, многие признаки действительно напоминают те, что мы видим у жертв инсульта, — сказала она. — Но это не повод делать поспешные выводы. Особенно когда у тебя есть такие аккуратно подготовленные срезы мозга для изучения.

К счастью, нас с Гулид не заставили рассматривать настоящие срезы мозга Кристины Чорли, доктор Вон уже подготовила серию изображений и показала их нам на планшете. Ещё лучше было то, что мы находились в мемориальном судебно-медицинском комплексе Иэна Уэста в морге Вестминстера, где есть застеклённая наблюдательная комната — значит, нам не пришлось нюхать тела. Поверьте, это плюс даже при работе со свежим трупом вроде мисс Чорли.

Я представил Гулид докторам Вон и Валиду. Они обменялись рукопожатиями, после чего доктор Валид непринуждённо прислонился к рабочей поверхности, скрестив руки на груди, и стал наблюдать, как доктор Вон знакомит нас с результатами.

— Вот причина смерти, — сказала она, указывая на пятно.

Я поймал взгляд доктора Валида и спросил, аневризма?

— Нет, — медленно ответила доктор Вон. — Это не аневризма. Аневризма возникает из-за ослабления стенки сосуда, она со временем растягивается и, если не повезёт, разрывается, вызывая внутричерепное кровоизлияние. Что, как мы знаем, не очень хорошо для мозга.

— Но это же внутричерепное кровоизлияние! — сказал я. — Я видел такие препараты раньше.

— Возможно. Но оно вызвано не аневризмой, — сказала она, и Гулид посмотрела на меня с жалостью.

Гулид всегда знала, когда стоит промолчать. У неё был удивительный талант просто растворяться в тени, когда ей это было нужно. У каждого свои способы справляться с трудностями — мой заключается в том, чтобы задавать глупые вопросы.

— Но это ведь не естественные причины? — спросил я.

— Видите ли, — сказала доктор Вон, — если посмотреть на этот крупный план — видите, где мозг выглядит губчатым? Это признаки крошечных повреждений ткани мозга.

— Чем они вызваны? — спросил я.

Доктор Валид усмехнулся, а доктор Вон вздохнула.

— Честно говоря, я бы предположила, кто-то вскрыл ей череп, проткнул мозг тонкими иглами, а затем собрал всё обратно — причём безупречно — и вернул на место так, что она ничего не заметила.

— Это кажется маловероятным сценарием, — сказал я.

— Действительно, — согласилась доктор Вон. — В любом случае один из этих уколов задел кровеносный сосуд, что привело к внутричерепному кровоизлиянию — непосредственной причине смерти.

Я спросил, что могло вызвать такие проколы, если не иглы? Доктор Вон одарила меня лучезарной улыбкой.

— Как вы знаете, я пересматривала материалы доктора Валида по аналогичным случаям и знакомилась с «литературой», которую он предоставил. Конечно, справедливости ради надо сказать, у наших предшественников не было современных методов визуализации. Но даже при этом они удивительно расплывчаты в различиях между цереброваскулярными и физическими травмами. Однако они оставили после себя отличные образцы.

Я знал, что целая комната таких образцов хранится в Безумстве, а некоторые из них датируются восемнадцатым веком. В прежние времена считалось хорошим тоном завещать своё тело Безумству вместе с записными книжками, невозвращёнными библиотечными книгами и прочими ценностями — наличными, антиквариатом или хорошей пахотной землёй в Мидленде или окрестностях Лондона. Именно земельные завещания легли в основу благотворительного фонда, который оплачивал работу доктора Вон.

— Только не говорите Хантериану, что у вас есть эти образцы. — сказала доктор Вон при знакомстве с коллекцией Безумства. — А то они тут же пригонят грузовик к вашим дверям!

Теперь она изучала планшет.

— У многих из них видны те же точечные повреждения. Пока рано делать окончательные выводы, но эта картина органического поражения мозга соответствует ранней стадии гипермагической деградации.

— Она была практикующей? — спросил я.

— Или жертвой секвестрации, — сказал доктор Валид.

Секвестрация... Бывают такие ужасные сущности, которые проникают в голову и заставляют натворить дел — как физических, так и магических. Им всё равно, они используют тебя до конца и позволяют умереть. Ведь злоупотребление магией превращает мозг в швейцарский сыр.

Мистер Панч был одной из таких сущностей.

Впрочем, подобные случаи редки. Скорее всего, Кристина была практикующей. Магического таланта как такового не существует, любой может научиться магии так же, как научиться играть на гитаре. Просто попытка сыграть вступление к «Лестнице в небо» вряд ли вас убьёт. По крайней мере, не напрямую. К тому же магия не осваивается сама собой, кто-то должен научить основам — пусть даже это всего три аккорда и энергичный бой по струнам.

Доктор Вон согласилась, секвестрация маловероятна.

— Самоучка? — спросил я.

— Патология не может нам сказать как именно, — ответил он. — Но по довоенной литературе, полностью обученные практики редко наносили себе такие повреждения.

В конце концов, одна из главных целей обучения — не убить себя.

— Значит ли это... — начала Гулид. — ...что она занималась магией в момент смерти?

— Ты сказала слово на букву «м», — заметил я, но Гулид проигнорировала меня.

— Не обязательно, — ответила доктор Вон. — Принятые ею ПМА могли поднять давление настолько, что сосуд, ослабленный органическим поражением, лопнул. Судороги и другие симптомы были лишь сопутствующими факторами смерти.

Наличие предшествующего заболевания не поможет Оливии Макаллистер-Темз, сам факт поставки наркотиков уже является противоправным действием и не может служить оправданием по закону. Всё равно непредумышленное убийство. Всё равно максимальный срок для Оливии — пожизненное заключение, а для меня — жизнь в дерьме по уши.

— Если Кристина была ученицей ведьмы... — сказала Гулид.

— Волшебника. — поправил доктор Валид одновременно со мной, — Практикующей.

Гулид обменялась взглядом с доктором Вон.

—

— Хороший вопрос. — сказал я. — Может быть, стоит спросить об этом её отца?

3. Вождение в состоянии радости

Вопреки тому, что показывают по телевизору, нельзя просто подойти к скорбящему родственнику и начать задавать ему сложные вопросы — ну, разве что вы подозреваете, что это он совершил преступление, и даже тогда от вас ожидают наличия хоть каких-то доказательств. Сначала нужно согласовать допрос со старшим следователем или с инспектором, отвечающим за тактическое руководство — а в данном случае это была Стефанопулос. И она хотела знать почему.

— Есть некоторые свидетельства, что Кристина Чорли могла быть практикующей, — сказал я и объяснил выводы доктора Валида и Вона, что привело к тому, что Стефанопулос задала те же вопросы, что и я. Так что я поделился с ней тем же отсутствием ответов, которые получил от докторов Валид и Вон — в полиции это называется «фокусировка информации». Сначала вы определяете, чего не знаете. Следующий шаг — найти подходящего типа и допрашивать его, пока не получите ответы. В старые времена нас не слишком волновало, имеют ли эти ответы хоть какое-то отношение к фактам, но сейчас мы стали гораздо придирчивее.

Стефанопулос отправила нас в офис Сивелла.

— Да. Ладно, — сказал он. — Но это должно быть сделано с долбанной тактичностью и дипломатизмом.

***

На самом деле Мартин Чорли жил не в Лондоне, а за пределами М25, в доме священника XVIII века стоимостью два миллиона фунтов рядом с Хай-Уиком. К счастью, мне и Гулид не пришлось тащиться по М40, потому что мистер Чорли, официально опознавший свою дочь утром, уже перебрался на работу в Сити. Он наотрез отказался от офицера по связям с семьёй — многие так делают — но уже дал показания сразу после опознания. Для полицейских «близкий родственник» часто рифмуется с «главным подозреваемым», так что мистеру Чорли уже был посвящен довольно большой раздел в ХОЛМС. Из него мы с Гулид получили все ключевые детали, дата рождения, школа, университет, история работы, большой семейный дом и дополнительная квартира председателя над офисом на Литтл-Бритен.

— Что, нет виллы в Тоскане? — спросил я.

— Он предпочитает Америку, — сказала Гулид, просматривавшая двадцатилетнюю историю путешествий. — Вашингтон, Нью-Йорк, Майами, пара поездок в Атланту — большинство из них связаны с работой.

Как и поездки в Берлин, Париж и Женеву — в качестве председателя некоего Фонда общественной политики. Была полезная пометка от того, кто проводил первичную проверку, «Влиятельный аналитический центр, будьте осторожны». Я проверил адрес, и мы с Гулид отправились испытывать на прочность свои навыки деликатного общения.

К обеду ветер усилился, и на Ладгейт-Хилл курильщики во время перерыва жались под ненадёжными навесами — такими их делают на современных зданиях, чтобы отпугнуть бездомных, — пытаясь получить дозу никотина до того, как наступит переохлаждение.

Движение в Сити в дождь всегда раздражает, и Гулид тоже была раздраженной, после того как мой объездной манёвр вокруг собора Святого Павла поставил нас за фургоном доставки «Окадо» на двадцать минут. К счастью, он свернул до того, как мы добрались до Ротонды, и мы быстро объехали Музей Лондона и въехали на тот кусочек Литтл-Бритен, что тянется вдоль Постманс-парка.

В парке деревья ещё не сбросили большую часть листвы, улица была узкой и тенистой, пахло мокрой травой, а не бетоном, как в остальном Сити. Офис располагался в здании середины викторианской эпохи, чьи флорентийские изыски не могли обмануть никого, кроме самого здания. У двери была латунная табличка с надписью «Фонд общественной политики», а за дверями — прохладный голубой мраморный холл и молодая, белая женщина странно вытянувшаяся за стойкой регистрации. Поскольку это не лучшая практика, мы не стали звонить заранее для записи. Это дало Гулид возможность подразнить секретаршу, не показывая удостоверение сразу после того, как представилась.

Выражение лица секретарши прошло классический трёхэтапный поворот от тревоги к подозрению и, наконец, остановилось на профессиональной дружелюбности, когда она подняла трубку и сообщила кому-то на другом конце провода, что «полиция» прибыла для разговора с мистером Чорли. Позже мы сошлись во мнении, что хотя она и потеряла очки за неуверенность в идентификации нас как полиции, в целом это было неплохое выступление.

— Определённо в верхней половине турнирной таблицы, — сказала Гулид, пока мы ждали, когда нас проводят наверх.

Офис Мартина Чорли был тщательно спроектирован так, чтобы не казаться претенциозным, лакированные половицы, разномастные коврики, кожаный диван из «Джон Льюис» и стеклянный стол — я знал, что он из «ИКЕЯ», потому что сам присматривался к такому для своей техно-пещеры.

Сам Чорли был примерно моего роста, в целом стройный, но с намечающимся животиком, который скоро заставит его проводить гораздо больше времени в спортзале. Волосы тёмно-каштановые, стрижка консервативная, глаза бледно-серые и близко посаженные. Судя по складкам, на нём были вчерашние брюки от костюма — времени переодеться не было, но свежая бледно-голубая рубашка со следами от упаковки. Новенькая, в упаковке, догадался я, хранится в офисе на случай чрезвычайных ситуаций.

Он предложил нам кофе, мы отказались. Обычно вы соглашаетесь на напиток только если собеседник сам его готовит — это создаёт ощущение нормальности — или если вы сами готовите кофе, тогда у вас есть отличный шанс пошарить на кухне. Он сам взял бутылку воды «Хайлэнд Спринг» со стола и жестом пригласил нас сесть на чёрный кожаный диван, а сам осторожно опустился в кресло из того же комплекта. Я заметил, лицо у него серое, под глазами тени.

Я начал осторожно — объяснил, что это обычное дополнительное интервью для прояснения деталей — но не успел закончить первую фразу.

— Я слышал, вы кого-то арестовали, — сказал он. Говорил он с нарочито приглушённым аристократическим акцентом — тем самым «стандартом Би-би-си», который был нормой до того, как на радио разрешили региональные диалекты.

В полицейском интервью есть непреложный закон, информация должна течь только в одну сторону. Но с горюющими родителями надо быть особенно аккуратным, иначе они могут написать в «Телеграф». Или кто-то вроде Мартина Чорли позвонит редактору домой.

— Задержание действительно произведено, — сказал я. — Как оно связано со смертью вашей дочери — пока неясно.

Он мрачно кивнул и сделал глоток воды.

Я подождал, вдруг он спросит кого именно арестовали? Когда он этого не сделал, я вернулся к

Найтингейл определял «практикующего-одиночку» как «того, кто практикует магию без санкции Безумства». Поскольку единственные санкционированные практики сейчас — это я и он сам, я указал ему на то, что это определение не слишком полезно. Кроме того, ещё оставались маги старой школы, несмотря на то что они «удалились от дел», при необходимости всё ещё могли практиковать. Не говоря уже о всех Реках, русских ночных ведьмах, фейри, полу-фейри — и кто знает каких ещё разновидностях фейри — которые бегают вокруг и делают вещи подозрительно похожие на магию.

Так мы уточнили определение до «того кто практикует магию нарушая спокойствие Короны» и начали разрабатывать серию тонких инструментов для определения того, не баловался ли кто-то из близких чем-то метафизическим ради забавы или выгоды.

— Вы замечали какие-нибудь недавние изменения в поведении Кристины? — спросил я. — Какие-нибудь внезапные новые интересы?

— Ей семнадцать лет, — сказал он. — Так что да, много внезапных интересов.

Он повернул голову к окну и глубоко вздохнул.

— Что-нибудь из этого особенно примечательно? — спросил я.

— Что-нибудь из чего? — Он повернулся обратно к нам.

— Что-нибудь из новых интересов, — сказала Гулид с ноткой уважительного любопытства. Это был её коронный приём. По легенде она однажды добилась признания от насильника просто проявляя сочувствие и иногда кивая.

«Лично я бы прибила его яйца к стулу», — сказала Стефанопулос.

Ах, старые добрые времена, подумал я.

Мартин Чорли сдался.

— История, — сказал он. — Она начала много читать по истории. Я счёл это немного странным, потому что она не изучала историю на уровень A.

Он был туманен относительно того, на какой период и какое место был сосредоточен её интерес, и я видел, что если давить дальше, он просто разозлится. Так что я отпустил эту тему. Тактичность и дипломатия, всё такое.

Команда специалистов по поиску улик уже перевернула комнату Кристины Чорли в Святом Павле я сделал пометку ознакомиться с их отчётом и посмотреть, что было у неё на полках.

Мартин Чорли сказал, что большинство интересов его дочери казалось сосредоточено вокруг её телефона.

— Мне и в голову не приходило спросить, — сказал он. — Я был просто рад... — Он осекся, и его губы тронула невесёлая усмешка, — Просто не пришло в голову спросить.

— Было ли необычным для Кристины оставаться в городе на выходные? — спросила Гулид.

— Я полагаю, меня уже спрашивали об этом раньше, — сказал мистер Чорли.

— Простите, сэр, — сказала Гулид. — Уточнение хронологии критически важно, а мы обнаружили, что люди иногда вспоминают больше, когда отдаляются от инцидента, каждая мелочь помогает.

Мы также обнаружили, что люди склонны забывать, какие именно ложные сведения они сообщили предыдущей группе полицейских. Но либо у мистера Чорли была исключительная память, либо его более раннее заявление о том, что он думал, будто его дочь остановилась у подруги Альбертины Прайс, было правдой.

— Обычно она останавливалась у Альбертины, когда проводила выходные в городе, — сказал он.

— Она когда-нибудь оставалась у кого-то ещё? — спросила Гулид.

— Насколько мне известно, нет, — сказал мистер Чорли. — Бывали ночёвки у подруг, сами понимаете. Девчачьи дела. Я подумывал отслеживать её телефон, но не хочется же быть навязчивым, верно? После смерти жены мне было довольно сложно найти правильный баланс, чтобы быть и отцом, и матерью одновременно.

Гулид понимающе кивнула.

Мать Кристины погибла три года назад в ДТП на A355 недалеко до развязки с M40, она не справилась с управлением своего «Мерседеса» С-класса и выехала на встречную полосу. Согласно отчёту о происшествии, в крови у неё было в четыре раза больше допустимой нормы алкоголя, но поскольку никто другой не погиб, коронер проявил снисхождение и признал смерть несчастным случаем.

Как вы думаете, стоило?.. — спросил мистер Чорли, — Быть для нее наседкой?

Гулид вздохнула с видом «что тут поделаешь» и сочувственно посмотрела на него.

— У неё когда-нибудь возникали проблемы с телефоном? — спросил я.

Это вызвало у него хмурый взгляд.

— Что вы имеете в виду под проблемами? — уточнил он.

— Она часто теряла или говорила, что разбила телефон? — переформулировал я. — Чаще, чем можно было бы ожидать?

— Вы думаете, она их продавала? — спросил Мартин Чорли. — Ради денег на наркотики?

На самом деле я думал, что она могла уничтожать их силой своей магии, но чувствовал, что говорить об этом было бы нарушением правил Сивелла о тактичности и дипломатии. Кроме того, я наблюдал за реакцией мистера Чорли — искал хоть какой-то намёк на то, что он понимает, почему повреждённые телефоны могут быть важны. Но он был в основном сбит с толку и опечален.

Быть дотошным — это одно, а быть жестоким — совсем другое, поэтому я быстро прошёлся по остальным вопросам. Гулид уловила мой намёк и не стала задавать дополнительных вопросов.

— Удалось что-нибудь полезное узнать? — спросила она, когда мы снова вышли под дождь.

— Не особо, — ответил я.

— Я так и подумала.

Полезно это было или нет, всё равно нужно было оформить отчёт, во-первых, с научной точки зрения отрицательный результат — тоже результат, во-вторых, кто-то умнее тебя может заметить связь, которую ты упустил и в-третьих, случись пересмотр дела — важно хотя бы выглядеть компетентным. Поэтому мы вернулись к нашему общему столу в Белгравии и сделали всё как положено.

— Тебе не кажется странным, что у него только один? — спросила Гулид.

— Один кто?

— Один ребёнок, — пояснила она. — У богатых обычно по трое-четверо.

— Не думаю, что это обязательно, — сказал я и тут же кое-что вспомнил. — Мы ведь ещё не говорили с нянями?

Согласно доске в офисе, Отдел по расследованию убийств опознал пятерых детей с вечеринки, двое остались неопознанными — если мы правильно посчитали. Одного из них — «Род Кроуфиш или как-то так» — констебль Кэри предварительно определил как Родерика Кроуфорда, тоже из Вестминстера и того же года рождения, что и Джеймс Мюррей. Он собирался ехать в Примроуз-Хилл, чтобы опознать его вместе с новым констеблем по имени Фергус Райан.

— Фергус Райан, — повторил я. — Серьёзно? Откуда он?

— Из Редбриджа, кажется.

У троих из этих детей, в отличие от Кристины, были младшие братья или

— Вот видишь, — сказала Гулид. — Большие семьи.

Все няни уже были вызваны для дачи показаний, но я подумал, что у Кристины Чорли наверняка была няня в детстве, а «слуга всегда знает о хозяине больше, чем хозяин о слуге» — верно сказано, пусть я и не мог вспомнить кем. Найти их, не привлекая внимания мистера Чорли, будет непросто, поэтому я предложил это как дальнейшее действие в своём отчёте в надежде, что Стефанопулос поручит это кому-нибудь другому.

Как только я сдал отчёт в канцелярию, я отправился искать Найтингейла. Я нашёл его внизу, в кабинете Стефанопулос, он читал распечатку, которую кто-то любезно для него подготовил.

— Есть успехи? — спросил он, поднимая взгляд.

— Не особо, — сказал я и вкратце рассказал ему об интервью, своих идеях насчёт бывших нянь и осмотра комнаты Кристины в доме в Хай-Уикоме.

— Я займусь этим, — сказал Найтингейл. — У тебя ведь намечено семейное мероприятие?

— А как насчёт Тайберн? — спросил я.

— Они отпустили Оливию под залог больше часа назад, — ответил Найтингейл. — Она должна вернуться сюда завтра утром. Мне показалось, что Сесилия восприняла это довольно спокойно. Учитывая обстоятельства. Думаю, сегодня ночью нам не грозят катаклизмы на Тайберн.

— Она изменила показания?

— Нет, — сказал Найтингейл. — Она по-прежнему утверждает, что это она предоставила наркотики, которые привели к смерти Кристины. Хотя, честно говоря, я не верю ни единому её слову и, что важнее, Мириам тоже не верит. Не говоря уже о том, что она удивительно туманно описывает, где вообще их достала. — Он кивнул на стол Стефанопулос. — Мириам сказала, что вернётся позже, если тебе понадобится её помощь.

Не помогало и то, что не было никаких вещественных доказательств её причастности к делу, кроме самого факта присутствия на вечеринке. Это наверняка беспокоило Стефанопулос, но я сомневался, что если бы Оливия была семнадцатилетней девчонкой из какого-нибудь района попроще, мы бы тратили столько времени на это дело. У нас было признание, и, подозреваю, мы бы предъявили ей обвинение и оставили разбираться с этим Королевской службе уголовного преследования.

— У меня была минутка проверить родителей по нашим спискам, — сказал Найтингейл.

То есть проверить, не числились ли они членами обеденного клуба «Крокодильчики» во время учёбы в Оксфорде. В отличие от других подобных клубов, этот предпочитал не громить рестораны, а изучать магию под руководством бывшего коллеги Найтингейла по имени Джеффри Уиткрофт. Тем самым он нарушил закон и, что ещё важнее, неписанные правила Безумства. Ему невероятно повезло умереть в своей постели до того, как Найтингейл об этом узнал.

У нас было несколько списков имён в работе. Первый — с подтверждёнными членами начала 1980-х, предоставленный леди Тай, которая в то время получала свой диплом с отличием. Второй — с подозреваемыми в членстве с конца 1950-х и позже, собранный из разных надёжных источников. А еще — люди, которые могли быть членами или были близкими или знакомыми тех, кого мы знали как членов. Как вы понимаете, последний список был огромным и охватывал практически всех, кто учился в Оксфорде после Второй мировой войны. Неудивительно, что Мартин Чорли и Альберт Прайс были в этом списке: Прайс учился в старом колледже Магдалины, где преподавал Уиткрофт, а Чорли был в Ориеле. Одно критическое пересечение было во время учёбы Чорли с Робертом Вайлем, который сейчас отбывал пожизненное за убийство неопознанной женщины. Его поймали, когда он сбрасывал тело в лесу возле Кроули. Мы были уверены, что он связан с «Крокодильчиками», так же как и в том, что он не убивал эту женщину, но доказать ни того, ни другого не могли.

А «Крокодильчики» породили Альберта Вудвилла-Генри, также известного как Первый Безликий, который творил неописуемые вещи с людьми в Сохо в 1960-х, а затем помог другому человеку, который тоже скрывал своё лицо. Я встречался с этим новым парнем пару раз, и он чуть не убил меня оба раза. А Найтингейл, который, как я точно знал, выходил один на один против пары «Тигров», не был уверен о том, кто из них выйдет победителем в честном бою.

Не то чтобы мы собирались доводить дело до честного боя, мы всё-таки полицейские.

Связи пока были довольно шаткими — отцы жертвы и её лучшей подруги оба учились в престижном университете. «Алло, редакция? У нас сенсация!» И кому-то придётся всерьёз зарыться в данные, чтобы выяснить, есть ли там что-то поглубже. Догадайтесь с трёх раз, кому. Но только не сегодня.

— Вы уверены, что у меня есть на это время? — спросил я у Найтингейла.

— Я заверил твою мать, что если ты не появишься, это будет не моя вина, — ответил он.

— Вы говорили с моей мамой?

Найтингейл усмехнулся — у него удивительно озорная усмешка.

— Как твой... — он сделал паузу, как всегда в этом месте. — Как ответственный за твоё ученичество, я обязан держать твоих родителей в курсе твоих успехов.

Он заметил выражение моего лица.

— Только в самых общих чертах, — быстро добавил он. — Для успокоения.

— Вы и с моим отцом говорили?

— Да, я говорил с твоим отцом, — сказал Найтингейл.

— И?

— Я и не знал, что Табби Хейз был ещё и виртуозом на вибрафоне. На самом деле, он однажды играл с Чарльзом Мингусом именно в этом качестве.

Я почувствовал облегчение, по крайней мере, мой отец неизменно не интересовался моей карьерой.

— Постойте, — сказал я. — А о чём именно вы говорили с моей мамой?

— Она проявила большой интерес к семье Темз, — сказал Найтингейл.

Я подавил желание свернуться клубком и спрятаться под столом Стефанопулос.

— Я так понимаю, об внезапной переработке не может быть и речи? — спросил я.

— И поссориться с твоей матерью? — сказал Найтингейл. — Ну уж нет!

***

Если живёшь у реки, говорит Беверли, то тебя обязательно затопит — это издержки ведения дел, цена, которую платишь за благословение вод. Значительная часть лондонского боро Барнс расположена внутри северной петли Темзы, протянувшейся от моста Патни до места, где железная дорога пересекает реку. Однажды, говорит Беверли, они с мамой собираются отрезать эту петлю у основания и сделать один большой остров. Я спросил, когда она думает, что это произойдёт, а она

— Рано или поздно, — сказала она.

Ничто так не заставляет почувствовать себя ничтожным, как когда твоя девушка рассуждает в геологических масштабах.

«Бычья голова» стоит в безопасности над искусственной насыпью на южном берегу реки, на расстоянии ширины дороги от воды. Сразу за углом от дома, где Холст сочинял «Планеты», — я знаю это, потому что на доме есть синяя табличка, а Бев однажды заставила меня полчаса ждать, пока она проверяла каких-то троллей поблизости.

Сам паб — это особняк начала викторианской эпохи с французскими окнами и коваными балконами, чтобы создать тот самый сексуальный новоорлеанский стиль. Несмотря на то что его зажали более поздние постройки, он сохранил внутренний двор и каретный сарай сзади — там теперь и играют джаз. Коулмен Хокинс играл в «Голове», как и многогранный Табби Хейз, любимый моим отцом и Найтингейлом, пока в начале 1970-х не отправился на тот свет. Среди других великих гостей были Шорти Роджерс, Бад Шэнк и Бен Уэбстер. А во время джазового возрождения нулевых восходящие звёзды вроде Джейми Каллума и Саймона Спиллетта сделали «Бычью голову» модным местом, чувак. Мой отец играл здесь в прошлом, а теперь это было начало его четвёртой попытки стать джазовой звездой — насколько бы далеко это ни зашло. Это был также дебют его новых зубов, оплаченных мной с помощью кампании на «Кикстартере» и того, что осталось от моих сбережений.

Я был там, когда он проверял свою новую амбушюру, смотрел, как он поднёс трубу к губам, нервно облизнул их языком и выдул одну чистую ноту. Я видел, как он остановился и с недоверием посмотрел на свою трубу, потом на мою мать, которая зажала переносицу, чтобы скрыть слёзы. Затем он улыбнулся мне — и в этот момент, только в этот момент, я простил ему всё, всё — потому что теперь я знал, как выглядит настоящая радость, и я был частью этого.

Это чувство быстро прошло в последующие дни, но музыка осталась, и моя мать была счастлива.

Меня меньше радовало количество внимания, которое выступления моего отца привлекали в деми-монде, но, как заметил Найтингейл, это была моя собственная вина.

— Ты ведь настоял на том открытом дне в Кастер-брук, — сказал он. — Выступление твоего отца явно произвело впечатление.

Вот в чём беда с полицейской работой в любом сообществе — люди, как ни странно, начинают ждать, что ты станешь частью этого сообщества. К счастью, соул-джаз моего отца был недостаточно готичен для самых диких берегов деми-монда, так что я ожидал довольно высокий коэффициент обычного к странному.

Уже стемнело, когда я припарковался на набережной, холодный ветер дул вверх по руслу Темзы, угрожая дождем. Начинался прилив, я чувствовал, как Темза гонит воду вверх по течению и плещется набегая на гальку. Я приехал достаточно рано, Беверли всё ещё была в главном баре.

Я заметил её у окна — она махала мне. На ней был фиолетовый вязаный топ с вырезом настолько широким, что соскальзывал с плеча, дреды она стянула назад фиолетовым шерстяным шарфом в тон. На спинке стула висела куртка цвета бычьей крови. Ей удалось занять столик, несмотря на толпу, и даже оставить для меня свободное место. Как только я сел рядом с ней, незнакомец поставил передо мной полпинты лагера и ушёл.

— Ты хоть платишь за это? — спросил я.

Она наклонилась и прошептала мне на ухо:

— Так близко к приливу я не уверена, что смогла бы их остановить.

Потом она поцеловала меня в губы и представила остальным за столом. Она привела пару своих белых подруг из Куин Мэри, где она начала изучать... слушать курс экологии. Она продала это матери соусом того, что хоть это и не юриспруденция или медицина, но немного похоже на инженерное дело — если прищуриться. И даже Леди Тай не могла придраться к Куин Мэри с точки зрения университетского снобизма. Среди друзей Бев были Дуглас — он был бы ходячим клише хипстера, если бы смог отрастить бороду — и Мелани, из тех круглолицых энергичных людей, которые производят впечатление, что лишь усилием воли удерживаются от того, чтобы не запрыгать по комнате. Однажды я спросил Беверли, говорила ли она им, что она богиня не самой маленькой реки Южного Лондона? Она ответила, конечно же да.

— И? — спросил я.

— Они думают, что я какая-то нью-эйдж чудачка, — сказала она. — Дреды помогают.

Беверли говорила, что люди цепляют первый более-менее подходящий ярлык — неважно, подходит он или нет.

— Слишком много сил объяснять им обратное, разве нет? — сказала она. — К тому же тогда придётся объяснять всякое... А разве мы не должны держаться тише воды?

Потом она выдала фразу в стиле Найтингейла, «Я соблюдаю соглашения и стараюсь не пугать лошадей».

У Беверли было полно друзей в университете, но только эти двое интересовались джазом. Не настолько, чтобы знать моего отца без Википедии, но всё же интересовались.

— И это ради благого дела! — сказала Мелани. Для меня это было новостью, поэтому я посмотрел на Беверли.

— Помощь пострадавшим от лихорадки Эбола! — сказала она.

Помощь маминой родне, подумал я. Но поскольку та составляла как минимум четверть населения Сьерра-Леоне, то считай, всё так и было. И, кстати, было странно — для женщины из народа фула у неё было подозрительно много родственников среди темне и сусу.

Мелани сказала, она всегда хотела работать где-нибудь вроде Сьерра-Леоне после получения диплома — там она могла бы действительно изменить мир к лучшему, что я думаю?

— Пляжи во Фритауне потрясающие! — сказал я. Это вызвало у неё непонимающий взгляд.

Но долго подшучивать над белыми людьми нельзя, вселенная обязательно тебя накажет — в моём случае это случилось, когда моя мать вошла в главный бар, заметила меня и помахала рукой.

Она была одета как с фотографии из прошлого, чёрный свитер с высоким воротом и серые брюки. На шее висели несколько толстых золотых цепей. Я был поражён тем, что они пережили тяжёлые времена семьи, а ещё у неё был качественный парик в стиле восьмидесятых. Не хватало только берета.

Когда я подошёл к ней, она чмокнула меня в обе щёки по-континентальному — это было просто странно.

— Питер кам я а ван ток ту ю(Питер, иди сюда, я хочу поговорить с тобой), — сказала она.

Я вздохнул и позволил увести себя в

— Ю эн Беверли дон бин фо лэй даун виз ич азра?(Ты и Беверли уже спите вместе?)— спросила она.

— Маааам! — проныл я.

— А хоп сай ю дэ юз протекшн оо.(Я надеюсь, вы предохраняетесь.)

— Конечно, мы предохраняемся, — сказал я. — И это не твоё дело.

— Ю гет фо тэйк тим эн би кеэфул!(Вы должны быть осторожны и внимательны.)

— Мы всегда осторожны!

Моя мама вдруг посмотрела разочарованно.

— Со ю ван тел ми сей э го тэй бифо а си ми гран пекин дем?(То есть ты хочешь сказать, что пройдёт немало времени, прежде чем я увижу своих внуков?)— спросила она.

— Не уверен, что мы уже на той стадии...

— Бат Анти Кади эн борбор гет ту пекин дем олрэди.(Но у тёти Кади и её парня уже двое.)— сказала мама.

— Знаю! Ты заставила меня пойти на крестины! Помнишь?

— Эн ю биг фо рам.(А ты уже большой.)

— А у него больше свободного времени, — сказал я.

— Э беттэ фо борн пекин уэй ю янг!(Лучше рожать детей, когда ты молод.)— сказала мама. — Это научно доказано.

— Да, мам.

— Ай го лук афта дем.(Я бы за ними присматривала), — сказала она.

— Что?

— Ю борн нау а го менд дэм.(Если вы родите сейчас, я буду с ними нянчиться), — сказала мама. — Так вы оба сможете заниматься своими делами.

Я вдруг задумался, умеет ли моя мама плавать и решусь ли я рассказать Беверли об этом предложении. Не-не-не, подумал я, сейчас это не очень хорошая идея.

К счастью, пришло время выходить через боковую дверь и следовать за чёрной стрелкой, нарисованной на белых кирпичных стенах с надписью «Джазовая комната». По словам моего отца, помещение только что отремонтировали, и акустика стала намного лучше, хотя он скучал по прежнему роялю.

— Джо Харриотт был бы в восторге, — сказал он.

Несмотря на свою роль в истории джаза, это было небольшое пространство с собственным баром и треугольной сценой в углу напротив входа. Бев позаботилась о том, чтобы оказаться в первом ряду, а её друзья нервно держались позади. Она оглянулась на меня через плечо, глаза у неё были тёмные, лукавые, а уголки красивого широкого рта приподнялись в усмешке. Но я хотел остаться у двери — так я мог следить за тем, кто входит.

Волшебники из Безумства или Общества Мудрых, как их называли в те времена, когда над ними нельзя было посмеяться в «Твиттере», так и не научились по-настоящему понимать деми-монд — странное сообщество людей и существ, связанных с магическим миром. Следуя типичной для XVII–XVIII веков мании всё классифицировать, они много рассуждали о пропорциях человеческой и благой или неблагой крови фейри и придумывали названия для всего этого. Большая часть этих теорий была столь же полезна, как учение о светоносном эфире, но это объясняло, почему в некоторых лондонских пабах назвать кого-то гоблином — верный способ получить по лицу. И всё же после двух с лишним лет в Безумстве я обычно узнавал их с первого взгляда.

Этого я узнал сразу, как только он вошёл. Невысокий молодой белый мужчина с острым подбородком и рыжими волосами, зачёсанными назад с гелем. На нём был твидовый пиджак поверх чёрной футболки, штаны в стиле «зомби-хантер» и походные ботинки. Не «Мартинсы», отметил я, а что-то швейцарское, армейское. Я сразу понял, что он хотя бы частично фейри и не из благих. Отчасти благодаря опыту полицейского, отчасти из-за выражения невинного блаженства на его лице, но в основном потому, что в последний раз я видел его, когда он пытался клеить мою тринадцатилетнюю кузину, после чего я провёл по нему полную проверку.

Его звали Рейнард Фоссман, и он был неприятно рад меня видеть.

Он вскинул свою трость в приветствии, я заметил, что она из гикори, а набалдашник — отполированный узел корней. Я подумал было задержать его за ношение оружия, ведь оно не обязательно должно быть таковым по сути — важен же умысел.

— Мистер Фоссман, — сказал я.

— Отлично, — сказал Рейнард и одарил меня лисьей улыбкой. — Вы меня помните.

— Да, помню.

— А как ваша очаровательная кузина? — спросил он. — Надеюсь, всё так же прекрасна?

— Что вам нужно? — спросил я.

— О, мне нужно многое, — сказал Рейнард. — Но в данном случае у меня послание для вашего наставника.

Людям не нравится, когда вы не реагируете на подобное дерьмо. Они могут разозлиться и выйти из зоны комфорта — иногда это приносит полезную информацию или даёт повод арестовать их за нападение на полицейского. Я изобразил самое безразличное выражение лица, но он только склонил голову и посмотрел на меня оценивающе. У него была репутация хитреца — и не только хитреца.

— Передайте ему, — сказал Рейнард, — что я могу свести его с одним человеком, у которого есть вещь, которую он, возможно, захочет купить.

— Что за вещь?

— Последний гроссбух Джонатана Уайлда, — сказал он.

— И что? — спросил я.

— Вы ведь знаете, кто такой Джонатан Уайлд? — спросил Рейнард.

Джонатан Уайлд — самопровозглашённый Генерал ловцов воров. Он прославился тем, что устранил посредников в криминальной цепочке, организовав кражу вашего имущества, его сбыт и последующий возврат вам же. Это была гениальная схема: если вы хотели вернуть своё добро, вам приходилось иметь дело с ним. А если вы были вором и не хотели сотрудничать — вас ждала долгая прогулка к короткой верёвке виселицы Тайберн. Конечно, дело было в XVIII веке, когда джентльмен мог хорошо поужинать, провести время в компании профессиональных дам, а на оставшуюся сдачу с пяти фунтов подкупить судью Высокого суда.

— Он из One Direction? — спросил я.

Рейнард театрально вздохнул и протянул мне визитку.

— Просто убедитесь, что передадите это Найтингейлу, — сказал он и, лишь на мгновение приподняв воображаемый цилиндр перед моей матерью, выскользнул обратно.

Я посмотрел на его карточку, плотная белая бумага высокого качества, стилизованная

— Ах, — сказал Найтингейл, когда я вышел на улицу и позвонил ему. — Это действительно предмет, который мы могли бы захотеть приобрести.

На языке Найтингейла это означало, хватай обеими руками.

— Нам нужно будет обсудить это завтра.

***

Позже вечером мой отец и его «Добровольцы» заиграли The Sidewinder, и я получил целых тридцать секунд удовольствия, наблюдая за тем, как движется Беверли, прежде чем она вытащила меня танцевать. Когда сет закончился, она обняла меня и поцеловала, от неё пахло свежескошенной травой и нагретым воском для машин — как от старых шезлонгов и садовых шлангов, как от жаркого летнего дня в лондонском саду.

В наши дни моя мать не разрешает отцу задерживаться после концерта. Я посадил их в «Убер», а сам присоединился к «Добровольцам», их девушкам и парням, а также к Беверли и её друзьям в баре. Управляющий «Бычьей головы» был поклонником моего отца так же долго как и моя мать, поэтому нас пригласили на закрытую вечеринку с выпивкой по себестоимости. Группа — или хотя бы Дэниел и Макс — предсказуемо восприняла это как вызов, так же поступили их друзья и друзья Беверли — музыканты и студенты. Казалось бы, управляющий должен был знать к чему это приведет.

— Учитывая, какой он тощий парень, — сказал Джеймс после того, как парень Дэниела осушил очередную пинту «Гиннесса», — поневоле задаёшься вопросом, куда всё это девается?

Джеймс был барабанщиком, по традиции именно его фургон группа использовала для поездок — что вызывало некоторые трения.

— Не хочу прибегать к национальным стереотипам, но я тут просто умираю от жажды! — сказал он, многозначительно глядя на Дэниела и Макса. Они были менее чем сочувствующими.

— Тебе стоило взяться за саксофон! — сказал Макс.

— Ты посмел это сказать только потому что сам пьян как сапожник! — ответил Джеймс. — В мире полно желающих играть на саксофоне, но джазовые барабаны — это призвание!

Друзья Бев пытались пить наравне с джазменами. В результате их пришлось буквально загружать в фургон Джеймса вместе с остальной группой и всеми прихлебателями. Джеймс торжественно пообещал доставить их до места жительства в целости и сохранности. Когда фургон, покачиваясь, тронулся, я заметил, что его подвеска заметно просела под весом лишних пассажиров, и понадеялся — как оказалось, иронично по отношению к себе — что их не остановят.

У реки было ветрено, холод пробирался под куртку. Был прилив, и я почти физически ощущал, как мать Беверли хлещет по набережной, выискивая трещины — не из злости, вы же понимаете, просто делает то, что ей свойственно, — так что меня не удивило, когда Бев вскочила на парапет и начала раздеваться.

Она обернулась ко мне, на ней остались только трусики и красный шёлковый бюстгальтер, который я точно знал, она стащила у своей сестры Эффры и который был ей мал на два размера.

— Догоняй! — крикнула она и прыгнула в реку.

Я собрал её одежду и бросил на пассажирское сиденье «асбо», после чего отправился по Хай-стрит Барнса с высокой, но совершенно законной скоростью. Я подумывал включить мигалку, но это было бы жульничеством. И я бы все равно приехал раньше неё, если бы меня не остановила пара патрульных на Кингстон-роуд «по подозрению», пришлось показать удостоверение.

— О чём вы думали? — спросил я. — Я на «Форд Фокус» — что вас смутило? Цвет?

Я уже перестал использовать оранжевый «асбо» для скрытой работы по очевидным причинам, теперь это была моя машина для личных поездок.

— Если честно, — сказал один из патрульных, — Вы выглядели черезчур радостным — это вызвало подозрения.

Я оставался вежлив, но номера их жетонов записал, потому что... кто его знает?

«Вождение в состоянии радости», — подумал я. — Это что-то новенькое.

Впрочем, благодаря этому, Беверли уже ждала меня в постели, когда я приехал.

4. Участие присутствующих обязательно

На следующее утро настала моя очередь выскользнуть из постели, оставив Беверли дремать под одеялом — виднелись только её дреды, рассыпавшиеся по подушке. На телефоне меня ждало сообщение от Стефанопулос, «Мой офис в 7, допрос Альбертины Прайс».

Полиция отлично разбирается в оттенках давления, которые может оказать, от завуалированной угрозы «дружеской беседы» до утреннего визита с тараном, фургоном спецназа и съёмочной группой документального фильма. Если вас просят явиться в участок с утра пораньше, чтобы «уточнить предыдущие показания», это сигнал, копы считают, что вы врёте, но дают шанс исправиться. А ещё это намёк, что разумный человек прихватит с собой адвоката — так, на всякий случай.

То, что Альберт Прайс, неоднократный финалист Букеровской премии и частый гость на «Радио 4», решил сам представлять интересы дочери, говорит о многом. Он настолько часто появлялся в «Бродкастинг Хаус», что ему выдали постоянный пропуск.

Стефанопулос и Сивелл, тонко чувствующие нюансы общения с потенциальными подозреваемыми ради выжимания из них улик, решили отправить меня одного.

Обычно с богатыми и влиятельными работают по протоколу ПНД - «Получение Наилучших Доказательств», что подразумевает уютную комнату с мебелью и подушками в пастельных тонах, чтобы уязвимые свидетели чувствовали себя комфортнее. Но либо все такие комнаты были заняты, либо Стефанопулос действительно читала «Грязное ремесло» — номинированный на Букера роман Прайса о преступлении и наказании. По мнению «Таймс Литерари Сапплемент», там мастерски перевёрнута идея Достоевского, человек, убивший жену от отчаяния, оказывается моральнее продажных детективов, идущих по его следу. По совершенно не связанному с этим совпадению мы оказались в третьей комнате для допросов, обычно предназначенной для самых «ароматных» клиентов Белгравии. Не скажу, что там можно было поскользнуться на рвоте, но запах дезинфекции и мочи стоял отчётливый.

Мы оставили их там на полчаса, пока втроём — я, Стефанопулос и Сивелл — обсуждали стратегию допроса.

— Войди и будь обаятельным, как обычно, — сказала Стефанопулос.

— Пусть папаша останется милым и самодовольным, — добавил Сивелл.

Я нарочито вошёл с кипой бумаг и некоторое время делал вид, что разбираюсь в них, прежде чем представиться и пожать руки.

Я уже начал думать, что где-то есть фабрика по штамповке опасно худых белых девушек с хорошими манерами и нервным характером. У Альбертины Прайс были длинные светлые волосы, обрамлявшие узкое лицо с острым подбородком. Она была в розовой толстовке оверсайз

Мистер Прайс оказался неожиданно невысоким, но широкоплечим. Волосы у него были такие же светлые, как у дочери, но лицо — квадратное и грубоватое. На нём был хорошо скроенный пиджак поверх безупречно выглаженной белой рубашки без галстука, две верхние пуговицы расстёгнуты, видна полоска седых волос на груди. Когда он встал пожать мне руку, я заметил на нём искусственно состаренные джинсы. Рукопожатие было крепким, но ладонь — мягкой. По моим записям ему было шестьдесят три, но выглядел он так, будто отчаянно цеплялся за пятьдесят обеими руками.

— Грант? — сказал он, когда мы устроились. — Отец с Карибов, да?

Он нетерпеливо ждал, пока я зачитывал его дочери стандартное предупреждение плюс два, и перебил меня прежде, чем я успел задать первый вопрос.

— Может, перейдём к делу? — спросил он.

— Простите, сэр. По закону мы обязаны это сделать.

Альбертина нервно покосилась на мои бумаги и отвела взгляд влево — от отца — когда тот сочувственно кивнул.

— Бюрократия, — глубокомысленно изрёк он.

— Сэр, — сказал я, потому что Стефанопулос велела мне его подбадривать, но не слишком.

«Я знаю, это тяжело, Питер», — сказала она. — «Но если бы ты мог хоть немного попридержать свою эрудицию и остроумие, мы были бы очень признательны».

«Можно мне быть дерзким?» — спросил я.

«Нет, блядь, нельзя!» — отрезал Сивелл.

— Боюсь, это необходимо сделать, сэр, — сказал я Альберту Прайсу.

— Необходимо? Или мы просто так думаем? — спросил он. — Вы ведь пошли в полицию не ради бумажной работы? Конечно же нет.

Я демонстративно выровнял бумаги и посмотрел на Альбертину — та упорно смотрела на точку на столе, где должен был лежать её телефон, если бы мы не попросили оставить его в сумке.

— Вы бы назвали себя лучшей подругой Кристины? — спросил я.

— Может быть.

— Ой, да ладно тебе! — вмешался отец. — Вас же было водой не разлить!

Альбертина метнула на него гневный взгляд, но либо он давно выработал иммунитет к таким взглядам, либо просто не заметил. Сивелл велел мне не дерзить. Но одно дело дерзить по-доброму и совсем другое — по-настоящему.

— Вы часто виделись с Кристиной Чорли? — спросил я его.

— Остроумно — сказал он. — Мужчина средних лет и молодые девушки? Давайте копнём поглубже? Так?

— Мы просто хотим восстановить хронологию событий.

— Интересно вы говорите «мы», — заметил он. — Это потому вы пошли в полицию? Чтобы обрести идентичность? У вас старомодный лондонский рабочий акцент. Готов поспорить, мать местная, с южного берега. Может быть, из Детфорда или старой семьи из Саутворка.

Господи помоги мне! Я не удержался:

— В общем-то да.

— Вот вы и росли между чёрным и белым. Ни то ни сё. Без отца-ориентира для построения чёрной идентичности. И как настоящий рабочий парень... не комфортно чувствуешь себя со своей женской стороной. Готов поспорить, в школе вы не блистали? Бунтарь?

— Были моменты. — сказал я и вспомнил случай с Колином Сакслоу, мы стащили кусок сухого льда из кабинета химии и подбросили его в женский туалет. Недельная отсидка после уроков это ничего, но они позвонили маме на работу. Вот это уже плохо кончилось.

— Ну здравствуй полиция. — сказал мистер Прайс. — Красивая форма-идентичность. Немного власти. И уж точно после Макферсона вас бы взяли даже с пробелами в образовании.

Это уже переходило все границы. Но как говорил мне однажды Найтингейл во время тренировки по боксу, лучший удар тот, который противник замечает только когда падает.

— Я вас не осуждаю, — сказал мистер Прайс, не замечая брезгливого взгляда дочери. — Отчаянно цепляетесь за какие-то остатки структуры в руинах общества вседозволенности, чтобы наладить хоть какую-то осмысленную связь с другими людьми. Но теперь мы так не делаем, правда? Не слушаем других. Всемогущее Я уничтожило нашу способность общаться.

— Папа!

— Вам повезло. Могло быть хуже! Могло быть исламская вербовка. Зов безумных мулл или грубая братва из банды. Не хотелось рубить неверных? Или наркотики были не по душе?

— ПАПА! — закричала Альбертина. — Ради бога заткнись!

Рот её папаши захлопнулся с щелчком, и он бросил на дочь такой виноватый взгляд, что я понял, родительские собрания проходили примерно по такому же сценарию.

Альбертина повернулась ко мне, взяла себя в руки и спросила, можно ли ей выбрать другого ответственного взрослого.

Папаша был кем угодно, но не глупцом. Следующим ответственным взрослым оказался подозрительно компетентный адвокат по уголовным делам. Его родители были явно из Кашмира, но говорил он с йоркширским акцентом Брэдфорда. Волосы — густые и чёрные были зачёсаны гелем назад и, подозреваю, он хотел бы носить «авиаторы» даже в помещении. Мы сразу нашли общий язык.

Стефанопулос воспользовалась моментом взять отдельное заявление у Альберта Прайса и отправила Гулид разбираться с ним. Интересно было бы посмотреть на её реакцию при упоминании «безумных мулл».

— Простите за папу. — сказала Альбертина сразу же после того, как мы сели.

Я принёс себе кофе, ей бутылку холодного чая и тарелку печенья для создания атмосферы непринуждённой беседы, Стефанопулос разрешила снять пиджак и закатать рукава.

— Мой всегда про джаз болтает.

— Вам легко, — сказала она, мы оба повернулись к адвокату, тот лишь слегка покачал головой:

— Напомню, мы проводим допрос.

— Да ладно вам, — сказала Альбертина. — Попробуйте тоже пошутить. Потом будем серьёзными.

— Политика, — наконец сказал адвокат, — Он может часами говорить о разделе.

Альбертина спросила, о каком разделе идёт речь.

— О разделе Индии, — ответил адвокат, — А теперь мы можем продолжить?

Альбертина вздохнула и спросила, что я хочу узнать.

— Когда Кристина в последний раз оставалась у вас на выходные? — спросил я.

— Три недели назад, — ответила она. Я сверился с датами и подтвердил их.

— А до этого?

Альбертина задумалась, но, по её мнению, это было, вероятно, за три или четыре недели до того.

— Вы знаете, говорила ли она отцу, что ночует у вас, а сама оставалась у кого-то другого? — спросил я.

— Конечно, — сказала она, — Мне приходилось её прикрывать.

— Вы знаете, у кого Кристина оставалась?

— У какого-то мужчины, — сказала она с явным ударением

Я спросил, как зовут этого мужчину.

— Реймонд, — сказала она. — Нет, подождите. Рейнард — как будто он француз.

— Вы с ним когда-нибудь встречались?

Она покачала головой.

— То есть вы с ним никогда не встречались? — уточнил я, чтобы избежать в протоколе фразы «мисс Прайс покачала головой», которая может потом аукнуться в суде.

— Я никогда с ним не встречалась, — сказала она.

— Но вы знали, что он взрослый?

— Кристина только об этом и говорила, — сказала Альбертина, — Хотя, справедливости ради, в отличие от отца, она не испытывала потребности всё это записывать и выставлять на всеобщее обозрение.

Предпоследняя книга Альберта Прайса «Неподвижный объект» была полуавтобиографическим рассказом о том, как он ушёл от второй жены — матери Альбертины — влюбившись в американскую стажёрку вдвое моложе себя.

— Вы уверены, что его зовут Рейнард?

— О, определённо, — сказала она.

— В нём было что-то необычное?

— В каком смысле?

— Что-нибудь из того, что говорила о нём Кристина, показалось вам необычным?

— Она говорила, что он принц, — сказала Альбертина.

Я спросил, принцем чего именно был Рейнард по словам Кристины.

— Не такой принц, — сказала Альбертина, — Крис говорила, что он сказочный принц.

— Интересно, — сказал я и спросил, знает ли Альбертина, как Кристина познакомилась со своим «принцем». Пока я это говорил, я написал на блокноте слово «Найтингейл» крупными буквами, чтобы это попало на камеру, и дважды подчеркнул.

***

Слово «чушь» — одно из самых красивых и гибких в английском языке. Им можно выразить всё, от восторженного удивления до усталой обречённости перед неизбежной катастрофой. И Сивелл определённо склонялся к последнему варианту, когда мы все собрались в его кабинете обсудить Рейнарда Фоссмана.

— Чушь! — сказал Сивелл.

— И он приходил к вам вчера вечером? — спросила Стефанопулос.

Я ввёл их в курс дела, краткая встреча с Рейнардом на концерте и его сообщение для Найтингейла.

— Это не может быть совпадением, — сказала Стефанопулос. — Он появляется именно тогда, когда становится объектом интереса.

— Чушь! — повторил Сивелл с ноткой меланхолии. — Я надеялся закрыть «Мэригольд», у меня есть приятное дело о поножовщине в Фулеме, которое было бы гораздо лучшим применением профессионального времени Мириам.

— Тогда предлагаю как можно скорее его задержать, — сказал Найтингейл. — Чтобы мы могли либо включить его в круг подозреваемых по этому делу, либо исключить.

Стефанопулос взглянула на свой планшет, я знал, что там у неё последние данные по Рейнарду Фоссману. Ещё я знал, кое-что ей не понравилось, потому что она поручила Гулид добыть информацию, а Гулид сверлила меня взглядом до тех пор, пока я не отдал ей файл, который уже собрал на этого рыжего мерзавца.

— Фоссман, — сказала Стефанопулос. — От немецкого «фукс» — лис. Получается Лисман. — Она поймала мой взгляд. — Рэйнард-Лис.

— Гнусный маленький социопат-трикстер из французской литературы четырнадцатого века. Что-то вроде Братца Кролика, только без намёка на смирение, — сказал я.

У Рейнарда Фоссмана была череда судимостей, самая серьёзная — за нанесение телесных повреждений — он укусил за ухо члена клуба «Беркширская псовая охота» во время демонстрации против охоты на лис, плюс пара нападений на других охотников. Кроме этого — проникновение на чужую территорию, нарушение общественного порядка — всё связано с протестами против охоты и предполагаемое непристойное обнажение, его поймали бегущим голым по Уимблдон-Коммон. По словам Рейнарда, это была неудачная шутка. Рапорт об аресте было весело читать, полицейские одолжили ему брюки и отвезли домой.

— Значит, он французский сказочный персонаж? — спросил Сивелл и повернулся, слава богу, к Найтингейлу,а не ко мне, — Так?

— Вопрос сложный, Александр, — сказал Найтингейл.

— Я знаю, что вопрос сложный, Томас! — медленно произнёс Сивелл, — Потому я, блядь, и спрашиваю!

— Да, но хочешь ли ты знать настоящий ответ? Ты всегда избегал этого раньше. Мне понимать так, что ты изменил свое отношение?

— Можешь понимать как тебе, блядь, угодно! Но в этот раз я действительно хочу знать. Потому что не хочу терять ещё кого-то из-за того, чего не понимаю! — Он взглянул на меня и нахмурился, — Двое уже слишком много.

— Ну что ж... он определённо связан сдеми-мондом... — начал Найтингейл.

— Сдеми-мондом? — переспросил Сивелл. Он не любил быть не в духе, а когда приходилось — щедро делился этим состоянием с окружающими.

— Так мы называем всех людей, так или иначе связанных со всякой чертовщиной. — вмешался я пытаясь разрядить обстановку, — Некоторые просто знают кое-что, другие сами немного странные.

Вслух это прозвучало ещё слабее, чем в голове. Но Сивелл кивнул.

— Такие люди, как Рейнард, не редкость, — сказал Найтингейл, — И трудно сказать, сознательно или бессознательно они подражают фольклорному или мифическому персонажу или действительно являются его воплощением.

— И в чём разница? — спросил Сивелл.

— В первом случае это относительно безобидно, — ответил Найтингейл, — Но если Рейнард и есть ожившая история, тогда он опаснее любого человека из тех, кого вы можете встретить.

— Опаснее тебя? — спросил Сивелл.

— Возможно, скоро узнаем, — сказал Найтингейл.

Стефанопулос вздохнула так громко, что, наверное, её услышали даже в офисе внешних расследований этажом выше.

— Не то чтобы мне не доставляло удовольствия ваше представление, парни, но давайте уже вернёмся к делу, — сказала она, — У Рейнарда было для вас сообщение — он был уверен, что оно вас заинтересует.

Я сверился с записями, чтобы точно передать формулировку:

«Он сказал, может свести нас с "одним человеком", у которого есть "предмет", который вам вполне может понравиться». Я спросил, какой предмет? Он ответил, «Последний гроссбух Джонатана Уайлда».

Быть лондонским полицейским, интересоваться историей и не знать историю Джонатана Уайлда невозможно — ни Стефанопулос, ни Сивелл не спрашивали, кто это. Но, будучи полицейскими, они хотели точно знать, почему это может заинтересовать Безумство.

— Помимо очевидной исторической ценности, считается, реестр указывает местонахождение некоторых утерянных бумаг сэра Исаака Ньютона. Тех самых, до которых не добрался Кейнс. — сказал Найтингейл.

— Вы хотите сказать — сэр, мать его, Джон Мейнард Кейнс был одним из ваших? — спросил Сивелл.

— Ассоциированный член. Не практикующий. — ответил Найтингейл.

— А Исаак Ньютон почему важен для

— Потому что он его основал. — сказал Найтингейл.

Потому что в те времена, когда на дворе был конец эпохи Возрождения и начало Просвещения, ещё не существовало ни науки, ни магии как отдельных областей — всё это называлось натурфилософией, и люди ещё не определились, где проходит граница. Тогда химики не избавились ещё от опасного «ал» в названии, а сэр Исаак Ньютон хотел получить ответы на все вопросы: сколько просуществует Вселенная, когда именно Бог сотворил мир, как создать философский камень и почему всё, что поднимается вверх, должно падать вниз.

В те времена сама мысль о том, что крупные небесные тела могут влиять на траекторию других тел без какой-либо материальной связи, считалась магией, а не рациональной мыслью. Огромные невидимые хрустальные сферы — только это и было рациональным объяснением. И что дальше? Вы ещё скажете, что болезни вызывает не плохой запах? Лавандовый букетик — вот ваш лучший друг.

Сэр Исаак Ньютон, по легенде, написал знаменитый трудPhilosophiæ Naturalis Principia Mathematica, где изложил принципы, позволившие спустя пару веков отправить человека на Луну. Затем он создал чуть менее известнуюPhilosophiæ Naturalis Principia Artes Magicis, где систематизировал магические техники, позволяющие мне досаждать бумажным мишеням, а Найтингейлу — сносить небольшие сельскохозяйственные постройки.

— Есть предположения, что существовал и третийPrincipia, — сказал Найтингейл. — Посвящённый алхимии.

— Только не говори мне, — сказал Сивелл. — Свинец в долбанное золото?

— Он был смотрителем Королевского монетного двора, когда писал это, — ответил Найтингейл. — Возможно, он рассматривал это как способ переоценки валюты.

— Неудивительно, что Кейнс был его поклонником, — заметила Стефанопулос.

— Именно, — согласился Найтингейл. — Однако если гроссбух Уайлда действительно существует и содержит сведения о потерянных бумагах Ньютона, мы должны его заполучить.

Сивелл прищурился.

— Зачем? — спросил он.

— Потому что мы его законные владельцы, — сказал Найтингейл. — И если там действительно есть секрет трансмутации или, не дай бог, философского камня — его нельзя оставлять в чужих руках.

— Пусть так, — сказал Сивелл. — Вам нужен реестр Уайлда. Нам нужен Рейнард как ключевой свидетель. Что вы с ним сделаете потом — ваше дело. Мы можем договориться?

— Несомненно, — сказал Найтингейл.

— Я полагаю, у нас нет актуального адреса мистера Фоссмана? — спросил Сивелл.

Я ответил, ничего свежее пятилетней давности нет. Он рассеянно кивнул.

— В таком случае предлагаю организовать встречу как можно скорее и арестовать этого мелкого засранца, пока дело не стало ещё сложнее. — сказал он.

Правило таких переговоров, вести их должен самый младший из возможных сотрудников — так всегда есть куда эскалировать для дополнительного давления. Поэтому звонок сделал я.

— Вы готовы заключить сделку? — спросил Рейнард.

— Я готов поговорить, — сказал я.

— Вы знаете кафе «Монтрё Джаз» в «Харродс»? — спросил Рейнард.

— Не совсем.

— Ну и ладно, это просто кафе в «Харродс», — сказал Рейнард. — Встретимся там завтра в десять утра. Только ты, никого больше.

Я согласился, он повесил трубку прежде, чем я успел вытянуть из него что-то ещё.

Мы провели пару часов за проработкой деталей встречи. После этого я бы мог ускользнуть к Бев вечером, если бы Найтингейл не напомнил о долге — практика и перевод Плиния Младшего.

— Я не доверяю этой ситуации. — сказал Найтингейл. — Хочу, чтобы ты был в форме.

Чушь — подумал я. А вернее testiculi... или testiculōs... если использовать винительный падеж.

***

Основанный в 1851 году «Харродс» — крупнейший в мире семейный магазин на углу. Хотя вряд ли кто-то из катарской королевской семьи стоит за прилавком. Он занимает двадцать тысяч квадратных метров одной из самых дорогих недвижимостей в мире и находится менее чем в трёхстах метрах от нашего места преступления в «Уан Гайд-Парк». Даже в десять утра там будет полно публики. Богатой, влиятельной публики. Много иностранцев, у многих дипломатический иммунитет.

— Я к тому веду! — говорил Сивелл. — Постарайся не причинить вообще никакого долбанного ущерба!

Не знаю, откуда у меня такая репутация по части порчи имущества... это совершенно несправедливо!

В «Харродс» десять входов и выходов для публики не считая служебных и грузовых — богатый выбор по доступной цене для потенциального беглеца. Внутри это лабиринт из залов, лестниц и эскалаторов — отличное место для встречи для тех, кто затевает что-то недоброе. По нашим оценкам вопрос был только в том, какого рода недоброе затеял Рейнард Фоссман.

Я вошёл, как мы и договаривались, через главный вход на Ханс-Кресент. Утренняя клиентура состояла в основном из хорошо одетых белых женщин, слегка разбавленная дорогими бурками для разнообразия.

Следуя маршруту, который мы проработали накануне, я сразу поднялся на два пролёта эскалаторов — мимо зеркал-зигзагов и огромных рекламных плакатов «Дольче и Габбана» и «Джимми Чу», — прошёл через пару залов с дорогой мебелью. Большая часть была дешевле и симпатичнее той, что стояла в «Уан Гайд-Парк», но всё равно не по карману. Я работал в рознице и скажу, персонал «Харродс» был до смешного привлекателен, хорошо одет и доволен. Либо руководство платило им втридорога, либо отдел кадров отдали на аутсорс в Степфорд, Коннектикут.

У таблички с надписью «Пожалуйста, подождите здесь до посадки» стояла некрасивая белая официантка. Позади неё возвышалась скульптура Ареты Франклин — настолько кощунственно плохая, что мой отец непременно нашёл бы пару ласковых для управляющего.

Я сказал, что встречаюсь с вон тем парнем и она жизнерадостно махнула мне, пропуская внутрь.

Внутри были грубые серые стены с вкраплениями чёрно-белой плитки, полки и прилавки из нержавейки, столы со стульями из ПВХ. На полках как попало были расставлены катушечные магнитофоны «Ревокс». Это место было недостаточно аутентичным даже для того, чтобы быть пародией на стилизацию под джаз-кафе из диснеевского парка развлечений.

На больших экранах крутили клипы с джазового фестиваля в Монтрё. Играла Мелисса Лаво — значит, не всё так плохо.

Рейнард был единственным посетителем, сидел за столом на шестерых, откуда открывался вид на коридор и отдел упаковки подарков напротив. На нём был тот же твидовый пиджак, только теперь поверх чёрной футболки с надписью «МОЙ ДУХОВНЫЙ ПИТОМЕЦ — ГОТСКИЙ ПОДРОСТОК». Я не заметил ни сумки на столе, ни у стула, но мы все и не думали, что он принесёт реестр с собой.

Он встал, увидев меня, и указал на место напротив. Я сел спиной к

— Где Найтингейл? — спросил он.

— Он занят, — ответил я. — Гроссбух у тебя с собой?

— Было бы глупо с моей стороны принести его сюда, не так ли?

Официантка спросила, буду ли я что-нибудь заказывать.

— Чёрный американо, — сказал я и посмотрел на Рейнарда. — Тебе?

— Мне ничего не надо, — ответил он и проводил взглядом официантку до самой стойки. — Немного старовата на мой вкус.

— Мы поняли, — сказал я. — Ты у нас джентльмен.

— Я такой, какой есть, — сказал он.

— Сколько ты хочешь?

Рейнард поднял бровь.

— Это твоя стартовая позиция? — спросил он. — Не самая дальновидная тактика для переговоров.

— Это не переговоры, — сказал я. — Я не частное лицо и не какой-то тайный агент. Я полицейский, а у тебя находится похищенный предмет значительной ценности, который мы хотим вернуть законному владельцу — то есть себе.

— У вас нет доказательств, что он был похищен, — сказал Рейнарда.

— Нет. Но ведь ты тот, кто ты есть? — сказал я. — Сейчас тебе проще отдать гроссбух, чем если мы тебя арестуем, выбьем показания, изымем книгу и отправим за решётку.

— Арестуете за что?

— Что-нибудь найдём, — сказал я. — Ты и Кристина не отличались законопослушностью, это уж точно.

Рейнард вздрогнул при имени Кристины. Думаю, он даже не услышал остального.

— Это не имеет ко мне никакого отношения, — сказал он.

— Да ну? — сказал я и уже собирался добавить что-то остроумное, когда рядом с Рейнардом села белая женщина. На ней был пастельно-жёлтый жакет поверх белой блузки и чёрные легинсы. Её лицо было очень знакомым.

— Привет, Питер. — сказала Лесли Мэй. — Как дела?

Рейнард побледнел как разбавленное молоко — клянусь, у него даже затряслись руки.

Это было её прежнее лицо — до Королевской оперы и мистера Панча.

— Так что? — сказала она. — Ты с прослушкой или без?

— Привет, Лесли! — сказал я чуть громче, чем собирался.

— Ну вот и ответ на вопрос. — сказала она. — Готова поспорить, ты удивлён меня тут встретить.

Двадцать секунд — вот всё, что мне было нужно.

— А ты как думаешь? — спросил я.

Лесли улыбнулась, кожа её лица была гладкой и чистой, как у ребёнка.

— Мне подправили лицо, — сказала она.

— Вижу.

Десять секунд.

— Ты ведь не думал, что это возможно? — сказала она.

— Очевидно, ошибался, — сказал я.

— Тогда возникает вопрос: Найтингейл тебе соврал или он просто не знает? — сказала Лесли.

— Я здесь вообще ни при чём, — сказал Рейнард и начал вставать.

Лесли сжала кулак и я почувствовал лёгкую дрожь — так всегда бывает перед тем, как практикующий начинает формировать заклинание. Если хочешь поставить защиту, надо угадать форму заклятия и успеть сплести контрзаклинание быстрее. Найтингейл называет этоlutte sans merci— «борьба без пощады», чтобы выжить в ней, нужны чуткость, предвидение и молниеносная реакция.

Или можно откинуться на стуле, упереться ногами в стену, поставить обе ступни на край стола и изо всех сил толкнуть. Край стола угодил Лесли в живот, а Рейнарду — по бёдрам. Лесли поддалась удару — я видел, как она позволила себя оттолкнуть, завершив заклинание уже в падении. Не самое простое дело, скажу я вам. Рейнард вскрикнул от боли и ловко подпрыгнул, оказавшись на столе в полуприседе.

Следуя здравому принципу, что, что бы там ни наслала Лесли, лучше не быть у этого на пути, я бросился по диагонали через столик. Пока я скользил по нему, я наколдовал пару огненных шаров с задержкой взрыва — я называю их, к неудовольствию Найтингейла, «тощими гранатами» — и метнул их в сторону Лесли. Джон Ву бы мной гордился.

Я вяло попытался схватить Рейнарда, но он словно отпружинил от стола, проскочил в проём в стене и исчез в коридоре. Я дал ему уйти — сейчас Лесли была для меня важнее. Но прежде чем я успел скатиться с другой стороны, чёртов стол дёрнулся и взмыл вверх. Я распластался на нем, когда потолок устремился ко мне, но тут сверкнула яркая вспышка, будто сработала профессиональная вспышка, стол дёрнуло влево и сбросил меня на пол.

Я ударился плечом обо что-то — кажется, это была Арета — и впечатался лицом в кафельный пол. Учитывая всё происходящее, я решил, что лежать и отдыхать — не лучшая идея. Я откатился куда-то наугад и вскочил на ноги. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лесли перемахнула через проём в стене и рванула за Рейнардом, который уже исчезал в поперечном коридоре с табличкой «Харродс Технологии». Я бросился за ними, но держал щит наготове — я не думал, что всё это закончится хорошо.

Хотя была среда и утро, народу было столько, что у любого работающего полицейского случился бы нервный срыв. Есть правила — нельзя подвергать опасности гражданских во время погони и главное из них — не ставить под угрозу жизни посторонних.

— Полиция! — крикнул я, когда кто-то из прохожих отлетел от моего щита. — Все на выход!

Это возымело эффект, одни остановились, другие потянулись за телефонами, а остальные продолжили делать покупки как ни в чём не бывало.

Я крикнул ещё раз — по крайней мере, это расчистило проход, я заметил, как Лесли свернула налево в следующий зал. Я последовал за ней и почувствовал, как мой щит дрогнул, я промчался мимо игровой приставки с тремя экранами и встроенным рулём. Пахло горелым пластиком. Надеюсь, это не я.

Впереди Лесли и Рейнард сцепились с крепко сбитым белым мужчиной в бежевом плаще. У него была армейская стрижка ёжиком и маленькие глазки. На охранника магазина он не походил. Я ощутил раздражение, такие «герои из народа» хороши до тех пор, пока не погибнут, а потом объясняться на следствии придётся мне.

По крайней мере, зал был узкий, справа прилавки «Спайваре», слева «Водафон», а все потенциальные свидетели благоразумно разбежались.

Я был менее чем в двух метрах от схватки, когда что-то ударило меня в спину и швырнуло лицом вперёд. В воздухе резко запахло свечным воском и гиацинтом, над головой пронеслась верёвка из малинового дыма и хлестнула «Ёжика» по лицу. Он отшатнулс, дым заколыхался как шёлк на ветру и с силой ударил Лесли в грудь

Несмотря на удар, «Ёжик» не выпустил Рейнарда, быстро восстановив равновесие, он ещё крепче сжал парня и потащил его прочь.

Я попытался подняться, но новый удар по спине снова сбил меня с ног. Вторая малиновая верёвка пронеслась над головой — словно спецэффект из старых фильмов восьмидесятых.

— Это Найтингейл делает? — крикнула Лесли откуда-то справа.

Воск и гиацинт? Подумал я. Вряд ли.

Найтингейл уже должен был быть здесь, я подозревал, задержка связана с тем, кто швыряется магическими дымными верёвками. Впрочем, вряд ли он заставит себя ждать.

— Лежи! — крикнул я.

— Сам лежи! — отозвалась она.

Я перекатился влево через проход в прилавке «Водафон», надеясь избежать очередного удара. Передо мной оказался очень хорошо одетый и до смерти перепуганный азиат. Я отчаянно замахал ему «Ложись!» — он кивнул.

Прилавок был с прозрачной столешницей, можно было выглянуть наружу, не рискуя получить по глупой голове. Малиновая верёвка обвила шею Рейнарда и тянула его обратно по проходу вопреки усилиям «Ёжика». Я оглянулся, надо было понять, откуда идёт верёвка. В этот момент по ней пробежала световая вспышка — ярко-жёлтая, как бензиновый огонь, дым испарился на глазах. Заряд пронёсся мимо меня, когда достиг «Ёжика» и Рейнарда он замедлился и с тихим хлопком развеял остатки дыма. Оба замерли от удивления.

Вот это был Найтингейл.

Рейнард пришёл в себя первым, с рычанием он впился зубами в шею «Ёжика». Тот закричал и стал бить Рейнарда по голове кулаками. Лесли всё ещё не показывалась из укрытия. Она оставалась моим приоритетом, пока сохранялась патовая ситуация и меня это устраивало. Каждая секунда без перемен означала, что больше гражданских эвакуировано, плотнее оцепление и выше шанс дождаться Найтингейла. А если Рейнарда немного помнут — переживу.

К сожалению, этот план полетел к чертям, когда «Ёжик» сунул руку за пазуху, вытащил компактный полуавтоматический пистолет и ударил Рейнарда по голове рукоятью.

С точки зрения полиции оружие — всегда головная боль. Как только выясняется, что кто-то вооружён — все оперативные приоритеты летят к чертям. Всё сводится к тому, чтобы нейтрализовать идиота с пушкой в центре Лондона. Главный приоритет — безопасность гражданских, затем офицеров полиции и только потом, и то не факт, безопасность самого стрелка. Всё остальное — например арест бывших коллег — уже не важно.

— Оружие! — заорал я что есть сил.

«Ёжик» резко развернулся и профессионально, пусть и одной рукой, направил пистолет на меня. Я пригнулся и выставил щит — но он не выстрелил. Пока он целился в меня, Лесли выскочила из укрытия и бросилась на него.

Он оказался быстр, прежде чем Лесли преодолела половину пути, он развернулся и выстрелил — сухой хлопок! Потом ещё раз и ещё. Перед грудью Лесли прошла рябь, что-то маленькое и быстрое просвистело у меня над головой.

Четвёртого выстрела не было: Лесли ударила его по запястью полицейской телескопической дубинкой. Раздался хруст — пистолет выпал из руки. Он охнул от боли, а Лесли тут же нанесла резкий удар по голове и третий — по лицу, ещё один хруст и брызги крови изо рта.

Я использовалимпелло, чтобы отбросить пистолет как можно дальше по залу, а потом вскочил и крикнул:

— Вооружённая полиция! Прекратить сопротивление! Бросить оружие!

Все трое замерли и уставились на меня и на мгновение мне показалось, что они действительно подчинятся хотя бы от удивления. Но тут Рейнард нанёс «Ёжику» быстрый удар коленом между ног, вырвался и дал дёру.

Традиционное оружие классически обученного волшебника — файербол, и я не шучу. С определённой точки зрения, для полицейского это не так уж и плохо. По определению это мягкий и низкоскоростной снаряд, можно метнуть его, зная, что он не прошьёт цель, стену за ней и очередь пенсионеров на автобусной остановке за стеной. Однако это значит, что — если ты не Найтингейл — чёртовы штуки может остановить современная баллистическая броня, мой бронежилет, а иногда и толстый шерстяной свитер. В то же время они остаются потенциально смертельными, так что надо быть осторожным, в кого кидаешь.

Поэтому я выбралводяную бомбу.

Это более сложное заклинание, третьего порядка, основано на двух формах —аква,импелло— и паре дополнительных, которые мы называемадъективиум, они меняют работу других форм. В результате получается шар воды размером с воздушный шарик для вечеринки. Если правильно применить его к лицу подозреваемого, обычно это заставляет прекратить любые действия — чем бы он ни занимался. Файерболы проще и легче кастуются под давлением, но я практиковал водное заклинание, играя в вышибалы с одной из младших сестёр Беверли. Поверьте, если играть в это с гиперактивной девятилетней речной богиней, навыки появляются быстро.

Найтингейл рассказывал, один из старост в его школе утверждал, что существовала вариация с шаром из джина. Но как ни старались, никто так и не нашёл это заклинание или не смог его воспроизвести.

— А как ты понимаешь, — говорил мне Найтингейл, — Старшеклассники приложили немало усилий в этом направлении.

Воды было достаточно для моих целей. Уверен, Лесли оценила изящество подхода, когда шар ударил её по лицу. Она упала с руганью, я рванулся вперёд, на ходу выдёргивая дубинку.

Не успел. Когда я был почти рядом, Лесли швырнула в меня «Ёжика». Конечно, это былоимпелло, но 140 килограмм дешёвого костюма не становятся менее болезненными от того, что их запустили магией. Особенно если у тебя есть долг заботы и приходится ловить этого типа. Пока я укладывал «Ёжика» в восстановительное положение, Лесли рванула за Рейнардом.

Недалеко я услышал крики и звуки бьющихся вещей, как полицейский, я побежал туда.

Гулид встретила меня в следующем зале, она вбежала вместе с Дэвидом Кэри и группой полицейских. Она отделилась чтобы помочь прохожему, которого явно сбили с ног.

Гулид указала на пандус.

— Туда! — крикнула она.

— Без сознания на полу позади, — сказал я одному из полицейских. — Белый мужчина, дешёвый костюм. Травмы не угрожают жизни. Был вооружён, теперь обезоружен. Проверьте на другие виды оружия, задержите за нападение и проверьте состояние. — Я сказал ему найти и охранять пистолет до прибытия вооружённого офицера. Он кивнул и разумно взял напарника. Они пошли назад.

Мы с Гулид осторожно поднялись по пандусу, наверху был короткий коридор с входами в общественные туалеты.

— Они не остановились, —

— Где Найтингейл? — спросил я.

— Вернулся в кафе, — ответила она. — Разбирается с чем-то «Соколиным».

Вероятно, с тем, кто швырялся малиновым дымом.

Мы прошли коридор и вышли в длинный широкий зал, повсюду ровными рядами стояли плоские телевизоры — как подозрительно удобное укрытие в шутере от третьего лица. Ни персонала, ни покупателей. Гулид сказала, что Стефанопулос ввела своих людей с другой стороны сразу после того, как всё пошло наперекосяк.

— Нужно оцепление. — сказала Гулид. Значит, Рейнард и Лесли были где-то там, среди «Панасоников» и «Тошиб».

— Это правда была Лесли? — спросила Гулид.

— Живая и здоровая. — сказал я. — И вдвое красивее.

— Как это возможно?

— Ты берёшь Рейнарда. — сказал я. — Я беру Лесли, а потом спросим у неё.

Это то, что у нас в профессии называется оперативным планом.

— Хорошо. — сказала Гулид. — Медленно и тихо или быстро и громко?

— Громко. — сказал я.

Мы вышли среди телевизоров смело и открыто. Правда, оба держали дубинки на плечах и вытянули левые руки по инструкции. Вокруг на больших ЛСД-экранах Джереми Кайл распекал Шэрон и Даррена. Пара в конце ряда показывала «Альфа и Омега 2». Не знаю, что хуже.

— Лесли! — крикнул я. — Ты знаешь правила! Знаешь, шанс упущен! Так что можешь отпустить лиса и показаться!

Гулид тихо фыркнула.

— Давай же, Лесли! Сделай нам одолжение!

Пара полицейских появилась в арке напротив. Гулид жестом велела им оставаться на месте. Другие заняли позиции у остальных выходов. В центре зала, где проходы от одного выхода к другому пересекались крест-накрест, стоял старомодный музыкальный автомат, я заметил, он выключен. Мы с Гулид подходили к центру и постепенно расходились дальше друг от друга. Клянусь, я почти слышал дыхание Лесли.

В углу слева я заметил, один из телевизоров выключен. Как и индикатор питания у него и у блю-рей плеера под ним.

— Эй, Питер! — позвала Лесли из-за телевизора. — Берегись!

Что-то маленькое, плоское и металлическое пролетело по воздуху туда, где я стоял бы, если бы тут же не отпрыгнул назад. Это был «Айфон», из его экрана вылетел маленький синий огонёк. Я открыл рот крикнуть «Назад!» Но было уже поздно.

Телефон взорвался самым необычным образом.

Я действительно увидел ударную волну, полусферу искажённого воздуха, она расширялась лениво и неумолимо. И когда она пришла — всё с микропроцессором взорвалось. Потом волна достигла меня и сбила с ног.

Было ощущение статического электричества, запах озона и вкус лимона.

Чёрт возьми! Подумал я. Она заминировала свой «Айфон».

А потом свет погас.

5. Мамочкина маленькая помощница

Когда мы позже докладывали Сивеллу, он сказал только, «Могло быть и получше». Если уж говорить о предвестниках катастрофы, то это было чертовски зловеще.

Взрыв не вырубил меня. Я уже терял сознание раньше, это было совсем по-другому. Зато он погасил все огни в радиусе тридцати метров, а заодно вывел из строя камеры наблюдения и все наши рации «Эйрвейв». Не говоря уже о паре миллионов фунтов, вложенных в навороченную потребительскую электронику.

«Серьёзно, — подумал я, — неужели нельзя было встретиться в каком-нибудь «Греггсе»? Очень надеялся, что у «Хэрродс» есть страховка на случай «Акта Лесли».

Те камеры, что уцелели, показали, как Рейнард сбегает по центральной лестнице и выходит через отдел деликатесов. Лесли нигде не было видно, и хотя Стефанопулос закрыла магазин для тщательного обыска, никто не сомневался, что она давно скрылась. Вопрос был только — как.

«Ёжик» тоже сбежал, но мы всё же нашли его пистолет. Это оказался подозрительно чистый «Глок-17» с затёртыми серийными номерами и без совпадений ни в нашей базе, ни в базе Интерпола. Сивелл считал, что от этого за версту несёт спецслужбами, но никто не спешил привлекать Управление по борьбе с терроризмом — мы были уверены, что они и так скоро явятся.

Не всё было потеряно. На месте того, что недавно было кафе «Монтрё Джаз», Найтингейл держал под стражей странно знакомую подозреваемую.

— Вы применили надлежащие меры предосторожности? — спросил я.

— Думаю, да, — ответил Найтингейл.

Имя Лесли Мэй повисло между нами, но сначала нужно было разобраться с другими делами.

Хотя подозреваемая сидела на пластиковом стуле, спасённом из кафе, было очевидно, что она очень высокая — даже выше меня. На ней был дорогой чёрный шерстяной жакет, как выяснилось позже, когда Гулид тайком проверила ярлычок — от Стеллы Маккартни, белая мужская рубашка и искусственно состаренные узкие джинсы. Она опустила подбородок на грудь и позволила длинным прямым волосам упасть на лицо, но было уже поздно — я её узнал.

— Привет, — сказал я. — Похоже, работа уборщицей приносит неплохие деньги.

Гулид спросила, знаю ли я её.

У полицейского вырабатывается отличная память на имена и лица — не только из-за бесконечной череды преступников, но и потому, что большинство из них попадаются по нескольку раз. Считается дурным тоном не знать чьё-то имя, когда арестовываешь человека в четвёртый раз. Я встречал эту особу во время рейда в офисе «Каунти Гард» возле Ливерпуль-стрит за год до этого. Как раз перед тем, как меня отвлекло то, что я оказался на крыше многоэтажки во время её сноса.

— Она представилась как Ава Шамбир, — сказал я.

— Сильно сомневаюсь, — ответила Гулид и заговорила с женщиной на языке, который я принял за сомалийский или один из его диалектов.

Женщина не поднимала лица, но я видел, что она улыбается.

— Не могли бы вы повторить это чуть помедленнее? — сказала она. — Я подрастеряла навык.

— Не сомалийский, — сказала Гулид. — Возможно, эфиопский.

Чистый выговор из «домашних графств», подумал я, с оттенком дорогой школы. Не тот акцент, с которым она говорила со мной при прошлой встрече.

— Как вас зовут на самом деле? — спросил я, но женщина опустила голову и отказалась говорить. Мы с Найтингейлом оставили её с Гулид и отошли в кафе для быстрой оценки ситуации после инцидента.

— Последствия неизбежны, — сказал он. Для Найтингейла это означало, «Берегись, сейчас сойдет лавина дерьма». — Нужно с пользой распорядиться имеющимся временем.

Мы решили, что я останусь с нашей загадочной не-сомалийкой и запру её в одной из специальных камер в Белгравии.

— Будь осторожен, — сказал Найтингейл. — Я не узнал сами формулы, но

Я спросил, как долго.

— Трудно сказать, — ответил он. — Но с детства точно. Держись позади неё и не снимай руку с наручников. Во время войны в Безумстве разработали методы обращения с пленными практикующими — Найтингейл откопал старый справочник, честное слово, с дешёвой обложкой цвета хаки и штриховыми рисунками. В общем, суть сводилась к тому, чтобы следить за ними и не давать им начать что-либо.

— Не думаю, что она будет очень сговорчивой, — сказал я.

— Так хорошо обучиться можно только у мастера, — сказал Найтингейл. — Пусть посидит под замком, посмотрим, кто за ней придёт.

Так что пока Найтингейл и Стефанопулос остались разбираться с последствиями, мы с Гулид доставили нашу пленницу в Белгравию и стали ждать, вдруг появится какой-нибудь лорд ситхов и внесёт за неё залог.

Сержант в отделе задержания странно посмотрела на нас, когда мы оформляли задержанную.

— Сколько ещё таких шикарных молодых леди вы собираетесь привести? — спросила она. — Нам уже пора запасаться для них чаем из «Фортнум и Мейсон»?

— Эту нужно поместить в камеру «Сокол», — сказал я, и улыбка сошла с её лица.

В том же военном справочнике с правилами обращения с пленными были инструкции по созданию камер для магических военнопленных. Найтингейл решил, что это будет интересным способом совместить обучение и необходимость, мы вместе зачаровывали «печати». Это оказались полоски железа с грубой медной филигранью в виде петель и завитков. Их нужно зачаровывать прямо во время ковки — очень терапевтично и полезно для для мышц торса. Мы выбрали две камеры в отделе задержания Белгравии и приварили полосы к дверям, а потом покрасили их стандартной синей краской. Найтингейл занимался сваркой, а я — покраской.

Потом я провёл увлекательный день запертым в одной из этих камер, пытаясь выбраться с помощью магии. За ним последовал неприятный вечер, когда до меня дошло, что Найтингейл договорился с сержантом отдела задержания и бросил меня одного. Я уже смирился с ночёвкой в камере и гадал, когда же принесут ужин, когда Гулид сжалилась надо мной и выпустила.

Когда сержант спросила имя, я ожидал, что подозреваемая откажется его назвать, но к моему удивлению она весело улыбнулась и сказала, «Леди Кэролайн Элизабет Луиза Линден-Лиммер». Потом она развернула эту улыбку ко мне и Гулид. «Моя мама — виконтесса».

— Очень приятно, — сказала сержант, — А моя — «Джаффа Кейк».

Тридцать секунд поиска матери Кэролайн в «Гугле» привели к леди Хелене Луизе Линден-Лиммер или, точнее, к знаменитой фотографии 1964 года, где она позировала Дэвиду Бейли в леопардовом пальто и больше ни в чём. Далее в списке шла её автобиография «Дикое детство, жизнь в Африке» и отсканированная статья из «Обсервер Колор Супплимент» примерно 1988 года о её «зверинце», как она это называла — приёмных и опекаемых детях. На тот момент их было шестеро. Все девочки. Я посмотрел фотографии, две были чернокожими, одна смуглой, одна могла быть китаянкой или из Юго-Восточной Азии. Из белых девочек у одной был церебральный паралич, другая пострадала от талидомида. Согласно статье, леди Линден-Лиммер руководила клиникой в Гоа и Калькутте и работала с больными проказой.

«Нельзя просто вернуться домой и перестать заботиться», — сказала она интервьюеру.

Одна из чернокожих девочек на фотографии была примерно четырёхлетней, в грязном синем платье, с хитрым выражением лица, которое было эхом женщины, сидевшей у нас в камере, — Кэролайн, как я предположил.

Я прикрепил статью к номинальной записи Кэролайн в ХОЛМС и уже собирался запросить сведения из базы на её мать, когда Гулид пнула меня под столом и кивнула в сторону двери. Вошёл высокий белый инспектор из Департамента профессиональных стандартов по имени Уильям Поллок — старший следователь по операции «Картхейдж» — охоте на Лесли Мэй. Он увидел меня, убедился, что поймал мой взгляд, и поманил к себе. Я весело помахал Гулид и пошёл к нему. Гулид, которая понимала, что она будет следующей, вздохнула и вернулась к своей работе.

В первые месяцы после перехода Лесли на тёмную сторону ко мне относились с определённой долей подозрительности. Да, она ударила меня электрошокером в шею как раз в тот момент, когда я собирался арестовать Безликого. Но у них были только мои слова о том, что всё произошло именно так, а азбука полиции буквально гласит, «Ничего не предполагай, никому не верь, всё проверяй». Тем не менее примерно год непрерывных подозрений убедил инспектора Поллока, что я, возможно, не такой уж и продажный, и вместо «допроса» в комнате для допросов я получил так называемый «горячий инструктаж» в переговорной. Я пойму, что моя реабилитация завершена, когда инспектор Поллок пригласит меня в местный паб поболтать за пинтой.

Он спросил, была ли у нас какая-либо предварительная информация о том, что Лесли может появиться на встрече, или что «ОБЪЕКТ №1» — так в операции «Картхейдж» называли Безликого — интересуется Рейнардом Фоссманом.

Я сказал ему, что если бы у нас был хоть малейший намёк на это, мы бы наверняка пересмотрели наш оперативный план.

— В каком смысле? — спросил инспектор Поллок.

— Мы бы выбрали более безопасное место, — ответил я.

— Почему же вы этого не сделали? — спросил инспектор Поллок.

— Мы сочли, что потенциальные преимущества в плане безопасности от новой площадки не перевешивают рискс того, что Фоссман не придёт, — сказал я. — В таком случае нам пришлось бы проводить ресурсоёмкую операцию по его поиску — особенно учитывая, что он стал объектом интереса для операции «Мэригольд».

— И вы не получили никакой информации, вообще никакой, о связи Фоссмана с Лесли Мэй или «ОБЪЕКТОМ №1»? — спросил Поллок.

— Совершенно никакой, — сказал я.

— И вы уверены, что Лесли Мэй была там не из-за вас? — спросил он.

— Сэр?

— Возможно, она пришла увидеться с вами, — сказал он. — Вы рассматривали такой вариант?

— Она при любой возможности приследовала Рейнарда, — сказал я. — Она была там ради него.

— И вы сами не имели никаких контактов с Лесли Мэй после Херефордшира? — спросил инспектор Поллок.

— Нет, — сказал я.

— Вам было известно о каких-либо связях между Рейнардом Фоссманом и Лесли Мэй?

Круг за кругом, круг за кругом мы ходим и где остановимся — никто не знает.

Его особенно интересовало моё

— Это определённо было её лицо, — сказал я. Но более гладкое, бледное, без изъянов и тревожно похожее на кожу Королевы Фей — когда та находилась по эту сторону границы.

Поскольку меня перевели из разряда «допрашиваемых» в разряд «брифуемых», инспектор Поллок действительно поделился со мной некоторой информацией — почти как с коллегой.

— Мы не можем найти доказательств её входа или выхода из магазина, — сказал Поллок. — Охрана там на высоте и покрытие камер очень плотное — они охватывают все точки входа — как для публики, так и для персонала. Мы провели предварительную проверку, её там нет.

Поллок хотел знать, может ли кто-то сделать себя невидимым или телепортироваться из одного места в другое. Он даже спросил, существуют ли «дороги через иные миры», по которым практикующий может пройти незамеченным. Это меня удивило, я не считал инспектора Поллока романтиком. Клянусь, он собирался спросить о гиперпространстве, но я дал понять, насколько мне известно, практикующие не могут телепортироваться или ходить по дорогам фэйри. Что касается невидимости... я вспомнил единорогов из Херефордшира. Всё же я не думал, что это осуществимо — по крайней мере без отключения камер наблюдения как побочного эффекта.

Я спросил, могу ли просмотреть записи сам. Он сказал, что посмотрит, что можно сделать.

— Что вы почувствовали? — спросил инспектор Поллок.

— Что именно вы имеете в виду, сэр?

— Снова увидев Лесли?

Шок, и гнев, и боль от предательства, и тщетная надежда на то, что она передумала, и гнев на себя за эту надежду.

— Я был удивлён, сэр, — сказал я. — Я думал, она умнее.

***

Меня выпустили ближе к середине дня. Я надеялся на жаркое из мяса с картошкой, но Найтингейл и Стефанопулос перехватили меня и повели в комнату для допросов свидетелей, где держали леди Хелену Линден-Лиммер.

Гулид допросит дочь, а ты можешь применить своё обаяние к матери, — сказала Стефанопулос.

Я посмотрел на Найтингейла, тот просто кивнул в знак согласия.

Мне всё же удалось урвать аварийный сэндвич и я запихнул его в себя во время сокращённого стратегического совещания с Гулид, Стефанопулос и Найтингейлом перед допросом. В общем и целом наш план заключался в том, чтобы посмотреть реакцию обеих на первый набор вопросов, затем сделать перерыв, а дальнейшие сессии строить уже исходя из их ответов. Это должны были быть так называемые «допросы «Сокола» по терминологии Стефанопулос, такие допросы, которые мы могли бы задним числом объявить официально несостоявшимися.

Гулид передала мне бланк заполненный данными на Кэролайн Линден-Лиммер из базы и указала на пометку о том, что ей был выдан сертификат признания пола в восемнадцать лет — с изменением юридического пола с мужского на женский.

— Так она... — начал я, но был прерван оглушительным молчанием со стороны Стефанопулос позади нас.

Я посмотрел на Найтингейла. Тот вопросительно посмотрел в ответ и я решил объяснить последствия позже. Удивительно, когда я это сделал, его реакцией было возмущение тем фактом, что кто-то должен подавать заявление в комиссию для определения своего пола — он этого не сказал прямо, но у меня сложилось сильное впечатление, что он считал такие комиссии по своей сути не-английскими. Как евгеническое законодательство, запрет бурок и кондиционирования воздуха.

Я подумал о девочке в синем платье, нельзя получить сертификат до восемнадцати лет — должно быть это казалось долгим ожиданием.

Её мать при встрече не произвела на меня впечатления человека, который любит ждать.

В чёрно-белом мире фотографий Дэвида Бейли леди Хелена казалась выше, чем в жизни. На снимках у неё была стрижка «пикси», подчёркивавшая гладкий овал лица и большие глаза с ресницами, как у дрэг-квин. Теперь же её лицо стало цветным, с морщинистой, коричневой, как замша, кожей — типичная черта для белых людей, проведших жизнь под палящим солнцем. Стрижка стала длиннее, небрежнее и с проседью.

— Вы ведь видели мои гламурные снимки? — сказала она прежде, чем я успел представиться. — Я всегда это вижу.

Она встала, чтобы поприветствовать меня, и протянула руку. Пальцы были изящными, но ладонь — грубой, а рукопожатие — крепким.

Она вздохнула.

— Какая разница между тогда и сейчас, а?

Мы опустились на стулья, которые, поскольку это была комната для допросов ПНД, представляли собой низкие деревянные каркасы из семидесятых с квадратными поролоновыми подушками в износостойких чехлах на молнии, выполненных в пастельных тонах. Очень удобно, если приходится заночевать на работе, — правда, обычно приходится драться за них с ночной сменой отдела по расследованию убийств.

— Где моя дочь? — спросила она, как только я закончил с предупреждением плюс два

Я объяснил, что Кэролайн сейчас дальше по коридору даёт показания о своей роли в утреннем инциденте в «Хэрродс». Я специально использовал слово «серьёзном», чтобы вызвать реакцию, но Хелена казалась слишком невозмутимой на мой взгляд. Обычно, если во время допроса кто-то проявляет поразительное спокойствие по поводу одного преступления, это потому, что он рад, что вы не раскопали еще что-нибудь. Всегда надеешься, что это окажется тем самым ключом к делу, но люди есть люди — чаще всего всплывает какая-нибудь банальщина, измены, порноколлекции, тайные вторые семьи и всё такое.

— В чём именно её обвиняют?

— Нападение, — сказал я, — нападение на полицейского, порча имущества, препятствование действиям полиции, укрывательство преступника и трата времени полиции.

Леди Хелена долго смотрела на меня.

— Нападение? — переспросила она. — Она кого-то ударила?

Видите ли, даже самые умные не могут удержаться от демонстрации ума, а следующий ход, если хочешь, чтобы они продолжали в том же духе, — прикинуться дурачком.

— В некотором роде, — сказал я.

Леди Хелена наклонилась вперёд и посмотрела мне в глаза.

— Моя дочь хоть раз физически ударила другого человека?

Это отвечало на первый вопрос — знали ли мать о магии?

— Для нападения не обязательно нужен физический контакт, — сказал я.

— Тогда как именно моя дочь напала на полицейского? — спросила она. — Кстати, это были вы?

— Ваша дочь указала в качестве домашнего адреса ваш дом в Монтгомеришире, — сказал я. — Она всё ещё живёт с вами?

Леди Хелена откинулась на спинку стула.

— Вот они, современные дети, — сказала она. — Никак не хотят выпорхнуть из гнезда. Я виню

— А остальные ваши дети?

— Почему вы хотите знать? — спросила она.

Остальные пятеро из «зверинца» указали разные адреса в базе данных водительских прав.

— Они все съехали, верно?

— Я воспитывала их самостоятельными.

— Но не Кэролайн?

— Кэролайн присоединяется к семейному бизнесу, — сказала она.

— И что это за бизнес? — спросил я.

— Помощь людям, — сказала она. — У нас ретрит для тех, кому нужно восстановить баланс в жизни.

— Баланс в чём? — переспросил я.

Она склонила голову набок и прищурилась перед ответом.

— Разум, тело и дух, — сказала леди Хелена. — Чтобы человек был здоров, все три составляющих должны быть в равновесии друг с другом. Мы помогаем людям восстановить этот баланс.

— И как вы это делаете?

— В основном даём им немного тишины и покоя, — сказала она и пожала плечами. — И берём за это огромные деньги — деньги важная часть процесса. Люди не ценят то, за что не платят.

Я спросил, не посещала ли её клинику Кристина Чорли, но она сказала, что не знает этого имени. Я перечислил имена гостей злополучной вечеринки и между делом упомянул Рейнарда. Она отрицала знакомство со всеми ними, но на имени Рейнарда определённо дёрнулась — глаза метнулись в сторону.

Мой телефон завибрировал на ноге.

— Хорошо, — сказал я. — Я пойду за кофе. Хотите? Или что-нибудь ещё?

— Вы бы порекомендовали этот кофе? — спросила леди Хелена.

— Только как последнее средство.

Она отказалась. Я вышел в коридор, где меня встретил Найтингейл с чашкой кофе. К нам подошли Гулид и Стефанопулос.

Я отхлебнул кофе — я не шутил, он был ужасен.

Гулид не добилась особых успехов с Кэролайн, та утверждала, что просто ходила по магазинам и занималась своими делами, когда Найтингейл применил к ней силу и незаконно арестовал. Она также отрицала встречу со мной и Лесли в офисе «Каунти Гард» год назад. Её адвокат требовал доказательств причастности её подзащитной и так далее и тому подобное. Поскольку адвокат работал на мать, мы решили, что Гулид продолжит держать оборону с дочерью и адвокатом на месте, а я применю более жёсткий подход к леди Хелене.

— В каком смысле? — спросил я.

— В том смысле, Питер, — сказала Стефанопулос, — что мы хотим, чтобы ты пошёл туда и наступил ей на больную мозоль.

Как сказала бы Гулид, всегда полезно пользоваться своими преимуществами.

Так что я вернулся и сел напротив леди Хелены и сказал:

— Хорошо. Скажите мне, как давно вы практикуете магию?

Судя по долгой паузе перед ответом, леди Хелена не ожидала этого вопроса. Это сказало мне о многом. В том числе о том, что она не знает, кто я такой. Более того, она могла даже не знать о Безумстве — а значит, не связана с деми-мондом, который уж точно знал о нас.

Или она просто вспомнила, что забыла выключить газ.

— Когда вы говорите «магия», — спросила она, — что именно вы имеете в виду?

— Создание физических эффектов посредством наложения заклинаний, — сказал я.

— Боже мой, вы серьёзно! — воскликнула она.

У меня есть слабенькийверлайт, который я могу вызвать в комнате для допросов без риска для камер наблюдения. Удивительно часто приходится им пользоваться. Последнее усовершенствование, я добавилформу скиндере, чтобы он висел у меня над плечом и служил лампой для чтения.

Когда я только начинал обучение у Найтингейла, мне потребовалось почти два месяца на освоение простоговерлайта, теперь я почти не задумываюсь об этом. Опытный практикующий чувствует другого практикующего на самых ранних стадиях наложения заклинания — чем больше опыта — тем чувствительнее и быстрее реакция.

Леди Хелена отреагировала ещё до того, как я закончил первую метафорическую букву, а к тому моменту как мойверлайтзавис над кофейным столиком между нами, она поняла, что я это знаю и что она попалась с поличным.

— Значит, это правда? — сказала она. — Магическое гестапо живо и здорово.

«Сравни Найтингейла с гестапо», подумал я, «и посмотрим, что из этого получится».

— Полагаю, вы сами практикующая? — спросил я.

— Практикующая? — переспросила она. — Так вы себя называете?

Я сказал, что это официальный термин.

— Боже мой, — сказала она. — Какое уродливое слово. Полагаю, мне следовало ожидать, что истеблишмент постарается высосать всю радость из магии. Бог свидетель, они так стараются сделать это со всем остальным.

— А как вы себя называете? — спросил я.

— О, я ведьма, дорогой, — сказала она. — Или колдунья — зависит от настроения.

— И кто вас обучал?

Леди Хелена улыбнулась.

— Как вы думаете, кто меня обучал? — сказала она. — Моя мать, конечно. Как её мать обучала её, а та — свою. Всё это восходит к королеве Каролине, знаете ли.

К двору Каролины Ансбахской, которая была знаменита тем, что была умнее своего мужа — будущего Георга II. Каролины, что водила дружбу с Уолполом и Лейбницем и проводила медицинские эксперименты на осуждённых и сиротах.

— Ранняя форма вакцинации, дорогой, — сказала Хелена. — И все они жили долго и счастливо.

У неё также регулярно бывал Филипп Бушар, бывший протеже великого Исаака Ньютона. Там он с удовольствием передавал то, что Найтингейл любит называть «формами и премудростями» магии другим из её круга — как мужчинам, так и женщинам.

— Конечно, — сказала Хелена, — в те дни ваши люди вряд ли были тем, что можно назвать респектабельной компанией.

По словам леди Хелены, Безумство в то время превратились в кучку шарлатанов, мошенников и почти что обманщиков, собиравшихся на плавучей кофейне у Сомерсет-хауса. Истинные интеллектуальные наследники «Второго Начала» выросли из салонов Каролины, а позже — из салонов Элизабет Монтегю и её подруг «синих чулок».

Они называли себя La Société de la Rose — Общество Розы.

— Почему именно так? — спросил я.

— Понятия не имею, — сказала леди Хелена.

Но этот союз аристократок и пробивных представителей среднего класса не мог длиться вечно. К концу века необходимость организованной реакции на всё магическое стала очевидна государству — даже такому беззаботному и коррумпированному, как британское.

Шотландцы оказались впереди, многие из знаменитого Эдинбургского клуба перебрались в Лондон. И к 1760-му они уже называли себя практикующими, подмазывали покровителей и вытягивали деньги.

—

Вообще-то я заметил, что лекционный зал Безумства имел отдельную «Галерею для дам», куда можно было попасть по боковому проходу с восточной лестницы. Вероятно, она предназначалась для гордых матерей, сестёр и жён, чтобы те могли наблюдать за демонстрацией особенно умных новыхформили заклинаний. Даже была скромная латунная табличка.

Я решил не упоминать об этом.

— Женщины продолжали «практиковать», — сказала леди Хелена, — точно так же, как продолжали сочинять музыку, писать картины и заниматься всеми остальными профессиями, из которых история их стёрла. Мать учила дочь, та передавала навыки дальше по поколениям — как женщинам всегда приходилось делать. Моя мать подавала прошение в Военное министерство с просьбой разрешить ей служить. Знаете, что им ответили?

Я признался, что не знаю.

— Ничего, — сказала леди Хелена. — Даже вежливого «отвали». Неудивительно, что она свалила в Кению — новую страну с новыми возможностями.

— Она практиковала там? — спросил я.

— Нет, — сказала леди Хелена, — к тому моменту мама была настолько хороша, что ей уже не нужно было практиковать.

— А вы?

— Я была маминой маленькой помощницей, — сказала леди Хелена. — Мы находили раненых животных и выхаживали их.

— С помощью магии? — спросил я как бы между прочим.

— Это уже было бы слишком откровенным рассказом, — сказала леди Хелена. — Хотя если вам действительно интересно, уверена, мы сможем прийти к какому-то соглашению.

Я понял, она к этому вела всё время, подбрасывая нам информацию в надежде, что мы клюнем. Готов был поспорить на деньги, она знала всё об Исаакиях и Безумстве и, вероятно, о Найтингейле ещё до того, как переступила порог участка в Белгравии. Нас переиграли. Но в этом и прелесть работы в полиции, можно жульничать.

— Сначала вы расскажете мне о своём интересе к Рейнарду Фоссману, — сказал я. — А потом я пойду поговорить со своим начальством о том, как мы будем это улаживать.

Леди Хелена сделала небрежный жест рукой.

— Он предложил нам кое-что продать, — сказала она. — Древность.

— Какую древность? — спросил я. — Семейную реликвию? Подлинный чиппендейл? Лицензию на зубчатые стены?

— Последний гроссбух Джонатана Уайлда.

— И зачем он вам? — спросил я.

— Вы прекрасно знаете зачем, — сказала она.

— Да, — сказал я. — Но я хочу услышать это от вас вслух.

— «Третий принцип», — сказала леди Хелена.

— Вы так жаждете научиться превращать свинец в золото?

— Не только ради презренного металла, — сказала она. — Философский камень, вечная жизнь и, следовательно, лекарство от всех болезней. — Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — И этого достаточно для скворца. Хотите больше — присылайте Найтингейла.

— Думаете, есть что-то ещё? — спросил Найтингейл.

Мы оставили леди Хелену и достопочтенную Кэролайн «томиться» — по общему полицейскому принципу, если сомневаешься, пусть подождут. Никогда не знаешь, когда может всплыть что-то изобличающее, — такое уже случалось, даже если иногда приходится немного «подтолкнуть» процесс.

Найтингейл и Стефанопулос устроились у неё в кабинете и отправили меня за кофе и печеньем. Разделив между собой шоколадные «хобнобс», мы перешли к делу.

— Она знает, кто мы такие, — сказал я. — А значит, скорее всего, вошла с готовым планом.

— С какой целью? — спросил Найтингейл.

— Вряд ли чтобы освободить дочь, — сказала Стефанопулос. — Её адвокат вытащит её меньше чем за два часа. У нас недостаточно улик, чтобы предъявить что-то серьёзнее нарушения общественного порядка, а она будет утверждать, что просто делала покупки и случайно попала в полицейскую операцию.

— Это прискорбно, — сказал Найтингейл.

— Это следствие того, что отдел столичной полиции работает без законных полномочий, — сказала Стефанопулос. — Мы ведь не можем объяснить присяжным, что она препятствовала законным действиям полиции, выпуская дым из кончиков пальцев?

— Совершенно верно, — сказал Найтингейл. — Поэтому я последую примеру Питера и приглашу их на чай.

— Сэр? — сказал я и посмотрела на Стефанопулос, которая пожала плечами.

— Леди Хелена явно чего-то от нас хочет и, очевидно, располагает информацией, которая может быть нам полезна, — сказал он. — Предлагаю вежливо спросить, что именно.

— Значит, чай сегодня днём?

— Боже правый, нет, Питер, — сказал он. — Самое раннее завтра днём. Во-первых, нужно собрать как можно больше информации о леди Хелене, а мне необходимо ввести Постмартина в курс дела по поводу гроссбуха. Но самое главное, мы должны дать Молли время подготовиться к приёму гостей. Если мы внезапно приведём к ней аристократку без предупреждения, это может очень плохо для нас закончиться.

***

Так что, по классике, верхняя часть «лебедя» плавно скользила по поверхности полицейской работы, а под водой мы с Гулид из кожи вон лезли, чтобы собрать приличную аналитическую справку о женщине, которая, если я хоть что-то понимаю, научилась быть бюрократически невидимой ещё на коленях у матери.

И, возможно, лечить с помощью магии.

Со всем, что из этого следует.

И стоило мне сосредоточить внимание в одном направлении, как вселенная, любящая хорошую шутку, дала мне пощёчину с другой стороны. Как раз когда я собирался позвонить в Министерство иностранных дел и по делам Содружества, то, что раньше называлось Колониальным офисом, чтобы узнать, нет ли у них чего-нибудь о деятельности леди Хелены в Кении, мой телефон зазвонил, и американский голос сказал:

— Привет, Питер, как дела?

Это была Ким или, если официально, специальный агент Кимберли Рейнольдс из ФБР. Мы познакомились пару лет назад во время соревнований по слежке за машинами, потере подозреваемых и первом в мире тройном слаломе по канализации. С тех пор мы обменялись примерно пятью письмами, каждое — в основном на Рождество. Одно было для того, чтобы предупредить её об изменении статуса Лесли Мэй.

— Привет, Ким, — сказал я. — Что случилось?

— Ты мне не пишешь, Питер, — сказала она. — Не звонишь — вот я и решила узнать, как у тебя дела.

Это казалось маловероятным. Она не могла не

— Ты же знаешь, как это бывает, — сказал я. — Борьба с преступностью и всё такое.

— Ну так вот, — сказала Кимберли. — На днях со мной произошла очень интересная история. Я сидела за своим столом, когда ко мне подошли двое джентльменов, представились и начали расспрашивать о тебе.

— Агенты? — спросил я.

— В этом-то и была вся соль, — сказала она, сохраняя бодрый тон. — У них были гостевые пропуска. Но знаешь что? Похоже, их сопровождающий куда-то ушёл и оставил их без присмотра.

— Неужели? — сказал я. Посетители, которые могут разгуливать по офису ФБР без сопровождения, должны иметь какой-то официальный статус или хотя бы санкцию откуда-то сверху. — Что они хотели узнать?

— Кто ты такой. Из какого ты отдела. — Кимберли сделала паузу. — Делал ли ты когда-нибудь что-то необычное.

— Необычное?

— Да-да, именно так они и спросили.

Чёрт, чёрт, чёрт-чёрт-чёрт с дополнительной порцией чёртей.

— Что ты им сказала? — спросил я.

— Я сказала им, что ты вполне приятный молодой полицейский невысокого ранга, который входит в состав следственной группы по делу об убийстве гражданина США за границей, — сказала Кимберли.

— И?

— Они не поверили.

— Они спрашивали о ком-нибудь ещё? — сказал я, имея в виду Найтингейла.

— Нет, — сказала Кимберли. — Они знали только о тебе.

Кимберли исключила Найтингейла из своего и без того сильно отредактированного отчёта по возвращении в США. Операция «Мэтчбокс» — расследование убийства Джеймса Галлахера-младшего, тоже обошла его стороной, как и сообщество магических существ, живущих под улицами Ноттинг-Хилла — это была стандартная политика.

— Они не сказали, зачем им это?

— Удивительно, но нет, — сказала Кимберли. — Но у меня сложилось впечатление, что они могут вскоре навестить тебя лично, вот я и решила тебя предупредить.

— Спасибо, что предупредила, — сказал я.

— Не за что, береги себя, — сказала она и повесила трубку.

— Что это было? — спросила Гулид с другой стороны нашего стола.

— Большие неприятности, — сказал я. — Прямо здесь, в Городе у реки.

6. О сравнении часов

Найтингейл — большой сторонник принципа «в здоровом теле — здоровый дух», и, учитывая, что он выглядит отлично для человека, которому уже больше десяти лет назад должны были прислать телеграмму от королевы, я стараюсь следовать его советам. Поэтому, когда я работаю из Белгравии, иногда оставляю там один из своих «асбо», чтобы на следующее утро пробежаться. Маршрут отличный, по Сент-Мартинс-лейн, ещё грязной после вчерашней театральной толпы, через верхнюю часть Трафальгарской площади, а потом вниз по Мэлл, и, если её величество дома, можно помахать ей рукой.

В то утро было прохладно, и, несмотря на запах дождя, небо было ясным, а предрассветный свет окрашивал дорогу в приятный розовый оттенок. Я только что прошёл мимо Института современного искусства, когда мне позвонила Беверли — она звонит почти каждое утро, если я не остаюсь у неё на ночь.

— Не хочу показаться назойливой, детка, — начала она без предисловий, — но когда ты собирался рассказать мне, что столкнулся с Лесли?

Я замедлил шаг до ходьбы, потом остановился и глубоко вдохнул холодный воздух.

— Ну, для начала, я не собирался делать это по телефону, — ответил я. — Откуда ты вообще это услышала?

— Тайберн вчера «случайно» столкнулась со мной, — сказала Беверли. — Ей просто нетерпелось мне об этом рассказать. И что ты такого сделал, чтобы её разозлить?

— Я не выполнил свою норму по шерсти.

— А Лесли?

— Пыталась меня убить пару раз. Но не думаю, что это было что-то личное.

— Погоди-ка. Это было в «Хэрродс»?

— Может быть...

— Так это ты устроил заварушку в главном магазине? Неудивительно, что Тай в бешенстве. И что, ничего мне не прихватил?

— Я был немного занят в тот момент. А тебе что-то нужно?

— Всегда. Ты теперь охотишься за Лесли?

— Это не моя работа. За Лесли отвечает Отдел профессиональных стандартов, и они не хотят, чтобы я даже приближался к этому делу. А если ты любишь быть полицейским — а я люблю, — то не надо мешать ОПС.

— А настоящая причина?

— Она меня дразнит. После тех сообщений в прошлом году и появления в «Хэрродс». Думаю, она пытается выбить меня из колеи.

Ветер по Мэлл заставлял пот на ногах и спине холодеть. Я снова пошёл вперёд.

— Может, она пытается тебе что-то сказать? — спросила Беверли.

— Тогда пусть пришлёт мне письмо, — буркнул я. — Или, ещё лучше, сдастся.

— Эй, не кипятись. Просто спрашиваю.

— Прости, Бев.

— Ты придёшь сегодня? Мне надо завтра сдать эссе про углеродный цикл атмосферы — ты мог бы помочь мне с химией.

— Не могу, — сказал я. — Планирую взорвать несколько телефонов ради науки.

***

Кто-то оставил на моём столе экземпляр «Сан». Там была хорошая фотография офицеров Группы тактической поддержки, толпящихся под навесом «Хэрродс» — заголовок гласил, «УЖАС В ХЭРРОДС». Быстрый просмотр показал, что они понятия не имеют, что произошло, но это не помешало им посвятить этому шесть страниц. Оказалось, это была главная новость для большинства газет, кроме «Экспресс», который вышел с заголовком, «ПАРТИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ РАСКАЧАЕТ ВЕСТМИНСТЕР».

Я знал, что Стефанопулос и Сивелл уже прикрывали меня от кучи дерьма, но после того бардака на Трафальгарской площади Сивелл признался, что странная способность моей карьеры выживать после всех этих вылазок, сопровождающихся крупным материальным ущербом, объяснялась в первую очередь тем, что если столичная полиция всё-таки избавится от меня, они не могут гарантировать, что мой преемник не будет хуже.

— Найтингейл, блядь, неприкасаем, — сказал Сивелл. — А ты меньшее из двух зол.

Тем не менее я точно знал, весь участок Белгравии участвует в тотализаторе на тему того, сколько

Последнее казалось маловероятным.

Через несколько минут появилась Гулид в кожаной куртке от «Хуго Босс» — по её словам, подарок мамы. Это означало, она занималась серьёзной полицейской работой.

— Коды доступа, — сказала она, увидев меня. — По их показаниям дети проникли в «Уан Гайд-Парк» через подземный служебный туннель из соседнего отеля «Мандарин Ориентал». Двое из них назвали Джеймса Мюррея, официального бойфренда жертвы, обладателем ключа и кодов безопасности. Было предпринято несколько действий для повторного допроса Джеймса Мюррея относительно того, где он взял коды, но всё это было отложено до этого утра.

— Коды ему дала Кристина Чорли, — сказала Гулид. — И ключ тоже.

Поскольку Джеймс не знал, где Кристина их взяла, а она была серьёзно мертва, Гулид решила зайти с другой стороны и выяснить, кому принадлежит квартира.

— Я думал, всё это уже отработано? — спросил я.

— Не знаю, заметил ли ты, но почти все остальные заняты убийством в Фулхэме, — сказала Гулид. — По сути остаёмся только ты и я плюс сколько-то времени удастся выбить у Дэвида.

— Не заметил, — сказал я, хотя это объясняло отсутствие остальных тем утром.

— Неудивительно, — сказала Гулид. — Ты был слишком занят разгромом «Харродс».

— На нас давят? — спросил я.

— А ты как думаешь? — спросила Гулид.

Я не стал уточнять, кто именно, потому что был практически уверен, что «инструментом» этого давления выступал заместитель помощника комиссара Фолсом — тот самый, с нелепыми бровями и кризисом среднего возраста, случившимся в опере. Он входил в ближний круг Леди Тайберн и, хотя не имел прямого влияния на отдел по расследованию убийств Белгравии, наверняка знал нужного человека — скорее всего, самого помощника комиссара.

Помощник комиссара будет спрашивать, стоит ли эта конкретная подозрительная смерть затраченных ресурсов, учитывая, что правительство урезает бюджеты и внезапно расплодились дорогостоящие расследования исторических преступлений.

И спорить тут было не о чем — распределение ресурсов это как раз то, чем занимаются офицеры Ассоциации старших офицеров полиции, и, если честно, преступлений всегда больше, чем бюджета. Поэтому Сивелл и Стефанопулос сняли большую часть команды с операции «Мэригольд», но оставили Гулид. Потому что, хотя эти двое любят результат не меньше любого другого полицейского, они предпочитают, чтобы этот результат соответствовал реальному положению дел — в этом плане они были очень современными.

Итак, дела делались, и мы с Гулид их делали, а колёса правосудия медленно, но верно вращались. Правда, на первой скорости.

Низкая передача привела Гулид к гражданскому сотруднику из отдела по борьбе с мошенничеством — другу её брата, который помог распутать намеренно сложную сеть подставных фирм и офшоров, окружавшую квартиру в «Уан Гайд-Парк».

— А потом одно имя сработало как флаг для некой операции «Уэнворт», — сказала она со сверкающей улыбкой. — Звучит знакомо?

«Уэнворт» — это расследование незаконного сноса башни «Скайгарден» — в котором, между прочим, участвовал и я — и деятельности компании «Каунти Гард Лтд.», которая вместе с «Каунти Финанс Менеджмент» и «Каунти Систем Компани» была известной подставной организацией Безликого.

— Что связывает Кристину Чорли и Рейнарда Фоссмана с Безликим, — сказал я. — Отдел по борьбе с мошенничеством уже год бьётся об это головой, это может быть их выигрышый билет.

— И именно в офисе «Каунти Гард», — сказала Гулид, — Вы впервые встретили достопочтенную Кэролайн Линден-Лиммер.

— Да.

— Которая связана с Рейнардом Фоссманом, который связан с Кристиной Чорли, которая связана обратно с «Каунти Гард».

Если только Рейнард не был связующим звеном с «Каунти Гард», подумал я. А мы знали, что Безликий обожал свои гибриды, тигро-мальчиков и кошко-девочек. Так почему бы и не лис?

— Так достопочтенная Кэролайн удобно оказалась на обоих концах этой цепочки, — сказала Гулид. — Я спрашиваю, ты действительно считаешь хорошей идеей приглашать её в твой секретный штаб?

***

Но они были приглашены, и в назначенное время я стоял в прихожей в своем втором по качеству костюме и ждал, когда они постучат в дверь. Они опоздали на пятнадцать минут.

Звонок в дверь прозвучал, и я задействовал противовесный механизм, благодаря которому двери эффектно распахиваются сами по себе — по крайней мере, меня это однажды впечатлило. Двери открылись, и за ними оказалась леди Хелена с полуулыбкой на губах. Она хорошо вжилась в образ стареющей богемной дамы — на ней были стёганая бордовая куртка и вельветовые брюки. Её дочь была одета в консервативный тёмно-синий костюм с юбкой, который сидел на её высокой фигуре настолько идеально, что мог быть только пошитым на заказ.

За исключением мамы и некоторых старших тётушек и дядюшек, я обычно не склонен к чинопочитанию. И уж точно не к наследственным титулам. Но я также верю в то, что людей нужно расположить к себе настолько, чтобы они начали делать ошибки, поэтому я улыбнулся и назвал её «леди Хелена».

Я заметил, что она не предложила мне называть её просто Хеленой.

Я пригласил их внутрь и позволил дверям закрыться за ними.

Леди Хелена остановилась перед статуей сэра Исаака Ньютона и прочитала надпись:

«Природа и законы природы были скрыты во тьме. Бог сказал: "Да будет Ньютон" — и всё стало светом».

— «Я не знаю, каким я могу казаться миру», — сказала она, и я узнал цитату, — «но себе самому я кажусь лишь мальчиком, играющим на морском берегу». Она посмотрела на меня и приподняла бровь.

— Где бы мы были без «великих людей» истории, чтобы вести нас?

И с этими словами она, без приглашения, направилась в атриум.

Я поймал взгляд Кэролайн, и она закатила глаза.

Мы используем атриум для послеполуденного чая, потому что Молли не разрешает нам использовать столовую для чего-либо, кроме завтрака, а главный обеденный зал хоть и имеет высокий потолок с прекрасной фреской эпохи Просвещения с Ньютоном, несущим свет миру, на самом деле немного мрачноват.

Тем не менее, зелёные кожаные кресла были искусно расставлены так, чтобы того удобного кресла с сильно потрескавшимися подлокотниками не оказалось среди тех, что выстроились подковой вокруг пары кофейных столиков из орехового дерева. Я заметил, что столешницы и зелёная кожа блестели, а в воздухе определённо витал запах полироли.

Серебряный чайный сервиз,

Найтингейл встал при появлении дам и жестом пригласил их к креслам. Я надеялся, что Молли вдруг материализуется за их спинами, но вместо этого она вплыла со стороны кухонной лестницы с серебряным подносом и квадратным чайником в стиле арт-деко из белого фарфора с золотой отделкой.

Леди Хелена наблюдала за приближением Молли. Она выглядела заинтересованной, но не удивлённой. Я задумался, что она знает о Молли? И что слышала о внутреннем устройстве Безумства?

Когда мы расселись и Молли разлила чай, Найтингейл слегка кивнул гостям и пригласил их есть и пить без страха обязательств.

— Благодарю вас, — сказала леди Хелена. — Но мне любопытно, вы действительно считаете такие вещи необходимыми?

— Между нами? — сказал Найтингейл. — Среди практиков я сомневаюсь в их необходимости. Но при Дворе Рек или среди Высших Фейри я не уверен, что рискнул бы обойтись без них.

Леди Хелена сделала глоток чая.

— Вы не думаете, что это основано на атавистическом страхе перед женским началом? — спросила она и, когда Найтингейл вежливо посмотрел непонимающе, добавила, — Пища и пропитание традиционно считаются женской обязанностью.

— Не имею ни малейшего понятия, — сказал Найтингейл. — Но я всегда предпочитал перестраховаться.

Они ещё некоторое время фехтовали подобными репликами,а я тем временем съел кусок клубничной тарталетки, а Кэролайн быстро съела два розовых ангельских пирожных.

— Я так понимаю, вас учила ваша мать? — спросил Найтингейл. — Это была обычная практика?

— Не думаю, что существовало нечто вроде «обычной практики», — сказала леди Хелена. — Мою мать учила её тётя, а тётю — друг семьи.

— Друг-женщина? — спросил Найтингейл.

— Естественно, — сказала леди Хелена. — Но думаю, мы исчерпали эту тем. Перейдём к делу?

— Разумеется, — сказал Найтингейл. — Что бы вы хотели обсудить?

Леди Хелена поставила чайную чашку — она едва к ней притронулась.

— «Гросбух Джонатана Уайлда», «Третий принцип», алхимия, секрет вечной жизни. — Она улыбнулась — ярким эхом молодой женщины с фотографии. — Этого достаточно для начала?

— Мы всегда заинтересованы в информации о возвращении украденного имущества, — сказал Найтингейл.

— Это тот самый случай? — спросила леди Хелена.

Найтингейл взглянул на меня.

— «Третий принцип» определённо был украден в тысяча семьсот девятнадцатом году, — сказал я. — Мастером Королевского монетного двора тогда был сэр Исаак Ньютон. Он был занят отправкой фальшивомонетчиков и обрезчиков монет на виселицу за преступления против валюты.

— По легенде его украл сам Джек Шеппард, — сказал Найтингейл. — Так что да, я считаю это украденным имуществом.

Леди Хелена подняла руку в знак признания поражения.

— Мы оба истинные наследники Исаака Ньютона, — сказала она. — Признаёте вы это или нет. Мы не можем игнорировать друг друга, уверена, вы согласитесь, любой конфликт между нами был бы бессмысленным и контрпродуктивным. К чему это нас приводит?

Найтингейл медленно кивнул.

— Вы думаете, мы должны работать вместе? — сказал он и взглянул на меня с улыбкой, — Привлечение заинтересованных сторон.

Он выглядит так, будто стоит на месте и позволяет современному миру течь мимо, подумал я. Но он всегда наблюдает, и когда что-то полезное привлекает его взгляд, он просто протягивает руку и берёт это — вещи, идеи, людей.

Улыбка исчезла, когда он снова посмотрел на леди Хелену.

— Давайте пока оставим вопрос об общем деле в стороне, — сказал он. — И начнём с того, чтобы прояснить ситуацию. Вы когда-нибудь слышали о волшебнике, который скрывает свою личность?

— Он используетгламури маску, чтобы спрятать лицо? — спросила леди Хелена.

— Мы называем его Безликим, — сказал я, и Кэролайн не то чтобы фыркнула, но я понял, что ей очень хотелось.

— Мы считаем, что их могло быть двое, — сказал Найтингейл. — Один действовал в шестидесятых и семидесятых, а второй, если угодно, преемник, активен с середины девяностых.

— Старший мёртв, — сказал я.

— Если мы говорим об Альберте Вудвилле-Генри, — сказала леди Хелена, — То я чертовски на это надеюсь — ведь это я его убила.

Найтингейл был так потрясён, что выглядел ошарашенным почти полсекунды, прежде чем перейти к вопросу о том, когда именно это могло произойти.

— Банковский выходной в августе тысяча девятьсот семьдесят девятого года, — сказала леди Хелена.

— И вы уверены, что он был мёртв? — спросил Найтингейл.

— Вы хотите сказать, что нет? — спросила леди Хелена.

— Он объявился живым и здоровым и жил в Барбикане, — сказал я. — Под присмотром русской женщины.

— Погодите, — сказала леди Хелена. — Не Варвары Сидоровны Тамониной?

— Она самая, — сказал я.

— Вот лживая ведьма! — воскликнула леди Хелена и повернулась к дочери. — Ты говорила, что она лжёт, но я не хотела тебе верить.

— Так вы знакомы? — спросил я.

— Наши пути пересекались, — сказала леди Хелена. — Но к чёрту её. Альберт всё ещё жив?

Найтингейл сказал, что нет, и это явно принесло ей облегчение. Он рассказал кое-что из предыстории, Альберт был выведен из строя повреждением мозга из-за гипермагической деградации, но я заметил, что он не упомянул о том, что Варвара Сидоровна нашла и организовала уход за Альбертом Вудвиллем-Генри по поручению второго Безликого. Как и я, он хотел посмотреть, знает ли об этом уже леди Хелена.

— Возможно, вам стоит начать с того, почему вы вообще пытались его убить, — сказал Найтингейл. И тут я понял, именно поэтому он предложил чаепитие в Безумстве. Здесь мы все были единомышленниками из высшего общества и учёными людьми, а не полицейскими и подозреваемыми — леди Хелена собиралась рассказать нам интересную историю, а не обвинять себя в покушении на убийство. Поэтому у меня не было с собой блокнота.

Но разговор я записывал на транзисторный кассетный диктофон, купленный на «Ибей» специально для таких случаев и приклеенный скотчем к нижней части кофейного столика. Транзисторы живут не намного дольше микропроцессоров при контакте с магией,

— Я выросла на ферме в Африке, — сказала леди Хелена. — Мой отец унаследовал титул и почти ничего больше от своего отца и поэтому после демобилизации из ВВС отправился искать там счастья.

Других детей не было, она выросла «как сорняк», сказала она, единственным ребёнком на сто миль вокруг.

— Это было в старые времена до того, как браконьеры истребили местную дичь, — сказала она. — Всё ещё случались нападения хищников на скот, а однажды леопард утащил пару деревенских детей. Мой отец возглавил охотничью партию, которая выследила и убила его. Он продал шкуру для поддержки фермы, но голову оставил как трофей.

— Она до сих пор у неё есть, — сказала Кэролайн. — В коробке на чердаке. Мы пугали себя тем, что тайком пробирались посмотреть на неё.

— Я всё гадала, почему вещи на чердаке постоянно двигаются? — сказала леди Хелена. — Я думала, может быть полтергейст. Вам повезло, что я не поставила ловушку.

Я взглянул на Найтингейла, он наверняка думал о том же, какую ловушку и где она научилась её ставить?

Её мать не одобряла убийства. С её точки зрения, человек был пришельцем в Африке и не должен удивляться тому, что животные просто следуют своим инстинктам.

— Если люди не готовы платить цену, дорогая моя, — говорила её мама, — то пусть живут где-нибудь ещё.

Не то чтобы она боялась за дочь, ту оставляли исследовать всё самостоятельно. Хотя обычно одному из слуг поручали присматривать за ней.

— К семи годам она уже научила менядраконьему щелчку, — сказала леди Хелена. Найтингейл попросил демонстрацию, она сделала щелкающий жест рукой — раздался треск и вспышка света, эхо отразилось от стен и заставило Молли внезапно появиться за креслом Найтингейла.

Это произошло слишком быстро для меня, я не успел прочитать еёсигнум, но уловил тот же намёк на запах горящего свечного воска, который почувствовал в «Хэрродс» во время драки.

Найтингейл спросил Молли, нельзя ли нам свежего чаю? Кэролайн с энтузиазмом кивнула на это и взяла себе манчестерский тарт, или это был ливерпульский тарт, я их не всегда различаю.

— А что местные думали о магии? — спросил я. Мне вспомнилась мама с её определёнными взглядами на заклинания, ведьм и их место в хорошо организованном обществе — то есть подальше от нее.

— Это были люди из племён, — сказала леди Хелена. — Не думаю, что они видели в этом что-то странное — пусть мы и быливазунгу.

Они гораздо больше восхищались способностью её матери вправлять кости и лечить травмы. Найтингейл спросил, где она научилась этим навыкам?

— Основы передавались по наследству, — сказала леди Хелена. — Но она усовершенствовала технику на своих животных.

— И на туземцах? — спросил я.

Леди Хелена сверкнула на меня глазами и отвернулась.

— Вы должны понять, — сказала она и её взгляд был устремлён на Найтингейла. — Поблизости не было больниц или клиник, а она не могла отказывать людям в помощи.

Найтингейл понимающе кивнул.

Были ограничения в том, что могла сделать её мать. Грубые физические повреждения, сломанные кости, порезы и ссадины давались легко. Но болезни или хронические состояния были ей не под силу.

— Рак! — горько сказала леди Хелена. Очевидные опухоли она могла иссечь и затем ускорить заживление на месте. Но до системных процессов дотянуться не могла. Включая собственный лейкоз.

Она не рассказала семье до тех пор, пока для химиотерапии было слишком поздно.

— Это было после Чрезвычайного положения, — сказала она. — После того как мы переехали в Уганду.

Мне хотелось спросить о том, какиеформыиспользовала её мать для сращивания костей и заживления тканей, но Найтингейл обсуждал это со мной заранее.

«Пожалуйста, постарайся не отвлекаться на детали, Питер!» — сказал он мне тогда. — «Мы хотим узнать о её связи с Фоссманом и что она знает о Безликом. Если всё пройдёт хорошо, будет достаточно времени, чтобы удовлетворить твоё любопытство позже».

Моё любопытство? — подумал я, когда леди Хелена рассказывала о костях, срастающихся за считаные дни. Доктор Валид нарушит свою клятву Гиппократа и убьёт нас за то, что мы его не пригласили. Слава богу, у меня будет запись, чтобы его задобрить.

После смерти матери отец отправил её в престижную школу заканчивать образование. Но это был Лондон шестидесятых, и для бесстрашной молодой девушки там не было конца проказам, в которые можно было ввязаться. Позировать для Дэвида Бейли было ещё не самым смелым поступком.

— Ты знаешь этот список, дорогой, — сказала она Найтингейлу. — Секс, наркотики, рок-н-ролл. Но, конечно, меня затянуло в то, что называютдеми-мондом. — Она посмотрела на меня. — По-французски demi-monde, — пояснила она, явно не подозревая о существовании «Гугла». — В те времена это было более эксклюзивно и менее модно. — Она усмехнулась. — И менее безопасно.

Там она встретила молодого человека по имени Альберт Вудвилл-Генри, который умел творить магию.

— Не так хорошо, как я, — сказала она. — У него всё было грубо, грубо и ещё раз грубо — никакой тонкости.

— Вы были любовниками? — спросил Найтингейл.

— Время от времени, — ответила леди Хелена. — Когда было настроение.

— Друзья с привилегиями, — сказала Кэролайн.

— Какое вульгарное выражение, — заметила леди Хелена.

Кэролайн поймала мой взгляд и за спиной матери беззвучно произнесла: «секс-друзья».

Магия и свела их вместе. Летом шестьдесят шестого они сорвали банк в Монте-Карло, а зиму провели в Танжере, тратя выигрыш. Всё это время они учили друг друга магии и оттачивали технику.

— И занимались потрясающим сексом на крыше, — добавила леди Хелена. — Под Криса Фарлоу и Procol Harum по радио.

Кэролайн поморщилась.

Они вернулись в Лондон серым октябрьским днём шестьдесят седьмого года и обнаружили, что всё изменилось.

— Казалось, это сочится прямо из камней, — сказала леди Хелена. — И в старых местах появились новые лица. Это был уже не тот Лондон, который мы знали — он казался опасным, чуждым. По крайней мере, мне так казалось.

Альберту Вудвиллу-Генри, похоже, перемены пришлись по душе.

— К тому времени я уже нацелилась на Индию, — сказала

Но местной магической традиции она так и не обнаружила.

— Хотя у меня было сильное ощущение, что-то происходит под поверхностью. Тогда я ещё не знала о Реках, а то бы поискала в других местах. О вас они знали, — она кивнула Найтингейлу. — Не уверена, что вы оставили там хорошее впечатление.

— Значит, вы не нашли то, что искали? — спросил Найтингейл.

— И да и нет, — ответила Хелена. — Я так и не нашла индийскую магическую традицию, по крайней мере такую, которую мы могли бы понять как магию. Но я нашла призвание и смысл жизни в трущобах Калькутты.

— Если вы там не были, вы не поверите, каково это, — сказала она. — Огромная масса людей напирает со всех сторон, шум, цвета, хаос, запахи и боль, страдания. Если хочешь остаться — либо прячешься за стенами, либо засучиваешь рукава и пытаешься помочь.

Она помогла организовать бесплатную клинику в бедном пригороде и там нашла применение магическим техникам, которые разработала её мать в Африке.

— Сначала я держалась простого, — сказала она. — Переломы и физические травмы, но в Пайкпаре это лишь верхушка айсберга. Можно уработаться до смерти, только леча диарею. И мне хотелось этим заниматься, потому что именно это убивало детей. Но настоящая проблема была в антисанитарии и бедности.

— С этим я ничего не могла поделать, но думала, может быть, смогу что-то сделать с проказой? — сказала она, и я чуть не уронил второй кусок пирога с бэйкуэлльским джемом.

— Получилось? — спросил я. За что удостоился хмурого взгляда от Найтингейла.

— С самой болезнью — нет, — ответила она. — С симптомами, с повреждением нервов — иногда. Но совсем ненадёжно. Мне казалось, я вижу путь к решению, но нужны были деньги на медикаменты и оборудование. А также на то, чтобы хоть как-то облегчить ту безмерную нужду, которая окружала меня каждый божий день.

Поэтому она вернулась в Лондон создавать фонд для своей благотворительности и тут же угодила в объятия Альберта Вудвилла-Генри, который был так же обаятелен, как и раньше. После возобновления знакомства они заключили соглашение, Альберт предоставит стартовое финансирование и будет вести лондонскую часть благотворительности, а взамен Хелена поделится с ним техниками, которые разработала в Индии.

Я вспомнил «Стрип-клуб доктора Моро», где Альберт Вудвилл-Генри создавал настоящих кошко-девочек и тигро-мальчиков и существ, которых Найтингейл не позволил мне увидеть. И я вспомнил гладкую новую кожу лица Лесли Мэй и мне вдруг стало трудно сохранять выражение вежливого интереса.

— Вы никогда не подозревали, как он может этим воспользоваться? — спросил Найтингейл.

— Мне позвонили в мае тысяча девятьсот семьдесят девятого года, — сказала леди Хелена. — Звонивший спросил, знаю ли я, чем на самом деле занимается мой «добрый друг». Он дал мне адрес клуба в Сохо. Думаю, вы знаете какой.

— На Брюэр-стрит, — сказал Найтингейл.

— Вы знаете, кто звонил? — спросил я.

Леди Хелена не знала. Она была занята во время звонка и не поняла всех последствий.

— Женщина, — сказала она. — Определённо англичанка или по крайней мере без акцента.

То есть женщина с аристократическим акцентом, подумал я, потому что люди всегда считают своё произношение универсальным.

— Вы посетили клуб? — спросил Найтингейл.

— Я собиралась в Лондон тем летом, так что вместо того чтобы звонить Альберту и сообщать о приезде я заглянула туда по пути в отель, — сказала леди Хелена. — Знаете, что было в фойе?

Найтингейл кивнул.

Я-то уж точно помнил, отсечённую голову Ларри «Жаворонка» Пирсингема, мелкого преступника, стукача и наглядный пример того, почему не стоит переходить дорогу Безликому. Его оформили как гадательный автомат и, как позже установил доктор Валид, поддерживали в полуживом состоянии более тридцати лет.

Леди Хелена хлопнула ладонью по кофейному столику так, что фарфор зазвенел.

— Эту технику разработала я! — воскликнула она и лицо её внезапно вспыхнуло. — В экстренной ситуации можно использовать её, чтобы отсрочить смерть мозга! — Она снова подняла руку, но заколебалась и опустила её на колени.

— Вы научили этому кого-нибудь ещё? — спросил я.

— Вы имеете в виду, почему я не передала это фармацевтическим компаниям? — спросила леди Хелена. — Потому что это сложно, опасно для ведьмы и имеет один шанс из двадцати на успех. Я применяла это в крайних случаях и пыталась усовершенствовать, но чаще всего в результате — ужасная полужизнь.

— Зомби, — сказала Кэролайн, за что удостоилась гневного взгляда от матери. — Что? Я просто говорю, зомби. Вот что получается, когда всё идёт не так.

— Я решила, что не могу доверить эту технику никому, — сказала леди Хелена. — Меньше всего — медицинскому сообществу. Боже, вы можете представить, что с этим сделало бы министерство обороны? Об этом даже думать страшно.

Именно после встречи с Ларри Жаворонком она пришла к выводу, что медицинские знания, которые она разработала, слишком опасны, чтобы их передавать дальше.

— Я решила, что они должны умереть вместе со мной, — сказала она.

— А Альберт? — спросил Найтингейл.

— Вот именно, — сказала она. — Что насчёт дорогого старого Альберта?

Она договорилась встретиться с ним в отеле, но он, должно быть, услышал о её визите в клуб и пришёл готовым к драке.

— Это была своего рода взаимная засада, — сказала Кэролайн. — Он начал первым, но я всегда была быстрее его. Всё стало довольно неприятным, и, боюсь, отелю досталось больше всего. Так что хорошо, что я всегда жила под вымышленным именем.

— Это был отель «Понтипол» на Аргайл-сквер? — спросил Найтингейл.

— Вообще-то да, именно он, — сказала леди Хелена.

— Меня вызывали расследовать это дело, — сказал Найтингейл. — Сначала думали на утечку газа, потом на поджог и даже на ИРА. Только когда эти версии были исчерпаны, вспомнили обо мне, но к тому времени след уже остыл. — Он снова посмотрел на леди Хелену. — Спасибо, что прояснили.

Не говоря уже о том, что теперь к списку её прегрешений добавились покушение на убийство, преступная халатность и подделка личности, подумал я, или о то, как она весело пренебрегает медицинской этикой.

— Вы ведь понимаете, что бывает при

— Мы называем это гипертауматургической деградацией, — сказал Найтингейл.

Леди Хелена кивнула.

— Полезный термин, — сказала она. — Именно это случилось с дорогим Альбертом. Я сочла это подходящим наказанием. На «удар милосердия» времени не оставалось — полиция уже практически ломилась в то, что осталось от входной двери, когда я сбежала.

Найтингейл задумчиво кивнул так, что я понял, кому-то предстоит копаться в отчётах за 1979 год, и на этот раз это буду не я. Скорее всего, это будет целая коробка бумаг — а такой формат Найтингейлу подходит куда больше.

Без Альберта финансирование благотворительности испарилось, да и сама Хелена начала сомневаться в этичности своей работы.

— Но вы же должны были спасать жизни, — сказал я.

— Мировые болезни — как мировой голод, — сказала леди Хелена. — Мы могли бы покончить с ними завтра, если бы захотели.

И её стал пугать потенциал злоупотреблений.

— Представьте, что мог бы сделать военно-промышленный комплекс с гибридами животных, — сказала она. — Лучше пусть эти знания умрут вместе со мной.

Найтингейл взглянул в мою сторону и чуть заметно наклонил голову, мол, пришло время детишкам развлекаться самостоятельно. У меня было несколько вариантов, как выманить Кэролайн, но в итоге я просто спросил, не против ли она экскурсии, и она согласилась.

За нами увязался Тоби, он стряхнул с себя сахарную летаргию и явно решил, что ему тоже нужно немного внимания.

Я начал с лекционного зала, где поколения практиков дремали на демонстрациях и лекциях, потом показал курительную комнату с её отделкой в стиле ар-нуво и повёл в обычную библиотеку, где можно было подняться по лестнице к верхним стеллажам и пройти через потайную дверь на площадку. Затем ещё один пролёт вверх — и мы оказались в главной лаборатории.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Кэролайн.

В одном конце лаборатории лежала стопка модифицированных смартфонов первого поколения, на другом — заметно обгоревший лист металла на верстаке. Я нарисовал на металле и на полу вокруг него метки расстояния. На внутренних метках всё ещё были приварены остатки пары дешёвых калькуляторов — соскрести их я ещё не успел.

— Помнишь, когда погас свет в «Хэрродс»? — спросил я.

— Помню, как твой мастер сбил меня с ног, — сказала она.

— Он не мой мастер, — сказал я.

— Ну он же не твой отец? — сказала Кэролайн и тут же посмотрела на меня насторожённо. — Ведь не отец же?

— Он мой начальник, — сказал я. — Мой «шеф»

— Ясно, — сказала она. Она посмотрела на верстак. — Магия мешает работе техники — ты знаешь почему?

— Нет, — сказал я. — А ты?

— Нет, — она посмотрела на стопку смартфонов. — Но думаю, ты знаешь больше меня.

И я объяснил, насколько я мог судить, магия серьёзно разрушает микропроцессоры, а на транзисторы влияет меньше.

— Но не на электронные лампы или простые платы, — сказал я.

— Я знаю об этом, — сказала она и подняла руку, показав серебристые классические женские часы из нержавеющей стали из коллекции «Файрман» от «Болл», которые стоили не меньше восьмисот фунтов.

— Я показала тебе свои, теперь покажи свои, — сказала она и я показал свои чёрно-серебристые «Омега».

— Чёрт! — воскликнула она, схватила меня за предплечье и подтянула ближе чтобы рассмотреть, — Где ты их взял?

— Рождественский подарок, — сказал я.

— А твой начальник? Твой «шеф»? Что у него?

— Зависит от того, что на нём надето. Думаю, у него целый ящик часов вместе с запонками.

— Стильно одетый мужчина. Но на мой вкус несколько старомодный.

«О, ты даже не представляешь насколько, — подумал я — Только подозреваешь. И можешь подозревать дальше».

— Трудно быть в тренде, работая в таком месте. А что носит твоя мама?

— Голую кожу — сказала Кэролайн. — Она говорит, «время по часам — это навязывание индустриального капитализма и этому надо сопротивляться или игнорировать». К тому же она считает, это мешает потоку энергии вокруг чакр. И ты так и не сказал, для чего все эти телефоны?

— Кто-то, — ответил я имея в виду Лесли Мэй, — Нашёл способ напрямую подключаться к энергетическому потенциалу смартфона.

— Это обязательно должен быть «Эппл» или подойдёт «Андроид»?

— Подойдёт любой с микропроцессором.

— Погоди-ка! Ты хочешь сказать, магия не просто разрушает чипы? Из неё можно получать энергию? Откуда ты знаешь?

Потому что я научился создавать очень стабильныйверлайтдля тестов, а потом измерял выходную мощность, скармливая заклинанию калькуляторы, телефоны и, однажды, устаревший ноутбук. Затем я измерял это с помощью старинного оптического спектрометра, который нашёл в кладовке. Это была красивая вещь из латуни и эмали, похожая на два телескопа, привинченных к старому проигрывателю. Мне понадобилось ещё две недели, чтобы найти призму, она лежала в другой коробке вместе с записями, написанными от руки на латыни. Я не решался показать их Найтингейлу, чтобы он их не конфисковал. Я ещё не перевёл их, но по диаграммам был почти уверен, автор проводил эксперименты, похожие на мои.

— Как ты скармливаешь калькулятор заклинанию? — спросила Кэролайн.

— Так же, как делают ритуальное жертвоприношение животного, только без животного, — сказал я.

Это поразило Кэролайн, не в последнюю очередь потому, что она не знала, можно проводить ритуальные жертвоприношения животных — что, если подумать, не должно было меня удивлять, учитывая, кто её мать.

— Десять очков «Когтеврану», — сказала она.

— Правда? — сказал я. — Я всегда мечтал о «Гриффиндоре».

— Мечтай дальше, — сказала она. — Определённо «Когтевран».

— Я думаю, — сказал я, — что, возможно, удастся запустить что-то вроде магической цепной реакции, которая будет питаться от микропроцессора без участия практика. Я чуть не сказал, «это как перегрузить фазер», но я научился держать такие шутки при себе даже с людьми, которые делают отсылки к Гарри Поттеру. Особенно с ними.

— И для чего это нужно? — спросила Кэролайн.

— С магической точки зрения это просто создаёт много «шума», но побочный эффект — превращает в пыль все микропроцессоры в радиусе примерно двадцати метров.

Утром я прошёлся по месту преступления в «Хэрродс» с лазерным дальномером и карманным микроскопом и обнаружил, что каждый чип в пределах десяти метров уничтожен, до двадцати — повреждён

— У меня есть похожее заклинание для отключения электронного зажигания, — сказал я. — Я называю его «убийца машин».

— О, отличное название! — сказала Кэролайн.

— Согласен, — сказал я. — А как называется та штука с дымовой верёвкой, которую ты делаешь?

Она сказала, что у этого есть название на санскрите, бенгали или на каком-то из этих языков, но она просто называет это «дымовым трюком».

— У нас внизу есть тир, — сказал я. — Хочешь показать мне, как это делается?

***

И это оказалось не так просто, как выглядело у неё. Я показал ей «убийцу машин» и «тощую гранату», но «водяные бомбы» оставил при себе, ведь у мужчины должны быть свои секреты. Мы оба нанесли серьёзный урон стандартным картонным мишеням НАТО и мы, возможно, перешли бы к пейнтбольным ружьям, но взрослые пришли за нами и сказали, что Кэролайн пора домой.

Я проводил их за угол к месту, где была припаркована их машина. Это был настоящий ранний «МГ МГБ», судя по приборам на панели — 1968 года выпуска, хотя в какой-то момент его перекрасили в отвратительный салатовый цвет. Что ещё раз доказывает: девять из десяти классических автомобилей достаются владельцам, которые их не заслуживают. Помахав им вслед я записал номер машины для добавления в их номинальное досье.

Найтингейл сказал, что договорился с леди Хеленой. Они займутся выслеживанием Фоссмана, а я продолжу работу по операции «Мэригольд» и посмотрю, удастся ли мне подтвердить его причастность с этой стороны. А если я попутно смогу выяснить, кто снабдил Кристину Чорли смертельной дозой и одновременно снять подозрения с дочери Тайберн — тем лучше.

— Просто чтобы прояснить одну вещь, — сказал я. — Когда вы найдёте Фоссмана, ему зачитают права и допросят под протокол. Так?

— Ты считаешь это мудрым? — спросил Найтингейл. — Учитывая обстоятельства?

— Либо мы закон, либо нет, — сказал я.

Найтингейл серьёзно кивнул, а затем отвернулся и улыбнулся.

— Согласен, — сказал он.

— Хорошо, — сказал я, но эта улыбка меня обеспокоила.

Я ожидал, что останется немного торта, но когда вернулся в Безумство, то обнаружил, что Молли упаковывает всё, что не надкусано в заводские коробки для тортов. Она точно не думала их хранить — мы бы никогда не съели их до того, как они зачерствеют, а Молли никогда ничего не замораживала.

— Приюты для бездомных, — сказал Найтингейл, когда я догадался спросить, — Я узнал об этом, когда у ворот появилась приятная молодая особа на фургоне.

— Мы должны выяснить, с кем она там сотрудничает, — сказал я.

— Зачем? — спросил Найтингейл.

— Ради элементарной безопасности.

— Но, Питер, — сказал Найтингейл, — Если мы это сделаем, то Молли может понять, что мы знаем о ее затее, — Он взял сиротливый кусок ливерпульского тарта. — Ей слишком нравится проделывать это за нашими спинами, чтобы мы это испортили.

7. Отважный лис

Я вернулся в отделение Белгравии и обнаружил, что все остальные заняты делом о поножовщине в Хаммерсмите.

— Бедняга просто стоял у паба, пил, — сказал Кэри. — А тут подходят несколько парней и просто пыряют его ножом.

На доске уже висел ряд белых лиц, потому что, хоть они и додумались надеть капюшоны, чтобы скрыться от камер, кто-то в пабе их всё равно узнал.

— Переспал с девушкой одного из подозреваемых, — пояснил Кэри. — Мы не знаем, с чьей именно, и, прикинь, двое других подозреваемых — её братья. Будь они мусульманами, я бы сказал, что это убийство чести.

СМИ всегда называют такие вещи бессмысленными, но мотив тут был — просто глупый, вот и всё.

Тем не менее, это был как раз тот случай, который нравился Сивеллу — простой, понятный и хорошо влияющий на статистику раскрываемости. На следующее утро планировали провести серию рейдов и задержать всех шестерых подозреваемых. Кэри поручили одно из задержаний, что очень бесило Гулид, потому что её оставили возиться с моим делом по «Соколу». По Гулид всегда видно, когда она злится, на лице появляется вежливо-равнодушное выражение. Поэтому, когда она объявила, что собирается наведаться в школу Святого Павла для безнадёжно богатых и припугнуть старшеклассников, я решил, что лучше остаться на месте и пройтись по списку действий операции «Мэригольд» — вдруг что-то всплывёт.

И кое-что действительно всплыло — перекрёстная ссылка от отдела по борьбе с преступностью в Бромли, где задержали парня с чемоданом, набитым волшебными таблетками «Веселый слоненок». И не просто с тем же названием, а, согласно лабораторному отчёту, из той же партии, что и найденные в «Уан Гайд-Парк».

Так что следующим утром я устроил себе небольшую поездку за реку.

Участок в Бромли, как и в Белгравии, был построен из красного кирпича в 1990-х и напоминал загородный супермаркет «Моррисонс», который в последний момент перепрофилировали под офисы и камеры предварительного заключения. В приёмной меня встретил констебль средних лет из местного отдела по ведению дел и проводил в комнату для допросов, где меня уже ждал горе-наркодилер из пригорода Эйден Бёрли со своим адвокатом.

Эйден был молодым белым парнем примерно моего возраста, но ниже ростом, с мягким невыразительным лицом, каштановыми волосами и водянисто-голубыми глазами. Он выглядел так, будто должен продавать страховки или дома, а не наркотики, но, судя по его личному делу, его отчислили со второго курса Уорикского университета, и он вернулся к родителям в пригородный дом в Бромли. Работы у него не было, зато имелась древняя «Воксхолл Вектра» — значит, деньги ему были нужны позарез.

Понять соблазн можно: переправляешься на пароме в Голландию, берёшь таблетки, катаешься по клубам, заглядываешь в кофешопы, возвращаешься на пароме. Это таблетки, поэтому собаки их не учуют. Покупаешь не оптом — полиция не засечёт. Чёрт, да это вообще почти уровень личного потребления, а шансы попасть под случайный досмотр на таможне — один к тысячам, а в реальности — к сотням тысяч.

Если бы Эйден Бёрли был достаточно умён и слопал таблетки сам или поделился только с друзьями, всё было бы в порядке. Но нет — он решил толкнуть их не кому-то, а

Рядом с ним сидел такой же молодой и свеженький адвокат из местной фирмы по оказанию юридической помощи. С такими адвокатами всегда надо быть начеку, они проводят в полицейских допросных больше времени, чем ты сам, и обычно не в духе — клиенты у них идиоты, а правительство постоянно режет бюджет на юридическую помощь. Эта была белой женщиной с серо-стальными глазами, которые она прищурила, глядя на меня при знакомстве.

Так или иначе Эйдену светила скамья подсудимых. Но как молодой белый парень из среднего класса и первоходок — если признает вину, есть шанс отделаться без тюрьмы. Моя стратегия была простой, я пригрозил включить его в круг подозреваемых по делу о смерти Кристины Чорли.

— Таблетки, которые её убили, из той же партии, что ты привёз из Голландии, — сказал я. — А это делает тебя подозреваемым в непредумышленном убийстве...

Дальше я не успел, адвокат возразила против того, что таблетки Эйдена были теми же самыми, которые якобы могли стать причиной смерти Кристины Чорли. Слава богу, доступа к протоколу вскрытия у неё ещё не было. Узнай она о предшествующем состоянии Кристины — всё могло бы пойти прахом. Я подождал, пока она выговорится, приостановил допрос и попросил адвоката выйти поговорить наедине.

Адвокат, которую звали Патриция Полли — нет, вы только вслушайтесь: Патриция Полли! — сказала, что ей всё равно нужна сигарета, так что мы вышли на парковку.

— Слушай, — начал я. — Мне не нужен твой парень по этому делу, но оно громкое, и кто-то за него ответит. Даже если я сейчас уйду, любая проверяющая команда придёт к тем же выводам.

Это было не совсем ложью — скорее уж крайним проявлением оптимизма.

Мисс Полли глубоко затянулась «Силк Кат» и кивнула.

— И чего ты хочешь? — спросила она.

— Я знаю, он утверждает, что взял таблетки для себя и не собирался продавать их никому, просто неожиданно оказался на мели, — сказал я. — Но я подозреваю, он сбыл большой пакет кому-то ещё — мне просто нужно знать, кому.

— Я не буду заставлять его это признавать. Даже если это правда.

Ждём-с.

— Если только это не будет к обоюдной выгоде.

— Почему бы тебе не спросить его конфиденциально, может ли он помочь? Потому что если есть кто-то ещё — он не только даст важную информацию добровольно, но и подставит под подозрение кого-то другого вместо себя по делу о непредумышленном убийстве.

Я видел, она сомневается, но решил — она поймёт, что стоит рискнуть.

Я дал ей свою визитку и успел съесть полный английский завтрак в столовой до того, как она мне перезвонила.

Оказывается, была какая-то богатая девушка.

— У неё было имя? — спросил я. Мы записывали разговор официально, он всё ещё под предупреждением об ответственности за дачу ложных показаний — мне могли понадобиться эти улики для суда. Нет смысла знать виновного, если не можешь это доказать.

— Не будь дураком! — сказал Эйден.

Я спросил, как она выглядела.

— Не знаю... Кудрявые волосы и... — Эйден изобразил руками жесты у груди. — Ну ты понял.

— Чёрная или белая?

— Может быть.

— Может быть?

— Может быть... загорелая? — сказал Эйден. — Я вообще не смотрел ей в лицо.

Я спросил про машину.

— Ага! «БМВ X5» с трёхлитровым турбодизелем.

— Какого цвета?

— Императорский синий.

— Императорский синий?

— Этот цвет так и называется — «Имперский синий», — сказал Эйден.

— Ты не помнишь, во что она была одета?

— Нет, приятель. Извини.

Это отличная иллюстрация того, почему к показаниям свидетелей всегда стоит относиться с осторожностью — ещё со времён Марка Антония, который сказал, «Не знаю, приятель, они все были в тогах».

— Номерной знак запомнил? — спросил я.

— Ага, — ответил он. — Там было 63.

Но, что самое важное, он не запомнил ни код региона, ни остальные цифры номера. Что для одного человека важно, для другого — нет.

Но вот ни код региона и остальные цифры номера он не вспомнил. Для одних некоторые вещи важнее, чем для других. 63 означало, что машина зарегистрирована между сентябрём 2013 и февралём 2014 года — уже что-то.

Я закончил допрос и передал Эйдена обратно отделу уголовных расследований Бромли, сказав, что он вёл себя как паинька — хотя вряд ли это ему сильно поможет. Затем я пересек реку обратно и устроился за своим уголком стола в участке Белгравии. Кэри пробурчал что-то и подвинулся, но он был завален тоннами бумаг по организации рейда, чтобы болтать. Гулид не было — видимо, всё ещё терроризировала старшеклассников в школе Святого Павла.

Как только Эйден Бёрли упомянул синий «БМВ», у меня в голове что-то щёлкнуло. Я зашёл в ХОЛМС и сделал поиск по операции «Мэригольд» — и вот он, синий «БМВ X5» с номером 63, зарегистрированный на Джорджа Темз-Макаллистера. На всякий случай я прогнал поиск по базе распознавания номеров в районе Бромли — и вот нужная машина едет по A21 в сторону центра города и обратно. Как раз в то время, когда Эйден мог продать её пассажирке МДМА.

Я помедлил, прежде чем вносить это в ХОЛМС, не хотелось укреплять дело против непутёвой дочери Леди Тай. Но смысл системы как раз в том, чтобы собирать информацию для анализа. Впрочем, учитывая влияние её матери, тормозившее расследование, я решил, что Оливия пока в безопасности. Если повезёт, это даст мне время разобраться с ситуацией старым добрым способом — через семейные связи.

***

В старину крепкий йомен выходил из Олдгейта по дороге на Колчестер, зная, что через милю будет деревушка, где можно выпить пинту и съесть пирожок. Это место называлось Майл-Энд — от французскогоLe Mille End, то есть «деревня в миле отсюда». Дорога из Олдерсгейта называлась Олдгейт-стрит, а потом, чтобы было не так прямолинейно, — Майл-Энд-роуд. Здесь молодой Ричард II подписал крестьянскую хартию, скрестив пальцы за спиной, и сюда же упала первая крылатая ракета «Фау-1» долетевшая до Лондона. Здесь же находится Университет королевы

Чуть дальше по дороге — одни из лучших карри-хаусов Лондона. Но нет же! Бев, которая после Херефордшира стала совсем «сельской», захотела устроить пикник на Грин-Бридж. Это пешеходный и велосипедный мост через Майл-Энд-роуд, соединяющий две части парка Майл-Энд. Поскольку мост построен после 2000 года, в его основании много торговых точек, одна из которых — «Рустер Пири Пири», где можно взять приличный двойной бургер с курицей и картошкой фри. Хотя мы с Беверли оба считали их фирменный острый соус довольно пресным.

Мы встали в очередь за группой молодых людей с одинаковыми бородами и очками в чёрной оправе а-ля Малкольм Икс — они делали сложный заказ на большую компанию. Их отцы могли быть из Бангладеш или Пакистана, но акценты у всех были разные, от лондонского до глазгоского, а ещё я заметил французский след.

— Студенты с инженерного, — сказала Беверли, когда они заспорили о том, как делить счёт.

Когда они разобрались с заказом, мы взяли свой обед и поднялись по ступеням на мост, а потом перешли туда, где была удобная скамейка и — что важно — не видно было Гранд-Юнион-канал.

— Мне невежливо сидеть слишком близко к каналу без разрешения миссис Канал, — сказала Беверли. А она считала, просить разрешения у миссис Канал — больше мороки, чем оно того стоит и к тому же она не считала этот канал особенно живописным.

— У болот и то течение получше, чем у неё, — добавила Беверли.

Я встречал богиню Гранд-Юнион-канала. И она, знаете ли, вполне милая особа, — при условии, что вы принесете ей банан, желательно с маркировкой Международной организации справедливой торговли.

Когда мы перестали спорить из-за последней картошки фри, я спросил Бев, не могла бы она устроить мне неофициальную встречу с сестрой.

— А ты не можешь просто зайти и поговорить с ней? — спросила Беверли.

— Даже если я приду неофициально, она не станет говорить со мной без адвоката.

Если она разумна — а она разумна.

— Я не собираюсь в это вмешиваться.

— Я не прошу тебя вмешиваться.

— Нет, просишь.

— Хорошо, да, прошу.

— А я всё равно не буду вмешиваться.

— Оливия — твоя племянница. И она, сама того не замечая, прямым ходом мчится к серьёзному обвинению по делу о наркотиках.

— А Тайберн — моя сестра. Старшая сестра. И она помнит обиды вечно. В буквальном смысле вечно. К тому же до этого не дойдёт — Тайберн всё уладит.

— И как она это сделает?

— Если понадобится, она просто придёт в Безумство и скажет твоему начальнику отстать от неё — и кто её остановит?

— Я остановлю.

— Зачем?

— Потому что это моя работа — в этом смысл Безумства.

— Нет. Это ты так решил. А что думает об этом сам Найтингейл?

— Не знаю. Но это не главное.

— Правда? Ты не можешь бросить это дело даже ради спокойной жизни?

Была долгая пауза, Беверли смотрела мне прямо в глаза, и я вдруг испугался, что она попросит меня прекратить расследование ради неё лично. Я не знал, что бы я ответил. Но она покачала головой и махнула бургером.

— Ладно, я сделаю это. Но тебе это дорого обойдется.

— Что на этот раз?

— Максим ставит перегородки там, где я пересекаю пустошь.

Максим был администратором и единственным сотрудником Траста по улучшению и охране Беверли-Брук. Ещё он был немного пугающим бывшим русским бандитом, который оказался на службе у Беверли сложным и морально неоднозначным путём.

— Ему нужна помощь.

— Хорошо. Но только при условии что ты придешь посмотреть.

Беверли ухмыльнулась.

— Ты же знаешь, мне нравится, когда ты облагораживаешь территорию.

Я знал, что ей нравилось затаскивать меня в воду прямо в одежде — и в этом я виню Колина Фёрта.

***

На обратном пути на запад меня осенило и когда я вернулся в Белгравию, я нашёл Гулид — она печатала утренние показания из школы Святого Павла для девочек с богатыми родителями. Я показал ей фотографию коллажа со стены Оливии с той кудрявой девушкой, которая часто там появлялась.

— Узнаёшь её? — спросил я.

— О да! — Гулид заглянула в блокнот. — Фиби Бомонт-Джонс — училась в одном классе с твоей Оливией.

Я вспомнил фото, они стоят вместе во Франции, обняв друг друга за талию.

— Не лучшие подруги? — спросил я.

— Никто ничего такого не говорил. Меньше всего сама Фиби.

— На фото они точно выглядят как подруги.

— Думаешь, она была на вечеринке? — спросила Гулид.

Ни один из свидетелей её не опознал, но если она была подругой Оливии, а не их общей знакомой — могли просто не обратить внимания. Или они боялись Оливии? Или Фиби Бомонт-Джонс?

Внешность обманчива — однажды я помог посадить банду уличных налётчиков, которые грабили на Оксфорд-стрит по указке одного пенсионера с больным бедром и руками как соломинки. Они так его боялись, что ни один из банды не сдал его полиции. Неофициально я спросил одного из них, почему, и тот ответил, что у деда просто нет тормозов: если уж он заведётся, то всё. Ты покойник.

Возможно, её однокашницы из школы Святого Павла боялись упоминать Фиби. Может, это она поставляла наркотики?

Я посмотрел на Гулид — она явно думала о том же.

Мы позвонили в Бромли и отправили им фотографию Фиби, чтобы показать Эйдену Бёрли.

Менее чем через час из Бромли перезвонили и сказали, что, возможно, Фиби и есть та самая девушка, которой Эйден продал наркотики — может быть. Мы передали им данные Фиби, но попросили сообщить нам, прежде чем предпринимать какие-либо действия.

— Продолжаем? — спросила Гулид, имея в виду, давай найдём Фиби и припугнём её, вдруг она сразу расколется. Это всегда хороший ход — появиться внезапно, как снег на голову. Но ей всего семнадцать, пришлось бы возиться с присутствием ответственного взрослого, а это всё испортит.

— Что думаешь? — спросил я.

Гулид прикусила губу.

— Давай сначала попробуем надавить на Оливию ещё немного, — сказала она. — Если Фиби действительно поставляла наркотики, хотелось бы знать, почему Оливия её покрывает.

— Может, она не думает, что будут последствия, — предположил я. — Может, рассчитывает, что мама всё уладит.

Гулид

— Глупо на это надеяться, — сказала она.

— Её мама пока неплохо справляется, — заметил я.

— Когда я была маленькой, — начала Гулид, — мы жили в огромном доме с мраморными полами и слугами, которые их мыли. Я помню эти полы, можно было взять ковёр, разбежаться и прокатиться по коридору прямо в столовую. В гараже стояло пять машин, включая красивый ярко-зелёный «Мерседес», и каждое утро отец садился на заднее сиденье этого «Мерседеса», и его везли на работу.

Гулид поправила хиджаб.

— А однажды утром мама разбудила нас всех и усадила в этот самый зелёный «Мерседес», и отец повёз нас в аэропорт. На следующий день я проснулась в гостинице у Юстон-роуд. Нас было семеро в двух комнатах, и в туалете воняло. — Она сделала пометку в ежедневнике. — Мой отец был важным человеком ровно до того самого дня, когда стал никем. Власть в материальном мире преходяща.

— И всё же ты стала полицейским, — сказал я.

— Я сказала, преходяща, а не неважна, — ответила Гулид.

— А чем твой отец занимался? — спросил я.

Гулид захлопнула ежедневник.

— Мы будем давить на Оливию или нет?

— Жду адрес, — сказал я. Это было отчасти правдой.

— Где Дэвид?

— Он на разведке у своей цели, — ответила Гулид. — Ему удалось найти поэтажные планы на «Зупла», и теперь он проверяет, чтобы все выходы были под контролем.

— Тщательность окупается, — сказал я.

Гулид пожала плечами. Я понял, она снова поднимет вопрос об Оливии, но тут зазвонил телефон — это была Беверли.

— Ты мне должен по-крупному, детка, — сказала она и продиктовала мне условия.

Когда она закончила, я повесил трубку и пересказал всё Гулид. Она была не в восторге.

— Только ты? — спросила она.

— Если ты будешь там, это станет слишком официально, — сказал я. — Это наш лучший шанс узнать, кто поставлял наркотики.

— А если это окажется Оливия Макаллистер-Темз?

— Тогда хотя бы не будем зря тратить время на поиски кого-то другого.

— Ладно, — сказала она. — Но я буду сидеть в машине, пока ты внутри.

И вот мы снова в Мэйфэре, где постоянный поток денег делает улицы чистыми и свободными от неприглядных бедняков. Хорошо хоть кто-то остался в машине, легально припарковаться было негде.

— Будь осторожен, — сказала Гулид, когда я выходил.

— Эй, если через час не вернусь, звони президенту.

Леди Тай встретила меня у входной двери и на этот раз была не в костюме. Вместо этого на ней были джинсы и свободный зелёный джемпер из шерсти с островов Арран. Волосы были повязаны выцветшим африканским платком с зелёно-золотым узором. Либо она была между процедурами ухода за волосами, либо нервничала — ни то ни другое не сулило ничего хорошего.

Её взгляд скользнул по Гулид и вернулся ко мне.

— Вижу, ты оставил дочурку тайного полицейского в машине.

— Тай, — сказал я, — ты лучше меня владеешь сарказмом — сдаюсь. Какая разница? Давай просто покончим с этим?

Мысль о том, что я не горю желанием встречаться с ней больше неё самой, сбила её с толку ровно настолько, чтобы я успел проскочить в дом. Мы снова оказались на кухне — там же, где всё пошло наперекосяк в прошлый раз. Оливия ждала нас на том же месте, что и раньше, но теперь не было ни предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний, ни кого-то ещё. Это было неофициально, меня здесь нет, этого никогда не было, да я вобще не знаю о чем вы?

Поскольку она сидела, я остался стоять — как и её мама.

— Мы знаем про Фиби.

Оливия дёрнула головой, пытаясь скрыть реакцию, не помогло и то, что мать тут же спросила:

— Что про Фиби?

Я посмотрел на Леди Тай, но следил за реакцией Оливии.

— Ваш муж Джордж водит синий «БМВ»? — Я назвал номер машины.

— И что с того? — спросила Леди Тай, она явно собиралась устроить мне разнос по полной программе, но теперь у неё появилося новый повод для беспокойства — слава богу.

— Вы знаете, где сейчас эта машина?

— У Джорджа есть место на парковке у Мраморной арки. Он всегда оставляет её там, когда уезжает по работе.

— Машина с такими приметами использовалась для покупки наркотиков, которые убили Кристину Чорли.

— Это невозможно! — сказала Леди Тай и прошла через кухню к удивительно невзрачной сумочке-клатчу на столе рядом с микроволновкой. Из неё она достала ключи и покачала ими передо мной. — Есть только два комплекта ключей. Второй у Джорджа.

— Значит, это вы ездили на юг покупать наркотики, — сказал я.

— Это абсурд, — ответила она. — Ты же понимаешь, что это абсурд.

— У меня есть дилер, который может опознать вашу машину, и я могу доказать, что она была в нужном месте в нужное время — у меня есть записи с камер, — сказал я. Это была полная ложь. В лучшем случае шанс был пятьдесят на пятьдесят, что, потратив пять дней на поиски камер, я мог бы найти одну, которая зафиксировала событие. — Если это были не вы, то кто?

— Я же говорила, — раздался голос Оливии у меня за спиной. — Это была я.

— Оливия не умеет водить, — сказала Леди Тай. — Я предлагала оплатить уроки, но она даже не удосужилась подать заявление на временные права.

Это я знал — так же, как знал, что у Фиби Бомонт-Джонс были новенькие водительские права, выданные всего месяц назад. Очевидно, у неё было больше мотивации, чем у нашей Оливии.

— Значит, это были вы, — сказал я Леди Тай. Она в ответ лишь приподняла бровь. Я выпрямился и произнёс самым серьёзным тоном: — Сесилия Тайберн Макаллистер-Темз...

Я растянул её длинное имя как мог, но всё равно задумался, что бы было, если бы Оливия оказалась покрепче духом.

— Ладно, — сказала Оливия. — Ладно, хорошо, я была не одна.

Леди Тай встретила мой взгляд прежде, чем я повернулся к дочери — её глаза были холодны, ироничны и пугающи.

— Это была Фиби? — спросил я.

— Да.

— Она купила наркотики? — спросил я.

Оливия замялась.

— Она? — переспросила мать.

—

Леди Тай спросила, была ли покупка наркотиков идеей Фиби и когда Оливия снова замялась, мать повторила вопрос тоном, который я узнал по своей маме. Этот тон говорил, «Да, будут неприятности, но это ничто по сравнению с тем, что ждёт тебя, если продолжишь меня злить».

— Да, — сказала Оливия. Это была идея Фиби, потому что Фиби была весёлой и заводной и не тратила свою жизнь на попытки соответствовать чужим ожиданиям. Фиби была бунтаркой.

— Да-да, — сказала Леди Тай. — Бунтарка, молодец. А ты собираешься сесть в тюрьму ради неё, почему?

— Ты забываешь, я видела тебя за работой, — сказала Оливия. — Я знала, что ты меня вытащишь.

— Я понимаю это, — ответила Леди Тай. — Я спрашиваю, зачем ты вообще рискуешь ради этой девушки? У меня есть близкие друзья, но я бы не села в тюрьму за них — даже за пакет сомнительного экстази.

Я видел достаточно таких ссор и понимал, мы приближаемся к уровню ДЕФКОН 1 и моё окно для получения хоть какой-то внятной информации стремительно закрывалось.

— Чья была идея пойти на вечеринку в «Уан Гайд-Парк»? — спросил я.

Мать и дочь повернулись ко мне.

— Какое это имеет значение? — спросила Оливия.

— Ты сказала, что не дружила с Кристиной. Значит, это Фиби предложила пойти на вечеринку?

— Я не обязана отвечать, — сказала она, но я был почти уверен, она уже ответила.

— Зачем ты это делаешь? — потребовала Леди Тай, снова поворачиваясь к Оливии. — Что ты можешь быть должна этой... девушке?

— Я её люблю, — тихо сказала Оливия.

— Что?

— Она моя девушка, — сказала Оливия и, чтобы не было семантической путаницы, добавила, — Моя любовница. А потом, потому что мать всё ещё смотрела на неё с ошеломлённым выражением лица, — Мы занимаемся сексом. Мы лесбиянки. Квиры. Розовые. Мы встаём с левой стороны кровати. Мы танцуем танец на лице...

— Хватит! — сказала Леди Тай. — Я поняла — ты лесбиянка.

К этому моменту мне очень хотелось слиться с кухонным гарнитуром в стиле французского фермерского дома за моей спиной.

Леди Тай глубоко вздохнула.

— Итак... давно?

— С одиннадцати лет.

— И ты мне не сказала? — Леди Тай повернулась ко мне и сверкнула глазами. — Он знает?

— А с чего бы ему знать? — спросила Оливия.

— А с чего бы МНЕ не знать? — спросила Леди Тай.

— Потому что я знала, что ты отреагируешь именно вот так! — выкрикнула Оливия и, когда мать продолжала смотреть на неё в ступоре, добавила уже тише, — Тётя Флит посоветовала мне рассказать тебе.

— Флит знает? — спросила Леди Тай. — Конечно, Флит знает! Почему я не удивлена?

— Мне нужно было кому-то рассказать! — сказала Оливия и вдруг замолчала на полуслове и уставилась на меня. Её мать тоже повернулась ко мне.

— Ты получил то, что хотел, — сказала она странным отстранённым тоном. — А теперь убирайся.

И я убрался.

***

Я нашёл Гулид всё ещё сидящей в машине, она читала что-то с телефона. Она воспользовалась моментом и сменила хиджаб — новый был цвета электрик-блю с серебряными и чёрными орнаментами. Хиджабы, как-то сказала мне Гулид, похожи на футболки, можно выбрать тот, который выражает твою индивидуальность. Но в отличие от футболки его можно носить с консервативным костюмом — как положено полицейскому на службе.

— Тебе не показалось, что эта Фиби больше связана с погибшей девушкой и Рейнардом, чем дочь Тайберн? — спросила Гулид после того, как я ввёл её в курс дела.

— Есть немного, — сказал я. — Придётся уточнить.

Мы уже ехали к дому Фиби Бомонт-Джонс в Сент-Джонс-Вуд. Она жила к западу от Примроуз-Хилл, в той самой полосе роскоши, что тянется от Хэмпстед-Хилл на севере до Мэйфэра на юге. По пути, как я не мог не заметить, вдоль скрытой реки Тайберн. Отец говорил, когда он был моложе, в этих районах кого только не было, но художников, музыкантов и прочих нежелательных элементов смыло непрерывным ростом цен на жильё в Лондоне.

Я был почти уверен, через десять секунд после того, как я вышел из её дома, Оливия позвонила или написала Фиби, чтобы предупредить — мы едем. Нужно было хотя бы взять дом под наблюдение на случай, если она попытается сбежать.

Но до этого Найтингейл позвонил и сказал, что они с леди Хеленой нашли Рейнарда Фоссмана.

— Где он? — спросил я.

— Ушёл в подполье в Арчвее — в «Отважном лисе».

— Вы серьёзно?

— Возможно, — предположил Найтингейл, — Он счёл, что сама очевидность этого шага будет достаточной маскировкой.

Очевидно, он нечасто сталкивался с полицией. Мы ведь обожаем всё очевидное. «Очевидность» — это наше второе имя.

Поскольку это была операция «Сокола» плюс неопределённые помощники, Найтингейлу я был нужен немедленно. Гулид пообещала присмотреть за домом Фиби, пока я не вернусь.

— У вас там в «Исааках» всё кипит? — спросила она.

— Откуда ты взяла это название? — спросил я.

— Разве Безумство не так называют? — сказала Гулид. — Я где-то слышала.

— Ты с Бев разговаривала?

— Это было бы неосторожно с моей стороны, — сказала она. Да, значит, с Бев.

Боже, надеюсь, с Бев. Потому что если с кем-то другим...

Гулид высадила меня на Уоррен-стрит, чтобы я мог сесть на метро до Арчвея.

Когда я был ребёнком, «Отважный лис» назывался «Арчвей-таверна» — печально известный паб в самом центре транспортной развязки Арчвея и определённо не то место, где приличный мальчик из Кентиш-Тауна решил бы выпить. Оригинальный «Отважный лис» был знаменитым пабом и музыкальной площадкой для металлистов, который выжили из Сохо как одну из первых жертв облагораживания Вест-Энда. Заведение ненадолго переехало в Сент-Джайлс, а затем в «Таверну», где выкрасило всё внутри и снаружи в чёрный цвет подростковой спальни и завесило стены готической символикой в надежде, что Мэрилин Мэнсон заглянет на пинту. Закрылось оно вскоре после нашего рейда, но хоть раз могу с чистой совестью сказать, это была не моя вина.

Арчвей — место, где послевоенная мечта о городской автомагистрали разбилась о сопротивление местных жителей и неспособность проектировщиков ответить на базовые вопросы организации движения. Так что А1 осталась нерасширенной, а тогдашняя «Арчвей-таверна» стояла гордо, как противотанковый ёж и

Я часто думал, не связаны ли такие «неудобные» места Лондона с мистером Панчем — духом бунта и мятежа? Может, поэтому мне показалось, что я слышал его смех в тот день, когда мы взяли Рейнарда Лиса.

А может, это было отравление угарным газом, потому что мы с Кэролайн застряли на полоске тротуара шириной тридцать сантиметров с хлипким ограждением между нами и тремя полосами пробок. Мы были там потому, что именно здесь у «Отважного лиса» был чёрный ход и именно здесь мы ожидали, что Рейнард попытается дать дёру примерно через две минуты после того, как Найтингейл и леди Хелена войдут с главного входа.

— Что бы ни случилось, — сказал я Кэролайн, — не прикасайся к нему руками, если физически дотронешься — будут юридические сложности. Если покажется, что он уйдёт, попробуй сбить его своей магической верёвкой, а я навалюсь сверху.

— Тебе нравится быть полицейским? — спросила Кэролайн.

— Обожаю! А что?

— Ты умный парень — просто кажется, это пустая трата времени.

— Думаешь, мне стоит быть биржевым брокером? Или знаменитым шеф-поваром или кем-то ещё полезным?

— О! — сказала она. — Ты идеалист.

Я спросил Кэролайн, что она планирует делать со своими способностями?

— Научусь летать.

— С помощью магии?

— Конечно! Лицензия пилота у меня уже есть.

— И когда научишься летать? — спросил я. — Что будешь делать?

— Что я буду делать? Конечно, я буду летать!

Я скорее почувствовал, чем услышал удар изнутри «Отважного лиса», и уловил запах свечного воска.

— Это мама! — сказала Кэролайн.

Я жестом велел ей встать сбоку от двери, сам занял позицию с другой стороны.

— Осторожность не помешает.

Вдалеке раздался звон разбитого стекла — это точно был невестигий, а затем серия пронзительных тявканий.

— Рейнард? — спросила Кэролайн.

Я пожал плечами.

Раздался звук, будто кто-то прокручивал назад плёнку со звуковой дорожкой из боевика Майкла Бэя, и что-то с силой ударило в дверь так, что рама задрожала.

— А это Найтингейл! — сказал я.

Потом стало подозрительно тихо. Мы оба напряглись и заставили себя сделать глубокий вдох, чтобы очистить разум. Ничего особенного, подумал я. Водяная бомба в лицо и отбросить его прямо в руки Найтингейла — он наверняка будет прямо за дверью.

Мы ждали целую вечность: рядом ревела пробка, угарный газ проникал в наши красные кровяные тельца. Затем дверь открылась и высунулась голова Найтингейла.

— Можете заходить! Мы его взяли.

Рейнард был не самым счастливым лисом, мы проволокли его по мрачным готичным коридорам паба и вывели через главный вход к тому месту, где Найтингейл оставил синий «асбо», потому что «Ягуар» был бы слишком заметен, и усадили его на заднее сиденье. Затем Найтингейл зачитал ему официальное предупреждение и я отметил — по современной форме.

Надо отдать ему должное, Рейнард выглядел так, будто собирался проявить непокорность — но вдруг сдулся и уронил подбородок на грудь.

— Куда вы его везёте? — спросил я. Технически Безумство — участок для содержания под стражей, но по отношению к базовому законодательству о правах человека он имеет столько же общего и с Гуантанамо.

— В Белгравию, — сказал Найтингейл и с улыбкой поднял настоящую небесно-голубую полицейскую книгу учёта доказательств и действий, открыл страницу «Лица/Задержанные» и показал мне, имя Рейнарда Фоссмана было вписано аккуратными заглавными буквами.

Интересно, что Рейнард попросит указать в графе «самоопределённая этническая принадлежность»? Для «антропоморфного сказочного животного» места явно не хватит.

— Стефанопулос сказала, что хочет присутствовать на допросе, — сказал Найтингейл.

Я покосился туда, где стояли леди Хелена и Кэролайн, не сильно скрывая, что подслушивают.

— А наши друзья?

— Они ждут Гарольда, который мчится из Оксфорда прямо сейчас, — ответил Найтингейл.

— Значит, вы его нашли? — спросил я. Если Гарольд Постмартин жертвует своим оксфордским комфортом, значит, речь может идти только о «Третьем принципе».

— Мы нашли кое-что, что может оказаться им, — сказал он. — Если повезёт, Гарольд сможет это подтвердить.

— Похоже, у вас всё под контролем, — сказал я.

— Не обязательно говорить это с таким разочарованием, — заметил Найтингейл. — Я всегда быстро учился, Питер. Но если хочешь проследить за моими успехами — можешь пойти с нами.

— Не-а, — сказал я. — В любом случае, я обещал Гулид вернуться до ужина.

Я объяснил, на каком этапе мы находимся с Фиби Бомонт-Джонс и её предстоящей добровольной помощью полиции в расследовании.

— Понятно, — сказал Найтингейл, — Тебе нужна помощь?

— Не беспокойтесь, — ответил я. — Думаю, мы справимся.

Знаменитые последние слова.

8. Нежданные гости

Я вернулся на улицу с малоправдоподобным названием Уоронзо-роуд в Сент-Джонс-Вуде, к дому загадочной Фиби Бомонт-Джонс. По дороге мне позвонила Стефанопулос.

— Надеюсь, ты не заставил исчезнуть какого-нибудь подозреваемого? — спросила она.

«Надеюсь, что нет», — подумал я.

— Насколько мне известно, нет, — ответил я в тщетной надежде, что Стефанопулос не заметит попытку оставить себе лазейку для правдоподобного отрицания.

— Только вот оперативники из Бромли потеряли из виду мелкого гопника по имени Эйден Бёрли, который, по их словам, сегодня утром беседовал с тобой, — сказала она.

Я заверил её, что не только не заставлял его исчезнуть, но и в последний раз видел его под присмотром сотрудников упомянутого отдела и в присутствии его адвоката.

— Его адвокат утверждает, что отвернулась всего на пять секунд, а он уже исчез, — пояснила она.

— Это не я, босс, — сказал я.

— А может, твой босс? — уточнила она, потому что она настоящий коп и сразу раскусила мою уловку с правдоподобным отрицанием.

Я ответил, что это не он, потому что,au contraire, как раз в эту самую минуту шеф везёт в участок лиса Рейнарда, грозу местных кур. В таком случае, решила Стефанопулос, Эйден Бёрли подался в бега по собственной инициативе, и это проблема Бромли, а не наша.

***

Прошла уже пара часов после окончания школьных занятий, солнце садилось, а внедорожники жались к тротуарам. Я заметил «асбо», который прятался среди них в двух домах от особняка Бомонт-Джонс, и направился к нему. В боковом зеркале я увидел отражение лица Гулид — она

Я сел рядом с ней и обменял купленный в халяльном кафе в Туфнелл-парке куриный кебаб на её планшет. После медленного старта полиция массово перешла на мобильные технологии — главным образом потому, что это позволяет делать вид, что работаешь где угодно, дома, в столовой или в местном пабе. Старшие офицеры предпочитали «Айпады», потому что функция поиска позволяла им отслеживать, сколько времени ты проводишь в пабе, а также находить потерянные планшеты до того, как их содержимое будет продано газете «Гардиан».

Так что даже сидя в машине Гулид была занята сбором информации.

— Оказывается, её отец действительно очень богат, — сказала она.

— Чем он занимается?

— Инвестирует.

Джереми Бомонт-Джонс был достаточно удачлив, чтобы родиться богатым. Он не принадлежал к классу безумных олигархов, но после определённого рубежа само количество денег начинает притягивать к себе богатство, как финансовая сингулярность. Если у тебя хватает ума не тратить всё на скачки, кокаин или мюзиклы, деньги превращаются в вечный двигатель для заработка.

Он также учился в Оксфорде, хотя и не числился ни в одном из списков «Крокодильчиков».

— Где он сейчас?

— На Багамах, — ответила Гулид. — Деловая конференция.

— Как думаешь, он уже на пути обратно? — спросил я. Появление папочки с целой юридической свитой могло бы сильно осложнить расследование. Поскольку Леди Тай практически перекрыла нам кислород, я не думал, что нам нужна ещё одна порция давления сверху.

— Он минимум в пяти часах пути отсюда, — сказала Гулид. — Хотя у него вроде бы есть частный самолёт.

Я окинул взглядом довольно непримечательный викторианский дом конца века — даже в этом районе он вряд ли стоил больше трёх-четырёх миллионов фунтов.

— Для человека с большими деньгами выглядит довольно скромно, — заметил я.

— Это один из пяти домов, — пояснила Гулид. — О, смотри-ка, а вот и горничная.

Худая, измождённая женщина с песочными волосами открыла калитку и направилась по дороге в сторону Свисс-Коттеджа. Вероятно, полька или румынка. Мама говорила, что богатые частные клиенты всегда предпочитают белых уборщиц африканкам. На самом деле они бы предпочли филиппинок или вьетнамок или вообще кого угодно, но не африканок. Мама говорила, что ей больше нравятся офисы, там не приходится иметь дело с какой-нибудь надменной дамой, которая стоит над душой и указывает тебе твоё место.

А так как говорила она на крио — звучало это куда грубее, уж поверьте мне на слово.

Гулид больше никого не видела входящим или выходящим из дома и если выяснится, что Фиби сейчас проживает в одном из четырёх других владений — Ломбардии, Ирландии, Котсуолдсе или Санта-Барбаре — то нет смысла торчать здесь как дуракам.

Мы уже собирались покинуть машину, когда появился «Ёжик» из «Хэрродса».

Я узнал его сразу же, Гулид тоже узнала его и вызвала подкрепление ещё до того, как я успел выругаться.

«Ёжик» пришёл с друзьями, ещё трое белых парней с такой же армейской выправкой и стрижками. Все они были одеты в одинаковые чёрные костюмы массового пошива — мешковатые для удобства и чтобы лучше скрывать оружие.

Все вместе они не могли бы еще сильнее выглядеть как американцы, даже если бы раскрасили лица в цвета американского флага. Они поднялись по ступенькам и остановились перед дверью, двое остались на стрёме, а третий наклонился к замку. Я не видел, что он делал, но сомневался, что это было что-то законное. Как бы то ни было, это заняло немного времени. Дверь открылась, и вся группа бесшумно проскользнула внутрь.

У меня появилось неприятное чувство, кажется, я только что встретился с теми самыми «джентльменами-посетителями», о которых меня предупреждала Ким.

Откуда они взялись? Сомневаюсь, что они прогулялись сюда от станции метро. Я посмотрел вдоль дороги и заметил чёрный «Форд Эксплорер» среди других «тракторов из Челси». Разумеется, у него было тонированное лобовое стекло, но тем не менее мы смогли разглядеть фигуру белого парня на водительском сиденье.

— Нельзя оставлять его там, — сказала Гулид.

Она была права, если мы войдём вслед за бандой громил, их человек в «Эксплорере» предупредит их. Поэтому мы быстро придумали один из наших лучших планов — лучших в том смысле, что на этот раз всё прошло именно так, как было задумано.

Я пошёл по тротуару, а Гулид же неторопливо двинулась по середине улицы и привлекла внимание водителя. Как только она добилась этого — достала удостоверение и продемонстрировала его по мере приближения. Мы оба решили, когда имеешь дело с возможно вооружённым американцем, лучше избегать любой двусмысленности.

— Особенно если двусмысленна я сама! — сказала Гулид.

Водитель мог догадаться что я тоже полицейский, но это уже не имело значения. Он замешкался ровно настолько, чтобы я успел прилепить «глушилку» на капот «Эксплорера», и это был конец для электронной системы зажигания. Я действовал достаточно аккуратно, чтобы не вывести из строя его телефон — вдруг он нам ещё понадобится.

Поскольку он был американцем, то инстинктивно держал руки на руле так, чтобы мы их видели.

— Добрый вечер, сэр! Не могли бы вы выйти из машины? — сказала Гулид.

Вот и всё.

Он вышел, и мы провели обыск в полном соответствии с пунктом 3.1 Кодекса практики А, то есть со всей возможной вежливостью, учтивостью и уважением к личности.

Если не считать того, что он благоразумно держал рот на замке, в остальном он сотрудничал. Это было к лучшему, потому что он оказался высоким, подтянутым и носил в наплечной кобуре полуавтоматический пистолет. Ещё у него был «Самсунг Гэлакси» с модифицированной физической кнопкой выключения — почти как у нас с Найтингейлом. А когда я взглянул на его запястье, то увидел механические часы для подводного плавания. Это было снаряжение практика, и, вкупе с полным отсутствием каких-либо документов — даже водительских прав, — практически подтверждало, перед нами магические шпионы. Возможно, у них даже есть какой-то легальный статус в Штатах.

Но не в Лондоне. Поэтому Гулид арестовала его за ношение оружия, вождение без прав и подозрительно иностранный вид в приличном районе. К тому моменту, как мы его заковали в наручники, прибыла первая машина с оперативниками, и мы с радостью передали его коллегам для транспортировки.

Я был бы рад пождаться подкрепления — вплоть до полицейского спецназа, подразделений специального назначения и/или Найтингейла в режиме «уничтожителя танков», — но тут меня настиг отголосоквестигияиз дома.

Согласно Закону о правах человека 1998 года в том виде, как его трактует моя потрёпанная копия «Справочника по оперативной работе и процедурам для полиции» Блэкстоуна, на мне лежала «обязанность активных действий» по защите общества. Это означало, что я должен был хотя бы для вида убедиться, что Фиби Бомонт-Джонс сейчас не подвергают пытке водой эти самые подражатели Джека Бауэра, которых я видел входящими внутрь не более пяти минут назад.

Разумеется, если только они не заодно с нашей Фиби и сейчас не сидят за чашкой чая и строят заговоры. И если она вообще находится в доме.

Обычно столичная полиция неодобрительно относится к тому, чтобы офицеры врывались внутрь без оценки рисков и/или соответствующего спецподразделения за спиной. К сожалению, в данном случае я и был этим самым спецподразделением, а вооружённые полицейские, которые уже ехали сюда, не были готовы к сценарию «Сокола». Не в последнюю очередь потому, что первая редакция «Процедур при серьёзных инцидентах «Сокола», она же «Как справиться со странной хренью», всё ещё лежала у меня в Безумстве на жёстком диске в виде недописанного документа «Ворд».

Я позвонил Найтингейлу, который сказал, что будет через пятнадцать минут, и попросил разрешения на небольшую разведку.

— Да, — немедленно ответил он. — Но осторожно, Питер.

Я сказал Гулид, что по стандартной процедуре второй офицер должен оставаться вне непосредственной зоны потенциального магического воздействия (ЗПМВ), чтобы поддерживать связь на случай, если мои рация и личный телефон выйдут из строя. Гулид справедливо насторожилась.

— Такое там точно есть? — спросила она.

«Как только вернусь в Безумство — сразу внесу это в документ», — подумал я.

— Просто проследи, чтобы никто не врывался внутрь, — сказал я. — Особенно ты.

— А когда всё начнёт взрываться? — спросила она, но я не удостоил этот вопрос ответом.

— Я дойду хотя бы до двери, — заявила она.

Когда мы подошли к входной двери, я заметил, что в газон перед домом вмонтированы полосы толстого плексигласа или стекла — световые окна для подвала. Я указал на них Гулид, которая нахмурилась.

Очень богатые люди, так и не поняв сути городской жизни, давно страдают от невозможности втиснуть удобства загородного особняка — гараж, бассейн, кинотеатр, комнаты для прислуги и т. д. — в площадь обычного лондонского дома с террасой. Те, у кого нет доступа к трансмерному инженерному делу, что было ключевым открытием Повелителей Времени, вынуждены расширять свои дома вниз. Что доказывает, единственное, что отделяет обычного богача от карьеры злодея из бондианы, — это доступ к потухшему вулкану.

К тому же такие дома — сущий кошмар для штурма, требуется вдвое больше людей для обеспечения безопасности. Стефанопулос как-то говорила мне, что это похоже на клоунскую машину наоборот. Она рассказала, что однажды во время облавы в Кенсингтоне, ей пришлось после получасового ожидания снаружи самой войти внутрь, чтобы убедиться, что никто из штурмовой группы не заблудился или, хуже того, не отвлёкся на боулинг, который якобы располагался на самом нижнем уровне.

Входная дверь была приоткрыта — замок просверлили.

Выходит, это все таки был не дружеский визит.

Я сунул рацию в карман и включил открытый микрофон. Прежде чем я успел пошевелиться, дверь открылась изнутри. Конечно же, они оставили кого-то охранять периметр.

Он был ниже водителя, светловолосый, с овальным лицом и неожиданно безвольным подбородком. Он приоткрыл дверь лишь наполовину и держал правую руку за ней так, что я сразу понял, пытаться вырубить его с ходу — не лучшая тактическая идея.

— Привет! — бодро сказал он. — Чем могу помочь? Я не очень хорошо разбираюсь в американских акцентах, но предположил Восточное побережье.

На безумный миг мне захотелось спросить его, не хочет ли он поговорить о господе нашем Иисусе Христе? Но, думаю, это был адреналин. Меня очень беспокоила мысль о пистолете, который он, как я подозревал, прятал за дверью.

— Привет! — сказал я. — Меня зовут Питер Грант. Я из полиции. Могу ли я поговорить с Фиби Бомонт-Джонс?

— Конечно. — ответил он. — Проходите.

Он распахнул дверь шире и отступил в сторону, пропуская меня.

Гулид, которая скользнула вбок и скрылась из виду, когда дверь открылась, дважды постучала ногтем по стене, знак недовольства. Но она осталась вне поля зрения.

Когда я переступил порог, ни в одной из его рук пистолета не было.

«Ёжик» сидел за столом с таким видом, будто в любой момент ожидал появления официанта.

— Какая неудача, — сказал он. На его лице всё ещё красовался внушительный синяк, который приобрёл приятный пёстрый фиолетовый оттенок и, должно быть, сильно болел.

Я подумал о том, чтобы объявить, что все они арестованы, но даже я не настолько глуп. Фиби смотрела на меня с застывшим выражением лица, но я видел, как дрожат её ноги.

— Привет, Фиби, — сказал я. — Как дела?

Она нервно кивнула, но, похоже, не могла заставить себя открыть рот.

— Почему бы тебе не присесть? — предложил «Ёжик». Его акцент был южным, но не таким карикатурным, как показывают по телевизору, это был тщательно выверенный выговор человека, изо всех сил старающегося убедить вас в своей разумности и цивилизованности. Я сразу насторожился. Хотя в комнате, полной вооружённых людей, я и так был насторожен.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Давай не будем об этом сейчас беспокоиться, — ответил он.

— О чём же нам стоит беспокоиться?

«Ёжик» слегка наклонил голову.

— Я бы сказал, мы оказались в одной из тех неприятных ситуаций, — произнёс он, — Когда две стороны, которые должны быть союзниками, сталкиваются друг с другом.

— Союзниками?

— Мы оба — наследники Исаака Ньютона, — сказал он. — Продукт одной эпохи Просвещения.

Это делало их, после леди Хелены, второй группой наследников, с которыми мы столкнулись на этой неделе. Лично я не считал себя наследником великого человека, скорее, кем-то, кто забрёл в его дом одолжить газонокосилку. Но, как не раз намекала Стефанопулос, иногда моя дерзость неуместна в контексте современной полиции.

— Давайте проясним, — сказал я. — Вы американские волшебники?

«Ёжик» медленно покачал головой.

— Специалисты, сынок, — ответил он. — Наша задача — решать проблемы, а не создавать новые.

С моей точки зрения это была чушь собачья, но я был вполне счастлив поддерживать с ним светскую беседу до тех

— Мне кажется, вы немного вышли за пределы своей юрисдикции, — сказал я.

— Весь мир — наша юрисдикция, сынок, — ответил он. — И у меня есть исполнительный приказ, чтобы это доказать.

Я посмотрел на Фиби, она всё ещё дрожала. Здесь внизу было довольно прохладно, и я подумал, не отключили ли отопление.

— Я собираюсь снять куртку, — сказал я. — Медленно и аккуратно.

«Ёжик» разрешил мне это сделать. Я передал куртку одному из его людей, тот передал её Фиби, и она надела её. Она оказалась гораздо меньше ростом, чем на фотографиях, и выглядела ещё более по-детски, когда попыталась поджать ноги под куртку.

— Жаль, — сказал «Ёжик», когда Фиби перестала заметно дрожать. — Ещё пятнадцать минут, и она могла бы рассказать нам что-нибудь полезное.

Я заметил ему, что было бы лучше позволить Фиби уйти.

— Лучше для кого? — спросил он.

Я снова задумался, чего он ждёт? Что должно произойти?

— Лучше для неё, — ответил я. — И в долгосрочной перспективе лучше для вас.

«Ёжик» сделал элегантный жест рукой в сторону Фиби, но она просто уставилась на него.

Я сказал ей, что всё будет хорошо и был удивительно убедителен для человека в моём положении.

Фиби быстро вскочила и, не сводя глаз с «Ёжика», бочком прошла мимо меня.

— Иди к парадной двери и не останавливайся, пока не увидишь кого-нибудь в форме.

Она кивнула и направилась к лестнице. На всякий случай я попытался последовать за ней, но «Ёжик» покачал головой.

— Не ты, Питер, — сказал он и поднёс запястье к губам, — Тедди — мы отпускаем тень.

То, что он знал моё имя, практически подтверждало, это были те самые «посетители» Ким Рейнольдс. Но мне было интересно, что такое «тень»? И почему эти ребята так спокойны? «Ёжик» не производил впечатления глупца. Он должен был понимать, дом окружён и вооружённый штурм неизбежен. Если им повезёт. А если нет — появится один из высококвалифицированных переговорщиков столичной полиции и будет до тошноты рассудителен с ними до тех пор, пока американцы либо не сдадутся, либо не застрелятся от скуки.

— Что такое «тень»? — спросил я.

— Существо, которое выглядит как человек, но ходит в тени.

Полицейская доктрина гласит, даже если вы ждёте от кого-то насильственных действий по отношению к подозреваемому, следует попытаться снизить накал ситуации. Как минимум потому что мирное разрешение приводит к гораздо меньшему объёму бумажной работы.

— Я «тень»? — спросил я.

— Присяжные ещё не вынесли вердикт по тебе, сынок.

Затем он снова заговорил в рукав:

— Хорошо, Тедди — пора уходить.

Я задумался, какого чёрта они собираются делать? Есть ли у них запасной выход? Вертолёт на крыше? Или они заключили контракт с «Международной спасательной службой» и арендовали «Крота», чтобы прорыть себе путь наружу?

Мне так и не удалось это выяснить, потому что в этот момент погас свет.

Весь и сразу.

Я упал на пол на том основании, что нахожусь в комнате с нервными людьми с оружием и будет неплохо убрать центр тяжести с линии огня. Падая вниз, я услышал треск, приглушённый стон и звук стремительного движения. На меня накатила ужасная и знакомая вонь, едкий запах канализации. Что-то шлёпнуло меня по ноге, я подтянул её под себя.

Я слышал крики американцев и что-то тяжёлое упало в бассейн с горомким всплеском. Надеюсь, это было не тело. Мне нужен был свет, но я не настолько глуп, чтобы в такой ситуации иметь его где-то рядом с собой. Поэтому я создалверлайтв дальнем конце подвала — на таком расстоянии он не должен был ни ослепить меня, ни выдать моё местоположение. Даже выпуская заклинание, я уже выстраивалформыдля щита и держал их наготове.

Верлайтвспыхнул, странно размытый и мерцающий.

Раздался оглушительный грохот, американцы открыли огонь.

Свет мигал и отбрасывал скачущие тени на стены и потолок.

— Прекратить огонь! — крикнул я. Но на всякий случай активировал щит.

В лицо ударил холодный и зловонный ветер, вместе с ним я понял, что-то не так.

Мойверлайтматериализовался внутри катящейся стены воды от основания бассейна до потолка. Она неслась по подвалу прямо на меня, именно она создавала этот ветер.

«Вот чёрт», — подумал я и поднял щит. Не то заклинание я выбрал!

Я заметил, что щит немного замедлил поток воды, прежде чем тот подхватил меня, американцев и дешёвую пластиковую мебель и понёс по оставшейся длине подвала.

Что, кстати, спасло нам жизнь.

Не то чтобы я это оценил в тот момент, вы понимаете.

Мой щит дал мне достаточно времени, чтобы сделать вдох, но затем наступила холодная, влажная, вращающаяся темнота, оживляемая лишь редкими сильными ударами, которые сопровождались моим собственным вопящим ужасом. Я ударился плечами обо что-то, и, несмотря на то, что я прижимал подбородок к груди, голова резко откинулась назад и врезалась в твёрдую поверхность. Я выдохнул,верлайтпогас, темнота обрушилась на меня, и я услышал голос издалека — пронзительный и пугающе весёлый — начавший напевать.

Право, фол де риддл лолл,

Я тот парень, что сделает их всех.

Дыхание — это автономная функция. После определённого момента тело сделает вдох независимо от того, что говорит сознание и чем именно придётся дышать.

Я увидел свет — бледные полосы, колеблющиеся в темноте — это были световые люки, встроенные в газон перед домом. Мне нужен был выход, и времени на деликатность не оставалось.

Вот тебе палка!

Магия — это не про страсть, гнев или силу дружбы. Магия — это контроль, сосредоточенность и способность концентрироваться, когда тонешь.

Чтобы треснуть Старого Ника!

Тренировка помогает, как и опыт. Но главное — подготовка. Однажды я провёл весёлый день под платформой Центральной линии в восточном направлении на станции Оксфорд-Сёркус и после этого попросил Найтингейла научить меня чему-то простому и эффективному для разрушения конструкций. Это вариантимпеллосо множеством сложных изгибов и завитков. Не то заклинание — как говорил Найтингейл — которое обычно изучают подмастерья. К тому же его применение в повседневной полицейской работе довольно ограничено.

Я выбрал точку посередине одного из световых люков.

Если он вдруг меня позовёт.

И всё ради того, чтобы мистер Панч заткнулся.

Только вот ничего не вышло.

Света было достаточно, чтобы я увидел облачка пыли на потолке. От выбранной точки по потолку разбежались тонкие трещины в форме звезды, но подвал был хорошо построен, и потолок выдержал. Я попытался снова собрать формулы для новой попытки, но мой разум был занят отчаянной потребностью вдохнуть и непрекращающимся воем ужаса.

Внезапно в уши возникла ужасная боль и сверху вспыхнул свет — тот участок потолка, по которому я бил заклинанием, словно взорвался вверх. Я ударил ногами и поплыл к свету. Но когда я был почти у края, вода вдруг потянула меня вниз с силой обратного течения. И я снова пошёл ко дну.

В груди возникла глухая пустота и я понял, у меня остались несколько секунд до того, как я сделаю эволюционный шаг назад и попытаюсь дышать водой. Но мои ноги коснулись твёрдого пола, и я изо всех сил оттолкнулся вверх к свету.

Вода вокруг меня гудела и рокотала, внезапно я полетел вверх. Я вырвался на воздух и сделал вдох прежде, чем успел себя остановить, и поперхнулся, набрав полный рот воды. Кто-то схватил меня за руку и удерживал на весу, пока я отчаянно кашлял и делал второй, уже нормальный вдох.

Я моргнул и увидел карие глаза в обрамлении чёрной ткани, моргнул ещё раз — это была Гулид с натянутым на нос и рот концом хиджаба. Я понял причину этого, когда сделал ещё один вдох и снова закашлялся, воздух был настолько коричневым от кирпичной пыли, что я не видел уличных фонарей.

Я находился на краю удивительно ровной дыры в саду диаметром около полутора метров. Грязная вода пульсирующими толчками переливалась через край. Очевидно, моё заклинание ослабило конструкцию до того, как что-то подняло уровень воды с достаточной силой, чтобы пробить её.

Мне бы хотелось спросить, что это было за «что-то», но в тот момент я был слишком занят дыханием.

Но не настолько занят, чтобы не вскрикнуть, когда кто-то схватил меня за ногу и попыталось утянуть вниз. Я отчаянно брыкался, Гулид крепче вцепилась в моею руку и плечо и попыталась вытянуть меня через край ямы.

Рядом со мной из воды вынырнула голова и проделала весь этот ритуал с судорожным заглатыванием воздуха — это был один из людей «Ёжика». Вторая голова вынырнула следом, рвота и удушье — итого двое.

— Мне нужна помощь! — крикнула Гулид, склоняясь над нашим импровизированным садовым прудиком и пыталась удержать на плаву всех нас одновременно.

Из пыли появились двое полицейских в форме и помогли вытащить меня.

— Туда! — сказал один из них и мягко подтолкнул меня к улице.

Как только я выбрался из пылевого облака меня тут же атаковал стройный и неожиданно элегантный врач скорой, он набросил мне на плечи термоодеяло и хотел знать, чувствую ли я боль. Я ответил ему, что просто счастлив дышать.

Он хотел оттащить меня к своей машине скорой помощи и заняться медицинскими процедурами, но я дождался появления Гулид из пылевого облака в сопровождении двух полицейских и двух американцев, на которых, после тщательного обыска, надели наручники.

Я спросил Гулид, видела ли она Тедди или самого «Ёжика».

— Я прыгнула на Тедди сразу же после того, как Фиби вышла за ворота, — ответила она, опуская хиджаб с лица.

— Нам лучше вернуться обратно и найти их лидера. — сказал я.

— Не думаю, что это хорошая идея. — возразила она.

Пыль рассеивалась. Я посмотрел на дом и увидел, что его больше нет. Весь фасад обрушился в подвал, полы оказались открыты и обнажены как у изуродованного кукольного домика. Это выглядело словно после бомбардировки времён «Блица» — сломанные половицы и беспорядочные груды кирпича. Одна комната наверху с жизнерадостными жёлтыми обоями опасно накренилась над краем того, что осталось от пола.

Вес первого обрушения должен был вызвать волну давления в воде — она-то и выбила ту самую дыру в световом люке, которую я пытался пробить магией. Второе обрушение вытолкнуло меня наружу.

Если не случилось чуда — «Ёжик», скорее всего, погребён под всем этим.

Полицейские отступали, их место занимала пожарная бригада. Как только станет безопасно — они выпустят собак и задействуют тепловизоры.

— Вот дерьмо! — вырвалось у меня.

Гулид посмотрела на меня, потом на остатки дома, потом снова на меня.

— Ни слова! — сказал я. — Ни одного!

***

Дежурный сержант изолятора вздохнула при виде остатков команды «Ёжика».

— Эх, могла бы и догадаться, что все хорошее однажды закончится, — проворчала она.

Все американцы хранили стоическое молчание, что, впрочем, сержанта ничуть не беспокоило. Она просто вписала «отказался» в каждую графу, проследила, чтобы у всех взяли образцы ДНК и отпечатки пальцев, и отправила их по камерам. Чтобы не путаться, на электронной доске их обозначили так, «Мужчина: анон. — Тедди», «Мужчина: анон. — блондин», «Мужчина: анон. — шрам на брови».

Все американцы были взрослыми, иностранцами и попались с поличным — значит, могли подождать. А вот Фиби Бомонт-Джонс было семнадцать, и поскольку у нас пока не было прямых доказательств её торговли наркотиками, она считалась свидетельницей, а не подозреваемой. Поэтому, после того как я достал из аварийной сумки под общим столом в отделе внешних расследований сухую одежду, я присоединился к Гулид в комнате для проведения допросов по протоколу ПНД. Всем, кто рассчитывал сегодня переночевать дома, предстояло спать на рабочем месте.

Фиби отказалась от своей мачехи в качестве ответственного взрослого.

— Честно говоря, я бы предпочла тюрьму, — заявила она. А её отец всё ещё был за границей, так что в итоге нам достался молодой адвокат из местной фирмы по уголовному праву. Адвокат был белым, представительным и говорил с нарочитым южнолондонским акцентом, который никого не обманул — разве что саму Фиби.

После предупреждения плюс два мы могли бы сразу перейти к делу с наркотиками. Но наша главная задача — как определили старшие офицеры, которые сейчас наблюдали за нам по видео — выяснить, какого чёрта хотели американцы.

Фиби сказала, что не имеет ни малейшего понятия.

— Я была внизу у бассейна, — сказала она. — И они просто появились.

«Они» — это Дин (бывший «Ёжик») и его весёлая компания.

Они расспрашивали её о её деятельности на «Ибей».

— Что именно их интересовало в вашей деятельности на

— Я не знаю, — ответила она. — Я никогда не пользовалась «Ибей».

— У вас есть «ПэйПал»? — спросила Гулид.

— Нет, у меня есть кредитная карта, — сказала Фиби. Она с удовольствием покупала онлайн и с удовольствием покупала вещи с рук — просто не одновременно.

— Намного веселее находить одежду в благотворительных магазинах, — сказала она. — Однажды я чуть не урвала настоящую куртку от Николь Фари в благотворительном магазине в Челси, но какая-то женщина меня опередила.

Она не знала, что именно должна была сделать на «Ибей», но Дин (бывший «Ёжик»), похоже, считал, что она пыталась продать книгу.

Мы спросили, что это была за книга.

— Старая книга, — сказала она. — Очень старая, ей несколько веков. Какой-то гроссбух — так её назвал главный американец.

— Он упоминал название? — спросил я.

Фиби сказала, что нет, но когда мы надавили, она подумала, что Дин мог назвать её «Последним гроссбухом». Всё это казалось мне слишком гладким — подозреваемые часто не могут удержаться и вставляют мелкие детали в надежде добавить своим показаниям достоверности, а на деле же это лишь усиливает наши подозрения. Я сделал пометку вернуться к этому вопросу на следующем допросе и попросил Фиби восстановить хронологию событий до появления американцев.

— Я была на кухне, наливала себе попить и... — Фиби нахмурилась. — Потом я спустилась вниз. Кто-то постучал в дверь.

Она не знала точного времени, но это было незадолго до ухода уборщицы. Мы уже вели наблюдение за дверью и точно никого не видели. Никто не проскользнёт мимо Гулид — она говорит, это талант, который вырабатывается у старших детей в больших семьях.

— Стук был в парадную дверь? — спросила Гулид.

— Должно быть, — сказала Фиби, но уверенности в её голосе не было.

— Вы открыли? — спросила Гулид.

— Нет, — ответила Фиби.

— Это был стук или звонок? — спросил я.

— Стук, — сказала она неуверенно, а потом уже увереннее, — определённо стук.

Значит, это могла быть и задняя дверь. Возможно, через неё Дин и компания планировали уйти.

— Что вы сделали дальше? — спросила Гулид.

— Я спустилась вниз, — сказала Фиби.

— Вы пошли купаться? — спросила Гулид.

— Должно быть, пошла, — сказала Фиби. — Зачем ещё мне туда спускаться?

Когда я её видел, она была совершенно сухой.

— Что на вас было надето на кухне? — спросила Гулид.

— Это важно?

— Помогает установить хронологию событий, — сказала Гулид.

— Джинсы, — сказала Фиби. — Или спортивные брюки и толстовка.

— Не бикини?

— Нет.

— Не под одеждой? — спросила Гулид.

Фиби посмотрела на меня и закатив глаза посмотрела в сторону Гулид.

— Нет.

— Вы храните купальник внизу у бассейна? — спросил я.

— Не говорите глупостей, — сказала Фиби. — Это бикини «София» от «Викс» — Олли купила мне его в Ницце. Я бы не оставила его внизу, где она могла бы до него добраться.

«Она» — это Виктория Джонс, мачеха Фиби.

— Значит, вы должны были подняться к себе в комнату перед тем как спуститься к бассейну? — сказал я.

Фиби пожала плечами.

— Да, наверное.

Память ненадёжна. Свидетели часто забывают целые куски событий, которые привели их к допросу — даже когда всё ещё свежо в памяти. И всё же явная дыра в хронологии Фиби начинала меня беспокоить.

— До появления американцев кто-нибудь был с вами в подвале? — спросил я.

— Вроде кого?

— Вроде кого угодно.

Фиби нахмурилась и сказала, что разговаривала с кем-то.

— Вы помните, с кем? — спросила Гулид.

— С кем-то из школы, кажется, — сказала она.

— Школьный друг? — спросила Гулид.

— Нет, — сказала Фиби и прикусила губу. — Взрослый.

— Мужчина или женщина?

— Мужчина.

— Учитель? — спросил я.

— Нет, — твёрдо сказала Фиби. — Не учитель. Знаете, забавно... но мне кажется, он был чьим-то родителем...

— Почему вы так думаете? — спросила Гулид.

— Он был знаком мне... как будто я точно знала его откуда-то... но точно не как учителя.

— И всё же вы его не узнали? — сказал я.

— Я узнала... но не так, чтобы могла сказать, кто это был. — Она сделала волнообразное движение обеими руками, — Это как когда вы уже на полпути к школе и не можете вспомнить, что ели на завтрак. Вы знаете, что завтракали... знаете, что обычно едите на завтрак... но хоть убей не можете вспомнить, что именно ели сегодня.

Проводить допрос вдвоём — это всё равно что вести танец, вы с напарником постоянно меняетесь ролями, чтобы не давать допрашиваемому времени на раздумья. Если у него нет возможности обдумать ответ, он с большей вероятностью проговорится. Или хотя бы начнёт противоречить сам себе — и тогда уже можно понять, где именно ложь. Схема «хороший коп/плохой коп» — это голливудская версия, упрощённая и приукрашенная ради драматизма и экономии экранного времени. Мы с Гулид уже год с лишним, с перерывами, допрашивали всех подряд — от безумных механиков до угрюмых вышибал, не говоря уже о той истории с полицейской лошадью, о которой я поклялся не вспоминать под страхом ниндзюцу. Поэтому Гулид знала, следующий вопрос за мной. Обычно я бы спросил, как звучал его голос.

Но тут у меня, по иронии, в голове стало пусто. Потому что в этот момент я понял, кто был с нами в подвальном бассейне тем вечером.

— Как звучал его голос? — спросила Гулид.

Если Фиби и ответила, я не услышал, я уже думал о том, что круг родителей, чьи дети учились в школе Святого Павла, которых Фиби знает лично, ограничен. Может быть, всего десять-двадцать мужчин, и все они есть в школьном списке. Этот список можно сопоставить со списком «Крокодильчиков» и сузить круг, выяснив, у кого есть алиби на определённые даты. Он хорошо заметал следы. Но, как говорил Найтингейл, он не Мориарти. Он просто ещё один преступник и рано или поздно совершит ошибку.

И я был почти уверен, Безликий только что её совершил.

9. Комитет по охоте на тигров

Главная цель административного совещания — коллективно назначить виновных за любой косяк, который вылезет из принятых решений. Так

В обычной ситуации рядовой полицейский вроде меня, если у него есть хоть капля здравого смысла, найдёт себе занятие получше — бумажная работа, обход домов, поиски в мусорных баках. Что угодно. К сожалению, из-за плоской структуры управления в Безумстве, то есть из-за того, что нас всего двое, и специфики нашей работы, я не просто оказался на совещании, но от меня ещё и ждали ценного вклада.

Вот мы и сидели в скудно обставленной переговорной на четырнадцатом этаже здания «Эмпресс Стейт Билдинг» в Олимпии с представителями Отдела профессиональных стандартов, Отдела по расследованию убийств Белгравии и Национального агентства по борьбе с преступностью. Всё это под председательством заместителя помощника комиссара Ричарда Фолсома, который, помимо того что был полностью подконтрольным филиалом «Тайберн Пресервейшен Социэти», имел на меня зуб лично из-за той истории в Ковент-Гардене.

«Не спрашивай, по ком ответственность, — подумал я, — она по тебе».

Я заметил, что Гулид испарилась.

Фолсом взглянул на меня — его правый глаз подёргивался от нервного тика — прежде чем повернуться к Сивеллу и попросить его ввести всех в курс дела относительно текущего состояния расследования и нашей оперативной готовности.

Что можно было бы подытожить как «растерянность» и «готовность к немедленным действиям» — как только у нас появится хоть малейшее представление, как именно действовать.

Мы задержали Фиби Бомонт-Джонс в пятницу вечером, потому что криминалисты из Бромли хотели побеседовать с ней насчёт МДМА. Но поскольку они не смогли добраться до Эйдена Бёрли, парня, который якобы продал ей товар, она вышла из участка в субботу днём без предъявления обвинений.

Фолсом, ни для кого это не стало сюрпризом, предложил, что раз нет никаких указаний на то, что Кристину Чорли принуждали принимать таблетки, а Оливия Макаллистер-Темз отозвала своё заявление, не говоря уже о полном отсутствии подтверждений того, что она или её подруга Фиби были причастны, то, лучше всего свернуть операцию «Мэригольд» и передать дело в прокуратуру.

— Особенно учитывая количество других неотложных вопросов, которые всплыли на поверхность, — сказал Фолсом.

На секунду мне показалось, что Сивелл собирается возразить просто из принципа, но потом он пожал плечами. Не станешь главным инспектором, если не умеешь распознать заведомо проигрышное дело, а Фолсом был прав — были вещи поважнее.

«La majestueuse égalité des lois, qui interdit au riche comme au pauvre de coucher sous les ponts, de mendier dans les rues et de voler du pain», сказал позже Найтингейл, когда мы готовили наши служебные записки. Что по-французски означает, «У кого есть — тому и достанется».

Так что прощай, операция «Мэригольд».

Это оставило нам операцию «Кархорс» — охоту на Лесли Мэй, операцию «Уэнсуорт» — расследование вокруг несанкционированного сноса башни «Скайгарден» и операцию «Тинкер» — всё ещё открытое расследование убийства Джорджа Тренчарда. Весьма примечательно, что Отдел по расследованию убийств Бромли, которому принадлежал «Тинкер», отсутствовал на совещании: они ещё в воскресенье днём скинули все свои папки на нас и благополучно смылись. Их старший следователь пожертвовала собственным выходным только ради того, чтобы поскорее сбыть это дела с рук.

А еще были американцы.

Лондонской пожарной службе потребовалось полтора дня на укрепление руин для того чтобы достать тело «Ёжика», которое доктор Дженнифер Вон охарактеризовала как «страдающее от травмирующего сдавливания», а доктор Валид — как «в основном плоское». К счастью, других тел не обнаружили, а соседние дома, хотя и были повреждены, признали безопасными. Сами соседи были напуганы так, как может напугать только наблюдение за тем, как три миллиона фунтов собственного капитала уходят под землю. И это было лишь вопросом времени, когда они попытаются обвинить в этом нас. Пока мы заседали в «Эмпресс Стейт Билдинг», команда полицейских юристов уже ломала голову над тем, как свалить вину на подрядчика, строившего подвал.

Приятели «Ёжика» отказались говорить на допросе и даже отклонили стандартное предложение связаться с американским посольством. Ни у кого из них не было при себе документов, а те, кто присоединился ко мне в двадцатиметровом подводном спринте, когда их вытащили оказались без оружия. Я был почти уверен, когда его найдут, это окажутся токие же чистые и безликие «Глоки», как у Тедди и водителя.

— Мы сами связывались с американским посольством? — спросил Фолсом.

Женщина, представляющая Национальное агентстоа по борьбе с преступностью сказала, что они попросили Белгравию пока этого не делать.

— Мы хотим узнать, известно ли кому-то официально об их присутствии здесь, — сказала она.

Я задумался, безопасно ли связываться с агентом Рейнольдс? Но я не хотел подставлять её без крайней необходимости.

Фолсом снова вернулся к моим действиям в подвале.

— Почему вы не дождались подкрепления? — спросил он.

— У меня были основания полагать, что разворачивается инцидент уровня «Сокол», и что члену общества угрожает опасность. Я считал, что осторожный подход поможет успокоить ситуацию до прибытия соответствующих ресурсов «Сокола».

Фолсом спросил, что такое «соответствующие ресурсы «Сокола» на самом деле.

— Полагаю, это я, — сказал Найтингейл. — И Питер согласовал свои действия со мной перед тем, как действовать. Это было правильно с его стороны и я считаю, если бы не вмешались внешние факторы — удалось бы достичь мирного разрешения ситуации.

Фолсом кивнул так, будто припрятал слово «достигнуть» для будущих совещаний. Затем он одарил меня тонкой улыбкой.

— Это не первый раз, когда Питера ставят в положение потенциальной опасности из-за нехватки ресурсов уровня «Сокол», — сказал он и сделал вид, что сверяется со списком. — Эти инциденты включают серьёзную аварию с участием скорой помощи, почти утопление в Темзе, столкновение с вооружёнными людьми в канализации, погребение под завалами на станции Оксфорд-стрит и — если верить этому отчёту — выживание после падения с тридцатого этажа жилого дома во время его взрывного сноса.

Я открыл рот, чтобы сказать, что всё гораздо сложнее, но он поднял руку, заставляя меня замолчать.

— Он был причастен к несанкционированному обмену заложниками в Херефордшире, вооружённому противостоянию в Эссексе и, не будем забывать, к инциденту в Королевских ботанических садах в Кью.

Что, добавлю от себя, было совсем не по моей вине, хотя, наверное, не стоило использовать слово «криноид» в официальном отчёте.

— А на этой неделе, — продолжил он, — произошло уже два столкновения

Я заметил, что он не упомянул о собственном выдающемся вкладе в беспорядки на Боу-стрит.

— Все эти инциденты, — сказал Фолсом, поворачиваясь обратно к Найтингейлу, — усугубились из-за нынешней операционной перегрузки, вызванной нехваткой подходящих ресурсов уровня «Сокол».

— На обучение новых учеников требуется время, — заметил Найтингейл. — Этот процесс нельзя ускорить.

— То есть вы согласны с тем, что существует нехватка соответствующих ресурсов? — спросил Фолсом. Очевидно, он хотел добиться от Найтингейла признания, что Безумство не справляется со своей работой — и чтобы это было зафиксировано в протоколе официального совещания.

— Если позволите, сэр, — вмешался я. — Специальная группа оценки недавно запустила программу расширения возможностей с целью повышения операционной устойчивости и более эффективного взаимодействия с нашими партнёрскими отделами при расследовании инцидентов уровня «Сокол» и псевдо-«Сокол». Первый этап уже запущен.

Я заметил, что Стефанопулос прикрывает рот рукой.

Фолсом, который должен был бы знать лучше, попался на крючок.

— В чём заключается первый этап? — спросил он.

— Усиление нашей специализированной поддержки, особенно в области криминалистики и медицины, с целью обеспечения круглосуточной готовности для следственных групп, которым это может понадобиться, а также разработка руководства по передовому опыту для работы с предполагаемыми инцидентами и расследованиями уровня «Сокол», — отчеканил я и услышал, как Сивелл подавил кашель — по крайней мере, я предположил, что это был кашель.

— Параллельно с внедрением первого этапа Специальная группа оценки также разрабатывает консультационный документ, который будет разослан всем ключевым заинтересованным сторонам уровня «Сокол» перед подачей в офис комиссара на утверждение.

— Почему первый этап был реализован без консультационного документа? — спросил Фолсом. Или, другими словами, как вам удалось потратить деньги без согласования с комиссаром?

— Первый этап реализован в рамках действующих указаний Министерства внутренних дел, — ответил я. Последние были обновлены в 1956 году — не иначе как во время Суэцкого кризиса, что, должно быть, была удачная неделя для объявления о внутриполитических перестановках, которые не хотелось бы афишировать. — Кроме того, первый этап полностью профинансирован из текущего бюджета Специальной группы оценки.

Иными словами, у нас есть свои деньги, так что можете засунуть свой контроль себе в La Traviata и поджечь.

Фолсом замялся, а затем пожал плечами. Он был недоволен, но играл вдолгую. К тому же он был прав, нынешняя операционная структура Безумства устарела и не отвечала требованиям времени. Просто я не доверял ни ему, ни леди Тай в вопросах реформ.

Разумеется, теперь мне предстояло в кратчайшие сроки подготовить консультационный документ, иначе у меня будут крупные неприятности.

Далее последовали споры о том, кто чем будет заниматься и по ощущению, длилось это целую неделю, а на деле заняло всего пару часов. В итоге всё свелось к тому, что Национальное агентство по борьбе с преступностью продолжит расследование теневой коммерческой империи Безликого, Управление по борьбе с терроризмом займётся американцами, а Безумство будет заниматься всем, что связано с «Соколом», при поддержке Отдела по расследованию убийств Белгравии.

— Хорошо хоть это уладили, — сказал Сивелл. — Я уже начал беспокоиться.

Мы по-прежнему испытывали нехватку людей, Белгравия была занята разбором последствий поножовщины. Но у нас хотя бы была Гулид — которая, я чувствовал, будет на вершине счастья.

***

Не успели мы выбраться из здания, как сержант Киттредж из Управления по борьбе с терроризмом отвёл меня и Найтингейла в сторону и сказал, что сначала нам нужно поговорить с кое-какими людьми. Киттреджу не повезло оказаться втянутым в дело «Сокола» пару лет назад и очевидно, поэтому он и попал в этот список. Несомненно, кто-то из старших офицеров решил, раз уж он уже имел дело с нами, странными типами, то вполне подходит для этого снова. Его лицо было непроницаемо, но я видел, он бы предпочёл сейчас арестовывать студентов-медиков в Ладброк-Гроув.

Он повёл нас на двадцать девятый этаж здания, который вместе с двадцать восьмым был вотчиной Управления по борьбе с терроризмом. Это та самая «длинная ложка», которой столичная полиция орудует в делах о политических преступлениях и со спецслужбами.

Там, в переговорной, Киттредж представил нас паре офицеров из МИ-5. Оба были белыми, оба говорили с нарочито приглушённым аристократическим акцентом и носили нарочито невыразительные костюмы из магазина готовой одежды. Он — за тридцать, подтянутый, как регбист, с бледно-голубыми глазами и привычкой щуриться. Она — немного старше, с каштановыми волосами в аккуратном каре и серыми глазами. Она представилась как Финула — без фамилии. Блондин вообще не назвал своего имени и большую часть встречи щурился на Найтингейла.

Кто-то из них притащил с собой полностью защищённый ноутбук «Панасоник Тафбук» — видимо, чтобы можно было играть в «Ангри Бёрдс» прямо на поле боя. Финула заметила мой взгляд и с досадой покачала головой.

— Не спрашивай, — сказала она.

— Он самоуничтожается? — поинтересовался я.

Блондин бросил на меня раздражённый взгляд, но губы констебля Киттреджа дрогнули в улыбке.

— Нет, — ответила Финула. — Но если прижмёт, им можно забить кого-нибудь до смерти.

— Я бы хотел знать, как вы вывели из строя их машину, — сказал Блондин.

— Могу показать, — сказал я. — Если вы не против демонстрации на вашем ноутбуке.

Финула инстинктивно накрыла кейс рукой. Я подумал, а ты точно понимаешь, о чём я?

— Я полагаю, цель этой встречи, — сказал Найтингейл, — обмен информацией о наших американских друзьях.

— Учитывая, что все эти новые исламистские франшизы на подъёме, — сказала Финула, — не говоря уже о вечных правых радикалах и непримиримых фениях, мы слишком заняты, чтобы уделять много внимания нашим ближайшим союзникам.

— Вы знаете, кто они? — спросил Найтингейл.

— Теперь знаем, — сказала Финула. — Это частная военная компания, базирующаяся недалеко от Шарлотсвилля, штат Виргиния. Они выполняли несколько небольших контрактов в Афганистане и Ираке — именно так мы о них и узнали, — но по активности им далеко до «Блэкватер». Официально они называются «Олдерман Текникал Солюшнс», но это название зарегистрировано в 2005 году. До этого всё туманно, но, похоже, раньше они назывались «Виргинская Компания Джентельменов».

Найтингейл пошевелился.

— Это название мне знакомо, — сказал он. — Кажется, я встречался с ними во время войны.

По словам Найтингейла, они составили вторую волну американских практиков, присоединившихся к военным действиям после Пёрл-Харбора. Первая волна состояла примерно из сотни добровольцев из

«Виргинские джентльмены», неизбежно получившие прозвище «девственники», держались особняком от практиков Британии и Содружества.

— В основном они действовали из Стамбула, — сказал Найтингейл. — У меня сложилось впечатление, что у них довольно невысокое мнение о нас, и, конечно, не стоит забывать о нашем союзе с Текумсе в 1812.

Блондин оживился и попросил разъяснений.

Оказывается, ещё в 1812 году, когда «особые отношения» были особыми совсем в другом смысле, британская политика заключалась в поддержке создания конфедерации коренных американцев в качестве буфера между агрессивно расширяющимися Соединёнными Штатами и совершенно миролюбивым, ни в коем случае не захватывающим земли аборигенов, кусочком Британской империи, впоследствии известным как Канада.

Когда Гентский договор положил конец войне 1812 года, британцы, в освящённой веками манере, бросили своих союзников. Тех впоследствии уничтожили американцы за одно с другими племенами, которые случайно оказались в той же местности — и даже с теми, кто на самом деле был союзником правительства США во время войны. Именно такие вещи, конечно, и создают колониализму дурную славу.

У Найтингейла сложилось впечатление, что «девственники» так и не простили Безумству то, что оно предоставило знахарям Текумсе современные ньютоновские техники.

— Они скорее избегали иметь с нами дело, — сказал Найтингейл.

— Они участвовали в атаке на Эттерсберг? — спросила Финула.

— Нет, — сказал Найтингейл. — Они были... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...презрительны. Они не верили, что исследования немцев представляют значительную угрозу для дела союзников. Я думал, что они ошибались насчёт угрозы, но они были правы насчёт опасности проведения крупной операции так глубоко на вражеской территории.

Опасности, которая стала реальностью, когда цвет британской магии был вырезан в лесах Гроссер-Эттерсберга.

— Конечно, в то время мы ничего не знали о Манхэттенском проекте, — сказал Найтингейл, — хотя я подозреваю, что они знали. — В его голосе прозвучала явная горечь. — Лично я думал, что, наверное, хорошо, что часть Южной Германии не светится в темноте... но тогда я не оставил бы в том лесу большую часть своих друзей.

Найтингейл покачал головой и одарил шпионов натянутой улыбкой.

— Конечно, всё это не имеет отношения к текущему делу, — сказал он.

— Вы знали, что американцы уже в пути?

— Меня предупредили на прошлой неделе, — сказал я.

— Это был звонок от агента Кимберли Рейнольдс из ФБР, — сказала Финула. — Верно?

Я подтвердил это, и они спросили, связывался ли я с ней с тех пор.

— Нет, — сказал я. — Я не хотел втягивать её в неприятности.

— Значит, вы не знаете, что она вчера вечером села на рейс «Американ Эйрлайнс» из Нью-Йорка? — сказала Финула. — Вряд ли это совпадение, не так ли?

Мы согласились, что это вряд ли совпадение, но и я к этому точно не имел никакого отношения.

— Скажите мне, офицер, — сказал Найтингейл. — Что вас беспокоит больше всего, то, что у нас есть собственные каналы связи с американцами, или то, что было бы, если бы у нас их не было?

— Нас беспокоит то, что как агентство, отвечающее за безопасность королевства, мы узнаём об этом только сейчас, — сказала Финула, делая ударение на множественном числе.

— Мы не сочли это необходимым, — сказал Найтингейл. — Мы думали, у вас и так полно дел с ирландскими республиканцами и им подобными. И в 1948 году было чёткое соглашение о том, что магия и деми-монд останутся нашей зоной ответственности.

— Это было полвека назад, — сказала Финула. — В те дни мы официально не существовали и верили людям на слово. Теперь мы даём объявления о найме в «Гардиан» и у нас есть миссия. Мир изменился, и мы вместе с ним — а вы нет. Она взглянула на меня. — Или по крайней мере не так заметно. Мы не можем игнорировать потенциальный ущерб, который может нанести человек с вашим набором возможностей.

Я мысленно отметил эту последнюю фразу для своего предстоящего брифинга.

— Особенно, — сказала Финула, — когда у нас нет эффективного противодействия.

— Если практик не начеку — просто выстрелите ему в голову из винтовки или из пистолета с близкого расстояния, — сказал Найтингейл.

— Это сработало бы против вас? — спросила Финула.

— Против меня это срабатывало. Дважды. Видите ли, можно обучить резервиста за пару недель или научиться делать бомбу по книге. Но требуются годы, чтобы стать хоть сколько-нибудь полезным бойцом с помощью магии. — Он кивнул в мою сторону. — Если только вы не особенно одарённый ученик, но даже тогда... — он пожал плечами.

— И её применение при допросах ограничено, — добавил я. Потому что обучить сопротивлятьсягламурулегко.

— Всё это к делу не относится, — сказал Найтингейл. — Разумеется, мы включим вас в текущий раунд согласования консультационных документов, учитывая, что вы являетесь... — он посмотрел на меня.

— Заинтересованной стороной, — подсказал я.

Он едва заметно подмигнул мне.

— Но если вам нечего сказать по существу дела... боюсь, вам придётся нас извинить.

Найтингейл встал. Я послушно поднялся вслед за ним.

Им больше нечего было сказать по существу после этого. Поэтому мы откланялись.

***

— Очередной выпад Тайберн? Как думаете? — спросил Найтингейл по дороге обратно в Белгравию.

— Нет, — сказал я. — Просто в последнее время мы у всех на виду. Я поражён, что пресса ещё не вцепилась в нас. Я ожидал, что Тайберн хотя бы задумается о том, чтобы использовать СМИ как рычаг в своей затянувшейся кампании по «реформированию» Безумства. Приходится предполагать, что ей мешают либо её сестра Флит, либо, возможно, даже мать.

Беверли хотела знать, не стояла ли за обрушением дома Тайберн. Она спросила об этом, когда мы в воскресенье утром плескались в ванной — это её версия чая с сочувствием.

— А ты сама не знаешь? — спросил я. — Она же твоя сестра.

Река Тайберн как раз протекает за домом Фиби Бомонт-Джонс, в том направлении, откуда ударил первый поток воды. И мы всё ещё ждали инженерного отчёта «Темзенского водного управления» о том, где именно возник прорыв.

Я сказал, что не думаю, будто она так уж на меня зла.

— Может,

— Серьёзно? — спросил я.

— Ну, даже если это была она, то определённо охотилась не за тобой.

Я спросил, откуда она знает.

— Ты всё ещё дышишь, — сказала она.

Я не думал, что это леди Тай — даже несмотря на то, что она вместе с дочерью попала в число лиц, представляющих интерес по делу о разрушении дома и у неё теперь был собственный номинальный раздел в ХОЛМС и целый набор мероприятий, направленных на её исключение из расследования.

Я предполагал, что Фиби Бомонт-Джонс разговаривала с Безликим, когда их сначала прервал «Ёжик» и его американские «девственники», а потом я со своим неизменным талантом оказываться не в том месте не в то время. Наводнение было просто для прикрытия его побега, иначе сомневаюсь, что кто-то из нас сейчас был бы на ногах. Возможно, он надеялся, что во всём обвинят леди Тай, хотя почему он так думал — оставалось загадкой. Может, он знал что-то, чего не знали мы, или просто получал плохие советы?

И если Фиби была права — если Безликий действительно родитель ученика из школы Святого Павла, да ещё и тот, кого она знала лично — тогда стог сена, в котором он прятался, наконец-то уменьшился до приемлемых размеров.

Как только мы вернулись в Белгравию, мы оценили размеры нашего стога и стали искать обходные пути.

Гулид вернулась в школу Святого Павла, чтобы собрать имена родителей или опекунов всех учеников. Стефанопулос отправилась с ней для солидности — на случай, если придётся столкнуться с классовым снобизмом. Пока они занимались этим, я углубился в груды материалов по родителям детей, побывавших на той злополучной вечеринке с МДМА и повреждением мозга. Я подумывал отсеять матерей, но потом сообразил — мы ведь не знаем наверняка, что Безликий — мужчина. Я также начал заново просматривать все дела с предполагаемой связью с Безликим — вдруг какое-нибудь лицо совпадёт. Так сказать.

Год назад Ричард Льюис, сотрудник отдела планирования Совета Саутуорка, бросился под поезд метро на станции Паддингтон. Мы всегда подозревали, что он прыгнул под влияниемгламура, и даже определили момент, когда этотгламурбыл наложен. Поскольку это произошло прямо перед турникетом на станции лондонского метро — одном из самых насыщенных камерами видеонаблюдения мест в мире — агламурнельзя наложить дистанционно, Безликий должен был попасть в кадр. Вместе с примерно тысячей других людей.

Я решил, что стоит попробовать, я потратил время на сопоставление фотографий родителей с лицами в толпе. А поскольку магических систем распознавания лиц пока не изобрели, это заняло у меня почти все выходные. За вычетом времени у Бев и двух часов магической практики по настоянию Найтингейла.

— Нужно работать над точностью, — сказал он.

Я никого не опознал по камерам наблюдения, зато составил каталог наиболее вероятных кандидатов — чтобы облегчить задачу тому бедолаге, которому поручат сверять их со списком родителей всей школы.

— Плюс персонал школы, — добавила Гулид. — Фиби могла перепутать родителей с учителями — дети часто так делают.

Этот поиск оставался низкоприоритетным, у нас был ключевой временной промежуток — обрушение дома в пятницу вечером — для проверки алиби. Алиби отца Фиби Бомонт-Джонс заключалось в том, что его не было в стране, однако выяснилось, что он учился в колледж Магдалины, в Оксфорде, в начале 90-х. Примерно в то же время там учился известный «Крокодильчик» Ричард Льюис, тот самый, который бросился под поезд, и отец Кристины Чорли Мартин тоже там был.

Было бы неплохо, если бы хоть кто-то из них учился в Кембридже или, боже упаси, в Бристоле — туда, по словам Гулид, отправлялись учиться отпрыски аристократии, если не попадали в Оксбридж.

Всегда оставалась оптимистичная мысль: Безликий по всем правилам ситхов выучил себе ученика. Но я так не думал. Если бы у него был полностью обученный ученик — ему не понадобилась бы Варвара, а если нет — я бы с ним справился.

Но, что если этот ученик — Лесли Мэй?

«Кто из нас будет колебаться дольше, — подумал я.»

Обычно при проверке алиби самый младший сотрудник команды отправляется к подозреваемому и прямо спрашивает его о местонахождении во время преступления. Затем этот же сотрудник сверяет показания с записями камер наблюдения, данными мобильных телефонов и/или показаниями живых свидетелей. С Безликим мы так поступить не могли, потому что невозможно было предсказать его реакцию на предупреждение. Учитывая его возможности — от сноса дома до способности заставить случайных прохожих бросаться с высоты, — охота за ним напоминала охоту на крупного зверя. Нужно было оставаться с подветренной стороны и незамеченными до тех пор, пока мы не прицелимся из нашего «слоновьего ружья». Поскольку этим ружьём был Найтингейл, это означало, мне нужно было дождаться, когда он бужет свободен, прежде чем идти к кому-либо из подозреваемых.

Мы начали с Альберта Прайса. И, поскольку существовала небольшая вероятность, что одно лишь присутствие Найтингейла может вспугнуть нашу дичь, он оставался спрятанным поблизости, готовый в любой момент ворваться и навешать тумаков. Моя же роль в этом сценарии заключалась в том, чтобы уносить ноги как можно быстрее — прихватив с собой любую потенциальную жертву «сопутствующего урона».

Если только там не окажется Лесли — в этом случае я должен был схватить её.

В итоге, когда мы во всеоружии высадились у шестиспальнего особняка Альберта Прайса в Сент-Джонс-Вуд, его там даже не оказалось — что было небольшим провалом разведки. К счастью, дверь открыла Альбертина и без всяких уговоров пригласила меня войти. Я оставил Найтингейла в «Ягуаре» — созерцать бесконечность, разгадывать кроссворд в «Телеграф» и прислушиваться к крикам.

Дом был достаточно ранневикторианским, чтобы сохранить остатки георгианского стиля. Внутри он всё ещё выглядел как место, где действительно живут люди, на стенах висели гравюры в рамках, стояли книжные шкафы и мебель со скруглёнными от частого использования углами. Однако на кухне уже чувствовалось влияние денег, там появились гладкие стальные шкафы без ручек, причудливо изогнутые раковины и рабочие поверхности, напоминавшие скорее лабораторию патологоанатома.

Альбертина изо всех сил пыталась очеловечить этот интерьер: повсюду валялись пустые чашки,

— Он уехал в Аберистуит к бабушке, — сказала Альбертина и предложила мне сэндвич с мармайтом. — Она сейчас не очень довольна папой.

Мне хотелось спросить, где её отец был вечером в пятницу — вдруг он как раз в это время обрушивал на меня дом, — но я не мог придумать, как бы это естественно вставить это в разговор. Вместо этого я поинтересовался, почему бабушка Альбертины недовольна папой.

— Ей не нравится идея его переезда в Америку, — ответила Альбертина. — Говорит, только-только привыкла к тому, что он живёт в Лондоне.

— А когда он переехал в Лондон? — спросил я.

— Давным-давно, — сказала Альбертина.

На самом деле, согласно моим записям, это случилось сразу после его выпуска в 1972 году. Но когда тебе семнадцать, «давным-давно» — не такой уж большой срок.

— Аберистуит — это далеко, — заметил я. — Довольно долгая поездка, не так ли? Или он поехал поездом?

— Папа больше не ездит на поезде, — сказала Альбертина. — Говорит, у него аллергия на других людей. Он ездит на машине — это занимает целую вечность.

— Тогда когда же он выехал в Уэльс?

— В пятницу утром, — ответила она. — Чтобы избежать пробок.

Она произнесла это так гладко, что я задумался, не отрепетировала ли она ответ? Но с какой целью? Всё равно кому-то из наших в Белгравии придётся потратить время на проверку данных из системы распознавания номеров, чтобы выяснить, попадался ли «Мерседес» Альберта Прайса на трассе М4 и если да, то когда. Надеюсь, этим кем-то буду не я.

— Когда вы переезжаете в Штаты? — спросил я, размышляя о том, не придётся ли нам вежливо просить их остаться в стране и под каким предлогом мы могли бы это сделать.

— Не раньше весны, — сказала Альбертина. — И я с ними не еду — это всё только для него, Стажёрки и Замен.

«Стажёрка» — это героиня нашумевшего полуавтобиографического романа её отца, жена номер три и мать двух «замен» — тех самых, которых прямо сейчас, надеюсь, тошнило на заднем сиденье маминой «Тойоты», пока та развозила их из детского сада на дружеские посиделки за кофе, а оттуда — на балет для самых маленьких.

— Это она отчаянно хочет вернуться в Штаты, — сказала Альбертина. И убедила мужа, что там его оценят по достоинству. Не то что в Лондоне, где никто не ценит его гениальность по-настоящему.

— Папа всегда немного переживал из-за этого, — добавила Альбертина.

— Он же получил Букеровскую премию, — сказал я. И практически каждый год попадал в шорт-лист, когда у него выходила новая книга.

Альбертина пожала плечами.

— Его преследует какая-то мрачная тайна, — сказала она.

— Да? — спросил я, стараясь не проявлять излишнего интереса.

— Да, — сказала она и спросила, люблю ли я научную фантастику.

Я заметил, что иногда не прочь почитать НФ — знаете, когда находит настроение.

— Тогда вам понравится вот это! — воскликнула она и повела меня в кабинет отца.

Если кухня была колонизирована деньгами, то кабинет был безнадёжно захвачен литературой. Каждый свободный сантиметр стен занимали полки, забитые книгами. Это напомнило мне коллекцию пластинок моего отца, она заполнила родительскую спальню и вытеснила все остальные занятия, кроме сна, в остальную часть их маленькой квартиры. Поэтому моя бывшая детская теперь стала гардеробной и обувным складом мамы. Но если отцовские пластинки нужно было хранить строго вертикально и только на специальных полках, то здесь книги вываливались на пол и лежали на большом обеденном столе из твёрдого дерева, стоявшим посреди комнаты и выступающего в роли письменного стола. Альберт Прайс не гнушался использовать книги как подставки для чашек с кофе или пресс-папье. Иногда они становились строительным материалом для импровизированных полок, где стояло ещё больше книг, старый бумбокс и горшки с засохшими комнатными растениями.

— Вы уже заметили их? — спросила Альбертина.

Поскольку я искал признаки того, что её отец — практик сомнительной этики, я сомневался, ищу ли я то же самое, о чём говорит она. Я уже собирался сказать «нет», но тут действительно заметил их.

На большинстве полок хватало места для высоких книг, но один стеллаж явно был сделан по индивидуальному заказу для маленьких старомодных книг в мягких обложках. Корешки были яркими, гладкими и не потрескавшимися. Я знал эти признаки, это была коллекция, а не библиотека.

Я посмотрел на Альбертину, та улыбнулась и сказала, «Можете потрогать».

— Стажёрка просто мечтает избавиться от них! Она тайком приглашала оценщика.

Я вытащил книгу наугад, у неё был плотный жёлтый корешок с логотипом издательства «ДАВ». Обложка напоминала классику Фразетты или хорошую стилизацию: мускулистые белые мужчины и женщины в неправдоподобно облегающих скафандрах с пузырчатыми шлемами. Название гласило, «Хрустальные шпили Мазарина» Т. Дж. Мортона. Я проверил следующую книгу, то же название — но издание «Новой английской библиотеки» с изображением странного инопланетного пейзажа с шарообразными деревьями и низко висящими планетами. Случайная выборка остальных книг на полке выявила множество первых изданий в мягкой обложке трёх писателей-фантастов НФ, о которых я никогда не слышал, хотя был уверен, что по крайней мере пару книг я читал. Это были уже упомянутый Т. Дж. Мортон, Аллен Винсент и Картер Хьюстон. Картер Хьюстон встречался особенно часто. Он специализировался на могучих варварах и если верить цитатам на обложках — его сравнивали с «Конаном» Говарда и «Гором» Джона Нормана.

— Интересный выбор авторов, — сказал я.

— Не авторов, — сказала Альбертина. — Автора. Это всё псевдонимы.

— Не ваш отец? — спросил я. Это не мог быть он, потому что некоторые книги датировались пятидесятыми годами — хотя, возможно, он был вундеркиндом, как мой отец.

— Почти, — сказала она. — Это был дедушка.

Который, согласно моему, очевидно, ошибочному отчёту полицейской информационной системы по семье Прайсов, вёл безупречную жизнь, преподавая военную историю в Аберистуитском университете. И, по словам Альбертины, которая явно была его поклонницей, также подрабатывал на ниве бульварной научной фантастики до начала семидесятых — как раз в то время, когда его сын Альберт получил свою первую литературную награду за дебютный роман «Хитроумные».

И я подумал о человеке, который написал

Я пытался придумать, как бы перевести разговор на то, не рассказывал ли её отец когда-нибудь о магии или призраках и всём таком, когда зазвонил мой телефон. Это был звонок из криминалистического отдела Бромли по поводу Эйдена Бёрли.

— Вы его уже нашли? — спросил я.

— Вроде того, — сказали из Бромли. — По крайней мере — частично.

10. Собирая осколки

У каждого свои привычки, маленькие поведенческие причуды, о которых мы зачастую даже не задумываемся — а если и задумываемся, то всё равно не можем от них избавиться. Бев всегда спит слева, Гулид кладёт три кусочка сахара в чёрный американо, а Безликий убивает тех, кого хочет видеть мёртвым, двумя способами. Если это просто работа, он предпочитает тихий и незаметный для криминалистов подход — имитация самоубийства или внезапный сердечный приступ. Если же он зол или хочет преподать урок, всё становится очень грязно. Откусывание мужского достоинства или сожжение костей изнутри — лишь пара из известных нам «весёлых» способов.

Мы неохотно привлекали судебного психолога из-за вполне обоснованного страха, что нас упекут в психушку за веру в фей. Но не нужно быть специалистом, чтобы понять, вся эта «показательная казнь» — чушь. Просто оправдание для того, чтобы творить с людьми ужасающе изобретательные вещи.

Приходилось гадать, что такого сделал бедняга Эйден Бёрли, чтобы заслужить прибивание лица к дереву в небольшом парке на юге Лондона.

Ну, не совсем прибивание. Лицо было снято с черепа и прикреплено к стволу на уровне моей головы — я заметил это, — а не головы Эйдена, который был ниже ростом.

Даунэм-Филдс — низкий зелёный холм в центре Даунэм-Эстейт, жилого массива 1920-х годов в Льюишэме. Его построили по инициативе Совета графства Лондон как дешёвый вариант модной тогда идеи города-сада, чтобы расселить «приличный» рабочий класс из Бермондси и Ротерхита в шести тысячах ничем не примечательных домов-полуторок. Непримечательных, конечно, если вы выросли с такими излишествами, как водопровод и сад за домом. Чтобы пролетариат по достоинству оценил оказанную ему милость, Совет нанял инспекторов для поддержания чистоты и порядка. Но этого оказалось недостаточно для жителей соседнего частного поместья, которые настояли на двухметровой стене с битым стеклом сверху — чтобы сохранить должную степень изоляции.

Низкий холм в парке венчала католическая церковь с пристроенной школой, а чуть ниже по склону располагалась прямоугольная рощица из деревьев, которые я так и не смог опознать. Прямо у кромки этой рощицы, на удивительно компактном участке, и находилось то, что осталось от Эйдена Бёрли.

Бромли уже провёл предварительный опрос жителей района, а также поквартирный обход и просмотр камер наблюдения, после чего с радостью сбросил всё это на Найтингейла, меня и Стефанопулос и удалился довольно потирая руки. Им не хотелось иметь с этим ничего общего. Я мог их понять — мне тоже.

По версии Бромли, убийство произошло в пятнадцатиминутном промежутке между тем, как пара школьников прошла мимо деревьев по пути к развлекательному центру рядом с церковью, и тем моментом, когда мистер Томас Гантери обратил внимание на своего ирландского сеттера Чака, который нёсся к нему с чем-то, что оказалось не свиной ногой.

Чак совсем не хотел расставаться со своей добычей, но в конце концов был вынужден отвлечься на кусочек сыра, чтобы отпустить её. Доктор Дженнифер Вон нашла всё это очень познавательным.

— Я даже не знала, что собаки любят сыр, — сказала она и взяла у Чака образцы слюны для исключения.

В эти пятнадцать минут Эйден Бёрли был расчленён по всем основным суставам — лодыжка, колено, бедро, плечо, локоть и запястье — так что у корней дерева остались только его голова и туловище. Эта часть всё ещё была одета в джинсы и толстовку, в которых он был на допросе. Позднее анализ показал — это потому, что его конечности были вырваны из суставов экстремальной осевой силой, достаточно мощной, чтобы разорвать кожу и порвать сухожилия.

— Такое непросто сделать, — сказал доктор Валид. — Особенно с молодым человеком, — добавил он и вступил в дискуссию с доктором Вон о том, насколько сильно эластичность молодой кожи могла повлиять на необходимое усилие.

Голова Эйдена Бёрли была воплощением кошмара, кожа лица была аккуратно снята, обнажив мышцы и сухожилия цвета вяленого мяса. Выглядело почти как хирургическая операция, хотя микроскопическое исследование показало, ткань была разорвана, а не разрезана. Затем лицо было прикреплено к дереву так, чтобы оно смотрело на извилистые ряды одинаковых домов-полуторок, уходящих к горизонту.

Я прицелился вдоль его взгляда, но ничего примечательного не увидел. Дождь то начинался, то прекращался, облака висели низко — видимость была отвратительной. Ветер трепал углы белых криминалистических палаток — криминалисты пытались расставить их так, чтобы укрыть все части тела.

— Мне совсем не нравится развитие событий, — сказал Найтингейл.

Я понял, он думает о новом лице Лесли и медицинском чуде магии виконтессы Линден-Лиммер.

— Это он обращается напрямую к нам, — сказал я.

— Да, — ответил Найтингейл. — Именно это мне и не нравится.

Доктора Валид и Вон сошлись во мнении, Безликий мог просто хвастаться — особенно после того, как доктор Вон сообщила, кожа лица была сплавлена с корой. Более того, само дерево было тонко изменено так, чтобы заменить кости и хрящи, обычно придающие лицу форму.

— Иначе я серьёзно сомневаюсь, что вы бы так легко его узнали, — сказала она.

Всё равно это казалось излишне вычурным. И почему именно Даунэм-Филдс? Ведь южнее было полдюжины открытых зелёных пространств — гораздо ближе к Бромли и старому району Эйдена Бёрли.

— Есть вероятность того, что это может иметь очень мало общего с мистером Бёрли лично, — сказал Найтингейл.

— Чёрт! — вырвалось у меня, если Безликий что-то любит больше расчленения — так это создавать отвлекающий манёвр в одном месте, пока сам пробирается и убивает того, кто ему действительно нужен.

Я посмотрев на Найтингейла. Он нахмурился в ответ.

— Рейнард! — сказал я.

***

Удивительно быстро можно пересечь Лондон на винтажном «Ягуаре», если включить сирену с мигалкой и если твой водитель гоняет как маньяк. Правда, с пробками на мосту Воксхолл вечером ничего не поделаешь — разве что купить танк «Шерман». Мы позвонили заранее в Белгравию и попросили сержанта изолировать камеру предварительного заключения, а

Я настроил рацию «Ягуара» на частоту Белгравии, и Найтингейл молча вёл машину сквозь серую морось, пока мы вслушивались в эфир — не раздадутся ли крики или стоны. Но всё началось только тогда, когда мы вернулись и обнаружили, что половина клиентов, обычно заполняющих участок в понедельник вечером, столпилась в коридоре, а инспектор смены уже ждал нас с опасным блеском в глазах и, фигурально выражаясь, со скалкой в руках. За ним стояла сержант изолятора, которая напомнила, что её долг — заботиться обо всех заключённых в камерах, спасибо большое. Она слышала слухи о рушащихся домах, горящих рынках и о том, что на самом деле произошло пару лет назад в участке на Сэвил-Роу. Ей требовалась подробная оценка рисков, а если нет — мы можем забрать нашего подозреваемого куда-нибудь ещё, большое спасибо.

Мы не могли отвезти Рейнарда в Безумство, даже если не брать в расчёт, что мы не соответсвовали требованим ПАСЕ, у нас там вообще не было камер — хотя, наверное, можно было бы запереть его в одной из заброшенных комнат для слуг на чердаке. Сержант изолятора предложила Паддингтон-Грин — там ведь держат террористов, это было бы более подходящее место. Но Найтингейл не согласился.

— Заключённый всегда наиболее уязвим при перевозке, — сказал он. — И, в любом случае, если бы наш противник действительно планировал нападение, он бы уже это сделал.

Но я заметил, что он остался дежурить в изоляторе, а меня отправил за выпиской, составить официальный рапорт о наших действиях и разобраться с накопившимися бумагами. Дэвид Кэри спросил, не хочу ли я пойти в паб отпраздновать его успешный рейд: два мясницких ножа, пакет сомнительного сканка и, главное, три тысячи фунтов наличными с явным «намерением к сбыту». Беверли в тот вечер присматривала за своей сестрой Брент, так что немного умеренной полицейской выпивки казалось уместным... ровно до того момента, как мне позвонила агент ФБР Ким Рейнольдс со своего одноразового телефона с оплатой по мере использования.

— Я подумала, что наконец-то воспользуюсь твоим приглашением на кебаб, — сказала она.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять о чем она. Вспомнить рынок Шепердс-Буш в снегу, Зака, которому выбивали сопли и как я сбил Кимберли с ногимпелло, потому что подумал, что она тянется за пистолетом.

Потом мы пошли в кафе за углом за кебабом — или, по крайней мере, я пошел. Кимберли ограничилась «Кока-Колой», хотя кофе на самом деле был не так уж плох.

— На кебаб всегда найдётся время, — сказал я. — Когда ты проголодаешься?

— Примерно через час, — ответила она.

— Значит, кебабу быть, — сказал я и спустился сообщить Найтингейлу, куда иду.

Юксбридж-роуд была полна сгорбленных фигур, спешащих к станции метро. Я нашёл редкое парковочное место на боковой улице и, сгорбившись под надоедливым дождём, перешел на другую сторону моста.

Это было классическое заведение с курдским кебабом, выглядело точно так же, как греческие кебабные, к которым я привык с детства, только теперь мясо гарантированно было «халяль». Мы сломали систему — Кимберли ограничилась кофе, а я, из уважения к покойному Эйдену Бёрли, заказал фалафель.

Кимберли отказалась от обязательного для агента ФБР образа с костюмом, на ней были чёрные свободные джинсы, оранжевая с серым толстовка с символикой Оклахомского университета на груди, синяя стёганая куртка и, насколько я мог судить, никакой наплечной кобуры.

— Ты перестала красить волосы, — сказал я.

— Раз уж я уже по колено в «Секретных материалах», я перестала пытаться скрывать цвет, — ответила она.

— Значит, «Секретные материалы» реальны?

— Тебе бы это понравилось, правда? Но прости, придётся тебя разочаровать.

— Что, никаких НЛО?

— Пока нет, — сказала Кимберли и с явным удовольствием отпила кофе. — Обязательно дам знать, если появятся.

Я спросил, что привело её обратно через океан.

Она повела рукой, указывая на потертое покрытие столов и окружающий нас дешёвый интерьер кебабной из легко моющегося пластика

— Это всё из-за тебя.

— Я тут не при чём.

Кимберли была другого мнения.

— После наших маленьких приключений под землёй мне стало любопытно. Не похоже было, чтобы у вас, британцев, была монополия на... — она замялась.

— Магию?

— Это казалось маловероятным. — Она пожала плечами. — В этом вся беда работы в правоохранительных органах, нельзя просто отпустить ситуацию.

Она начала копать и, наверное, была не такой незаметной, как думала. Потому что в следующий момент уже сидела в кабинете начальника с заместителем помощника директора из Вашингтона. Он специально прилетел тем утром только для разговора с ней.

— У него на столе лежал мой лондонский отчёт. Он посмотрел мне в глаза и сказал, «Тебе есть что добавить к этому отчёту?» Я ответила, может быть, но не уверена, что вам это понравится. — Она ухмыльнулась. — Я тут немного перефразирую. Он сказал, «Почему бы тебе просто не рассказать мне всё? А я сам решу».

— И что ты рассказала?

— Ну, я начала с малого — просто прощупывала почву. Немного о том, что ты вроде бы умеешь делать вещи, которые я не могла объяснить. Он просто кивнул и спросил, встречала ли я другие случаи магии во время расследования.

— И?

— Я рассказала всё. О тебе, Найтингейле, Лесли, Безумстве — даже о людях под городом. Его это совсем не смутило. Через неделю мне предложили перевод в Вашингтон.

— Предложили? — переспросил я.

— Скорее приказали.

В Офис по взаимодействию с партнёрами, он занимается сотрудничеством между ФБР и «партнёрскими» агентствами и их местной полицией.

— Значит, там и держат «Секретные материалы»?

— Да. — Она откинулась на спинку стула. — Есть большой секретный склад.

В основном она работала обычную смену по взаимодействию с партнёрами ФБР.

— Хотели они этого или нет.

А всякую чертовщину ей приходилось разгребать в свободное время.

— Например?

— Меня заставили заняться изучением возможности одержимости демонами среди стрелков, — сказала она. «Стрелки» — это те, кто вооружается и выходит чтобы убить как можно больше случайных прохожих. С начала века и число таких случаев, и количество жертв неуклонно росло, а поскольку контроль над оружием не обсуждался, ФБР искало другие меры профилактики. Кимберли действительно нашла литературу по теме, причём, как ни странно, из Центра по контролю заболеваний. В 1995 году они заказали исследование,

Я вспомнил мистера Панча и кровавый след, который он оставил за собой, и спросил, были ли у неё подтверждённые случаи.

— Трудно сказать, — ответила Кимберли. — Половина стрелков убивает себя или погибает от рук первых прибывших на место. А у всех остальных свои печальные истории. Над ними издевались, их травили или им просто не нравилось, как с ними обошёлся мир, и они решили преподать ему урок.

Но был один разговор, который Кимберли провела во Флоренсе, штат Аризона. Тридцатишестилетний белый мужчина, который однажды утром по необъяснимой причине проснулся, застрелил жену, потом поехал к тёще и застрелил её тоже. Он не попал в список массовых убийц ФБР только потому, что его скрутил почтальон до того, как он открыл огонь в местном «Севен-Элевен».

Во время беседы с Кимберли он утверждал, что был одержим духом медведя.

— «Старый медведь», — сказал он. — Из времён до прихода белых — злой старый медведь, — пересказала Кимберли.

Я спросил, поверила ли она ему.

— Ты когда-нибудь слышал медведя? — спросила она. — Настоящего, разъярённого? Ничто больше так не звучит. У него такой глубокий, хриплый рык. Скажем так, я слышала его дважды. Один раз на охоте с отцом и второй — когда говорила с тем стрелком во Флоренсе.

Она сделала паузу — думаю, чтобы посмотреть на мою реакцию — и продолжила:

— Не буквально, а как эхо или... я не уверена.

— Воспоминание? — предположил я, и Кимберли посмотрела на меня в упор.

— Ты ведь понимаешь, о чём я говорю? — спросила она.

— Это называетсявестигия, — сказал я. — Что-то вроде магического послесвечения. Хотя, если честно, иногда это просто то, что ты сам придумываешь... или воспоминание, вызванное ассоциацией с чьими-то словами или поступками.

— Так это реально или нет? — спросила Кимберли.

Я ответил, что это реально, но научиться отличать настоящее от воображаемого можно только с учителем, хотя назойливая собака иногда помогает. Когда она спросила, какой породы собаку я бы порекомендовал, я понял, что мог немного сбить её с толку.

— Забудь про собаку, — сказал я.

— Мне понравилась собака, — сказала Кимберли.

— Собака — это отвлекающий манёвр, — сказал я.

Кимберли усмехнулась.

— Неужели? — сказала она. — Так ты думаешь, мой стрелок был одержим?

— Возможно, — ответил я. — Но это не значит, что то, что попало к нему в голову, заставило его убить этих людей. Может быть, оно хотело чего-то другого, а стрелок неправильно понял. Или оно было под влиянием его собственной личности. И даже если оно однозначно подтолкнуло его убить жену, это не значит, что с другими «стрелками» было то же самое.

— Это не очень-то помогает, — сказала Кимберли.

— Да уж, не очень, — согласился я. — Я могу просмотреть кое-какие базовые учебники из тех, что есть в Безумстве, но толку от них мало. По крайней мере, мне они не особо помогли.

Кимберли кивнула и уставилась на пустую чашку из-под кофе.

— Знаешь, кофе в этом заведении ужасный, — сказала она.

Мы пошли дальше по Юксбридж-роуд, пока не нашли место с приличным кофе, и только тогда Кимберли наконец рассказала мне, зачем она приехала в Великобританию.

— Итак, раз уж я стала в Бюро главным специалистом по делам английским и сверхъестественным, на меня возложили задачу попытаться уладить репатриацию моих сограждан... — она бросила на меня лукавый взгляд, — ...тех, кто ещё жив, обратно в Соединённые Штаты Америки, где им самое место.

— Ты могла бы просто оставить их нам, — сказал я. — Им грозят серьёзные обвинения: незаконное лишение свободы, хранение огнестрельного оружия с преступным умыслом.

— Умыслом на что?

— Пока просто с умыслом вообще.

Кимберли сказала, будь её воля — пусть бы они и дальше наслаждались гостеприимством Её Величества, но мешал досадный факт их полуофициального статуса и нежелание правительства США полоскать своё грязное бельё в британских судах. Чтобы всё прошло гладко, её отправили сюда с набором мелких секретов и уступок, дабы разжечь аппетит у британских органов безопасности

— Не говоря уже о том, чтобы сэкономить деньги налогоплательщиков.

— Получилось? — спросил я.

— И да и нет, — сказала Кимберли. — В принципе все согласны.

— Но?

— Только если твой босс скажет «да».

— Мой босс?

— Да.

— Найтингейл?

— У тебя есть другой босс?

Нет, подумал я, но не думал, что его влияние простирается так далеко.

— Они сказали почему? — спросил я.

— Сказали, есть договорённость.

Конечно есть, подумал я.

— И ты хочешь, чтобы я убедил Найтингейла? — спросил я.

— А ты можешь? Это было бы здорово.

— Так что вы планируете нам предложить?

Кимберли улыбнулась.

— А я уж думала, ты так и не спросишь, — сказала она и, достав флешку, положила её на стол между нами. — Здесь их имена, организационная структура и история «Виргинской Кампании Джентельменов» и, самое главное, подробности того, что вообще привело их сюда.

— И что же это было?

Кимберли призналась, что никогда не ездила в Форт-Мид, штат Мэриленд, чтобы поглазеть на скопище исполинских модернистских коробок, в которых располагалась штаб-квартира Агентства национальной безопасности. Но ей нравилось представлять её в виде пчелиных сот, состоящих из безликих крошечных офисных кабинок. Все эти закутки были почти одинаковыми, но намётанный глаз сразу уловил бы едва заметные различия в статусе и назначении. В тех кабинках, где отслеживали глобальные коммуникации ничего не подозревающих потенциальных террористов, мониторы наверняка стояли побольше да поплоще, настольные календари были посимпатичнее — возможно, из тех, где на каждый день написана какая-нибудь забавная пословица, — и тележка с сэндвичами подъезжала к ним в первую очередь.

— Скажи, сколько ты спала в последнее время? — спросил я.

— Потерпи ещё немного, — попросила Кимберли и принялась описывать самые дальние от столовой кабинки. Те самые, где из потолочных труб вечно несло какой-то дрянью, а их обитателям после работы приходилось тащиться дальше всех через парковку к своим машинам. Именно там перелопачивали информацию,

Когда срабатывал нужный флаг, сотрудник послушно уведомлял организацию, которую должны были вычеркнуть из этого списка ещё после некоего неуточнённого происшествия в Фаллудже, из-за которого их вычеркнули из другого списка — одобренных подрядчиков.

Я спросил, что случилось в Фаллудже, но Кимберли покачала головой.

— Эта информация была так отредактирована, что я знаю о Фаллудже только потому, что кто-то пропустил название города в документе, регламентирующем цензурирование, — сказала она. Она даже не смогла выяснить, что они делали в Ираке, хотя были упоминания о чём-то под названием «подавление тени на местности» и «техсап».

Что бы они там ни делали, Кимберли не думала, что дело увенчалось успехом, поскольку их контракт расторгли в 2009 году, за два года до окончания срока. Учитывая те заниженные до невозможности стандарты, по которым оценивали успешность частных военных подрядчиков в Ираке, косяк, из-за которого их вышвырнули, должен был быть просто грандиозным. Разумеется, сама Кимберли слово «косяк» не употребляла, ну вы поняли.

Её не удивляло, что они всё ещё были впутаны в византийские хитросплетения американского разведывательного сообщества.

— Люди всё ещё знают людей, которые знают людей, — сказала она. — Ты должен это понимать.

Я спросил, что, по её мнению, вообще побудило того бедолагу выйти с ними на связь — из-за чего «Олдерман Текникал Солюшнс» приспичило тащиться через океан.

— Твоя покойная подржка Кристина Чорли пыталась продать на «Ибей» что-то под названием «Дикий гроссбух», установив минимальную цену в двадцать тысяч фунтов, — ответила она

— Мы знали, что они за ним охотятся, — сказал я и задумался, почему же «Ёжик» просто не заплатил за него? Наверяка это было бы дешевле, чем лететь всей толпой и тайно провозить оружие, не говоря уже об аренде внедорожников со зловеще тонированными стёклами.

— Ага, но знаешь ли ты о чём-то под названием «Машина Мэри»? — сказала Кимберли. — Она продавала и её на «Ибей».

Она показала мне фотографию на своём планшете — плотный куб из стали с латунными шестерёнками.

— Разностная машина? — спросил я.

— В этом и преимущество того, что за этим приглядывает АНБ, — сказала Кимберли. — Эти ребята знают разницу между разностной и аналитической машиной. И, по-видимому, это ни то ни другое.

Я спросил, что они думали об этом.

— Они не смогли получить достаточно деталей с фотографий, чтобы определить её назначение. Но считают, что вещь подлинная, викторианской эпохи. Они датируют её серединой 1840-х. На самом деле, если ты её разыщешь и захочешь заручиться благосклонностью АНБ, можешь отправить им её в подарок.

— Ты думаешь, мне понадобится расположение АНБ?

— Питер, — вздохнула Кимберли. — Судя по тому, как складывается твоя жизнь, тебе понадобится любая благосклонность, какую только можно получить.

Были и другие интересные предметы. Например, антология работ Виктора Бартоломью о духах, изданная в 1920-х годах, — её я сразу узнал, так как прекрасно помнил по одному особо нудному уроку латыни. А ещё там значился «Настоящий посох волшебника», на котором, по словам Кимберли, по всей длине по трафарету был нанесён серийный номер британской армии.

В приложенном отчёте АНБ указывалось, что коллекция полностью лишена системности и с высокой вероятностью была именно тем, чем казалась — просто коллекцией. Предметы, натасканные человеком, который имел ко всему этому неограниченный доступ, но весьма смутное представление о их сути.

— Доступа к чему? — спросил я.

— Они не знают.

«И откуда всё это взялось — загадка, — подумал я. — Прямо как смена времён года или морские приливы».

Кимберли и служба безопасности американского военно-промышленного комплекса могли не знать этого. Но мне казалось, я знаю одного лиса, который точно в курсе.

***

Тем не менее я не видел смысла допрашивать Рейнарда, нашего горе-лиса, в тот же вечер. Поэтому я заехал в Белгравию, доложить Найтингейлу и сделать несколько резервных копий флешки. А поскольку я уже был там, то отсканировал документы и отправил большую их часть, включая настоящие имена наших американских друзей, в канцелярию для оценки и ввода в систему ХОЛМС. Имя «Ёжика» оказалось Дин Миллер — бывший капитан запаса 29-й пехотной дивизии, служивший в Косово и Ираке. 29-я была подразделением Национальной гвардии, но о его гражданской работе официально ничего не было известно. После отставки он числился «консультантом» в «Олдерман Текникал Солюшнс». К его личному делу была приложена язвительная записка от какого-то анонимного сотрудника службы безопасности — мол, почти все в «Олдерман» числятся «консультантами». Его военная карьера в Ираке была сильно отредактирована, а то немногое, что осталось не замаранным или не удалённым целиком, было написано на непроницаемой смеси жаргона и аббревиатур. И это столичная полиция плоха? Да по сравнению с американской армией мы были малыми детьми! Потребовалось бы потратить не мало гугл-часов, чтобы всё это перевести.

У капитана Дина Миллера и его приятелей были схожие биографии, все они служили в армии или правоохранительных органах, и заметно было, что они с американского Юга и Юго-Запада. Я задумался, не может ли это быть важно, но выборка была слишком мала. Я добавил в свой растущий «Ворд»-документ пункт «нанять гражданского аналитика» и перешёл к списку действий по операции «Мэриголд» — её так и не успели официально закрыть.

Я решил заодно разобраться с завалами электронной почты, и это оказалось к лучшему, среди неотмеченных писем нашлось раздраженное сообщение от Пограничной службы — оказывается, Джереми Бомонт-Джонс прилетел с Багам на два дня раньше, чем думала его дочь. Это означало, у него нет алиби на предполагаемый инцидент с Безликим, связанный с обрушением его собственного дома.

А это, в свою очередь, означало, что его придётся заново пробивать по базам со всеми вытекающими. И поскольку он снова оказался в нашем списке «тигров», эта задача ложилась на наши с Найтингейлом

До сих пор все предыдущие беседы с Рейнардом шли по классической схеме, мы утверждали, что он виновен, а он — что нет, в разных вариациях. Это не редкий тип допроса, и за годы полиция выработала ряд приёмов для выхода из тупика. Некоторые из них даже всё ещё разрешены законом. Один из методов, не запрещённых биллем о правах человека, — это «ужасное потрясение». Поэтому я распечатал несколько фотографий с места преступления и взял их с собой в комнату для допросов.

Заключённых нельзя держать без ухода, так что Рейнарда вымыли и переодели в чистую одежду. На нём уже начала проявляться та характерная потрёпанность, которую замечаешь у людей после пары ночей в камере. Несмотря на то что у Рейнарда буквально на лбу было написано «уголовник», он не имел такого опыта общения с судебной и уголовной системой, как я — у него не было той упрямой выдержки, что отличает полицейских и профессиональных преступников от обычных граждан.

То, что он не потребовал адвоката, было ещё одним явным признаком.

— Когда вы в последний раз были в Бромли? — спросил я, когда мы закончили церемониальное включение диктофона и произнесли ритуальную вступительную формулу полицейского допроса.

— В Бромли? — переспросил Рейнард. — А что с Бромли?

— Когда вы там были в последний раз?

Он улыбнулся, показав белые зубы.

— Не могу сказать, чтобы Бромли был местом, куда я стремлюсь попасть, — сказал он. — Кажется, я проезжал мимо раз или два — по пути куда-то ещё.

— Значит, вы никогда не заезжали повидаться со своим хорошим другом Эйденом Бёрли?

— С кем? — спросил Рейнард.

— Белый торговец наркотиками из среднего класса, — сказал я. — Ваш тип людей.

— Мой тип людей?

— Ну, знаете, — сказал я. — Псевдопреступники, любят нарушать закон, но ненавидят нести ответственность.

— Мне кажется, вы только что описали человеческое состояние вообще, — самодовольно заметил Рейнард.

Лучшего момента и быть не могло — я выложил перед ним выбранные фотографии с места преступления Эйдена Бёрли, приберегая искусно оформленный крупный план его отделённого лица напоследок.

— Мило, — сказал он, но за небрежным тоном я уловил нотку настоящего страха, когда он спросил, кто это.

— Вы его не узнаёте? — спросил я.

Он сказал «нет», покачав головой, но его взгляд скользнул в сторону от фотографии.

— Это Эйден Бёрли, — сказал я и удивился, заметив едва уловимое облегчение в позе Рейнарда. Либо потому что он не знал Эйдена, либо просто потому что это случилось с кем-то другим.

— А как насчёт этого? — спросил я и положил рядом с лицом фотографию «Машины Мэри», — Что это?

Рейнард мельком взглянул на неё и пожал плечами

— Шкатулка-головоломка? — предположил он.

— Это один из предметов, которые Кристина Чорли выложила на «Ибей», — сказал я. — Вместе с тем товаром, который вы пытались продать нам.

— На «Ибей»? — взвился Рейнард слишком возмущённый, чтобы просто промолчять. — Вот же маленькая дрянь.

— Значит, вы утверждаете, что не знали? — спросил я, превращая это в вызов.

— Такие вещи не продают на «Ибей», — сказал Рейнард. — Все это знают.

— Все, кроме Кристины. И почему нельзя продавать вещи на «Ибей»? Все же так и делают.

— Потому что есть вещи, которые просто не делают.

— Даже такие, как вы?

— Особенно такие, как я. В конце концов, нельзя мочиться в собственный бассейн.

— Но Кристина это сделала? Не совсем та послушная крольчиха, на которую вы рассчитывали?

— Ну что вы, констебль! Где же веселье, если они совсем не сопротивляются, когда прижимаешь их лапой?

Его улыбка была по настоящему лисьей и безжалостной, теперь он заговорил о том, что его действительно заводило. А когда они начинают об этом рассказывать — остаётся только запрыгнуть на борт и не мещать течению.

— Вам нравится азарт охоты? — спросил я.

— А кому не нравивтся?

Я пожал плечами с видом человека, который был бы рад согласиться, но скован железной рукой политкорректности. Этого оказалось достаточно, чтобы Рейнард взялся за весло и вывел нас на середину реки.

Он наклонился вперёд и посмотрел мне в глаза.

— Большинство мужчин любят это. Но их приучили не признаваться в этом — даже самим себе.

— Так где же вы любите охотиться? — спросил я.

— Я не ищу их сам, Питер. Они приходят ко мне сами.

Видимо, с факелами и вилами.

— Все маленькие крольчата так делают. Даже те подражательницы Жермен Грир. Туда-сюда прямо у вас под носом. И при этом следят за тем, чтобы всё подпрыгивало самым соблазнительным образом.

— Это всё из-за этих пушистых хвостиков! — вырвалось у меня прежде, чем я успел остановиться. К счастью для меня Рейнард был слишком погружён в свои фантазии и не заметил.

— Когда маленькая Кристина проскакала мимо вас... где вы были?

— В «Каштане», — сказал Рейнард.

«Каштановое дерево», а для завсегдатаев просто «Каштан», был знаменитым пабом в районе Марбл-Арч. Там собирались представители деми-монда после тяжёлого дня... чем бы там ни занимались эти представители. Зак-гоблин заглядывал туда время от времени, до тех пор, пока его в очередной раз не выставляли за дверь. Я бывал там пару раз, показать себя и дать понять сообществу, что я, чёрт возьми, с них, прохвостов, глаз не спускаю! В таких местах никто не проверяет документы, если по твоему виду понятно, что ты уже дорос до подработки разносчиком газет.

Я указал Рейнарду на это обстоятельство.

— Она была там в компании, — сказал он.

— В какой компании?

— В божественной. По крайней мере с одним из их отпрысков.

— Это довольно много детей. Который из них?

Он замялся, подозреваю, прикидывал цену имени как разменной монеты. Но потом всё же сказал:

— Дочка леди Тай. Оливия.

И снова всё по кругу и где мы остановимся — никто не знает.

11. Под раскидистым каштаном

Пока я беседовал с Рейнардом Ненадёжным, Найтингейл вместе с Гулид отправился пригласить Джереми Бомонт-Джонса и его очаровательную дочь Фиби помочь полиции в расследовании. Так мы могли бы спокойно провести

По взаимной договорённости мы все сделали паузу на кофе и планирование, и я спросил Гулид, что она думает об отце Фиби.

— На самом деле он производит впечатление немного недалёкого человека, — сказала Гулид.

— Весьма приятный малый, — заметил Найтингейл. — Но не из тех, кого назовёшь светилом мирового масштаба.

Что лишний раз доказывает, диплом Оксфорда говорит лишь о тот, что его обладатель действительно учился в Оксфорде и посещал кое-какие занятия.

— И даже в этом он был не на высоте, — добавил Найтингейл.

Оказалось, что наш мистер Бомонт-Джонс больше интересовался Оксфордским ревю, чем философией, политикой и экономикой, хотя и в острой сатире на злобу дня карьеры не сделал.

Ближе к полудню мы подтвердили, что он был зарегистрирован в эксклюзивном отеле в Вест-Энде в то время, когда Безликий устраивал мне принудительный урок плавания в компании с американцами, но не смогли удостовериться, что он действительно там был. Мало того, что в этом отеле не велось видеонаблюдение за входящими и выходящими — конфиденциальность входила в стоимость услуг, — так нам ещё и не удалось разыскать Анну, «блондинку без предрассудков», которой Джереми Бомонт-Джонс по его словам, отвалил тысячу фунтов за ночь ради если не страсти, то весьма убедительной её имитации. Не помогало и то, что он не мог вспомнить, из какого эскорт-агентства она была, а расплатился наличными, так что электронных следов не осталось. Он не заказывал эту молодую женщину с гибкими моральными принципами со своего телефона, и в выписке по номеру не значилось никаких исходящих звонков на внешние линии.

Можно было смело утверждать, что кто-то в отеле точно знал, какое именно агентство поставляет приходящих и уходящих туда девиц. Дэвиду Кэри поручили снимать показания с персонала до тех пор, пока кто-нибудь не расколется. Как только это произойдёт, заявил Кэри, он готов трудиться сверхурочно хоть круглые сутки, разыскивая эскорт-агентства и опрашивая «девочек».

— Вот насколько я предан своему делу, — сказал он.

— Пусть лучше он, чем я, — заметила Гулид. — Скучная работа.

Алиби Джереми Бомонт-Джонса на этот понедельник, когда в парке произошло расчленение, оказалось столь же ненадёжным. Но одного отсутствия алиби недостаточно, чтобы предъявить обвинение ни отцу, ни дочери. По крайней мере, если у подозреваемого хороший адвокат.

Я сообщил о заявлении Рейнарда, что Оливия познакомила Кристину Чорли с «Каштаном», а значит — и с чудесами деми-монда.

— Значит, Оливия Макаллистер-Темз снова нам врала, — сказал Сиволл.

— Кто-то врёт, — сказал я, за что удостоился снисходительно-ироничный взгляда от Стефанопулос и фырканья от Сивелла. Само собой, кто-то врал — мы же полиция, нам всегда кто-нибудь врёт.

— У нас есть подруга Оливии, — сказала Стефанопулос. — Можем спросить у неё.

— Нет, — отрезал Сивелл. — Мне не нравится, как эти богатые ублюдки водят нас за нос. — Он посмотрел на меня и Найтингейла. — Вы знаете это место? — спросил он, имея в виду «Каштан».

Найтингейл ответил, что знаем, и Сивелл спросил, не могли бы мы смотаться туда и попытаться найти свидетелей, которые расскажут точно, кто кого куда водил и чем они там занимались. Вооружившись этой информацией, мы сможем вернуться к допросу и прибить руки этих богатых ублюдков к столу

Метафорически. Ну, или, по крайней мере, я очень надеялся, что он выразился метафорически.

***

Найтингейла нельзя брать с собой в «Каштан», потому что к тому времени, как вы войдёте в парадную дверь, большая часть посетителей уже выбежит через чёрный ход. Кстати говоря, однажды я провёл забавное утро в поисках этого самого чёрного хода — но безуспешно. Поговаривали, что он ведёт в секретный подземный ход, выходящий к парковке Гайд-парка. В этот раз я взял с собой Гулид. Сивелл скорее поверит её отчёту, чем моему, да и я не хожу в «Каштан» без того, чтобы кто-то прикрывал мне спину.

Само заведение приютилось в продуваемом всеми ветрами переулке в районе Марбл-Арч, совсем немного не доходя до знаменитого паба «Сити оф Квебек», с которым его ни в коем случае не стоит путать. На двери нет никакой вывески, но мне рассказывали, что её рама сделана из древесины, того самого первоначального каштана. Внутри вас встречает короткий коридор, выкрашенный в тот странный зелёный цвет, в экологичности и привлекательности которого кто-то, где-то и когда-то умудрился убедить пивоваренные компании, заверив, будто он побуждает людей пить сверх меры.

В конце коридора короткая лестница ведёт в главный салун-бар. Там из стены за барной стойкой растёт настоящий каштан — по-видимому, именно он дал пабу имя. Вернее не растёт, дерево мертво уже больше ста лет, но его ветви раскинулись спутанной сетью голых сучьев по всей ширине зала и сливаются с деревянными кабинками, прячущимися в полумраке на другой стороне. Среди ветвей висят пыльные железные и стеклянные лампы с тем, что я искренне надеялся было имитацией газовых рожков, использовать настоящие было бы нарушением техники безопасности.

Войдя внутрь, я уловил запах старого пота и горячего пирога, то ли плохая вентиляция давала о себе знать, то ли это была память о толпах людей, стекавшихся к этому концу Тайберн-роуд поглазеть на моррис приговорённых перед казнью.

Моррис — это старое слово для танца. Удивительно, сколько всего узнаёшь на работе.

Женщина за барной стойкой оказалась румынкой и даже не вздрогнула, когда я показал ей удостоверение и попросил позвать управляющего. Барменша объяснила, та ушла обедать и вот-вот вернётся. А пока не желаем ли мы выпить?

Будучи независимым от крупных пивоваренных сетей, «Каштан» предлагал широкий ассортимент пива — от умеренно редких до абсолютно неизвестных сортов, одобренных организацией «Кампания за настоящий эль». Я взял полпинты эля «Самбрук’с Джанкшн» — исключительно ради того, чтобы, сами понимаете, поддерживать дружелюбную и непринуждённую обстановку, — а Гулид заказала апельсиновый сок с минералкой «Перье»

Найти подходящий столик оказалось непросто, но мы всё же устроились так, чтобы держать в поле зрения почти весь салун-бар. Столешница была сколочена из досок, испещрённых выбоинами и покоробленных временем — возможно, ещё до того, как их покрыли толстым, почти в полсантиметра, слоем лака. Несмотря на древние круги от пивных

— Здесь играют живую музыку, — сказала Гулид, обнаружив в железной рамке вложенную программку. — Сегодня выступает какая-то Shanren Mountain Men Band — ты о них слышал?

Я ответил, что нет, как и о Лол Робинсон или Лоре Марлинг, которые будут хедлайнерами в ближайшие выходные.

Гулид воспользовалась интересом к афише, чтобы внимательно осмотреть зал. В заведениях вроде «Каштана» днём почти не бывает посетителей. Как правило, деми-монд не работает с девяти до пяти и не спешит пропустить стаканчик перед возвращением в офис для пары часов имитации бурной деятельности.

Тем не менее в соседней кабинке сидела компания молодых людей в белых рубашках, синие пиджаки в тонкую полоску были небрежно брошены на спинки стульев, двое белых и один смуглый — возможно, турок или откуда-то с восточного Средиземноморья. Они выглядели как офисные работники, и я задумался, знают ли они, где оказались, или забрели сюда случайно.

В другой кабинке две женщины средних лет сидели, склонившись друг к другу так, что их лица почти соприкасались. Одна была настолько бледна, что казалась белоснежной, с платиновыми волосами, убранными за уши без намёка на остроту. Её подруга была румянее, темноволоса, но с характерным разрезом глаз, который я узнал по иллюстрациям Эдварда Линли Самбурна к монографии Чарльза Кингсли о таксономии фэйри. Должно быть, они заметили наш интерес, обе обернулись и нахмурились — я увидел их глаза тревожного орехово-карего цвета. В последний раз я видел такой оттенок по ту сторону фейского покрова, где и остался бы, если бы Бев не приехала на паровом тракторе и не вывезла меня.

Мы с Гулид сделали вид, что увлечены своими напитками, пялиться ведь невежливо.

Мы подождали минут десять — как раз столько, чтобы я допил свои полпинты, — после чего я вернулся к бару и снова спросил об управляющей. Пока я этим занимался, Гулид встала в арке, соединяющей салун-бар с общим залом. Мы решили, это лучшая позиция для наблюдения за дверью в служебное помещение и лестницей на улицу. Так что если управляющая или кто-то ещё вдруг решит сбежать, Гулид сможет перехватить.

— Она написала мне, — сказала румынка-барменша и показала мне телефон. — Говорит, скоро будет.

Я оглянулся и увидел, что Гулид разговаривает с молодым китайцем в фиолетовой рубашке с открытым воротом, джинсах с искусственными потёртостями и кожаных кроссовках. Он был невысокого роста, но широкоплечий, а чёрные волосы подстрижены длинной чёлкой. В левой руке он держал тонкий бамбуковый кожаный чехол — я не мог с уверенностью сказать, ножны ли это для меча, потому что навершие было скрыто синим мешочком на шнурке.

Он наклонился вперёд, словно птица за рыбой, и сказал что-то, от чего Гулид рассмеялась. Я заметил, как она бросила взгляд в мою сторону — и он тоже. Он повернулся ко мне, ухмыльнулся, вежливо кивнул и насмешливо отсалютовал, прежде чем развернуться и уйти.

— Это было интересно, — сказала Гулид, подойдя ко мне. Она показала мне его визитку, дорогая в своей простоте, плотный картон и качественная печать. На ней значилось «Майкл Чён» чёрными чернилами и ниже мелким шрифтом — «Легендарный фехтовальщик», а ещё ниже два скопления китайских иероглифов. Гулид не горела желанием отдавать визитку, поэтому я просто сфотографировал её, чтобы отправить Постмартину для перевода и анализа.

— Он сказал, что он новичок в Чайна-тауне, — сказала Гулид. — И когда у тебя будет минутка, он хотел бы, чтобы вы с Найтингейлом заглянули в обычное место поужинать. Сказал, Найтингейл поймёт, о каком месте речь.

— И на это у него ушло десять минут?

— Ещё он дал мне свой номер телефона.

— Ты собираешься ему позвонить?

— Возможно.

— А если он вытащит этот меч — ты его арестуешь?

— Это зависит от того, что он с ним сделает, — ответила Гулид. — Правда?.

Это было в духе Гулид, «не лезь не в своё дело», но я бы мог развить тему ради внутриколлегиальной осмотрительности — если бы управляющая «Каштана» не выбрала именно этот момент для возвращения с обеда.

***

Это была белая женщина лет тридцати пяти с овальным лицом на довольно длинной шее — её она частично скрывала, отрастив светло-каштановые волосы достаточной длины. На ней была практичная блузка светло-розового цвета из легкоотстирываемой ткани, чёрные джинсы и удобные туфли на плоской подошве. Глаза у неё были светло-карие, и ещё до того, как я подошёл достаточно близко и заметил золотисто-ореховые крапинки вокруг радужки, я понял, что крови фейри в ней не меньше, чем претендентов на роли эльфов в новозеландском кастинговом агентстве.

Её звали Ванда Пурье. У неё был тот самый эстуарный акцент, который говорит о том, что она могла вырасти в Лондоне, но родители переехали в долину Темзы ещё в её детстве — видимо, в поисках работы на шахтах уныния.

— Лучше поговорим у меня в кабинете, — сказала она. — Не хватало ещё больше распугать посетителей вашим присутствием.

Служебное помещение выглядело неухоженным и слегка унылым — как и все подобные места. Посетителям достаётся лоск, а персоналу — облезлые стены, отслаивающаяся краска и шкафчики, будто спасённые с затонувшей немецкой подлодки. Кабинет управляющей — просто отгороженный гипсокартоном перегородка угол, где вдоль одной стены тянулась длинная полка, служившая одновременно столом и местом для хранения. В дальнем от двери углу стоял внушительный сейф, а на свободной стене висел неизменный кадендарь-планировщик на год. Ванда устроилась в потрёпанном офисном кресле и жестом предложила нам занять два серых штабелируемых полиуретановых стула — другой мебели здесь попросту не было.

Чего здесь не было еще, так это компьютера или даже настольного калькулятора. Вместо этого рядом со стопкой дешёвых гроссбухов, с проложенными между листами копирками, стояла старомодная механическая счётная машинка цвета оружейной стали.

Я вдруг понял, что мы вообще не знаем, кто или что владеет «Каштановым

— Моя мать была из Фаллоев, — сказала она. — Вы знаете, кто такие Фаллои?

— Ирландская фамилия, — ответила Гулид.

— И это тоже, — сказала Ванда.

Фаллои, согласно Джозефу Малзиарду в его труде «О естественном порядке противоестественного», — наполовину люди, на одну восьмую — неблагие фейри и на три восьмых — благие. Малзиард описывал их как «в целом приятных, пускай и беспутных, да склонных к мелким пакостям». Я не стал говорить об этом Ванде, во-первых, не стоит показывать свидетелю, как много ты знаешь, а во-вторых, я сразу распознаю расистскую чушь, когда она мне попадается.

— А кто такие Фаллои? — спросила Гулид.

— Мы немного те, немного эти, — сказала Ванда. — Мои родители родом из Бретани. Это объясняло и фамилию.

Я сказал, что мы хотели бы узнать, не замечала ли она определённых людей в пабе за последние полгода.

— Исключительно для проверки алиби, — добавила Гулид.

Я достал официальный полицейский планшет и показал ей фотографии.

— Этот кажется знакомым, — сказала она, когда я показал ей Джереми Бомонт-Джонса.

— Он бывал здесь? — спросила Гулид.

Ванда покачала головой.

— Чёрт, — сказала она. — Постойте, я его видела. Он был намного моложе. Он учился в Оксфорде?

Я подтвердил это, но постарался быть максимально расплывчатым. Как только свидетель начинает говорить, его легко сбить с толку или подтолкнуть к тому, что тебе хочется услышать. Удивительно, как просто увести их в сторону — спросите любого заключённого в камере предварительного заключения.

— Я работала на банкетах в оксфордском колледже в начале девяностых, — сказала Ванда. — Подрабатывала официанткой на банкетах по высшему разряду, чтобы платить по счетам. В колледжах работы всегда хватало — они там, по-моему, только и делали, что набивали брюхо по любому поводу.

Я кивнул, Джереми Бомонт-Джонс как раз учился в Оксфорде в то время.

— Я его запомнила, потому что мы обслуживали пару мероприятий для одного обеденного клуба, — сказала она. — И они были немного странные, если вы понимаете, о чём я?

— Страннее сайентологов? — спросила Гулид. — Или страннее фанатов «Моего маленького пони»?

— По-нашему странные, — сказала Ванда и повела рукой, как бы охватывая всех нас троих. Гулид нахмурилась и бросила на меня обвиняющий взгляд.

— Магия? — уточнил я.

Ванда чуть улыбнулась и наклонила голову набок.

— Или речь о фейри? — спросил я, но уже знал, о ком идёт речь.

— Волшебство, — сказала Ванда. — Ну знаете, заклинания, всякие там круги и компасы.

Я порылся в планшете и нашёл студенческую фотографию Джереми Бомонт-Джонса, которую позаимствовал с его страницы в «Фейсбуке».

— Точно он, — сказала Ванда.

Я показал ей похожие юношеские снимки Мартина Чорли и ещё пары предполагаемых «Крокодильчиков», но она никого из них не узнала. Зато Ванда уверенно опознала на современной фотографии Джеффри Уиткрофта, доктора философии, бывшего волшебника и преподавателя теологии — человека, которому хватило глупости или подлости, чтобы обучать магии втайне от Безумства.

— Вот это как раз и было в них странным, — сказала Ванда. — Он торчал там на большинстве их сборищ.

Ванда добавила, что важно не поддаваться мистике вокруг обеденных клубов.

— Это как обычная субботняя ночь в центре Рединга, только завёрнутая в кучу денег, — сказала она. — Ну, у большинства из них... не у этой компании... А! — Она остановилась и постучала по столу, — «Крокодильчики», вот как они назывались.

И поскольку Джеффри Уиткрофт заявлялся на большинство этих мероприятий, это хотя бы удерживало студенческие рвотные фонтаны на минимальном уровне. Хотя от распускания рук всё равно не спасало.

— Как будто снова оказалась на дискотеке в Гринфорде, — сказала она.

— А как вы поняли, что они занимаются магией? — спросила Гулид.

Потому что народ сыпал заклинаниями на протяжении всего ужина, особеннолюксом, которому, это вам кто угодно скажет, учатся в самом начале. Ещё была игра, в которой каждый участник создавалверлайт, а потом считал, сколько рюмок сможет опрокинуть, удерживая его.

Она не узнала молодого Мартина Чорли или Альберта Прайса. Ванда честно признала, это не значит, что их там не было. Официанткам на таких мероприятиях главное — получить максимум чаевых и минимум домогательств.

— Но вы не видели Джереми Бомонт-Джонса после Оксфорда? — спросила Гулид, возвращая нас к делу.

— Нет, простите, — сказала Ванда. Но когда мы показали ей фотографии Фиби, Оливии и Кристины, она вздохнула и сказала, последние две точно бывали здесь. Она не знала Кристину по имени, но имя Оливии запомнила, пришлось вызывать её мать, чтобы та забрала дочь.

— Почему? — спросила Гулид.

— Вы видите, где мы находимся? — спросила Ванда. — Вы знаете, что стояло здесь до того, как начали вешать людей за закрытыми дверями? Вы знаете настоящее название этого места?

— Тайберн, — сказала Гулид. Очевидно, она слушала меня внимательнее, чем я думал.

Ведь в стародавние времена, когда Оксфорд-стрит была дорогой Тайберн, а город только начинал своё безумное шествие на запад, застраивая всё вокруг желанным красным кирпичом и штукатуркой, это был главный путь из Лондона к деревушке Тайберн, что лежала чуть дальше, где дорога пересекала реку.

Осуждённых грузили на телеги в Ньюгейтской тюрьме, и они медленно тащились по улицам Лондона, мимо трущоб Сент-Джайлза, пока не выходили на длинную прямую дорогу, ведущую в поля, к Тайбернскому древу.

А Тайбернское древо было местом оживлённым. Ведь рынки тогда были свободными, дом англичанина — его крепостью, а то, что сходило за закон и порядок, в основном поддерживалось частными лицами. Аристократия жила в страхе перед лондонской толпой и, чтобы держать массы в узде, следила, чтобы кража хлеба или хозяйского белья каралась смертью.

И они шли сюда толпами — несчастные парни и девушки, местные и пришлые из Йоркшира, Корнуолла и Беркшира, из Стратклайда и графства Клэр. Кто-то плакал, кто-то держался вызывающе, а большинство были вдребезги пьяны, ведь вся эта скорбная процессия из Ньюгейта то и дело останавливалась подзаправиться.

— Это была

Последний глоток под раскидистым каштаном, возможно, шанс облегчить душу избавившись от секретов или того, что не унести с собой в могилу. Так «Каштан» стал хранилищем последних даров.

Или последнего подношения — традиция, идущая с тех времён, когда река текла свободно и её бог ходил среди людей.

Джонатан Уайлд отправился к дереву весной 1725 года. Я задумался, не здесь ли он оставил свой последний гросбух? И если так — совпадение ли, что Кристина Чорли и Рейнард Фоссман встретились именно здесь?

Совпадение, подумал я. Как же.

И я спросил о Рейнарде.

— О да, Рейнард, — сказала Ванда. — Мы всё знаем о Рейнардах.

— Мы? — переспросил я.

— Моя семья, — ответила Ванда. — Мы всё знаем о нём.

— Вы сказали «Рейнарды», — заметила Гулид. — Во множественном числе.

— Он и его семья, — добавила Ванда. — из Франции. Это целая династия Рейнардов.

И поскольку в моей работе лучше всё уточнять, я спросил:

— Чтобы мы понимали, когда вы говорите о династии Рейнардов, вы имеете в виду нескольких членов одной семьи с одинаковой фамилией или одного и того же человека, меняющего личность с каждым поколением?

— О, он, конечно, та еще дрянь, но не настолько, — сказала Ванда. — Разные люди с разными именами. Рейнард — это скорее кличка, прозвище, псевдоним законченного ублюдка.

— И он здесь завсегдатай? — спросил я.

— Ну, мы же не можем выставлять людей за дверь только потому, что они нам неприятны, верно? — резонно заметила Ванда. — Так мы живо прогорим.

Я спросил, кто именно разорится. Ванда дала мне карточку с контактами регионального менеджера и названием компании-владельца - «Чипмунк Кейтеринг».

— Хотя мы их почти не видим, — добавила она.

Я передал карточку Гулид и, пока расспрашивал Ванду о визитах Рейнарда, Гулид отправила сообщение во Внутреннее следственное управление. Хотелось бы сказать, что у меня было предчувствие насчёт владельцев, но на самом деле это была обычная процедура. В полиции интуиция может подсказать направление, но преступников ловит рутина.

Я снова показал Ванде фотографию Кристины Чорли и спросил, не видела ли она её с Рейнардом. Я использовал другой снимок и постарался не дать Ванде понять, что это тот же человек. Если сменить контекст, люди часто вспоминают новые детали.

На этот раз Ванда подумала, что, возможно, видела их вместе, но детали были смутными. В любом другом пабе Лондона я бы спросил про записи с камер наблюдения, но мы с Гулид ещё на входе отметили их отсутствие.

Я собирался вернуть разговор к Оливии, когда Гулид показала мне телефон с ответом из следственного управления, «Чипмунк Кейтеринг» напрямую связана с «Каунти Гард».

А «Каунти Гард» принадлежал Безликому. Чёрт.

— Как часто вы видите своего регионального менеджера? — спросил я.

Ванда ответила, за три года управления «Каштаном» она ни разу его не встречала — для неё это было только к лучшему. Ведь региональные менеджеры ничего не смыслят в управлении пабом. Особенно таким пабом.

Она проходила собеседование здесь же, в этой комнате, и могла назвать имя и описать менеджера, но не понимала зачем. Я чуть не сказал, «Это просто рутина», но никто никогда в это не верит — даже если это правда.

— Это часть текущего расследования по делу о мошенничестве с недвижимостью, — сказал я. Что было правдой — в определённом смысле.

— Здесь есть какие-нибудь складские помещения? — спросила Гулид.

Ванда ответила, что, конечно, у них есть кладовые для продуктов, бакалеи, склад для бутылок, винный погреб и отдельный ледник для бочек, которым нужен особый температурный режим.

— А есть ли у вас помещения, куда вы никогда не заходили? — спросил я.

— Не знаю насчёт кладовых как таковых, — сказала Ванда. — Но есть пара комнат, которыми мы не пользуемся.

— Вы не могли бы нам их показать? — спросил я.

Мы вышли в коридор, одна стена которокр была кирпичной, тридцатых годов, другая — из из шлакоблоков семидесятых. В новой стене были две двери из дешёвой ДСП красного цвета с типичными ручками из нержавейки и со встроенными замками — такие ставят в школах и муниципальных зданиях от Джон-о'Гротса до Лендс-Энда.

Ванда открыла обе своим ключом из связки на кольце. За первой оказались стопки штабелируемых полиуретановых стульев, за второй — модульные металлические стеллажи для хранения. Судя по пыли, ими не пользовались уже много лет.

— Вот видите? — сказала Ванда, запирая двери. — Ничего необычного.

— А эта? — спросил я.

Была ещё третья дверь. Она находилась в старой части коридора и выглядела как деревянная перегородка из досок. Она подозрительно напоминала один из нарочито деревенских столов из салун-бара, его просто поставили вертикально и втиснули в проём.

— А-а, — протянула Ванда, покосившись на дверь, — Ну да. — Она прикусила губу и снова посмотрела на нас.

— У вас есть от неё ключ? — спросила Гулид.

— Да, я почти уверена, что есть… — сказала Ванда и сделала пару шагов назад — подальше от двери, — Но я не думаю, что должна позволять вам её открыть.

Мы с Гулид обменялись взглядами. Мы оба понимали, что сейчас у Ванды на языке вертится «ордер на обыск», и у нас обоих за плечами было достаточно странных дел, чтобы насторожиться из-за такой реакции.

Я предложил вернуться в конец коридора, и по пути Ванда заметно успокоилась. Она спросила, увидели ли мы всё, что хотели.

Тогда я предложил одолжить её связку ключей — исключительно ради проверки безопасности, знаете ли, чисто в консультативных целях, сами понимаете, не беспокойтесь, это часть наших обязанностей.

Гулид закатила глаза, но ключи я получил, а Ванда осталась в конце коридора, где ей было спокойнее. Я оставил Гулид с ней и вернулся к двери — осторожно, с выключенными электронными устройствами и в полной готовности.

***

После такого вступления старая деревянная дверь просто обязана была выглядеть зловеще. Но даже вблизи я не ощущал ничего необычного.

Существует устройство, которое Найтингейл называет «демонической ловушкой» — своего рода магическая самодельная бомба, но с элементами жестокого обращения с животными. Безликий уже использовал их в прошлом, зачастую с летальным исходом, — и это лишь ещё один пункт в длинном списке тем, на которые мой шеф хотел бы побеседовать с ним с глазу на глаз.

Найтингейл обучил меня основам обнаружения таких ловушек — магическому аналогу того, как сапёр осторожно погружает лезвие ножа в землю, затаив дыхание в ожидании возможного «дзынь».

Визуальный осмотр ничего не дал, ни кругов, ни замкнутых фигур, вырезанных на дереве, ни замаскированных металлических пластин под поверхностью. Сам замок — тяжёлая железная штука — не выдавал ни гравировки, ни узора, когда я провёл по нему кончиками пальцев.

Но вот оно... на самой грани восприятия — едва уловимый запах оружейной стали и ритмичный звук «вжих-вжих-вжих» опасной бритвы, скользящей по гладкой коже ремня. Это былсигнум— магический почерк, который я уже научился безошибочно распознавать как принадлежащий Безликому.

Ощущение было пыльное и душное, как в старом садовом сарае. Определённо, ничего такого, что объясняло бы явное психологическое отторжение Ванды к этой комнате. Возможно, ловушка действовала только на фэйри... Возможно, именно поэтому Ванда и была нанята. Та часть моего разума, что вечно остаётся циником, задумалась, а не привлечь ли нам парочку фэйри для составления карты мест, куда они категорически откажуться соваться? В интересах науки и общественной безопасности, разумеется.

Замок был самым логичным местом для ловушки, поэтому, выждав пару секунд и предупредив Гулид отойти подальше, я срезал петли и, отскочив назад по коридору, выбил дверьимпелло.

Обычно в результате такого взлома дверь поворачивается и повисает на замке, но эта просто рухнула внутрь с грохотом и подняв облако пыли. Осторожно приблизившись, чтобы выяснить причину, я увидел, что ригель замка был аккуратно срезан заподлицо с ответной планкой, а его кончик так и остался внутри паза. Дверь уже взломали — и это был не я..

— Теперь можно подойти? — крикнула Гулид.

Я попросил её подождать минуту, пока я осмотрюсь. И дело было вовсе не в том, что я боялся, что Гулид войдёт внутрь, — просто я вдруг забеспокоился, как бы наша Ванда не сделала ноги. Я натянул перчатки для сбора улик и осторожно вошёл внутрь.

Фрэнк Кэфри, инспектор по расследованию поджогов, бывший десантник и связной Безумства, всегда подчёркивает, если входишь в помещение, которое может быть заминировано, первое, чего делать нельзя — это машинально тянуться к выключателю.

Как он справедливо отмечает: выключатель — это один из самых дешёвых и надёжных взрывателей для самодельного взрывного устройства. «Да у него даже собственный источник питания есть», — говорит он. И любит напоминать, что Безликий может сколько угодно забавляться со своими магическими игрушками, но он не настолько глуп, чтобы полагаться только на них.

Знаете... а ведь раньше я жутко переживал, что меня отправят работать под прикрытием в операции «Трайдент». Очевидно, тогда я просто не понимал своего счастья.

Это была ещё одна кладовая, вдоль стен от пола до потолка стояли металлические стеллажи с регулируемой высотой полок. Примерно половина полок была занята — в основном на уровне пояса для удобства доступа. На полках и на полу лежал тонкий слой пыли. По пыли трудно судить точно, и хотя я и не был таким экспертом, как моя мама, но благодаря опыту, полученному во время работы с ней, я мог уверенно сказать — эта пыль скопилась месяца за два. На ближайшей к двери полке стоял ряд стандартных семидесятипяти литровых пластиковых контейнеров с красными крышками на защелках. Сквозь их полупрозрачные стенки проглядывали очертания каких-то угловатых предметов. Пыль вокруг контейнеров была потревожена, на краях крышек — чёткие отпечатки ладоней.

Оставаясь на упавшей двери, чтобы не наследить на полу ещё больше, я осторожно приоткрыл крышку ближайшего контейнера и заглянул внутрь. Там лежали подозрительно знакомые старые книги в твёрдых тканевых переплётах. Верхняя книга имела грубую зелёную обложку — такие выпускались ограниченным тиражом издательством «Рассел Хаус», одним из подразделений самого Безумства. Я достал её и открыл на титульной странице.

Это было переиздание 1912 года книги Мерика Казобона «Истинное и верное изложение того, что в течение многих лет происходило между доктором Джоном Ди и некоторыми духами». И да, в самом низу значилось: «Рассел Хаус Пресс». Второе издание — судя по всему, Казобон пользовался большой популярностью у британских волшебников.

Я готов был поспорить на реальные деньги, что последний гроссбух Джонатана Уайлда когда-то покоился в одном из этих контейнеров. И «Машина Мэри» тоже — не говоря уже о «подлинном посохе волшебника» и чертовски занудной книге Виктора Бартоломью. Из-за чего возникал резонный вопрос, почему именно Бартоломью оказался на «Ибей», а не Казобон? С магической точки зрения оба выступали в одной весовой категории бесполезности, хотя как средство от бессонницы Бартоломью определённо побеждал по очкам с небольшим перевесом.

Из-за того, что это было второе издание Казобона?

Я аккуратно проверил остальные книги в ящике. Все они были либо вторыми изданиями двадцатых или тридцатых годов, либо имели значительные повреждения переплета или внутренних страниц. Было приятно видеть, что даже в золотые дни Безумства люди оставляли кружки с чаем на своих магических учебниках.

На дне ящика я нашёл часть карты, разорванной по сгибу — это была схема масштаба 1:40 000 местности под названием Утакаманд, которая, как я выяснил позже, была британской горной станцией в Тамилнаде. Горная станция — это такое место, где колониальные чиновники и иже с ними использовали прохладу высокогорья, чтобы спастись от удушающей индийской летней жары, поскольку разумное решение, то есть отказ от колониализма и возвращение в Суррей, им, очевидно, в голову не приходило.

Я подумывал проверить один из других ящиков, но мои мистические силы предвидения даровали мне видение: полномасштабный криминалистический обыск, люди в белых защитных комбинезонах, порошок для снятия отпечатков пальцев и оперативники, эффектно и драматично снимающие солнцезащитные очки.

Я всё же остановился на выходе, чтобы внимательнее осмотреть замок. И снова я ощутил знакомое ощущение бритвы —сигнумБезликого — и он определённо был сосредоточен в той точке, где ригель был чисто срезан.

В голове формировалась гипотеза. Если «Каунти Гард» принадлежит Безликому, значит, и «Каштан» тоже. Возможно, это даже актив, унаследованный от его предшественника, а значит, вполне вероятно, это его кладовая — эти вещи принадлежали ему.

И их украли Кристина Чорли и Рейнард Фоссман.

Знали ли они, у кого крадут?

Наверняка его это чуть-чуть расстроило... Я встречался с ним всего пару раз, и на меня он не произвел впечатление человека, склонного к всепрощению и способного отнестись

Это предполагая, что он не её отец.

Кристина и Рейнард — они тащили отсюда всё, что выглядело ценным, и занимались этим, скорее всего, не одну неделю. А потом в один прекрасный день Безликий заявляется сюда проверить свои сокровища или, может, им овладело жгучее желание освежить в памяти основы тауматургии и обнаруживает, что дверь заперта.

Допустим, его ключ по какой-то причине не сработал — он выжигает замок, входит внутрь и видит, что половина его добра исчезла. Значит, действие первое для меня — вызвать группу по отпечаткам пальцев для коридора и кладовой, потому что никто не носит перчатки постоянно.

Затем, Безликий пойдёт выяснять у управляющей Ванды, кого она пускала подсобку, возможно, используяседюсере, чтобы затуманить ей память, а может, она просто врёт куда искуснее, чем мы думали. Значит, действие второе — повторно допросить Ванду, теперь уже под протокол плюс два. Это подводит нас к действию третьему — разыскать остальной персонал «Каштана» и допросить их тоже

Золотое правило для рядовых констеблей, если у тебя уже три действия — пора передавать дело наверх.

12. Стометровка прогулочным шагом

— И тебе не пришло в голову сначала попробовать просто открыть дверь? — спросил профессор Постмартин.

Я промолчал, главным образом потому, что это был уже четвёртый такой вопрос — после Гулид, Найтингейла и Стефанопулос.

Профессор Постмартин выглядел удивительно элегантно в своём твидовом костюме и с одобрением наблюдал, как криминалисты в капюшонах и масках аккуратно каталогизируют улики. Впрочем, профессор, вероятно, считал, что все книги старше пяти лет следует обрабатывать именно так, особенно если их касались руки студентов.

Я остался в коридоре и старался не испачкать рукава порошком для снятия отпечатков.

— Нашли что-нибудь ещё интересное? — спросил я.

— Интересного — да, — ответил Постмартин. — Насколько это важно, не знаю. Твоя гипотеза о том, что здесь хранились последние подношения повешенных, весьма изящна, но пока не подтверждается фактами.

— А «Принципы» есть? — спросил я.

— Даже два экземпляра, — сказал Постмартин. — Один из них довольно редкий.

— Но повреждён физически?

— Видел я сохранность и получше, — заметил Постмартин. — Но вот маргиналии в одном из изданий весьма любопытны.

— Кристина Чорли и Рейнард Фоссман не знали латыни, — сказал я. Вторые «Принципы», «Philosophiæ Naturalis Principia Artes Magicis», никогда не издавались на английском — это была сознательная политика, чтобы их читали только «правильные» люди. — Они не поняли, что это такое, для них это была просто потрёпанная старая книга.

— Значение гроссбуха они поняли, — возразил Постмартин.

— Да уж, поняли, — согласился я. — Значит, был внешний источник информации?

— Боюсь, что так, — ответил Постмартин и вернулся к своим записям.

***

Я нашёл Найтингейла в кабинете управляющей. Он стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, и наблюдал, как констебль из отдела разведки сортирует бумаги на столе и упаковывает их в коробки для улик, удивительно похожие на те, в которых Безликий хранил свои сокровища. Надеюсь, их не перепутают.

Я спросил, куда подевалась Гулид.

— Заканчивает беседу с управляющей, — ответил Найтингейл. — Она решила, что без меня, маячащего в дверях, разговор будет продуктивнее.

— Ты знаешь, что она полукровка? — спросил я.

— Сахра объяснила, — кивнул Найтингейл.

— Ты не выглядишь удивлённым.

Найтингейл пожал плечами.

— Если Абдул когда-нибудь найдёт то, что ищет... — он нахмурился. — Как он это называет? Генетический маркер?

Определение генетической основы принадлежности к фейри было одним из приоритетов исследований доктора Валида. Я почти уверен, что его стремление нанять доктора Вон объяснялось желанием высвободить время для этой работы.

Я подтвердил, что Найтингейл прав и речь действительно идёт о генетическом маркере. Хотя, конечно, всё гораздо сложнее с точки зрения генетики. Как всегда.

— Если он найдёт свой маркер и проведёт исследование, думаю, обнаружит, что кровь фейри распространена гораздо шире, чем принято считать, — сказал Найтингейл.

И большинство из них успешно выдают себя за обычных людей, — подумал я, — прямо как наша управляющая Ванда.

— Ни один из предметов, выставленных на «Ибей», ещё не продан, — сказал я. — Значит, они где-то хранятся.

— Несомненно, — согласился Найтингейл. — Полагаю, наш хитрый лис имеет тайник, о котором нам не рассказал. Все последние известные адреса Рейнарда Фоссмана уже обыскали на выходных, а также несколько вероятных складов, которые, как признал Найтингейл, имели весьма шаткую связь с этим человеком. Не говоря уже о том, что мы до сих пор не нашли антикварный «Рено 4 GTL», который, по данным агентства по регистрации транспортных средст, числился за ним.

— Было бы неплохо найти «Машину Мэри», — сказал я. — Возможно, это единственный сохранившийся оригинальный разностный механизм. Можно было бы загнать его Музею науки.

— За него пришлось бы биться с Гарольдом, — заметил Найтингейл.

Постмартин очень серьёзно относился к своей роли архивариуса.

— Но это ведь не книга? — уточнил я. — Значит, у нас приоритет. Вы знаете, делали ли ещё такие? Был ли у нас в Безумстве хоть один?

— Ходили слухи, что Бэббидж работал над каким-то механическим устройством для Безумства, — сказал Найтингейл. — Которое могло бы найти применение на практике... но это были только слухи.

— А Ада Лавлейс? — спросил я.

Найтингейл странно посмотрел на меня.

— Дочь Байрона? — переспросил он. — Не уверен, что понимаю связь.

— Она была невероятно одарённым математиком, — объяснил я. Сам-то я знал о ней в основном из стимпанк-литературы, но упоминать об этом, конечно же, не собирался, — Общепризнано, что именно она написала первую в истории настоящую компьютерную программу.

— — А-а, — протянул Найтингейл. — Ну, теперь мы по крайней мере знаем, кого винить.

— Рейнард не скажет нам, где его настоящий тайник, — заметил я. — И вряд ли он настолько глуп, чтобы привести нас туда. Он должен понимать, что мы будем следить за ним после освобождения. Можно было бы всё равно предъявить ему обвинение по тому, что у нас есть. Или попросить продлить задержание.

— Нет, — отрезал Найтингейл. — Пусть лис

— Это может напугать его прямо на месте и он просто попросит защиты.

— Тем лучше, — улыбнулся Найтингейл. — Тогда мы сможем назначить цену за его защиту. А если не попросит... страх может загнать его обратно в нору. Не так ли?

— А если мы выставим его в качестве приманки, а Безликий его шлёпнет? — спросил я.

Найтингейл положил руку мне на плечо и наклонился ближе.

— Я думал вмешаться до того, как это случится, — тихо сказал он. Потом выпрямился и добавил: — К тому же Рейнарду будет полезно хоть раз побывать в роли гончей, а не лиса.

Мне всё это казалось отчаянным планом, но Найтингейл был тем человеком, который пешком вернулся из Эттерсберга и внушал трепет классически образованным волшебникам от Херефордшира до Владивостока.

— Думаете, сможете справиться с Безликим? — спросил я.

Найтингейл усмехнулся:

— Он начал совершать ошибки. Что-то выбило его из колеи. И если он поплыл, мы сможем его свалить хорошим ударом.

Он совершает ошибки, подумал я, но почему? Да, Рейнард и Кристина стащили у него ценности прямо из-под носа. Но я не видел никакой связи между этим и Эйденом Бёрли. Тем более такой, которая могла бы оправдать столь эффектное расчленение. И зачем он допрашивал Фиби в её подземном бассейне? Разве что Безликий — её отец, Джереми Бомонт-Джонс, и решил, что Эйден Бёрли — ещё одно звено в заговоре, куда входят Кристина Чорли и подозрительный Рейнард... В таком случае под угрозой окажется и Оливия Макаллистер-Темз.

— Нужно закрыть остальные хвосты, — сказал я.

— Согласен, — ответил Найтингейл. — Посмотрим, как там Сахра.

***

Мы распределили задачи, конечно, с одобрения Сивелла. Гулид взяла на себя процедуру проверки и допроса того самого «регионального менеджера», который когда-то собеседовал нашу управляющую Ванду при приёме на работу.

— Уверена, к тому времени Кэри уже закончит с эскортами, — заметила она.

Потом мы оба должны были отправиться в легендарные земли за Хай-Уикомом, чтобы выяснить, не заныкала ли Кристина украденное в доме своего отца.

— Разве Мартин Чорли не в списке «тигров»? — спросила Гулид.

— Наша цель сделала ставку на анонимность, — ответил я. — Так что если на минуту предположить, что он это отец Кристины, что вряд ли, то он ни за что не раскроет себя только потому, что нам приспичило осмотреть комнату его дочери. Особенно если мы заранее предупредим его о своём визите.

Гулид нахмурилась, предупреждать людей о том, что мы перевернем их дом вверх дном — плохая практика, но если Мартин Чорли и есть Безликий, я думаю, что комната уже вычищена до блеска. К тому же пугать вооружённых и опасных подозреваемых тоже плохая практика — лучше медленно и нежно взять ситуацию под контроль. Ну, по крайней мере, так нам говорит теория.

— Он не станет раскрывать себя, если решит от нас отделаться, — сказал я. — А если он не тот, кто нам нужен, то и прятать ничего не станет, потому что не поймёт, что мы ищем.

Найтингейл предложил Гулид взять с собой электрошокер, но она заявила, что не проходила обучение.

— В таком случае тебе, пожалуй, стоит взять с собой «крикуна», — заметил Найтингейл.

— Только если вы тоже возьмёте, — ответил я.

— Что ещё за «крикун»? — спросила Гулид.

Я пообещал показать ей по возвращении в Безумство. Постмартин хотел, чтобы мы перевезли пару ящиков туда и заперли их в нашей надежной комнате для улик. Под комнатой для улик он, разумеется подразумевал библиотеку — не появилась еще на свете сила, которая заставила бы его оставить «свои» книги на хранение в подвальном арсенале.

Молли вышла нам навстречу, когда мы въехали через задние ворота. Она сурово посмотрела на меня, а затем указала взглядом на верхний этаж каретного сарая, где у меня стоит широкоэкранный телевизор, настольный компьютер и вся та техника, которая по разным причинам плохо работает в самом Безумстве.

Мы оставили ящики в машине, а я и Гулид поднялись по винтовой лестнице и обнаружили внутри Кэролайн, она играла в «Шэдоу оф Мордор» на моей «Плейстейшен 4». Тоби свернулся у её ног, вновь доказав свою истинную ценность как сторожевого пса.

— Слава богу, вы здесь! — воскликнула она, отложив джойстик. — Я уже с ума схожу от скуки.

Я наскоро осмотрел свои вещи, но всё вроде бы лежало на своих местах. Я ещё не настолько скатился в паранойю, чтобы приклеивать волоски к дверным косякам, но с тех пор, как Найтингейл повадился смотреть тут регби, пока я пропадал у Бев, а Молли — тайком пробираться всякий раз, когда думала, что я не вижу, чтобы обменяться рецептами в «Твиттере», я завёл привычку запирать всё мало-мальски важное в архивных шкафах.

Я спросил, как долго она тут сидит одна.

— Мы приехали, чтобы побеседовать с вашими экспертами, — сказала Кэролайн. Всем своим видом она давала понять, что её притащили сюда столь же насильно, как ребёнка в художественную галлерею. Несмотря на предложенные чай и пирожные, Кэролайн казалось, что она уже достигла апогея скуки, когда профессора Постмартина наконец куда-то вызвали.

— Тебя не интересует «Третий принцип»? — спросил я.

— Там ведь ничего нет про аэродинамику? — уточнила она.

— Аэродинамику? — переспросила Гулид.

— Кэролайн хочет летать, — объяснил я.

— Она знает про твой прыжок ласточкой с вершины башни «Скайгарден»? — поинтересовалась Гулид.

Теперь знает, подумал я.

— Той самой башни, которую взорвали? — уточнила Кэролайн.

— Уже когда он падал, — сказала Гулид, явно не прибавляя себе популярности в моих глазал

Я принялся искать в стойке пару «крикунов», а Кэролайн тем временем выпытывала подробности. Я действительно летел или планировал? Или замедлял падение с помощью магии? И если да — то как?

— Замедлял, — сказал я, проверяя «крикунов». — Только не я, а Безликий.

Я передал устройство Гулид и показал, как им пользоваться.

Кэролайн хотела знать, видел ли я, как Безликий управлял спуском. Я вспомнил падающую башню, крики, запах кирпичной пыли и весь огромный мир, который стремительно нёсся прямо мне в лицо.

— Я был немного отвлечён в тот момент, знаешь ли, — сказал я. — Но ему приходилось концентрироваться для поддержания контроля.

— А что

— После того как профессор убежал, твои два безумных патологоанатома спросили мою маму, не хочет ли она взглянуть на их непревзойдённую коллекцию ужасов, — сказала Кэролайн. Она объяснила, что сама не горела желанием идти. Хотела бы осмотреть Безумство, но Молли всё время ходила за ней по пятам. Тогда она вышла во двор и нашла «техническую пещеру».

— Она была не заперта? — спросил я.

— Нет! — ответила она с невинной улыбкой. — А должна была?

— Вообще-то я обычно держу её на замке.

Я спроводил её наружу — она помогла мне и Гулид отнести ящики с книгами в библиотеку.

— Есть тут что-нибудь для мамы? — спросила Кэролайн.

— Пусть обсудит это с профессором, — ответил я. Но именно тогда я решил взять Кэролайн с собой осмотреть комнату Кристины Чорли.

***

И всё шло просто отлично до тех пор, пока я не заметил часы Мартина Чорли. После этого всё пошло под откос.

Дом Чорли находился сразу за Лейн-Эндом — деревней сразу за Хай-Уикомом. Сам Хай-Уиком можно было бы назвать небольшим городком сразу за Лондоном. Поскольку нам удалось поймать М40 в редкий момент отсутствия пробок, мы добрались туда меньше чем за час — не считая остановки у «Маркс и Спенсер» на перекус.

Мы проверили местоположение по картам «Гугл», и если только за последние пару лет не произошло кардинальных изменений ландшафта, дом представлял собой два крыла в форме буквы Г и располагался чуть ниже гребня поросшего лесом холма, откуда открывался вид на долину и извивавшуюся по ней автомагистраль. К дому вела частная подъездная дорога, отходившая от главной и петлявшая через лес — Мартин Чорли явно ценил уединение.

Мы остановились у въезда на аллею для короткого совещания перед визитом и доели остатки жевательных конфет.

Я не хотел, чтобы Кэролайн шла к дому.

— При ничтожной вероятности, что он и есть Безликий, — сказал я, — он может знать о тебе и твоей маме. Лучше, чтобы он не догадался, что мы работаем вместе.

— Ты предлагаешь мне ждать в машине? — спросила Кэролайн.

— Вообще-то, нет. Потому что мы оставим машину прямо здесь, — ответил я. — Я думаю тебе лучше подождать нас в пабе, который мы проезжали.

— Проезжали? — переспросила Кэролайн, выделяя прошедшее время.

— Примерно в пятистах метрах отсюда, — пояснил я. — Там, кажется, есть еда.

— И ты не подумал остановиться, когда мы проезжали мимо?

— Я не подумал об этом, пока мы не приехали сюда, — признался я. — Послушай, мы отвезём тебя обратно по дороге и вернёмся.

Я ожидал более долгих споров, но Кэролайн только посмотрела на меня, подняла руки и сказала, что пойдёт пешком.

— Можешь занять нам столик на время, пока мы не закончим? — крикнул я, когда она уже шла обратно по дороге. Она не ответила.

— И ради чего это всё, если честно? — спросила Гулид.

— Я им не доверяю, — сказал я. — Не доверяю ни ей, ни её матери. Я не мог оставить её бродить по Безумству, и уж точно не хочу, чтобы она первой добралась до всего, что Кристина могла спрятать у отца. Особенно если у неё был экземпляр «Третьего принципа».

— Ты думаешь, Кэролайн попытается это украсть? — спросила Гулид.

— Можешь не сомневаться, — ответил я.

— А что думает Найтингейл?

— Может, ему просто нравится с кем-то обсуждать профессиональные вопросы, но мне кажется, он слишком ей доверяет.

— Возможно, он перенял у кого-то дурные привычки, — заметила Гулид.

— Это у кого это?

Гулид посмотрела вниз по дороге туда, где, несмотря на поворот, ещё была видна Кэролайн, устало бредущая обратно к деревне.

— Есть какая-то причина, почему мы всё ещё стоим здесь? — спросила она.

— Хочу убедиться, что она не вернётся, — сказал я, — К тому же она может полететь.

Я вышел из «асбо», чтобы было лучше видно.

— Когда закончишь, я буду в машине, — сказала Гулид.

К моему разочарованию, Кэролайн не взлетела. Я вернулся в машину, и мы поехали по извилистой аллее к центру владений Чорли.

Дом был красив — если, конечно, вам нравятся отдельно стоящие виллы в стиле Вильгельма и Марии в глухомани. В нём сохранилось множество оригинальных элементов и я даже удивился, почему его не внесли хотя бы во II класс Списка архитектурных памятников Великобритании — по крайней мере такая информация не встплыла при проверке по базам информациооной системы на начальном этапе расследования. К дому вела отличная асфальтированная подъездная дорожка с аккуратными дренажными каналами по обочинам. Не то чтобы тут, на холеме, им грозило наводнение, но Бев бы точно одобрила

Осматривая крышу, я заметил солнечные панели на южном скате и готов был поспорить, что водостоки направляют дождевую воду в бочки на случай запрета на полив из шланга. Я припарковался рядом с «БМВ» 5 серии, стоявшим у гаража, который составлял первый этаж соседнего перестроенного амбара. Вероятно, зарегистрированный на имя Мартина Чорли «Феррари 288 GTO» стоял внутри. Я заметил пристройку, похожую на офис, у одного конца гаража и сделал мысленную пометку проверить её — хотя бы ради того, чтобы взглянуть на «Феррари».

— Твое предположение? — спросила Гулид, когда мы подошли к двери.

— Озадачен, но готов сотрудничать, — сделал ставку я.

— Смирился, но будет мешать в пассивно-агрессивной манере, — ответила Гулид.

— Какая уверенность!

— Мне-то вручать разные уведомления довелось почаще тебя, — сказала она и позвонила в дверь.

Как выяснилось секундой позже, мы оба ошибались.

Мартин Чорли знал о нашем визите и успел прибраться на кухне, привести в порядок гостиную и спрятать свою коллекцию порно. Шутка. Про уборку, конечно. Пяти секунд в доме было достаточно, чтобы понять: у него есть уборщица, приходящая минимум три раза в неделю.

Когда он открыл дверь, то выглядел уже не таким измождённым: тени под глазами стали меньше, а скорбные складки у рта казались не столь явными. Похоже, он начинал понемногу свыкаться со своим горем, но в его глазах читался какой-то лихорадочный блеск, который мне совсем не понравился. Он был одет в брюки цвета хаки и клетчатую бело-чёрную рубашку с закатанными до локтей рукавами. На левом

— Пожалуйста, — сказал он при виде нас. — Входите, чувствуйте себя как дома.

Гулид бросила на него острый взгляд.

— Могу я спросить, как вы себя чувствуете? — сказала Гулид.

Мистер Чорли удивлённо посмотрел на неё и пожал плечами.

— Чёртовски плохо, — сказал он. — Но спасибо, что спросили.

В прихожей был низкий потолок, который казался ещё ниже из-за старых балок. Вверх вела лестница с голыми деревянными ступенями, покрытыми тёмно-коричневым лаком. Сбоку от неё был квадратный арочный проход в комнату, которая, как я узнал позже, называлась «уютная», с настоящим камином, старой кожаной мебелью и потёртым ковром, на котором не хватало только свернувшегося клубком ирландского волкодава.

Я взглянул на лестницу, и Гулид тут же подхватила идею, спросила, можно ли сначала осмотреть комнату Кристины. Мистер Чорли может присутствовать при осмотре, добавила она. Хотя на самом деле мы оба надеялись, что он этого не сделает.

В итоге он провёл нас на второй этаж, коридоры были покрыты толстым кремовым ковром — чистить его наверняка было сущим кошмаром.

— Она практически хозяйничала на этом этаже, — сказал он. Официально главная спальня с собственной ванной принадлежала ей, а остальные комнаты предназначались для гостей. Затем он оставил нас одних, слава богу! — и добавил: когда закончим, кофе будет ждать нас на кухне.

Главная спальня и ванная комната оказались до неприличия опрятными. Современная копия латунной кровати была аккуратно заправлена, ящики ужасающего розового туалетного столика и гарнитурного шкафа были закрыты, а когда мы выдвинули их, чтобы заглянуть внутрь, то обнаружили, что вся одежда сложена стопочка к стопочке — даже нижнее бельё. Гулид разочарованно цыкнула. Комнату практически вылизали до блеска, и произошло это, скорее всего, уже после смерти Кристины. Вот это было странно. Убитые горем родители обычно до последнего откладывают любые изменения в вещах потерянного ребёнка. Но горе бьёт каждого на свой лад, так что я не стал делать из этого поспешных выводов.

В комнате не было школьных тетрадей — видимо, все они остались в общежитии школы Святого Павла, — зато обнаружилась любопытная коллекция книг. Много молодежной литературы в американском стиле «утопи сестру», плюс разные романы Мэлори Блэкмен, «Мы всегда жили в замке» Ширли Джексон и «Страна смеха» Джонатана Кэрролла.

— Немного более готично, чем я ожидала, — заметила Гулид, и я вспомнил, что мы задержали Рейнарда в том готическом раю в Арчвее. Возможно, именно это их и объединяло.

Под кроватью ничего не оказалось, равно как и в матрасе, не оказалось и запечатанного конверта, прикреплённого скотчем под ящиком с трусиками. Единственная мягкая игрушка, подпиравшая изголовье, не имела подозрительных выпуклостей, молний или распоротых швов, а ценные магические артефакты семнадцатого века под расшатанными половицами определённо никто не прятал.

Мы расширили зону поиска, тихо вышли в коридор и так же бесшумно заглянули в ванные и гостевые спальни. Мы не крались, но решили, что если мистер Чорли не услышит наших действий, то и беспокоиться не станет — мы, копы, ребята заботливые.

К тому же у нас нет совести, поэтому, не найдя ничего примечательного на втором этаже, мы разделились, Гулид отправилась проверять третий этаж, где располагались владения мистера Чорли, а я спустился вниз — присмотреть за ним самим и, если повезёт, взглянуть на его машину.

Я нашёл его на кухне, он предложил мне чай, но я спросил, нельзя ли посмотреть гараж. Он поинтересовался, люблю ли я автомобили, и когда я ответил утвердительно, на его лице промелькнула слабая, но искренняя улыбка.

— Тогда вам понравится то, что вы сейчас увидите, — сказал он.

Гараж был безупречно чист и, судя по идеально сбалансированной температуре и влажности, оснащён системой климат-контроля, какой Постмартин требует для своих самых хрупких исторических документов. Кирпичные стены были выкрашены в ярко-белый глянец и лишь календарь «Пирелли» да инструментальный стенд, содержащийся в идеальном порядке, нарушали эту стерильность. Всё это лишь подчёркивало красоту машины.

«Феррари» была до смешного красива — огненно-красная, с благородным кирпичным отливом и безупречно обтекаемыми линиями в стиле научной фантастики семидесятых. Казалось, вот-вот её колёса сложатся, превратившись в подъёмные двигатели, и машина рванёт прямиком в будущее, которое так и не наступило. Под капотом скрывался совершенно безумный расточенный 2,8-литровый V8, разгонявший её до сотни быстрее, чем успеешь произнести эти цифры. А с точки зрения магической полиции — никакой электронной трансмиссии, а значит, ты не угробишь собственную тачку во время жаркой погони. Я не говорю, что Найтингейлу стоило бы поменять свой «Ягуар», но неужели нельзя было прикупить парочку итальянских суперкаров золотого века? Хотя бы как вложение, если уж на то пошло.

Я спросил мистера Чорли, выезжает ли он на ней покататься.

— Безусловно! — ответил он. — Какой смысл владеть такой машиной и не ездить на ней?

Я как раз размышлял, нельзя ли выпросить у него разрешение прокатиться или хотя бы посидеть за рулём с работающим двигателем, когда Мартин Чорли посмотрел на часы. Это были изящные стальные «Монтбланк Таймволкер», около двух тысяч фунтов у проверенных дилеров — высококачественный механический хронометр, которым гордился бы любой практик.

Я буквально чуть не обделался.

В этот миг меня внезапно прошибло осознание: я тут болтаю о тачках с самим Безликим. И если это он, то он прекрасно знает, кто я такой. А значит, он либо просто играет со мной, либо всё ещё надеется сохранить прикрытие. Я прикинул, смогу ли скрутить его прямо сейчас, — но он был быстр и безжалостен, и если я не вырублю его с первого удара, второго шанса у меня уже не будет.

Он так и не повернулся ко мне спиной и не стал поднимать капот, чтобы услужливо нагнуться и дать мне возможность вырубить его с первого же удара. Честно говоря, я просто струсил — что, как ни странно, полностью соответствует утверждённым полицейским инструкциям.

Эвакуироваться, доложить и локализовать — вот что я собирался вписать в постоянно разрастающееся «Руководство по операциям „Сокол“». Если, конечно, проживу достаточно долго, чтобы его закончить.

Я вздохнул, стараясь не переигрывать, и сказал, что с удовольствием остался бы поболтать о машинах, но нам пора возвращаться в Лондон. Он спросил, нашли ли мы что-нибудь полезное. Я объяснил, нет, но нужно было поставить все точки над i.

— Я просто до безумия благодарен вам за то, что вы не закрыли это

Я заверил его, что вся мощь и величие столичной полиции брошены на то, чтобы докопаться до истины в деле о гибели его дочери. И добавил, что если он захочет, чтобы к нему прикрепили офицера по связям с семьями погибших, я с радостью всё устрою.

И тут до меня дошло, что теперь я наконец понимаю причину той зверской расправы над Эйденом Бёрли. Не потому что он был помехой или в качестве предупреждения другим — а потому что Мартин Чорли считал его виновным в передозировке своей дочери.

Чёрт возьми, Фиби была на волоске от смерти — появление американцев спасло ей жизнь.

Он пожал мне руку, ладонь тёплая и сухая, пожатие крепкое, но без выпендрёжа. Рукопожатие продавца, мошенника, психопата. Он жестом пригласил меня пройти первым к двери гаража. По спине у меня побежала струйка пота. Я повернулся и вышел наружу.

— Я только позвоню коллеге и скажу ей, что мы уезжаем, — сказал я и подумал, чёрт-чёрт-чёрт, слишком много думаю, глупо-глупо-глупо. Я достал телефон и набрал Гулид.

— Да-да, нас вызывают обратно в Белгравию, — сказал я ей.

Гараж шёл параллельно заднему фасаду дома и между мной и «асбо» оставалось метров шесть подъездной дорожки. Я вздрогнул от внезапного скрежета — это всего лишь закрывалась автоматическая дверь гаража. Я замаскировал свой испуг полуоборотом и бодрым взмахом руки мистеру Чорли. Тот остался у гаража и провожал меня взглядом.

Впереди Гулид неспешно вышла из парадной двери и подошла к «асбо», прислонившись к капоту. Она лениво отсалютовала рукой куда-то за мою спину — видимо, мистеру Чорли. Похоже, он всё ещё смотрел мне вслед. Я вытащил ключи из кармана и незаметно нажал кнопку разблокировки.

Ничего не произошло.

Я попробовал ещё раз — ни щелчка замка, ни сигнала поворотников.

Либо пульт именно в этот момент решил сломаться, либо в машине кто-то покопался с электрикой — тут даже гадать не надо, что из этого. А это значило, что ублюдок вывел из строя «асбо», пока мы с Гулид были наверху, в комнате его дочери. Я был уверен, в его голове я должен был направить брелок на машину, ничего бы не произошло, я бы снова и снова нажимал на кнопку, потом безуспешно дёргал бы ручки дверей.

Как бы он посмеялся, когда недоумение сменилось бы ужасом, я бы посмотрел на него, и наши взгляды встретились. И тогда бы он нанёс свой удар — не смертельный, для начала, скорее всегоимпелло, чтобы сбить с ног, или что-нибудь изощрённое и пятого порядка, о чём я даже не слышал.

Из-за того, как была припаркована машина, между водительской дверью и углом дома оставалось два метра. Два метра, чтобы выйти из его поля зрения. Как только мы это сделаем, я уже буду думать, что делать дальше.

Я ускорил шаг. Не хотелось, чтобы наш друг потерял терпение и начал раньше времени.

Я что-то крикнул Гулид, но не помню что именно. Этого хватило, чтобы она слезла с капота и подошла ко мне перед машиной. Там мы остановились, будто обсуждая что-то перед уходом.

— Мартин Чорли — это Безликий, — сказал я.

Глаза Гулид расширились, она дёрнула головой, словно пытаясь отгородиться от этой новости, но сохранила нейтральный язык тела и скрыла реакцию вполне убедительным смешком.

— Дерьмо, — сказала она, — А Найтингейл в полутора часах отсюда... Чорли знает, что мы знаем?

— Думаю, да, — ответил я.

— План?

— Я пойду к машине, — сказал я, — Ты иди за угол, пока не скроешься из виду, потом брось «крикуна» и беги со всех ног.

— А ты?

— Я сделаю то же самое, только в другую сторону, — сказал я. — Я его отвлеку. А ты организуй оцепление.

Если Гулид и собиралась сказать что-то вроде «Нет-нет, я не могу позволить тебе пожертвовать собой ради меня», то было уже поздно — мы подошли к машине. К тому же она прекрасно понимала — другого выхода нет.

Не глядя в её сторону, я на слух уловил, как изменился ритм шагов её практичных туфель, когда Гулид, скрывшись из виду мистера Чорли, со всех ног рванула к лесополосе.

Я достал брелок и направил на машину. Ничего не произошло. Я для вида ещё пару раз нажал на кнопку, подёргал ручку и, быстро помолившись сэру Сэмюэлю, покровителю полицейских, посмотрел на мистера Чорли.

Он всё ещё стоял у гаража, руки небрежно в карманах.

Он дружелюбно кивнул мне. Я заметил, как его взгляд метнулся вправо — он гадал, куда делась Гулид.

И пока он был отвлечён, я ударил всем, что у меня было.

До уровня Найтингейла мне далеко, и 100-миллиметровая закалённая сталь мне не по зубам, но я всё же продвинулся с той первой встречи на крыше в Сохо, когда Безликий ублюдок перехватил мой файербол прямо в полете. Чертов пижон.

В него полетел ослепительный, как фотовспышка, огненный шар, а следом —импелло пальма. Задумка в том, чтобы противник полностью отвлёкся на летящую ему прямо в лицо яркую вспышку и не заметил невидимую стену силы, мчащуюся вперёд на уровне пояса.

Сработало или нет — не знаю, дожидаться результата я не стал. Как только заклинания сорвались с рук, я развернулся и рванул к деревьям.

Бежать прямо от человека с дальнобойным оружием — верный способ получить заряд в спину: надо двигаться зигзагами через случайные интервалы — так сложнее попасть. Умом-то я это отлично знал, но попробуйте-ка исполнить это на практике!

Я свернул влево, будто хотел обогнуть дом справа, потом вправо, выбрал число наугад и начал считать шаги, одиннадцать, десять, девять... и тут ужасная мысль: а вдруг одиннадцать — это слишком много? Я повернул на шести и успел сделать ещё шаг, когда что-то огромное и оранжевое просвистело мимо головы так близко, что меня шатнуло воздушной волной. Оправившись, я успел увидеть, что «асбо» кувыркнулся в деревья — ломая ветки и вращаясь вокруг оси после удара о ствол векового дуба.

Мне казалось, что я бежал на пределе... но, знаете, сейчас я думаю, что прибавил ещё пару километров в час и точно побил мировой рекорд. Я снова сделал ложный выпад вправо, ушёл влево и внезапно оказался среди деревьев и подлеска — и во весь дух понёсся вниз по склону к главной дороге.

Прошлым летом я проделал то же самое, когда за

Суровые парни из «Боу-стрит раннерс» привыкли работать в одиночку и потому полагались исключительно на свой голос: громогласный вопль, чтобы поднять тревогу и собрать народ, а время от времени, истошный крик боли, когда их жестоко избивала очередная банда. Новые же сотрудники новаторской гражданской полиции Пиля, напротив, были оснащены по последнему слову техники — деревянной трещоткой. «Пилиры» могли звать на помощь, неистово гремя этой трещоткой в разгар жаркой погони за уголовником, и уповать лишь на то, что прохожие перестанут ржать вовремя, чтобы успеть помочь. Трещотку вскоре сменили свистки, их преимущество было не только в числе заранее оговорённых сигналов для разных ситуаций — но и в том, что ты не выглядел полным идиотом при их использовании.

С изобретением телефона появление этой технологии на службе у закона стало лишь вопросом времени: сначала в Глазго, а затем и в Лондоне появились полицейские будки. Здесь нуждающийся в поддержке констебль мог найти прямую телефонную связь со Скотленд-Ярдом, сухое местечко для заполнения бумаг и, в некоторых исключительных случаях — пуститься в приключения сквозь пространство и время.

Наконец рации стали достаточно компактны, чтобы носить их при себе, вызывать подкрепление, докладывать о преступлениях и врать диспетчеру о том, сколько времени обедал. Потом появились «Эйрвейв» — их можно было интегрировать со всеми экстренными службами страны, — теперь коп, оказавшийся в опасности, может получить помощь где угодно и от кого угодно. Там есть даже тревожная кнопка, которая мгновенно открывает микрофон и транслирует в эфир по экстренному каналу всё, что происходит вокруг. Такая штука спасает жизни полицейских или хотя бы сохраняет нетронутыми их самые нежные места.

И тут появляется магия, а от нас ждут, что мы вернёмся к трещоткам и свисткам. Только не в мою смену — я слишком люблю свои нежные места и предпочитаю, чтобы они оставались в целости и сохранности.

Так я изобрёл «крикуна», заявка на патент уже подана. В основе — начинка одноразового мобильного телефона, корпус обтянут фетром для удобства хвата и утяжелён для броска. Есть утопленный ползунок-предохранитель — сдвигаешь его большим пальцем, отпускаешь — и запускается таймер. Потом бросаешь эту чёртову штуковину как можно дальше, желательно за пределы зоны магического поражения, и через две минуты она звонит в диспетчерскую и орёт: «Спасите, помогите, тут творится лютая чертовщина, срочно присылайте подкрепление — Найтингейла, если вас не затруднит!»

Их для меня делает один парень из Леминстера, хотя он до сих пор думает, что я использую их для слежки за НЛО.

Когда «крикун» улетел в подлесок, я снова сменил направление, зацепился за что-то невидимое, споткнулся и рухнул в кусты. Вопреки инстинктам, я остался лежать, уткнувшись лицом в слой перепревших листьев — Беверли уверяет, что это важнейшая часть лесной экосистемы — и заставил себя дышать глубоко и ровно, даже когда поднявшиеся в воздух споры щекотали нос.

Ветер шумел в кронах деревьев. Мимо по дороге, метрах в двадцати ниже по склону, проехала машина. Деревья вокруг были высокими, с прямыми стволами и широкими лиственными кронами — судя по оттенкам и плотности листвы, тут росло как минимум два или три разных вида — хотя я и не мог их различить. Нижние ветви были слишком высоко, чтобы залезть, а кроме куста, за которым я прятался, укрытий почти не было.

Я подумал было рвануть к дороге, но дальше что?

Это был не единорог. Мартина Чорли не остановит никакое препятствие, кроме трёхметровой бетонной стены, да и та задержит его максимум на две-три секунды. Лучше положиться на скрытность — по крайней мере, пока не пойму, где он.

— Питер! — голос раздался пугающе близко, — Всё это — абсолютно бессмысленная суета.

Говорил, конечно, Мартин Чорли, только его голос звучал богаче, с той уверенностью, какую напускают на себя аристократы, чтобы убедить себя в собственной правоте. В этом голосе были деньги, порода — а за всем этим чувствовались булава, плеть и шляпа-котелок. И ещё мне показалось, что голос был не совсем естественным.

— Я договорился с Лесли! — сказал он. — Я обещал, что тебе не причинят вреда.

Теперь он был совсем рядом — метры, плевком достать.

Он не мог не понимать, что я успел поднять тревогу, и теперь лишь вопрос времени, когда явится Найтингейл, готовый обрушиться на него во всём своём грозном величии. И, конечно, он осознавал, что на этом всё: прощай, Безликий, здравствуй, обычный Мартин Чорли, номинальный и главный подозреваемый.

— Послушай, Питер, — сказал голос. — Я не могу посвятить тебе весь день, может уже покончим с этим?

Урок номер один по скрытности — не вставай.

Начался дождь — мелкая невидимая морось просачивалась сквозь кроны и пропитывала куртку и брюки. Из-за набежавших туч быстро темнело. Я задумался, кому это на руку — мне или ему?

— Мы оба знаем, ты жив только потому, — сказал Мартин Чорли прямо у меня за спиной, в паре сантиметров от головы, — что у меня слабость к Лесли Мэй.

Было чертовски трудно не шевелиться. Но я знал, что Найтингейл умеет перемещать звуки по воздуху. И если бы Чорли действительно стоял у меня за спиной, вряд ли он был бы таким разговорчивым.

— Чего я не понимаю, Питер! — теперь голос Мартина Чорли доносился с места метрах в трёх-четырёх справа от меня. — Так это твоей верности этим институтам. Полиция, Безумство... Господи, да ты же присягал на верность короне! Притом, что у всех них далеко не безупречная репутация по отношению к таким как ты.

Потому что альтернатива — это ты! — хотелось крикнуть мне. Но второй урок скрытности — не отвечай.

Он знает, что времени у него мало и пытается вывести меня из себя. Дальше должна последовать эскалация, угроза кому-то ещё.

— У меня твоя напарница-мусульманка! — сказал он. На этот раз я заметил, что голос перемещается туда-сюда между деревьями. Мне даже показалось, я чуть-чуть улавливаюформу, которую он использует для этого трюка. — У тебя репутация галантного человека — готов проявить галантность сейчас?

Возможно, у него действительно была Гулид — хотя я сомневался. Но даже если и так, я знал, он не станет просто обменивать меня на неё. Он хотел спровоцировать ответную

А если у него правда была Гулид?

Я решил сначала выяснить факты, а потом уже беспокоиться об этом.

Я решил дать ему ответ.

Люкс— самая смехотворно универсальная изформ, с ней экспериментировали тысячи практиков с тех пор, как Безумство было просто компанией чудаков и шарлатанов в лондонской кофейне. В результате пытливый ум может найти на полях учебников самые удивительные записи. У меня перед сверстниками из XIX века есть преимущество, я знаю, что такое инфракрасное излучение и как оно связано с передачей тепловой энергии небольшому облаку газа так, чтобы оно расширялось со смешным пукающим звуком — ох, как они смеялись! Теперь я могу сделать этот звук громче и смешнее — до такой степени, что трясутся ветки куста.

Знание — сила.

Я называю их «шумоглушителями», потому что пока не придумал приличного латинского названия.

Я швырнул один как можно правее — раздался звук сдувающихся мехов и куст затрясся.

— Посмотрим, что ты на это скажешь! — подумал я.

Дерево в пяти метрах справа от меня взорвалось. Я смотрел прямо на него, когда ствол разлетелся на уровне головы облаком бледно-коричневой пыли и щепок. Я только успел прикрыть голову руками и попытаться зарыться в листву, а вокруг падали куски дерева. Я заорал прямо в землю, когда тяжёлый обломок саданул меня по спине.

Ещё одно дерево взорвалось уже ближе. Я понял, что это было дерево, потому что услышал, как верхняя часть ствола с треском пробила ветви и с грохотом обрушилась на склон — звук прошёл вибрацией через всё моё тело. Третий взрыв последовал за падением так быстро, что всё слилось в один долгий физический удар. Четвёртый и пятый прозвучали дальше и правее — уже ниже болевого порога.

Я рискнул чуть приподнять голову. Воздух был полон жёлтой и коричневой пыли, в нос бил тошнотворный запах расщеплённого дерева. Сквозь мглу виднелись языки пламени, облизывающие развороченный пень. В десяти сантиметрах от моего лица в земле торчал острый, как кол, осколок размером со штакетину.

Я не мог оставаться здесь. Мартин Чорли, возможно, не знал точно, где я, но ещё один такой «промах» — и я стану похож на ёжика. Я подтянул ноги и приготовился рвануть к дороге.

Ещё пара взрывов — гораздо правее.

Иногда смелость даётся легко, иногда приходится орать на собственное тело, чтобы оно действовало в своих же интересах, а иногда оно просто отказывается подчиняться. И самое паршивое — никогда не знаешь, как оно себя поведет, пока не попробуешь.

На этот раз тело было обеими руками за режим «беги» — и мы побежали.

Мы успели преодолеть метров пять, когда на меня сзади что-то навалилось, обвило грудь и подняло в воздух. Я бы завизжал как девчонка, но тот, кто меня держал, зажал мне рот рукой. В нос ударил запах шафрана, резкий аромат чистого солнечного света над продуваемым холмом и ощущение далёких горизонтов.

Ах ты лживая мерзавка, подумал я, ты умеешь летать.

Эффект парения был испорчен хлёсткими ветками, которые били по голове и плечам. Затем мы остановились в зелёном просвете, и меня бесцеремонно сбросили на ветку у самого ствола. Она была тревожно тонкой на такой высоте, но я с благодарностью вцепился в неё. Кэролайн для убедительности ещё раз сжала мне рот рукой и отпустила.

Я огляделся, Кэролайн непринуждённо сидела, болтая ногами, на ветке по ту сторону ствола, а Гулид — на ветке метром ниже. Мы были почти у самой верхушки, а нижние ветви загибались вверх, образуя что-то вроде естественного укрытия. Было подозрительно, что ни одна из них не сломалась, и я не видел ни верёвок, ни проволоки, удерживающих их в таком положении.

Я посмотрел на Кэролайн. Она ответила мне пустым, ничего не выражающим взглядом.

Я вздрогнул от очередного близкого взрыва, потом ещё одного и ещё, и еще двух — затем звуки стали удаляться.

Следующие полчаса мы просидели в наводящей ужас тишине, но больше не услышали ни звука.

Вероятность того, что Мартин Чорли решил не рисковать и сделал ноги, была высока, но никто из нас не горел желанием ставить жизнь на эту догадку. К тому же он мог оставить ловушки или кого-нибудь из своих любимых гибридных тварей.

Так что мы тихо ждали в сгущающихся сумерках, когда кто-нибудь придёт и спасёт нас.

13. Ангри Бёрдс

Мы ждали в основном молча и неподвижно, если не считать яростного безмолвного спора о том, чья очередь играть в «Ангри Бёрдс» на телефоне Кэролайн. Спор, по сути, закончился только тогда, когда телефон завибрировал и пришло сообщение: «Можете спускаться, когда будете готовы».

— Он не торопился, — сказал я.

— Это часто случается? — спросила Кэролайн.

— Нет, — ответил я. — Иногда меня спасает Беверли, иногда Леди Тай, изредка Молли. Думаю, у них есть что-то вроде графика.

— Вот дерьмо, — сказала Кэролайн. — Ты ведь не шутишь?

— Не говори глупостей, — ответил я. — Никакого графика нет, мы не настолько организованы.

Гулид фыркнула.

***

Кэролайн первой спустила Гулид — просто обхватила её за грудь и шагнула в пустоту. В темноте было трудно разглядеть, но мне показалось, что они плавно и ровно опускались. Пока они это делали, ветви, которые были согнуты, чтобы скрыть нас от взгляда с земли, начали распрямляться и возвращаться в исходное положение. Когда я позже рассказал об этом Бев, она сказала, что это впечатляет даже больше, чем полёт.

— Дерево ведь не отличается особой подвижностью, — заметила она.

Когда настала моя очередь, я закрыл глаза и попытался уловитьформу, которую использовала Кэролайн. Когда учишься новойформе, иногда требуются десятки, а то и сотни демонстраций, прежде чем сможешь хотя бы начать воспроизводить её в уме. Но даже за короткое соприкосновение можно чему-то научиться, если быть внимательным.

Не то чтобы это было легко, когда падаешь с двадцати метров, и тебя держит только презрение Кэролайн к законам физики.

Я ощутил её — она парила в том не-пространстве, где эти абстракции цепляются за ткань вселенной. И она была другой. Я имею в виду, действительно другой. Я знал, что существуют разные магические традиции, но всегда считал, что у них есть общие черты. Ощущатьформу, которую Кэролайн вызвала для преодоления гравитации, было всё равно что слушать Юсефа Латифа, когда он уводит флейту в пентатонику — это всё ещё музыка,

— Ты правда можешь летать? — спросил я.

Она остановилась, когда наши ноги коснулись земли, и прошептала мне на ухо:

— Пока нет. Но скоро. И тогда я буду свободна и далеко.

«Далеко» от чего? — подумал я. И «свободна» от кого?

Найтингейл ждал нас у подножия дерева в пальто от «Буррбери» устричного цвета — это было самое близкое к сигнальному жилету, что он когда-либо позволит себе надеть.

— Как вы нас нашли? — спросил я.

— Во-первых, «крикуны» сработали как надо, — сказал Найтингейл. — Потом были твои сообщения. А дальше оставалось только идти по следам разрушений.

Выше по склону сквозь кроны деревьев мигали синие проблесковые маячки.

Гулид подтолкнула Кэролайн к ожидавшим парамедикам, хотя та и утверждала, что с ней всё в порядке — но дело было не в этом. Как гражданское лицо, замешанное в полицейской операции, мы должны были доказать, что она не пострадала, чтобы потом она не могла подать на нас в суд.

— Ты понимаешь, что означает то, что Безликий — это Мартин Чорли?— спросил Найтингейл.

— Что именно? — спросил я и поёжился.

— Месть, — сказал он. — Тут есть о чём беспокоиться.

— Ещё бы, — сказал я и поднёс правую руку к лицу — она определённо дрожала. — Вы всех предупредили?

— Фиби с Оливией у Тайберн, но я потерял Рейнарда, когда сработал «крикун», и мне пришлось свернуть сюда, — сказал он. — Наверняка он залёг на дно.

Я остановился и огляделся. То, что осталось от оранжевого «асбо», лежало на крыше среди двевесного крошева. Найтингейл остановился и подождал меня.

— Кто-нибудь смотрит в нашу сторону? — спросил я.

Найтингейл сказал, что никого не видит, поэтому я отвернулся, нашёл удобный ствол дерева, наклонился, и меня вырвало. Стоило только начать, и я уже не мог остановиться, пока не исторг из себя, кажется, все мои обеды за последний месяц. Когда всё закончилось, в голове у меня звенело, а внутри образовался вакуум.

Найтингейл протянул мне один из своих льняных платков цвета слоновой кости с монограммой и отглаженный Молли так остро, что его можно было бы метать как сюрикен. Я осторожно развернул его и вытер рот. Обратно он его не попросил.

***

Полиция долины Темзы была у дома в полном составе, включая бойцов отряда вооружённого реагирования, которые вальяжно подпирали борта своего «Вольво V70» и по привычке недоверчиво пялились на нас.

Потом приехала Стефанопулос и так посмотрела на них, что они собрали вещи и испарились. Это дало мне короткую передышку перед тем, как она подошла и испытала свой убийственный взгляд уже на мне. Последовали обязательные три часа унылого шатания туда-сюда в ожидании, пока криминалисты и спецгруппа по обыскам осмотрят дом, а также неизбежные споры о том, кто поедет искать круглосуточный фастфуд в Хай-Уикоме, чтобы раздобыть что-нибудь перекусить.

Мама Кэролайн с рёвом подлетела к дому на своём «МГ». Мы с Кэролайн, предусмотрительно укрывшись на кухне, с безопасного расстояния наблюдали за тем, как леди Хелена выскочила из машины и устроила головомойку Найтингейлу за то, что он подверг опасности её девочку. Пока разворачивалась эта сцена, Кэролайн поманила меня к себе и сказала, что предпочла бы, чтобы мама не знала про её недо-полёты.

— Я не хочу что бы она волновалась, — сказала она.

— Волновалась о чём? — спросил я, но она не ответила.

Она помахала мне рукой на прощание, когда мама увозила её прочь.

Практичный рабочий кабинет Мартина Чорли оказался не таким интересным, как его домашняя библиотека. У него имелись вообще все когда-либо издававшиеся топографические карты Британских островов, начиная аж с девятнадцатого века, а также целый ряд специализированных карт и географических справочников, некоторые из которых были мне знакомы по моим изысканиям после поездки в Херефордшир. Пара эдвардианских исследований земляных укреплений, «Старая прямая тропа» Альфреда Уоткинса и «Настоящее Средиземье: магия и мистицизм в Тёмные века» Брайана Бейтса — всё это наглядно подтверждало, что Мартин Чорли был ярым фанатом Толкина. Словно пяти или шести разных изданий «Властелина колец» и подписанного первого издания «Хоббита» было недостаточно. Впрочем, и остальных «Инклингов» он стороной не обошёл: под Клайва Льюиса была выделена целая полка. Не имел он ничего против и молодёжной литературы, судя по коллекции книг Сьюзан Купер из цикла «Восход тьмы» — тоже первые издания, вот только зачитанные до такой степени, что вряд ли они сейчас чего-то стоили, а рядом примостились столь же потёртые экземпляры «Полуночного фольклора» и остальные книги Алана Гарнера.

Нет, всё это не кричало: «чокнутый властолюбивый психопат!», но, возможно, он просто был достаточно современен, чтобы хранить все свои пороки на флешке.

Над настоящим камином, с его оригинальной каменной отделкой с стиле фермерского дома, висела картина, которая, как заверил меня один из криминалистов, была подлинным шедевром прерафаэлитов — умирающий король в окружении плачущих королев. Написал её Джеймс Арчер в конце девятнадцатого века.

— Романтики, — сказал Найтингейл гораздо, гораздо позже. — Самые опасные люди на Земле.

В конце концов мы с Гулид уехали в Лондон на попутной машине, а Найтингейл остался в доме — на тот маловероятный случай, если его владелец вдруг решит заскочить, чтобы прихватить что-то забытое.

Мне хотелось провести ночь у Бев, но нужно было быть в центре города, на случай если Мартин Чорли выкинет что-то особенно психопатическое посреди ночи. Тем не менее мне удалось проспать аж до половины десятого утра, пока не зазвонил городской телефон и Стефанопулос не сообщила, что кто-то только что пытался убить Оливию Макаллистер-Темз.

***

Дом напротив особняка Тайберн явно был построен после войны, вероятно, чтобы заменить разрушенного бомбами предшественника. К счастью, строили его уже довольно поздно, поэтому он не походил на те безликие коробки, которые так обожали американские модернисты. Архитектор действительно попытался вписать здание в общий облик улицы. Но несмотря на все старания в линиях первого этажа угадывалось что-то от дота, а мраморный пол в холле одновременно выглядел и претенциозно, и мрачно.

Когда я надёжно укутался в свой защитный костюм, Стефанопулос провела меня на третий этаж квартиры, где снайпер устроил себе гнездо. Осмотр тела я пропустил, что меня не сильно огорчило, потому что у Стефанопулос был планшет, набитый фотографиями с места преступления.

— Мы пока не знаем, кто он, — сказала она. — Белый, около тридцати пяти,

Мы, полицейские, постоянно натыкаемся на людей с татуировками спецназа, которые больше говорят об их мечтах, чем о том, где они реально служили.

— Надеюсь, у него будут характерные зубы, — сказала Стефанопулос.

Хотя и это уже не такой надежный признак национальности, как раньше. Мне говорили, что американская стоматология всё ещё отличается чрезмерной вычурностью — что бы это ни значило применительно к зубам.

— Будем надеяться, что он не американец, — сказал я. Нам и без того хватало проблем.

В квартире не было мебели, но и сама по себе она была не из дешевых: мраморные полы в ванных комнатах, итальянская плитка на кухне и дорогой паркет из розового дерева в остальных помещениях. Снайпер устроился в комнате, которую я бы назвал гостиной, но агент по недвижимости наверняка назвал бы её залом. Огневая позиция располагалась примерно в трёх метрах от эркера. Центральное окно было открыто и надёжно закреплено, а из-за частично задёрнутых штор снайпер находился в тени — по сути, невидимый с другой стороны улицы.

Отсутствие мебели означало, что ему пришлось принести собственную подставку для винтовки — тяжёлую, такую используют серьёзные рыболовы на крупную рыбу для своих спинингов. Он даже захватил складной стул, пару бутылок воды и пакет сэндвичей из «Прет а Мангер». Я представил, как пара детективов сейчас просматривает записи с камер наблюдения из каждого «Прет» в радиусе километра.

Чёрт — это же будет куча «Прет».

Я оглядел пустую комнату.

— Он знал, что мебели нет, — сказал я.

— Ещё лучше: у него был легальный комплект ключей, — сказала Стефанопулос. — И эта недвижимость принадлежит одному владельцу уже пять лет.

— Дайте угадаю, — сказал я. — Наш старый друг мистер Офшорная компания.

— О да, — сказала Стефанопулос. — Близкий родственник другой офшорной компании и инвестиционного дома с регистрацией на Гернси, которые купили её от имени некоего Джеймса Ходжкинса, он же Мартин Чорли.

Я посмотрел через улицу на то, что мне назвали спальней Тайберн — теперь её скрывала синяя плёнка, натянутая криминалистами на разбитое окно. Меньше тридцати метров, подумал я — хорошему снайперу даже не понадобился бы оптический прицел.

Винтовку забрали ещё до того, как увезли тело. Л96А1 — британская снайперская винтовка калибра 7.62 мм НАТО, стандарт для для армии, флота и подразделения полицейского спецназа. Вероятно, как сказала Стефанопулос, одна из тех пушек, что иногда случайно выпадают из кузова военного грузовика. Для обычного лондонского преступного мира это слишком специализированное оружие — там предпочитают более дешёвые и личные способы устранения, хотя если бы я сам планировал покушение на Леди Тайберн, то выбрал бы удар дроном сидя при этом на уютной авиабазе в Аризоне.

И даже тогда я бы действовал под вымышленным именем.

Перед смертью он успел сделать только один выстрел. Это было оружие с продольно-скользящим затвором, но всё равно я думаю, что у него было время на второй выстрел — просто для верности.

Три часа спустя пулю так и не нашли.

— Что его убило? — спросил я.

— Один проникающий удар в грудь тяжёлым обоюдоострым клинком, — сказала Стефанопулос. — Прямо через сердце и он вышел из спины.

— Что, прямо через рёбра?

— Перерезал два спереди и одно сзади, — сказала она. — Чистый рез.

— Меч? — спросил я.

— Так считают эксперты, но вскрытие ещё не закончено.

Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал: классический английский меч четырнадцатого века вроде того, что я однажды видел на поясе у молодого человека во время галлюцинации, когда чуть не задохнулся под платформой восточного направления Центральной линии. Молодой человек называл себя сэром Уильямом Тайберном и был богом реки с тех самых пор, когда она была диким ручьём, спешащим вниз к Отцу Темзе.

По очевидным причинам я оставил это интригующее заключение при себе.

— Чорли владел этим местом пять лет, — сказала Стефанопулос. — За всё это время здесь не было ни одного жильца.

— Он знал о Реках, — сказал я. — Должно быть, считал удобным иметь возможность следить за ними. Или знал, рано или поздно ему придётся сойтись с Леди Тайберн один на один.

— Всё равно неплохое вложение за пять лет, полагаю, — сказала Стефанопулос. — Но почему снайпер? Это не его почерк.

— Если он хотел убить Оливию, то понимал, сначала придётся разобраться с её матерью, — сказал я. — И знал, что должен застать Тайберн врасплох, до того как она осознает нападение. Иначе, когда Леди Тай так близко к своей реке, так близко к Темзе — это бы не сработало.

Я посмотрел на окно напротив, теперь закрытое плёнкой.

— На такой дистанции он просто не мог промахнуться, — сказал я.

— И всё же мёртв именно он, — заметила Стефанопулос. — Могла ли она метнуть меч на такое расстояние?

Я попытался представить, как Тайберн резко разворачивается на каблуках, отводит руку назад и словно в дешёвом спецэффекте метает меч через улицу. Снайпер отшатывается, с удивлением опускает глаза на часть клинка и навершие, которые забавно дрожат у него в груди. Для Тайберн это было бы слишком безвкусно. К тому же меч так и не нашли.

— Если она его метнула, — сказал я, — то кто его вытащил?

Стефанопулос издала традиционный короткий вздох старшего офицера, который собирается объяснить что-то, что казалось очевидным с самого начала разговора, но, очевидно, не было.

— Без обид, Питер, — сказала она. — Но мы как бы рассчитывали, что информацию предоставишь ты. Мы всего лишь обычные полицейские, никто из нас не разбирается в мистических искусствах и не трахается сейчас со сверхъестественным существом.

— Ну, вы не можете быть так уверены за всех, босс, — сказал я, подумав о Ванде, управляющей, которую никто бы не счёл «особенной», если бы не знал, на что смотреть. Но Стефанопулос была права. Это была епархия Безумства, и было просто стыдно, что мы так чертовски хреново справляемся со своей работой.

Давайте пока исходить из того, что мертвый снайпер как-то связан с весельчаком сэром Тайберном — которого отец и братья последние полтора века считали покойником.

Но мы знаем, от обычных людей иногда остаются видимые следы, и при особых обстоятельствах они могут физически взаимодействовать с материальным миром.

Бывают ли у

Если да, разве не были бы они гораздо могущественнее тех, что остаются после людей? Или это типичное предположение первого порядка? Вероятно, подумал я. И всё же, если придерживаться этой мысли, мир наверняка был бы полон могущественных призраков бывших богов. В литературе я с подобным не сталкивался, и хотя мои предшественники по ремеслу частенько были тупы как пробка, думаю, даже они заметили бы нечто подобное.

Возможно, подумал я, мёртвый бог сливается с существованием нового бога примерно так же, как дремлющая генетическая вариация может существовать в ДНК организма — ожидая подходящих условий для проявления и — вуаля! — внезапно бактерия становится устойчивой к жаре, наша Хлоя получает свой большой шанс на Бродвее, а наёмный снайпер получает нежданные полметра холодной стали в грудь.

Возможно, это объясняло бы, почему реки Лондона так быстро породили новых богинь после того, как Мать Темза заняла свой трон. Возможно, между мёртвыми сыновьями старого Отца Темзы и дочерьми, занявшими их место, было нечто большее, чем просто историческая преемственность.

И определённая река на границе с Уэльсом — там мы с Беверли стали «катализаторами» создания нового духа, нового гения места, нового бога.

Чёрт! — подумал я. — Кажется, я только что изобрёл эпидемизм.

— Питер? — окликнула Стефанопулос. — Ты ещё с нами?

— О боже! — сказал я. — Кажется, я предпочел бы быть лягушкой.

И прежде чем Стефанопулос успела отвесить мне подзатыльник за то, что я выражаюсь загадками, я добавил, что в этом вопросе придётся покопаться.

— Но всё равно нужно проверить: найдутся ли металлические фрагменты в раневом канале? — сказал я и напомнил себе попросить доктора Вон провести максимально чувствительный анализ. Ведь если она ничего не найдёт — возможно, снайпера пронзил меч, который физически не существовал.

Что точно существовало — так это вода, хлынувшая из-под улицы перед домом Леди Тай. Прорыв водопровода — по версии «Темзенского водного управления», которые обещали разобраться, почему он решил случиться именно в тот момент, когда невидимый меч пронзал грудь мистера Снайпера.

Улица Тайберн имела заметный уклон с севера на юг, и по следам от воды было видно, где поток поднялся перед её парадной дверью и покатился вниз по склону, через Керзон-стрит и проход под Керзонфилд-хаусом, прежде чем схлынуть на Шеперд-маркет. К немалому удивлению работников местных лавок, которые как раз в тот момент мирно курили сидя на скамейках.

— Глубина была два фута! — сказала Стефанопулос.

Это подтвердили и некоторые очевидцы, особенно те, кто находился на незатопленном конце улицы. Показания свидетелей, которые оказались «ниже по течению», были, как выразился Сивелл, «менее чем полезны, блядь».

Одна женщина, которую унесло потоком и выбросило у отделения банка «РСБ» на Керзон-стрит сказала, что вода была гораздо чище ожидаемого и, как ей показалось, пахла луговыми травами.

— Луговыми травами?

— Луговыми травами. — кивнула Стефанопулос. — Она на этом прямо-таки настаивала, и это было ещё не самое странное заявление.

Амина Асад, одна из тех продавщиц, что вышли на перекур, заявила, что у нее вроде как «было странное видение, ну, знаете, будто наяву пригрезилось», будто она стоит по пояс в реке и вручную стирает бельё. «Вручную! — повторила она и рассмеялась. — Ага, разбежалась, блядь».

Кое-кто утверждал, будто видел в воде рыбу, другие — молодого симпатичного белого парня в набедренной повязке.

— Он смеялся, — рассказал Дэвид Хэнтсворт с Чарнвуд-драйв, Уолтемстоу, который был совсем не прочь раздобыть номер этого парня, ну, знаете, если мы его вообще когда-нибудь поймаем. «У него был просто улетный акцент» — по словам мистера Хэнтсворта, который был убежден, что стал свидетелем какого-то сложного уличного перформанса. — «Как у актера, играющего Шекспира»

— Он не сказал, был ли у парня меч? — спросил я.

— Знаешь... Мы даже не подумали спросить! — призналась Стефанопулос.

Я добавил к своему личному списку дел: задать этот вопрос и проверить самые странные показания свидетелей.

***

Мартин Чорли должен был выжидать удобный момент. Скорее всего он находился внизу в фойе того же здания. Снайпер наверняка получил приказ стрелять, как только леди Тай окажется на мушке, — звук выстрела и должен был послужить сигналом. Затем Чорли выходит на улицу и начинает атаку, но его, по всей видимости, просто смывает хлынувшим потоком.

К счастью, СМИ в основном игнорировали наводнение, главным образом из-за мощного взрыва, который разнёс первые два этажа дома Тайберн. «Британская газовая компания», весьма чувствительная к таким вопросам, отчаянно пыталась исключить версию о взрыве газа, но единственная альтернатива, которую была готова назвать пожарная служба, включала «семтекс» и поистине нелепое количество амиачной селитры.

На мой профессиональный взгляд, было похоже, что кто-то попытался «расстегнуть» фасад здания и раскидать его в стороны. До сих пор вытаскивали куски кирпича и лепнины из подвалов домов в радиусе пятидесяти метров по обеим сторонам улицы. Я был почти уверен, что однажды, в старом амбаре в Эссексе, уже видел как происходило нечто подобное. Я был внутри него. И это было ужасающе впечатляющее зрелище, несмотря на то что означало спасение от верной гибели.

Как только Стефанопулос закончила свой обход, я обнаружил Найтингейла, который с невозмутимым видом оценивал масштабы разрушений. Он покачал головой с явным неодобрением.

— Видишь это? — он указал на кусок оконной рамы первого этажа, висящий на том, что выглядело как карниз для штор. — Очень небрежно. Я бы сказал, наш парень был не в себе, когда накладывал своё первое заклинание.

Впрочем, он был достаточно в себе, чтобы вырвать основание дорогой старинной лестницы Тайберн, оставив полированные балясины висеть на перилах как сломанные зубы. Задняя стена гостиной была проломлена в комнату за ней — настенный телевизор аккуратно разорвало пополам: одна часть застряла в потолке, другая — на уровне головы в кухонном шкафу.

Оливия и Фиби смотрели «Бруклин 9-9» по этому телевизору, когда началась атака, и избежали серьёзных травм только потому, что обе лежали ничком на диване.

— Спаслись благодаря обжимашкам, — вынес вердикт Сивелл. — Пусть это будет вам уроком.

Урок Найтингейла был немного другим.

— Он просто пошёл напролом, не думая о том, где могут быть его цели, — сказал он. — И если посмотреть на линию его воздействия… — Найтингейл провёл рукой там, где широкая трещина расколола изящную георгианскую лепнину в углу комнаты, — ты увидишь, что ей не хватает точности. Верный признак… чего

— Одна из базовыхформбыла недостаточно развита, — сказал я.

Губы Найтингейла дрогнули.

— Можешь сказать, какая? — спросил он.

Я изучил трещину. Я понятия не имел, что это было за заклинание, но, вероятно, четвёртого или пятого порядка, раз оно делало сразу несколько разных вещей. Поскольку оно перемещало каменную кладку, заклинание должно было быть основано наимпелло, но даже я не так уж часто путаюимпелло. Значит, дело было в одном из модификаторов.

—темпераре, — сказал я — совершенно наугад.

— Да, — сказал Найтингейл. — Думаю, ты прав.

Он посмотрел на работу Мартина Чорли и снова покачал головой.

— Определённо не в форме, — повторил он.

Не настолько не в форме, чтобы не успеть нанести такой ущерб за те менее чем пять секунд между наложением заклинания и фонтаном воды, хлынувшим ему в штанину. Я бы дорого дал за запись с камер наблюдения, но, конечно, каждая камера в радиусе ста метров вышла из строя, когда он наложил заклинание.

— Исключительно намеренно, — по профессиональному мнению Найтингейла.

— И всё же никакихвестигиев, — сказал я. По крайней мере, ничего, что я мог бы почувствовать. На георгианской улице в центре Лондона должен был бы остаться хотя бы фоновый отблеск повседневной магии. Но стоя перед разрушенным домом я не ощущал ничего. Меньше чем ничего — огромная всепоглощающая тишина. Великое отсутствие обычной магии.

Я уже чувствовал это раньше.

В доме Купертаун до того, как Панч забрал отца и уничтожил семью.

А что если именно этим и был Панч — призраком бога? Буквально духом бунта и мятежа?

Это был слишком большой прыжок от загадочного ранения в грудь. И всё же дело давало мне повод для расследования.

Я спросил, где сейчас Оливия и Фиби.

— В доме Матери Темзы в Уоппинге, — сказал Найтингейл.

— А Тайберн?

— Всё ещё отсутствует.

Но не мертва — по крайней мере, так считала Беверли.

— Мы бы знали, — сказала она, когда я позвонил и спросил. — Мама бы знала.

Но если не мертва — то что?

— Охотится, — сказала Беверли. — По-своему.

***

Так что я тоже отправился на охоту — по-своему, заняв древнюю и традиционную позицию ленивого полицейского. А именно: устроился перед терминалом ЭВЕЙР с двойным латте и гигантской пачкой чипсов со вкусом креветочного коктейля. Мне пришлось немного ссутулиться, потому что рядом Гулид за своим терминалом вовсю строчила классический отчет по делу категории «Сокол» — уклончивый и пустой.

— Ладно, — сказала она. — Мы пишем: он был вооружён. Но чем именно?

— Если напишешь «предположительно вооружён», это покроет множество грехов.

— Чем вооружён?

— Оружием с характеристиками «Сокола».

— Знаешь, однажды всё это выйдет наружу.

— Не волнуйся. К тому времени ты будешь главным суперинтендантом.

— Не с такими отчётами.

— Есть! — воскликнул я.

— Что есть? — спросила Гулид.

Захари Палмер — худощавый белый парень, вероятно наполовину кто-то экзотический, что делает его полезным контактом, когда мне нужно узнать новости из деми-монда, например, где может скрываться кое-какая рыжая лисица. В последнее время он стал менее полезен, потому что намеренно уклоняется от встреч — из-за того, что когда-то был любовником Лесли Мэй. Все мы подозреваем, что он им остался или, точнее, что она время от времени появляется у него и затрахивает до полусмерти. Она не настолько глупа, чтобы заводить что-то постоянное или регулярное, что могло бы привести к её поимке. Было время, когда его поиски потребовали бы больше беготни, чем мне хотелось бы, но после той истории с подземными свиньями — не спрашивайте — он стал полуреспектабельным, работая связным между Тихим Народом и менеджерами проекта «Кроссрейл». Это означало регулярную зарплату, а зарплата сегодня означает банковский счёт, за которым мы пассивно следили в рамках операции «Картхорс» — охоты на Лесли.

Раньше я переживал, что он нас раскусил, потому что он снимал крупные суммы наличными, а потом жил на них пару недель. Но вскоре зов сирен мгновенных платежей по карте пересилил и его, и теперь он чипит и пинит, как и все мы. Я просмотрел историю его транзакций и заметил регулярные траты в одной из пекарен «Греггс» на Килберн-Хай-Роуд в одно и то же время каждый день. После этого оставалось лишь «одолжить» служебную машину из пула и отправиться пить кофе на выезде.

Единственная доступная машина — чёртов «Вектра» серебристого цвета, настолько очевидно полицейская, что с тем же успехом на заднем стекле могла быть оранжевая наклейка «ВЕДЁТСЯ НАБЛЮДЕНИЕ». Поэтому я припарковал её за углом, купил себе кофе и стейк-пирожок и занял место на автобусной остановке напротив. Остановки отлично подходят для временного наблюдения, у тебя есть законный повод стоять и выглядеть скучающим, а рекламный щит защищает от дождя.

Несмотря на погоду, Хай-роуд была переполнена школьниками, мамами с колясками и покупателями. Из-за дождя я сменил пиджак на толстовку для слежки, что делало меня практически невидимым.

Учитывая, что к пунктуальности Зак всегда относился с искренним и полным непониманием, время его ежедневных покупок отличалось удивительным постоянством. Я подозревал, что он просто ходил туда во время рабочего перерыва. Если так, оставалось лишь поражаться, как он умудрился продержаться на этой работе целых три недели — ровно столько он совершал свои набеги на пекарню. До этого его личный рекорд составлял пять дней — по крайней мере, судя по тем записям, что были у нас.

Ровно в срок я заметил его, идущего по улице со стороны станции. Тот же тощий заморыш, руки в карманах потёртых джинсов, в серых «Адидасах» и как и я — в капюшоне от дождя и случайных камер. Я думал, он просто пройдёт мимо, но перед самой остановкой он резко свернул и перебежал дорогу к «Греггс».

Я доел последний кусок стейк-пирожка, ожидая, пока он выйдет. Я планировал перехватить его в очереди, но теперь мне стало любопытно, что он затеял.

Что бы это ни было, оно явно включало три больших пакета еды. Даже Зак, подумал я, не может столько съесть — или, по крайней мере, не за один присест.

Я последовал за ним за угол и вниз по Белсайз-роуд, которая идёт вдоль железнодорожных путей и является одним из тех мест, где видно, как индустриальное наследие Лондона стремительно превращается в роскошные офисы для аренды. Хотя этот процесс ещё не

Зак остановился у боковой двери, повернулся и подождал, пока я подойду.

— Можешь войти, — сказал он. — Но говори потише.

Внутри было сразу видно, что, несмотря на гаражные ворота с фасада, изначально это место строилось как мастерская — с двускатной крышей из кованого железа и стекла, призванной ловить скудный поздневикторианский солнечный свет ради экономии на газе. От времени и запустения стекло пожелтело и стало почти непрозрачным, за исключением дальнего конца, где его, судя по всему, недавно помыли.

Голые кирпичные стены были побелены и покрашены в пастельные оттенки розового, зелёного и жёлтого. В одном углу стояли книжные полки, в другом — ряд раковин и мокрая зона. На полу лежал промышленный линолеум и легко чистящееся ковровое покрытие в зелёных и коричневых тонах. Повсюду стояли маленькие столики и стульчики детского размера. На одной стене моё внимание привлекла фреска в стиле Пола Кидби: орангутан за кафедрой для чтения.

Группа из десяти или двенадцати детей внутри сюрпризом не стала, как и то, что при виде Зака с охапкой вкусностей они хлынули вперед, словно изголодавшаяся по сладкому волна. Удивило другое — они сделали это почти в абсолютной тишине. Это были дети Тихого Народа, обитавшего под Ноттинг-Хиллом и Лэдброк-Гроув: бледнокожие, большеглазые, обычно никогда не поднимавшиеся на поверхность. У многих были светло-русые волосы, которые еще не успели потемнеть до их привычного каштанового оттенка. Глядя, как их рассаживают по местам, пока они вовсю косятся на Зака, распаковывающего пакеты, я поймал себя на том, что изо всех сил стараюсь не думать о кирпичной стене.

Молодая женщина, которая присматривала за детьми, была такой же тонкой и бледной, с каштановыми волосами, уложенными сзади в аккуратную французскую косу. Она явно успела открыть для себя все прелести и практичность джинсов-скинни, но выше пояса на ней были светло-желтая блузка с высоким воротником и жилетка. В помещении она оставалась в темных очках, хотя ее подопечные, как я заметил, были без них.

Зак уже открыл пакеты и раскладывал аккуратные горки пончиков с ревенем и заварным кремом, бельгийских булочек и глазированных пирожных на простые глиняные тарелки, прекрасные в своей лаконичности. Вдруг раздалось тихое утробное урчание, прозвучавшее громом среди неестественной тишины этого детского сада. Это урчало в животе Зака.

По детям пробежала волна — тихий смешок передавался от одного к другому. Их учительница снисходительно улыбнулась Заку, а тот в ответ слегка помахал рукой. И тут я её узнал. Это была Элизабет Десять-Тонн, чей отец был королем Тихого Народа — ну, или если не королем, то главным бригадиром, старшим горным инженером или кем-то в этом роде.

Она была строга, заставила детей терпеливо ждать, пока всё будет готово, а потом выстроиться в очередь за одним угощением и одной кружкой молока от Зака,а тот всё это время сиял как Санта-Клаус.

— Идея в том, — тихо сказал Зак, — чтобы приучить их к солнечному свету.

Дети доели угощение, а мы с Заком спылесосили остатки, пока Элизабет Десять-Тонн читала им сказку на другом конце этого детского сада.

— Они собираются переселиться на поверхность? — спросил я.

— Не говори глупостей, — сказал Зак. — Но они и правда подумывают прикупить немного недвижимости, чтобы обзавестись официальным адресом.

А потом наверняка соединят её с лабиринтом своих тоннелей под Ноттинг-Хиллом. Идея была умной: так Тихий Народ мог бюрократически интегрироваться в общество, не теряя при этом свободы применять викторианские стандарты охраны труда к своим подземным работам.

— Чья это была идея?

— Твоей подружки Леди Тай, — сказал Зак и объяснил, что она к тому же уладила все вопросы с Управлением по стандартам в сфере образования и советом Кемдена и выбила нужные разрешения и лицензии. Мне доводилось иметь дело с Кемденом, так что понимал — это было чертовски непросто.

Я посмотрел на детей. Пожалуй, это было разумное и прагматичное решение проблемы интеграции Тихого Народа в общество. А если эти дети со временем предпочтут жить на поверхности, уедут учиться в университеты в какие-нибудь далекие и экзотические края вроде Рединга или Кембриджа, начнут создавать семьи за пределами своего племени? Что ж, тогда через пару поколений вся эта проблема просто сойдет на нет, верно? Вместе с воспоминаниями стариков и ненаписанной историей. И в галереях их предков воцарится тишина. Впрочем, они и сейчас не особо шумные.

— Я не собираюсь говорить тебе, где она, — вдруг сказал Зак.

Я на секунду завис, пока до меня не дошло, что он имеет в виду Лесли.

— С ней всё в порядке? — спросил я.

— Что?

— С ней всё в порядке? — повторил я. — Она в норме?

— Да, — сказал он. — В целом. Учитывая... ну знаешь, то одно, то другое.

Зак считал, что ему есть что скрывать, а значит, он, скорее всего, действительно регулярно поддерживал связь с Лесли. «Отлично, — подумал я. — Потому что скоро придет время потянуть за эту ниточку и посмотреть, куда она приведет».

Но не сегодня. Потому что сначала нужно было разобраться с мистером Фоссманом.

— Я хочу знать о Рейнарде, — сказал я.

Зак замялся, и я почти физически ощущал, как он взвешивает, не прикинуться ли дурачком. Но он вовремя передумал.

— А что о нем? — спросил он.

— Мне нужно знать, где он.

— Зачем?

— Потому что Безликий хочет его смерти.

— Тогда он, скорее всего, уже труп.

— Нет, я смогу этого не допустить если узнаю, где он.

Зак облизнул губы и покосился на Элизабет Десять-Тонн, после чего понизил голос так, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать.

— Это правда, что ты теперь знаешь его настоящее имя?

Я промолчал, потому что если бы я сказал Заку, с тем же успехом мог бы объявить об этом в «Фейсбуке».

— Ты проверял его хату?

Я ответил, что мы не просто проверили его хату, а перевернули вверх дном его берлогу и прошерстили его логово. И что мы так плотно обложили весь его район, что уровень уличной преступности там за одну ночь упал на двадцать процентов.

— Я хочу знать, куда он идёт когда сильно прижмет?

Зак сказал мне.

— Да ты издеваешься! — не поверил я.

— Без вранья.

— Это самая тупая вещь, которую я когда-либо слышал.

14. Прогулка в парке

— «Клуб Лис», — сказал Найтингейл, когда я ему позвонил.

— В Мэйфэре, — уточнил я.

— По крайней мере, он последователен.

— Он отбросит копыта, если мы до него не доберёмся первыми, — заметил я.

— Давай постараемся избежать такого исхода, — ответил Найтингейл.

***

Иногда, когда обстоятельства требуют, полиция способна очень быстро реагировать на непредвиденные события. Поэтому менее чем за тридцать минут мы организовали оцепление, а внутри клуба разместили двух констеблей в штатском. Одним из них был констебль Омер Кубат из Конного отдела, чья легендарная внешность была такова, что никто никогда не верил, что он полицейский.

— Это правда, что его чуть не арестовали, когда он был при полной форме? — спросила Гулид.

Поскольку Рейнард знал меня, её и Найтингейла в лицо, нас пристроили за углом от «Лиса». Оно и к лучшему, учитывая, что сидели мы в серебристой «Астре» с наклейкой «Моя вторая тачка — патрульная машина» на бампере.

— Я тоже об этом слышал, — ответил я. Ходили слухи, что Кубата вместе с лошадью привлекли для обеспечения порядка во время Олимпиады, когда какому-то местному инспектору взбрело в голову, будто Кубат — актер, участвующий в нелегальных киносъемках

— Ему не поверили, — сказал я. — Даже когда он предъявил удостоверение.

Эта особенность Кубата приводила к тому, что его постоянно пытались заманить на разовые задания вроде нашего, хотя его дежурный инспектор ясно дал понять: любой, кто попытается перевести Кубата из Конного отдела, проснётся с полной кроватью конских сюрпризов.

«Клуб Лис», несмотря на все свои притязания и престижный адрес в Мэйфэре, был не столько элитарным джентльменским клубом, сколько дорогим баром с пристроенными к нему шикарными гостиничными номерами. Кубат, пожалуй, был даже слишком хорош собой для здешней публики, но если его и принимали за кого-то, то уж точно не за полицейского под прикрытием.

Клуб занимал здание в стиле регентства на улице, отходящей от Пикадилли, менее чем в двухстах метрах от дома Леди Тай и почти прямо над подземным руслом её реки. На Кёрзон-стрит на севере движение все еще было перекрыто: пожарные и водоканал разбирались с последствиями наводнения.

Я не думал, что это совпадение. И вероятность того, что Леди Тай тоже использует Рейнарда как приманку, была учтена в нашем оперативном плане — насколько он вообще был — и в оценке рисков — насколько она вообще была.

Я, Гулид и Найтингейл были назначены группой «Альфа». Дэвид Кэри и пара ребят из отдела по расследованию убийств Белгравии находились в группе «Чарли», прикрывая Хаф-Мун-стрит с обратной стороны клуба. Пара констеблей в штатском, работающих на разорительных сверхурочных, были в том, что в любом другом участке назвали бы «Браво», но почему-то в Белгравии всегда называли «Банановой машиной». Я спрашивал почему, но никто не мог вспомнить.

Стефанопулос и Сивелл пытались организовать вооружённое подкрепление, но, по-видимому, в Восточном Лондоне шла какая-то антитеррористическая операция, так что рассчитывать на них мы не могли до её завершения.

Кубат позвонил и сообщил, что видит Рейнарда.

— За столиком в главном салоне, — сказал он. — Он придержал ещё пару стульев — видимо, ждёт кого-то.

Найтингейл велел ему оставаться на позиции, и мы услышали, как он заказывает пинту лагера. Пинта — хороший выбор для работы под прикрытием: в отличие от шота, её можно пить медленно, у неё низкий градус, а если постоянно двигать кружку, никто не заметит, сколько ты выпил.

Я предложил взять Рейнарда прямо сейчас. Но Найтингейл предложил подождать.

— Не думаю, что мы уже до конца размотали эту леску, — сказал он.

Бедный Рейнард, подумал я: из лисы превратился в рыбу — должно быть, в прошлой жизни натворил чего-то ужасного. Хотя представить себе что-то хуже того, чем он занимается сейчас, было непросто.

Когда сидишь в засаде в голову порой приходят странные мысли.

Правота Найтингейла подтвердилась, когда нам позвонили из «Банановой машины» и сообщили, что они наблюдают пожилую белую женщину и молодую темнокожую девушку направляющихся к клубу.

Я спросил, выше ли шести футов темнокожая девушка.

— Определённо, — ответили из «Банановой машины».

— Я предполагал, что это может случиться, — сказал Найтингейл. — Леди Хелена всё ещё пытается заполучить «Третий принцип» для себя.

— Нам их остановить?

Найтингейл заколебался, постукивая пальцем по рулевому колесу.

— Нет, — наконец сказал он. — Если я прав, мистер Фоссман либо отдаст его напрямую, либо отведёт их к нему.

— А если Мартин Чорли сорвёт сделку?

— Леди Хелена вполне способна защитить себя и свою дочь, — ответил Найтингейл. — Или хотя бы продержаться достаточно долго, чтобы мы успели героически ворваться в духе Седьмого кавалерийского полка.

Сжигая типи и расстреливая женщин и детей, подумал я.

И с этой жизнерадостной мыслью я порылся в сумке для слежки, которую приготовила Молли. На одном из завёрнутых бутербродов была большая буква «Х» — я отдал его Гулид, остальные были без пометок. Я выбрал наугад и получил подозрительно обычный бутерброд с ветчиной и салатом. Найтингейл сказал, что съест свой позже.

Кубат доложил, что Леди Хелена с дочерью прибыли.

— Они сели за его столик, — сказал он. — Он не выглядит удивлённым их появлением.

Найтингейл спросил, заказали ли они напитки.

— Пока нет, — ответил Кубат.

— Что бы ни случилось, не вступайте в контакт, — распорядился Найтингейл. — Если будет «Сокол», вы можете потерять радиосвязь. Не паникуйте, не вступайте в контакт с целями. Вместо этого сосредоточьтесь на эвакуации гражданских.

Кубат подтвердил получение приказа. Найтингейл связался с Сивеллом — тот был «Золотым» командиром операции.

— Александр, можешь отправить людей поискать машину Леди Хелены? — сказал он и по памяти продиктовал номер. — Как только найдут, можешь как-нибудь её вывести из строя?

Сивелл ответил: они могут сделать еще лучше — просто загрузить машину на эвакуатор и увезти.

— Это должно ограничить их возможности, — заметил Найтингейл.

Кубат доложил: пожилая белая женщина и Рейнард Фоссман о чём-то спорят — правда, шёпотом и очень сердито. Темнокожая девушка тем временем выглядит скучающей и безразличной.

— Что ж, если так продолжится, — сказал Найтингейл, — мы можем забрать их всех сразу после того, как они обнаружат пропажу машины.

Через три минуты мне позвонили с

— Хочешь хорошую новость или плохую? — спросила она.

— Плохую! — ответил я и включил громкую связь.

— Один из наших «девственников» проболтался во время допроса, — сказала она. — Мы считаем, что в Лондоне действует вторая команда, и, похоже, им поручили задержать Рейнарда Фоссмана.

Я бы выругался вслух, но у Кимберли свои взгляды на богохульство, а я стараюсь быть вежливым.

— Ты ведь ругаешься? — спросила она через мгновение. — Ну так прекрати, у тебя нет на это времени. Мы думаем, что они уже проводят операцию здесь, в районе Мэйфэра.

— Чёрт, — сказал Найтингейл. — Это крайне неудобно.

Мне хотелось знать, кто такие «мы» — я подозревал, что Кимберли опирается на поддержку и ФБР, и АНБ, но она всё равно бы не призналась, а времени расспрашивать не было.

— А хорошая новость? — спросил я.

— Мы считаем, что команда небольшая, — ответила Кимберли. — Максимум четыре человека.

— Агент Рейнольдс? — обратился к ней Найтингейл.

— Сэр?

— Свяжитесь, пожалуйста, с главным инспектором Сивеллом, он «Золотой» руководитель этой операции. — Голос Найтингейла стал очень чётким и отрывистым. — Я так понимаю, вы уже проинформировали Управление по борьбе с терроризмом?

— Киттредж присутствовал при допросе, сэр, — сказала она.

— Хорошо, — кивнул Найтингейл. — Это должно ускорить дело. Могут ли ваши люди чем-то ещё помочь?

— Боюсь, что нет, сэр, — ответила Кимберли. — Хотя, возможно, появится дополнительная информация.

— Очень хорошо, — сказал Найтингейл. — Продолжайте, агент Рейнольдс, держите нас в курсе.

— Американская разведка, — произнесла Гулид, когда телефон был уже отключен.

— Предупреждён — значит вооружён, — заметил Найтингейл.

Я спросил, не лучше ли нам отказаться от сложного плана и просто задержать Рейнарда, Леди Хелену и Кэролайн, пока ситуация не стала ещё запутаннее. Как правило, чем сложнее ситуация, тем больше вероятность, что всё пойдёт наперекосяк. Поэтому полиция при работе с большими толпами просто блокирует их на месте, пока все не захотят в туалет настолько, что им уже будет не до беспорядков.

— Нет, — сказал Найтингейл. — Мы будем действовать по гибкой доктрине. Если заметим американцев, посмотрим, сможет ли Управление по борьбе с терроризмом их нейтрализовать, не потревожив наших фигурантов. Если Рейнард приведёт нас к своему тайнику и появится Мартин Чорли, разберёмся с этой компанией, пока Управление по борьбе с терроризмом будет сдерживать американцев.

— Гибко, — сказал я. — Это значит импровизируем на ходу?

— Именно так, — подтвердил Найтингейл.

***

В эфире щёлкнуло — это был Кубат.

— Они идут к выходу, — доложил он.

— Передай наблюдение «Банановой машине», — распорядился Найтингейл. — «Банановая машина», оставайтесь на позиции и докладывайте, куда они направятся.

Ответ был: на юг — к Пикадилли и Грин-парку.

Внезапно Найтингейл резко рванул с парковки и так резво набрал скорость, что нас вдавило в сиденья. Он круто заложил влево на Хаф-Мун-стрит одновременно отдавая приказ машине «Банановой машине» переместиться к мемориалу Бомбардировочной авиации и ждать дальнейших указаний. Группе «Чарли» велел высадить двух наблюдателей на стороне Найтсбриджа у Гайд-парк-корнер.

— И ведите себя осторожно, — добавил Найтингейл. — Не хочу, чтобы вы привлекали к себе внимание.

Я мертвой хваткой вцепился в дверную ручку, когда он резко затормозил перед самым выездом на Пикадилли, и мысленно пожелал ему самому следовать собственным советам. Мы втиснулись на совершенно немыслимое, чудом пустующее парковочное место, после чего Найтингейл повернулся ко мне и велел перейти Пикадилли и занять позицию у ворот парка.

— Отстань от них шагов на двадцать и следуй за ними. Мы с Гулид будем в десяти шагах позади тебя.

— Но они все его знают! — возразила Гулид.

— Они знают Питера Гранта — бравого констебля из города, — сказал Найтингейл. — А в толстовке его примут за обычного хулигана. — Он ткнул пальцем в сторону парка. — Давай! Мы будем рядом.

Низкие облака затянули Лондон, и вместе с ними опустились ранние сумерки. Недавно прошёл дождь и запах мокрых листьев смешивался с выхлопными газами. Движение на Пикадилли было медленным, так что перебежать дорогу не составило труда: я перемахнул через ограждение и проскользнул в ворота парка.

Грин-парк заложил еще Карл II: он отжал эту землю у местного фермера, проложил дорожки и обустроил ледник, чтобы всегда иметь под рукой прохладительные напитки после тяжелого дня в любительском театре. В те времена парк располагался на окраине города и служил удобным местечком для полуночных любовных свиданий, а изредка — для старого доброго грабежа. В наши дни он гордится званием самого унылого парка Лондона: здесь ощутимо нехватает кустарников, кустов, киосков, статуй — всего того, за чем мог бы спрятаться бравый констебль при исполнении.

Меня должен был радовать туман, который стелился между стволами деревьев, размывал свет фонарей и каплями оседал на моих плечах и капюшоне. Но не радовал.

Потому что я узнал этот туман. Я видел, как точно так же он катился по Темзе, когда Отец и Мать устраивали свой Весенний двор на Саут-Банке. А русло Тайберн пролегало как раз через Грин-парк на пути к Букингемскому дворцу.

Я нажал кнопку рации:

— Тайберн здесь, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо из-за висящей в воздухе влаги.

— Вижу, — ответил Найтингейл. — Наш лис действительно оправдывает свою репутацию. Сомневаюсь, что Мартин Чорли рискнёт войти в парк, пока она в ярости. Рейнард в безопасности, пока остаётся там.

— Я их не вижу.

— Юго-восточнее твоей позиции, — сказал Найтингейл. — В тридцати шагах и движутся на юг.

Я сунул руки в карманы и побрёл по дорожке вниз по аллее, стараясь думать как типичный хулиган.

***

Они были довольно приметной компанией, поэтому я заметил их, когда они быстрым шагом пересекали газон в сторону центра парка. Я прибавил шагу, высоко поднимая колени, будто на разминке. Я решил, что не вызову подозрений, если останусь на дорожке. Я шёл по касательной к их маршруту и, когда приблизился на минимальное расстояние, заставил себя смотреть прямо перед собой — в надежде, что даже если они посмотрят в мою сторону, лицо будет скрыто капюшоном.

Куда они могут направляться?

На юге была Конститьюшн-хилл-роуд и несмотря на название, это совсем не холм. Сразу за ней — огороженные сады Букингемского дворца. Дойдя

В наушнике я слышал, как Найтингейл спокойно отдавал приказы подразделениям занять позиции вокруг парка, оставаясь при этом у меня за спиной и работая без карты. Туман сгущался: деревья вдоль дорожки расплывались и таяли в серой мгле.

Пройдя по дорожке метров десять я рискнул оглянуться и увидел, что Рейнард и компания сменили направление — теперь они шли под уклон, на восток.

Я свернул с тропы, но держался по касательной, чтобы не выглядеть как преследователь. Однако нужно было сократить дистанцию, пока они не растворились в тумане и темноте. Я доложил о смене курса.

— Придётся рискнуть и подойти ближе, — сказал Найтингейл.

Слева раздался рык, и я был почти уверен, что это не собака. Вглядевшись в туман, я заметил движение: что-то человекообразное, но бегущее на четвереньках, как большая кошка, стремительно нагоняло моих подопечных. Я уже собирался сообщить об этом, когда длинная тонкая тень с шипением пронеслась над моим плечом и врезалась в бегущую фигуру — та с визгом покатилась по земле. Мимо меня пробежал обнажённый мужчина — он прыгнул и в воздухе развернулся ко мне лицом. Его длинное жилистое тело было вымазано синей краской, в левой руке он держал пару копий. Волосы — копна острых чёрных шипов, на шее и запястьях блестело золото.

— Ты это видел? — воскликнул он. — Скажи, что видел — это же стоит песни!

Он развернулся и побежал дальше, оглянувшись через плечо.

— Или хотя бы памяти. — В его голосе прозвучала почти мольба.

И через несколько шагов он исчез.

Я снова посмотрел на Рейнарда и остальных: они всё так же спокойно шли к Гайд-парк-корнер. Либо это были самые сосредоточенные люди на свете, либо та встреча оказалась куда тише, чем мне показалось.

— Босс, — сказал я в рацию. — Здесь становится излишне метафизично.

— Игнорируй, — спокойно ответил Найтингейл. — Сейчас идёт не один конфликт, но только один из них — твоя забота.

Я вдруг осознал: несмотря на то что в ста метрах отсюда две самые оживлённые дороги Лондона, час пик уже сошёл на нет. Позади раздался топот, хрюканье и ритмичный звон, будто кто-то колотил друг о друга кастрюли. Рык, крик, вопль.

Держись цели, подумал я.

— Они точно идут к Гайд-парк-корнер, — сказал я.

Найтингейл сообщил, что они с Гулид собираются их опередить, а я останусь один, но буду в безопасности.

— Главное — не теряй концентрации, — добавил он.

Легко сказать: именно в этот момент вернулся Ранний Тайберн.

Я почуял его раньше, чем услышал: запах свежей крови и старого пота, дым костра и мокрой собаки.

— Ты бы послушал своего хозяина, — раздался голос прямо у моего уха. — Он хитрый человек. И, кстати, ты видел тот крутой бросок — прямо в шею. Даже не понял, что летит. Достойно песни, правда? Можно даже битбокс на ходу устроить.

— А что за боевая раскраска? — спросил я. — В прошлый раз ты был весь из себя средневековый.

В тумане деревья множились, обычные лондонские платаны и липы делили пространство с призрачными дубами, буками и тополями.

— Просто верен своим корням, братан, — ответил бывший бог реки Тайберн. А может, галлюцинация, вызванная слишком большим количеством сверхъестественных ублюдков, которые копаются у меня в голове. А может, и то и другое сразу.

Я не сводил глаз с целей впереди — капюшон работал как шоры, поэтому я чуть не вскрикнул, когда почувствовал его руку у себя на плече — запасные копья в левой руке стукнулись о мою руку, наконечники мелькнули на периферии зрения. Я ощутил, как напряглись живот и пах — то самое предчувствие погони, как когда гонишь оленя в Королевском лесу или уводишь машину от дома в Примроуз-Хилл. Вызов власти делает вкус победы слаще, а первая передача и рывок вперёд — слаще вдвойне.

— Я видел твоего отца, — сказал я. — Он казался довольным маленьким римлянином.

— Так и было, — ответил голос. — Но мы не всегда те сыновья, о которых мечтают отцы. Тебе ли не знать.

Я знал это слишком хорошо: все эти попытки сыновей заслужить отцовскую гордость, пока не научишься жить по своим причинам. Свой дом, своя машина, своя работа, своя жизнь — и к чёрту всех остальных.

Что они вообще для тебя сделали?

Но я уже чувствовал этот соблазн раньше. Или что-то очень похожее. В вагоне метро между Кэмденом и Кентиш-Тауном, когда старый мистер Панч пытался завербовать меня в команду «Погром» — и я помнил, чем всё закончилось.

— Леди Тай тебя наверняка разочаровала, — сказал я.

Рука сжала моё плечо и тут же ослабила хватку.

— Почему бы тебе не спросить её про «Марки» в семьдесят шестом? Про платье из мусорных пакетов и как она не смогла до конца воткнуть булавку? — сказал голос. И прежде чем я успел ответить, он исчез.

Вместе с ним рассеялся и укрывавший нас туман — и вот я уже стою у стойки проката «великов Бориса» в дальнем конце Грин-парка и слушаю как яростный поток машин пробивает себе дорогу вокруг Гайд-парк-корнер.

***

Гайд-парк-корнер — это то, что получается, когда кучка урбанистов смотрит на изнурительную мертвую пробку вокруг Триумфальной арки в Париже и думает: «Вот это мы и хотим видеть в своём городе». Вдохновлённые, без сомнения, существованием Арки Веллингтона — дешёвой копии наполеоновского памятника тщеславию, выполненной по заказу Георга IV, они обернули семь полос движения вокруг угла Грин-парка, прорыли снизу скоростной туннель и буквально за одну ночь соорудили то, на доведение чего до идеала у французов и барона Османа ушел целый век.

Я пробежался взглядом справа налево: Рейнард, Леди Хелена и Кэролайн ждали зелёного сигнала на пешеходном переходе. Народу было достаточно много, так что я мог пересечь дорогу сразу за ними с небольшим рывком наперерез красному человечку.

Впереди возвышалась Веллингтонская арка с самой большой бронзовой статуей Европы наверху — видимо, чтобы никто толком не мог её рассмотреть. Ника, Богиня Победы на Колеснице Войны, которой правит какой-то малолетний лихач. Раньше в арке был мини-полицейский участок — сейчас бы он был очень кстати, но его закрыли ещё в девяностых.

К тому времени как я перешел улицу, уже окончательно стемнело. Портлендский известняк, из

— Они направляются в Гайд-парк, — сказал я ему, и тут я вспомнил о леворульный «Рено 4» Рейнарда, который мы так и не нашли. Может быть, потому что он стоял на какой-то парковке — например, под Гайд-парком. Той самой, откуда, по слухам, ведёт тоннель к «Каштановому дереву». Я предложил эту идею Найтингейлу и услышал где-то на заднем плане стон Гулид. Найтингейл передал идею Сивеллу, чтобы тот отправил людей проверить парковку. Если машина стояла там все это время, на разборе полетов мы все будем выглядеть полными идиотами, но, по крайней мере, сейчас у нас есть шанс добраться туда раньше Рейнарда.

Если они направлялись к парковке, то перейдут дорогу и пойдут на север по Парк-лейн, или, что более вероятно, пойдут по параллельной конной дорожке.

Я свернул влево, собираясь пробежать через Арку и сократить расстояние до Рейнарда, когда моё внимание привлекла молодая белая женщина. Она была стройной, но подтянутой, с сильными ногами и плечами под лиловыми дизайнерскими джинсами и такой же замшевой курткой. Лицо у неё было круглое и гладкое, с курносым носом и губками бантиком. Тёмно-каштановые волосы были подстрижены в короткий пикси-боб. Претенциозные круглые очки в тонкой оправе с дымчатыми стёклами скрывали её глаза.

Она заметила мой взгляд и с насмешливым узнаванием наклонила голову, прежде чем развернуться и уйти в неожиданно практичных туфлях на плоской подошве.

Я узнал эту походку — быструю, деловитую. Так ходят, чтобы быстро преодолеть расстояние, не выглядя при этом спешащим или встревоженным.

Я нажал кнопку рации.

— Я только что видел Лесли у Арки.

— Ты уверен? — спросил Найтингейл.

— Лицо другое, но это точно Лесли, — ответил я.

— Это маска? — спросил Найтингейл.

— Нет. Не маска.

— Она тебя видела?

— Да.

— Арестуй её. Сейчас же.

***

Я был в кроссовках, а в них при необходимости можно бежать практически бесшумно. Всё дело в том, как ты ставишь стопу. Я рванул с места так быстро, как только мог, ориентируясь прямо на её спину. Я знал, что рано или поздно она обернется проверить, где я, но рассчитывал, что ее истинно лесливская любовь к драматизму заставит ее выдержать паузу дольше, чем следовало. Я был буквально трёх метрах, когда белый парень в тёмно-синем пиджаке поверх чёрной футболки Metallica театрально отскочил с моего пути и заорал:

— Осторожней!

Женщина с походкой Лесли обернулась — я увидел удивление на её лице. А в следующий миг я споткнулся — бледная кожа её лица вдруг пошла рябью, и черты поплыли. Всё началось с переносицы: кожа сморщилась, а затем кошмарно обвисла по сторонам, точь-в-точь как плавники манты или мантия кальмара. Мгновение — и это снова было лицо Лесли. Вернее, та гладкая розовая маска, которую я видел в джаз-кафе в «Харродс». Я был так потрясён, что едва заметил, как она вскинула руку, и воздух вокруг неё задрожал — верный признак того, что сейчас будет больно. Я заставил себя превратить спотыкание в падение и неуклюжий перекат через плечо и что-то просвистело там, где я только что стоял — звук был как от выбиваемого мамой ковра.

Поднимаясь на ноги и по привычке на всякий случай уходя вправо, я услышал крики за спиной. К тому времени я уже выключил «Эйрвейв» и не отважился включить её снова, чтобы предупредить Найтингейла о возможной угрозе для гражданских. Пришлось положиться на его профессиональное чутьё и надеяться, что Лесли не станет швыряться чем-то совсем уж смертоносным.

Она прекрасно понимала, что устраивать эскалацию на публике в центре Лондона не стоит — если только ты не горишь желанием устроить себе быстрое «свидание» со спецназом Особой воздушной службы.

Я вбежал под Арку — постарался появиться как можно внезапнее — и увидел Лесли: она быстро шла к Веллингтонскому мемориалу. Она не бежала — видимо, надеялась не привлекать к себе внимания.

Я метнул в неёимпеллои с мрачным удовлетворением почувствовал отдачу: заклинание сбило её с ног. Пока я бежал к ней, достал из внутреннего кармана толстовки телескопическую дубинку и раскрыл её на всю длину.

Но она перекатилась и вскочила на ноги раньше, чем я успел преодолеть хотя бы половину расстояния между нами. Она подняла руку — я увидел вспышку и успел выставить щит отклонив удар вверх. Я тренировался ставить щит под углом вверх специально для применения в людных местах. Не хватало ещё, чтобы что-то потустороннее или даже просто банально колюще-режущее отрикошетило в случайных прохожих.

Лесли сменила направление и побежала к правой стороне пьедестала, подпиравшего сорок тонн конной военной легенды. Я на всякий случай стал огибать его слева, опасаясь засады, — так мы и столкнулись нос к носу. Буквально.

Я крупнее — она отлетела назад. Но не раньше, чем её лоб впечатался мне в рот так сильно, что расшаталась пломба и я почувствовал вкус крови. Я махнул дубинкой — мимо. Она пнула меня в бедро — и мне, пожалуй, повезло, что она не попала туда, куда наверняка целилась. Потом она шарахнула чем-то вродеимпелло— меня отбросило назад, но Найтингейл научил меня принимать направление удара и перекатываться так, чтобы быстро встать на ноги.

Пока всё было подозрительно не смертельно. Не то чтобы я жаловался, но напряжение уже было таким, что фонари и прожекторы вокруг начали трещать и гаснуть. Я швырнул водяную бомбу примерно туда, где была Лесли. Она успела нырнуть за пьедестал, и я не решился броситься следом — вдруг она ждёт меня за углом с чем-то неприятным? Я обошёл его по широкой дуге и увидел, что она перемахнула через каменный парапет за памятником и спрыгнула на пандус внизу. Я перегнулся через край и увидел, как она бежит вниз к пешеходному тоннелю. Я подумал было последовать за ней, но вместо этого метнулся обратно и побежал вниз по ближайшей лестнице — на случай, если она попробует вернуться этим путём.

У Гайд-парк-корнер одни из самых чистых пешеходных тоннелей в мире: этот был украшен яркими фресками с изображением битвы при Ватерлоо — чтобы ни у одного французского туриста не осталось сомнений в том, чья это столица.

Вестибюль на Гайд-парк-корнер крошечный, и Лесли уже успела проскочить через турникеты. Она обернулась проверить, следую ли я за ней, и вот тут-то я понял, что меня просто водят за нос.

Тем не менее я рванул к турникетам, чтобы загнать её вниз на эскалаторы. Но преследовать не стал. Вместо этого я на ходу взмахнул удостоверением, чтобы успокоить сотрудников метро, взял правее и выскочил обратно в подземный переход. Снова включив рацию, я взбежал по лестнице и оказался у входа в Гайд-парк. Быстро огляделся по сторонам, пока «Эйрвейв» загружался. Раньше мы ждали, пока техника прогреется, теперь — пока загрузится софт. Но ни одной из целей видно не было.

Наконец рация ожила, и я связался с Найтингейлом.

— Это отвлекающий манёвр, — сказал я. — Лесли пыталась увести меня, значит, то место, куда они идут, совсем рядом. — Я посмотрел вниз по Найтсбридж, где отель «Ориентал» был подсвечен тёплым оранжевым светом прожекторов.

— Это «Уан Гайд-Парк», — сказал я. — Скажи, что у тебя уже есть там наблюдатели.

— Разумеется, — ответил Найтингейл. — И, кажется, ты прав.

— Почему ты так думаешь?

— Рейнард и наши друзья только что вошли через главный вход, — сказал он.

***

Мы ждали криков, но их не было. Это было даже хуже.

Все окна квартир были тёмными. Сиволл был на девяносто процентов уверен, что большинство сверхбогатых жильцов «Уан Гайд-Парк» либо временно отсутствуют, либо вообще ещё не живут в Лондоне и ждут, когда цены на недвижимость достигнут пика.

Стефанопулос и несколько полицейских в полной экипировке для подавления массовых беспорядков перекрыли тоннель от отеля «Ориентал», но Дэвид Кэри, опрашивая персонал, был почти уверен: по крайней мере одна группа успела войти до того, как всё заблокировали.

— Четверо белых мужчин в костюмах, — доложил он.

— Это будут американцы, — сказал Найтингейл.

Поступали сообщения о прорыве водопровода и затоплении с Слоун-стрит и у Серпентайна. Я сверился с блокнотом: всё это происходило вдоль русла Уэстборна, чейgenius lociименовался Челси Темз. Я набрал Беверли и спросил, знает ли она, где её младшая сестра.

— У мамы, — ответила она. — Прячется под кроватью Ли.

— А Тайберн случайно не заскакивала? — спросил я.

Беверли сказала «нет» и велела мне быть осторожным с тем, что я собираюсь делать дальше.

— Всегда, — ответил я.

— Я серьёзно, — сказала она.

— Тайберн тоже наверняка там, — сказал я после того, как повесил трубку.

— Фулл-хаус, — заметила Гулид.

Наша операция доросла до того, что у нас появился мобильный командный пункт под кодовым названием «Бродвей», припаркованный на Саут-Кэрридж-драйв с хорошим видом на тыльную сторону «Уан Гайд-Парка». Главное преимущество мобильного штаба в том, что у Сивелла появилось место, откуда он мог орать на нас, сидя в удобном кресле с чашечкой чая.

К счастью для нас, постмодернистская страсть к прозрачным стенам означала, что в «Уан Гайд-Парке» никто не мог перемещаться по лестницам или лифтам незамеченным для наблюдателей, которых Найтингейл разместил в зданиях напротив. Мы перекрыли Саут-Кэрридж-драйв и отодвинули оцепление на двадцать метров к югу, но Сивелл не спешил блокировать Найтсбридж и Олд-Бромптон: час пик ещё не прошел.

У нас было примерно двадцать-тридцать минут до того, как пресса догадается: крупная полицейская операция развернулась в самом дорогом районе Лондона.

Гулид предложила оставить их всех внутри, а потом арестовать выживших, за что она удостоилась довольной улыбки Сивелла. Но он тут же покачал головой.

— Кто-то, — сказал он, глядя на Найтингейла, — должен будет войти туда и навести порядок.

— Совершенно верно, — сказал Найтингейл и посмотрел на меня. — Питер?

— Громко или тихо? — спросил я.

— Конечно, тихо! — сказал Найтингейл.

На том и порешили. Но сперва нам с Гулид пришлось влезть в комбинезоны спецподразделения, а после коротких препирательств надеть еще и щитки для голеней и налокотники. Шлемы мы брать не стали, но Гулид сменила свой хиджаб на огнеупорный подшлемник, в котором стала выглядеть так, будто собралась в космос на «Союзе».

— Скромно и практично. — сказал я. Она ухмыльнулась.

Разумеется, мы оба надели бронежилеты и обвешались балончиками перцового спрея и скоростными наручниками. Я даже подумывал взять электрошокер — теперь у меня есть разрешение и подготовка для его ношения — но такие штуки обычно только усложняют дело.

Наконец Найтингейл вручил мне дубину из лакированного дерева размером и формой с черенок лопаты: один конец был обмотан брезентом, другой окован железом. На боку были выбиты шестизначный номер и клеймо молота с наковальней — знак Легендарных Сынов Вейланда.

Когда я сжал её в руке, почувствовал гул улья и солнечный свет среди холмов и живых изгородей.

И снова в бой. — подумал я.

Мы построились с тыльной стороны мобильного командного пункта. Сивелл закатил глаза при виде нас, но промолчал. На Найтингейле был кожаный сапёрный плащ, но, слава богу, он обошелся без полагавшихся к нему бриджей. На ногах у него были внушительные армейские ботинки, которые явно не развалились только потому, что Молли не позволяла ничему из его одежды умереть своей смертью, чёрт!

Он поймал взгляд Гулид.

— Сахара, — сказал он, — ближе к развязке всё наверняка примет несколько эзотерический оборот, а вас этому не учили. Совесть не позволяет мне просить вас пойти с нами.

— Если вы не возражаете, сэр! Думаю, мне всё же стоит довести это до конца! — сказала она. — Иншалла.

«Если на то будет воля Аллаха».

— Вот и славно, — отозвался Найтингейл.

Ну всё, — подумал я. — Нам хана.

15. Статус шесть

Оценка рисков — ключевая часть современной полицейской работы. Прежде чем бросаться в очередной кризис, современный бобби должен спросить себя: учитывая особенности текущей ситуации, поможет ли моё вмешательство добиться положительного исхода? Каковы шансы, что всё пойдёт наперекосяк? И если так случится, насколько

Некоторые считают, что это делает нас излишне осторожными, но я всегда отвечаю: оценка рисков — это то, чего не делают блондинки-подростки перед тем, как спуститься в подвал в фильме ужасов. Я не говорю, что сам не пошёл бы проверить, что там внизу… но уж точно бы надел бронежилет и взял с собой подкрепление. Желательно, чтобы оно шло впереди меня.

Я считал, что оценка рисков, сделанная Сивеллом и Найтингейлом, была обоснованной по нескольким причинам. Мы не могли просто позволить им перебить друг друга, как бы это ни было заманчиво, потому что не знали, сколько сейчас в комплексе обычных граждан. Владельцы могли отсутствовать, но внутри могли оставаться сотрудники — а они тоже считаются людьми. При этом отправлять туда Группу тактической поддержки или даже полицейский спецназ не было смысла: Мартин Чорли просто порвал бы их на тряпки. Это была работа для «Сокола». А поскольку Найтингейл — самый квалифицированный в таких делах офицер в столичной полиции, я был вторым, и, помоги ей бог, Гулид — третьей, логично, что разбираться предстояло нам.

***

Итак, мы вошли через задний сад мимо статуй двух сплющенных пустых голов и проникли внутрь через аварийный пожарный выход у основания одной из башен.

Что до меня, то я был бы куда счастливее, въехать туда через парадную дверь на бронетранспортере. Но поскольку мы — столичная полиция Лондона, а не департамент полиции какого-нибудь захолустного городка в штате Миссури, у нас такой роскоши не водилось.

Я в последний раз включил «Эйрвейв», прежде чем вырубить её.

— Это «Сокол Два», — сказал я. — Примите «статус шесть»

То есть: офицеры на месте.

Как я уже говорил, «Уан Гайд-Парк» состоит из четырёх павильонов с четырьмя башнями между ними, где расположены лифты и лестницы. Две башни — для жильцов, две — для обслуживающего персонала, потому что времена меняются, но аристократия всё равно предпочитает, чтобы слуги оставались невидимыми.

Несмотря на прозрачные стены, звукоизоляция была на высоте: когда мы вышли в широкий изогнутый коридор, тянувшийся вдоль всего первого этажа, не было слышно ни звука с улицы. Свет горел — хороший знак. Мы могли видеть всё: три уровня подвала вниз и верхние этажи первого и второго павильонов вверх.

Мы с Гулид остались на месте, а Найтингейл бесшумно двинулся по коридору к восточному концу. На первом этаже каждого павильона располагались эксклюзивные магазины для неприлично богатых. Прежде чем двигаться дальше Найтингейл проверял внутренние двери, ведущие к ним, чтобы убедиться, что они заперты и не несут сверхъестественной угрозы.

Из-за изгиба коридора мы потеряли его из виду, когда он дошёл до дальнего конца. Мы с Гулид спрятались за статуями из разряда «аренда культуры» и стали ждать. В воздухе стоял сильный запах лимонной мастики для пола.

Гулид выглядела задумчивой, пока слушала переговоры по рации через наушник. Поскольку она вряд ли могла сжечь своё оборудование, её назначили офицером связи — или, как выразился Найтингейл, «радистом» — для этой операции.

— Стефанопулос на месте, — сказала она.

Задача Стефанопулос заключалась в том, чтобы обеспечить безопасность сервисного узла в восточном конце комплекса, чтобы мы могли эвакуировать жителей и персонал и этим путём. Как только Найтингейл объявит магазины на первом этаже безопасными по «Соколу», она пойдёт по квартирам и начнёт эвакуацию.

Во время планирования главным предметом споров было: идти наверх проверять квартиру Мартина Чорли, вниз — в подвал и подземную парковку, или на запад — к входному фойе.

Я подал знак Гулид и указал наверх, но она покачала головой — сообщений о движении там не было. Когда Найтингейл вернулся к нашей позиции и повторил мой вопрос, получив тот же ответ, он повёл нас к фойе. Там мы нашли первую жертву.

Он лежал перед гранитной стойкой ресепшена — наполовину на блестящем сером мраморе, наполовину на ковре с тонким серым узором.

Найтингейл привлёк моё внимание, указал на него и приложил два пальца к своей шее. Пока он наблюдал за балконом, я подполз ближе для первичной оценки. Я узнал его. Это был темнокожий мужчина в хорошем костюме, которого я видел при первом визите. Я сразу решил, что он из охраны — и действительно, у него в руке был компактный цифровой передатчик типа «уоки-токи», который используют полиция, съёмочные группы и повстанцы по всему миру. Я переложил свой посох в левую руку и нащупал пульс на шее. Других очевидных травм не было, поэтому я осторожно перевернул его в восстановительное положение.

Я поднял его передатчик и встряхнул. Внутри что-то шуршало и пересыпалось, словно в посохе дождя — как будто там болтались обломки деталей и песок.

Найтингейл подал знак Гулид, та тихо наговорила что-то в рацию и кивнула мне. Я подбежал к главному входу проверить, открыт ли он. Затем вернулся к Найтингейлу и продолжил наблюдение, пока трое бойцов Группы тактической поддержки в полной защитной экипировке с грохотом не ввалились внутрь прикрывая двух парамедиков скорой помощи. Эти медики были специалистами по работе в условиях массовых беспорядков и имели собственную защитную экипировку — только их шлемы были выкрашены в зелёный цвет, видимо, чтобы сбить с толку бунтовщиков хотя бы на время выполнения работы. Пока они занимались пострадавшим, Найтингейл жестом велел двум бойцам занять позицию за стойкой регистрации, а третьему — остаться прикрывать врачей.

ГТП было строго приказано ни с кем не вступать в бой — только блокировать и докладывать.

***

Здесь обнаружился еще один изогнутый коридор, соединяющий павильоны и башни с лифтами. Квартиры на этих уровнях были сплошь одно- и двухкомнатными и принадлежали в основном подставным фирмам и инвестиционным фондам. Сивелл называл их «корпоративными центрами досуга», и ему, в общем-то, не обязательно было так сильно выделять интонацией слово «досуг», чтобы мы поняли, что он имеет ввиду. И все же их требовалось зачистить точно так же, как и магазины. Мы с Гулид снова контролировали лестничную клетку, пока Найтингейл применял свое фирменное ведьмачье чутьё, после чего он подал знак Стефанопулос, что её люди могут начинать поквартирный обход.

Мне хотелось сразу спуститься в подземный паркинг, потому что, помимо мысли о том, что Рейнард мог спрятать свою машину именно там, у каждой квартиры был не только собственный паркинг, но и подземный склад размером со стандартный морской контейнер. Но Сивелл указал, что у нас всё ещё есть долг заботы о людях в здании, и это должно быть нашим

— И, Питер, ты удивишся, но мы, блядь, догадались проверить это во время расследования.

Под «этим» подразумевалось складское помещение, закрепленное за квартирой Мартина Чорли.

Но «Рено 4» там не искали. Потому что про машину Рейнарда мы тогда ещё ничего не знали.

Мы находились внутри «Уан Гайд-Парк» уже больше двадцати минут, а я ожидал криков минут через десять… начало подозрительно задерживалось. Мартин Чорли последние два года мотал нам нервы — от отправки Бледной Леди, чтобы отвлечь меня от убийства в Вест-Энд Сентрал, до трюка Лесли с переменой лица, который она провернула сегодня же днём на Гайд-парк-корнер. Я был уверен: следующее, что произойдёт, тоже окажется уловкой.

Найтингейл тоже так считал. Потому что, когда Сивелл сообщил нам, что наблюдатели заметили свет в квартире Чорли тремя этажами выше, он отправил меня и Гулид проверить гараж, а сам пошёл наверх.

***

Если бы нам удалось сразу добраться до машин, всё могло бы сложиться иначе. Но на первом подземном уровне мы наткнулись на американцев. Ниже уровня земли лестница снова стала обычной бетонной — всё-таки это была служебная лестница — с такой же массивной противопожарной дверью, какую ожидаешь увидеть в любом современном здании. Мы никого не трогали и тихонько крались по леснице, когда одна из этих дверей распахнулась. В проёме я разглядел силуэт в тёмно-синем костюме, Гулид заорала:

— Оружие!

Я вскинул посох изаимпеллилдверью прямо ему в лицо.

Раздался хруст — дверь зажала его руку, затем оглушительный грохот выстрела и металлический лязг: пистолет упал на бетонный пол. Я не услышал крика Гулид из-за вопля мужчины: у него явно были сломаны обе кости предплечья. Я отпустил дверь ровно настолько, чтобы он освободил руку, и снова захлопнул её.

— Питер, — странным голосом сказала Гулид. — Кажется, меня подстрелили.

У меня едва хватило присутствия духа удерживатьимпеллона двери, когда я повернулся к Гулид: она ощупывала низ своего форменного жилета.

— Куда?

— Сюда, — Гулид показала чуть выше бедра. — Посмотришь?

Это то, на чём настаивали и Кэффри, и Найтингейл. Большинство людей падает после выстрела только потому, что так велит медиа. Даже если калибр небольшой, как у пистолета. Правда же заключается в том, что если не наступает мгновенная смерть или нет серьёзных повреждений, человек может вполне нормально функционировать до тех пор, пока начнется сильная кровопотеря или не разовьется шок. В полиции это называют «ходил, говорил, умер» — хотя чаще мы сталкиваемся с этим, когда мотоциклистов сбивают с их байков. Вот почему раненых нужно осматривать, даже если они стоят перед тобой со слегка озадаченным видом.

В плотной ткани специально экипировки Гулид определённо была дыра, когда я просунул палец внутрь, она расширилась, открыв такую же прореху в белой футболке под ней.

— Ай, — сказала Гулид. — Осторожнее.

Вытаскивать перочинный нож было бы слишком долго, поэтому я разрезал ткань заклинанием, которому научил меня Найтингейл — он заставлял меня тренироваться на письмах и упаковке от «Амазон». Я задрал футболку: вдоль её талии тянулась длинная ссадина. Я нажал на неё — Гулид поморщилась, но кожа была цела.

— Это просто ссадина, — сказал я. — Будет шикарный синяк.

В противопожарную дверь ударили, затем раздались выстрелы.

Я посмотрел на Гулид, она — на меня, и мы оба так и застыли в нерешительности, думая о том, что прямо сейчас было бы неплохо получить хоть какое-то руководство. И в этот момент, под доносившуюся откуда-то «Fanfare for Rocky» Билла Конти, произошло явление инспектора Стефанопулос, а за ней по леснице програхотало примерно пол-автобуса бойцов Группы тактической поддержки.

— Просто ссадина, босс, — сказала Гулид прежде, чем Стефанопулос успела что-то сказать.

Стефанопулос посмотрела на дверь.

— Американцы? — спросила она.

Я ввёл её в курс дела.

— Но нам даже не нужен этот этаж, — сказал я. — Мы должны проверить гараж.

— В таком случае мы обеспечим безопасность лестницы, пока вы идёте вниз, — сказала она. — Если американцы попытаются выйти — задержим их, если нет — подождём подкрепления.

Она ткнула пальцем в Гулид.

— Ты, будь осторожнее. А ты, — она повернулась и одарла меня своим убийственным взглядом, — постарайся быть чуть менее Питером Грантом в этой вылазке.

У меня уже был готов остроумный ответ, но тут вся лестница содрогнулась. Вокруг нас посыпалась мелкая серая пыль: балки крепления лестницы заскрипели по бетону.

«Эйрвейв» Стефанопулос зашипел: Сивелл сообщил, что квартира Чорли только что вспыхнула фейерверком. Я тоже это почувствовал среди грохота и визгов, эхом разносившихся по лестничной шахте.формаи контр-форма— полноценная магическая дуэль. Найтингейл сошёлся с кем-то могущественным — наконец-то с самим Мартином Чорли?

Я открыл рот, но Стефанопулос подняла руку, требуя тишины.

— Подожди.

— Но…

Три выстрела из-за противопожарной двери, но не очень близко. Ещё два дальше. Затем топот бегущих ног прямо за дверью и еще пять или шесть выстрелов подряд — громких, быстрых, отчаянных. Я подобрался, но Стефанопулос остановила меня ещё одним фирменным взглядом.

— Жди.

Два выстрела… а затем на нас словно навалился какой-то старомодный джентльменский клуб: пахнуло волной бренди, сигарного дыма и фазана с душком. Следом, мешаясь с ароматом мускатного ореха и блеском серебра, накатил разгоряченный азарт толпы, треск дерева под нагрузкой и запахи старого каната, неповиновения и страха.

И надо всем этим, взмывая ввысь подобно чистой ноте в трубном соло, стоял запах древесного дыма и свежепойманой рыбы, запеченной на открытом огне.

А потом тишина.

— Что это было? — спросила Стефанопулос.

— Ладно, — сказал я. — Нам нужно попасть туда прямо сейчас.

— А американцы? — спросила она.

— Да, нам нужно их спасти от участи хуже, чем принудительная охрана рек, — сказал я. И тут же добавил: — Мы должны вызволить их из-под власти Тайберн.

Все уставились на меня — и, странное дело, особого энтузиазма я не увидел.

— Я пойду первым, проверю, всё ли с ними в порядке, а вы пока обеспечьте безопасность этого уровня, и я наконец смогу спуститься в гараж, — сказал я. Стефанопулос кивнула. Гулид пошла со мной, потому что всегда хорошо иметь свидетеля, когда ситуация становится сложной, особенно если это свидетель, которому доверяют старшие офицеры.

***

Магическая дуэль всё ещё продолжалась наверху, я это чувствовал, но грохот и взрывы утихли. Вероятно, всё становилось тоньше — а значит, тем больше

Мы с Гулид осторожно прошли через дверь и оказались в длинном коридоре, который тянулся вдоль всего комплекса. Здесь был роскошный серый ковёр, кремовые стены, а вокруг царило то самое ощущение глухой клаустрофобии, какое обычно бывает в современных отелях. В воздухе стояла дымка, и мне показалось, что я уловил запах пороха.

Тихая музыка доносилась слева, и мы двинулись туда — мимо пары лифтов и ещё одной лестницы, через противопожарную дверь, которую кто-то подпер огнетушителем. За ней был ещё один коридор, а примерно на полпути — пара открытых двустворчатых дверей. Я уловил запах хлорки, пока мы крались вдоль стены, а музыка — судя по всему, из динамика чьего-то телефона — сменила трек: середина семидесятых, группа мучительно терзала пару гитар и саксофон. Рядом с открытыми дверями кто-то любезно оставил пакет из «Вейтрос», набитый «Глок 17». Я караулил, пока Гулид осматривала находку.

— Три штуки, — сказала она.

Эти, плюс тот, что остался на лестнице, должно было закрыть вопрос со всеми пистолетами американцев. Если только у них не было запасных стволов, пристёгнутых к лодыжкам.

Мы проскользнули внутрь как можно тише — в атриум того, что, как я догадался, было знаменитым подземным бассейном. Музыка доносилась прямо впереди, а поверх неё мы слышали плеск воды, крики и безошибочно узнаваемый звук ударов по мячу.

Гулид вопросительно посмотрела на меня, но откуда мне было знать, что означают эти звуки?

Сам бассейн представлял собой длинный узкий проём с высоким потолком. Кто бы ни занимался интерьером, он выбрал элитную цветовую гамму в стиле «Владений Смерти»: всё в сером граните с отделкой цвета слоновой кости и полы из чёрного мрамора. В бассейне трое обнажённых белых мужчин перебрасывали мяч. Все они были заметно мускулистыми — в той хорошо откормленной манере, которая свойственна американцам, если они всерьёз берутся за тренировки. Ещё один мужчина, тоже белый и обнажённый, сидел на одном из бесполезных пурпурных шезлонгов и подбадривал своих друзей. Его правое предплечье было обмотано белым полотенцем и намертво зафиксировано парой шлёпанцев вместо шины. Боли он, похоже, вообще не чувствовал.

Американцы остановились сразу же, как только увидели нас с Гулид, а затем все как один повернулись к женщине на другом шезлонге. Не знаю, ожидал ли я увидеть боевую раскраску или копья, или даже платье из мусорного пакета — но это была просто Леди Тай в дизайнерских джинсах и кремовом джемпере от «Арран», слегка испачканном травой на левом рукаве. Она смотрела на нас поверх совершенно бесполезных солнцезащитных очков, а её телефон играл то, что я теперь узнал как The Day the World Turned Day-Glo группы X-Ray Specs.

Она небрежно махнула рукой парням в бассейне, и они вернулись к своей игре.

— Что случилось? — спросил я.

Леди Тай приподнялась на локте, чтобы с еще большим высокомерием смерить нас взглядом.

— Я пыталась убить этого ублюдка Чорли, когда меня прервали.

— Вы собирались убить Мартина Чорли? — переспросила Гулид.

— Разве я так сказала? — ответила Леди Тай. — Я имела в виду, конечно же, что собиралась обсудить его недавние действия в спокойной и деловой манере. Я просто спускалась по лестнице, когда на меня напал этот отряд головорезов. — Она махнула рукой в сторону мужчины со сломанной рукой. — А вот это не я.

Конечно, мы это знали, но полиция никогда не упускает психологического преимущества.

— Надеюсь, больше ничего не случилось? — сказал я.

— С ними всё в порядке, — ответила она. — На самом деле это, наверное, их первый шанс расслабиться с тех пор, как они сюда попали.

На такой глубине отголоски идущего наверху боя до меня не долетали, но я понимал, что время поджимает. Я сказал ей, что нам нужно очистить территорию. Она только рассмеялась.

— Ты знаешь правила, — сказала она. — Придётся подождать, пока действие не пройдёт само — тогда можешь делать с ними что хочешь.

Это было неписаное и подозрительно добровольное правило относительногламура: если ты лишил кого-то свободы воли — ты отвечаешь за него до тех пор, пока она не вернётся. Беверли говорила, это какloco parentis— временная опека. И это если исходить из предположения, что действие на самом деле пройдет, а жертва не начнет перестраивать всю свою жизнь вокруг нового объекта поклонения. Некоторые люди казались куда более восприимчивыми, чем остальные. Когда-нибудь нам, наверное, придется открывать для них группу поддержки.

Должно быть, по моему лицу что-то промелькнула, потому что леди Тай велела мне расслабиться.

— Я не моя сестра, — заявила она. — У меня есть самоконтроль. Через пару часов они снова станут прежними стопроцентными американцами.

Как будто всей той истории с фонтаном и цветами никогда и не было.

***

Гулид вернулась за Стефанопулос, а я прокрался вниз по лестнице к гаражу. Разделяться во время операции категорически нельзя, но иногда просто нет выбора. Наверняка блондинки-подростки в фильмах ужасов думают точно так же.

Неважно, будь то грубо построенный на скорую руку хлам или дорогущие кондиционируемые конюшни с модной подсветкой — подземные парковки всегда пахнут одинаково. Сырым цементом, краской и летучими углеводородами. Различие только в том, пахнет ли ещё и мочой. Неудивительно, что на парковке под «Уан Гайд-Парк» не оказалось ни пятен мочи в тёмных углах, ни даже самих тёмных углов, где загулявший допоздна парень мог бы по-быстрому отлить в случае крайней нужды.

Собственно гараж занимал два уровня, но я направлялся на самый нижний, поскольку именно там располагались парковочные места (именно во множественном числе, ведь чем больше квартира, тем больше мест тебе полагается), закреплённые за Мартином Чорли. Там же находилась и его личная кладовая. Потому что хотя специалисты по поиску улик уже осматривали её во время первоначального расследования, они не знали, что искать.

Лестница, по которой я спускался, была предназначена для нежных стоп местных жильцов, а потому щеголяла подступёнками из чёрного мрамора и бессмысленными картинами, развешанными через равные промежутки. На нижней площадке красовалась массивная противопожарная дверь, покрытая шпоном под чёрным рояльным лаком. В нормальном, паршивом паркинге на ней были бы хоть какие-то засаленные вертикальные смотровые окошки, но только не здесь. Я замер, гадая, кто же там, с той стороны.

Я остановился и попытался очистить разум. Сверхъестественное создаёт возмущение в мире. Все это чувствуют, главное — отличить его от случайного шума, мыслей, воспоминаний и ложных сигналов, что постоянно

А, может, и нет. Потому что это было бы жутко.

Сверху никто не дрался — по крайней мере, не магией. Но за противопожарной дверью я ощущал лёгкое покалывание, будто мышиные коготки скреблись в обшивке материального мира. Это был не Мартин Чорли. Я знаю егосигнаре— острую, как опасная бритва. Это было что-то более знакомое, словно эхо собственного голоса.

Лесли.

Вопрос был в том, ждет ли она, что я войду в эту дверь? Если я ворвусь прямо сейчас, то, возможно, сумею застать её врасплох, пока она сосредоточена на том, чем бы она там ни занималась. Или она специально создаёт этот фон, чтобы заманить меня.

Или, решил я, я опять всё усложняю.

Я толкнул противопожарную дверь и шагнул вглубь гаража.

Напротив располагались двери лифта, а справа виднелся проход. Я почувствовал запах старого бензина и свежего угарного газа. От чистых бетонных стен эхом отдавался периодический металлический скрежет — это Лесли с помощьюимпеллометодично вырывала двери машин. Я укрылся за выступом разделительной стены и попытался определить, откуда доносится этот шум.

Определив, что шум доносится слева, я осторожно выглянул из укрытия.

На противоположной стороне гаража тянулся длинный ряд парковочных мест, каждое из которых занимали пара тонн высокостатусного металла. В основном это были «челсийские тракторы», разбавленные тачками парней в кризисе среднего возраста, включая «Астон Мартин Ванквиш Воланте», от которого я и сам бы не отказался. А в двух третях пути по этому ряду, практически спрятанное за самым настоящим белым «Хаммером», стояло уродливое красное «Рено» Рейнарда Фоссмана.

Судя по трем машинам с распахнутыми дверями — из багажника одной все еще шел дым, — Лесли методично продвигалась по ряду. В данный момент она стояла ко мне спиной, с мясом выдирая заднюю дверь «Ягуара F-Pace»

Не думаю, что она вела бы себя так беспечно, подставляя тыл, если бы работала в одиночку, поэтому я рискнул снова высунуться, чтобы быстро осмотреться по сторонам. Никого не было видно, но я всё равно начал пятиться обратно к противопожарной двери и лестнице.

Я рассудил так: что раз уж мы в подвале, а все возможные выходы у нас перекрыты, то отступить и дождаться подкрепления — не такая уж плохая мысль. Вот только еще бы Найтингейл поскорее покончил со своими делами наверху.

Я уловил движение краем глаза и инстинктивно отпрыгнул влево — и внезапно обнаружил себя лежащим на спине. В ушах звенело, а круглый белый светильник на потолке прямо надо мной пугающе расплывался и снова фокусировался. В полиции не положено валяться на работе, поэтому я попытался перекатиться, но едва сдвинулся с места, как удар в грудь снова пригвоздил меня к полу.

— Лежи смирно, — сказала Лесли откуда-то вне поля зрения. — Или Мартин начнёт ломать тебе рёбра.

— Она любит выставлять меня гангстером, да? — сказал Мартин Чорли.

Его голос доносился с противоположной стороны паркинга. Должно быть, он только что спустился по восточной служебной лестнице. Я услышал его шаги: он прошел мимо меня, направляясь к Лесли. Он был слишком благоразумен, и не стал подходить ближе, рискуя подставиться под удар, но я так и чувствовал, как ему хотелось посмотреть на меня сверху вниз.

— Нужно поторопиться, — сказал он Лесли. — Я оставил за собой цепочку неприятных сюрпризов, но он недолго будет осторожничать.

Что-то — судя по всему, ещё одноимпелло— потащило меня по бетону и я услышал стук: мой посох волочился за мной на ремешке вокруг запястья. Мы оба оказались посреди проезда — настил был странно тёплым под ладонями.

Я потянулся к рукояти посоха, но его вырвали. Ремешок больно врезался в запястье и ладонь, а потом лопнул с резким щелчком. Это явно было заклинание: обычный ремень оторвал бы мне руку по запястье, прежде чем порвался бы.

— Что это? — спросил Мартин Чорли. — А, да. Настоящий армейский боевой посох. Сейчас таких не встретишь. Интересно, заряжен ли он?

— Я бы не трогала, — сказала Лесли. — Наверняка ловушка.

Какая хорошая идея, подумал я. Надо добавить это в список.

Очередной грохот — мой жезл отпихнули ногой или отбросили заклинанием с проезда, и, судя по внезапному эху, он укатился под стоящую рядом машину.

Отлично, подумал я. В конце концов оказался полезен, да?

— Ты нашла Рейнарда? — спросила Лесли.

— Нет, — сказал Мартин Чорли. — Скользкий мелкий засранец. Надеюсь, он наткнётся на Найтингейла или бобби и его пристрелят.

Я рискнул медленно повернуть голову, чтобы попытаться определить их местоположение. Он стоял метрах в трёх-четырёх от меня посреди проезда. На нём был сшитый на заказ современный костюм в тонкую полоску цвета древесного угля. Он стоял, слегка расставив ноги для равновесия, руки свободно опущены — готов к действию. Я с удовлетворением отметил: безупречный стиль пиджака был нарушен диагональным следом от ожога от плеча до талии, а брюки от бедер и ниже промокли насквозь — очевидно, Найтингейл преподал ему урок по подбору стиля рабочего гардероба.

Лесли была справа от него и продолжала обыскивать машины. Отсюда мне не было видно «Рено», но белый «Хаммер», за которым оно пряталось, на полметра выступал за линию разметки. Она продолжала проверять каждую машину по очереди: обходила сзади, взламывала замок багажника заклинанием, быстро осматривала салон и пространство для ног — чтобы убедиться, что ничего не спрятано. На каждую машину уходило около тридцати секунд вместе с ходьбой.

— Ну а кроме лица-то что? — сказал я. — Почему ты работаешь с этим типом?

Лесли проигнорировала меня, но вопрос явно задел Мартина Чорли.

— Потому что она — настоящему англичанка.

— А я нет?

— Нет, — сказал он. — Не то чтобы я тебя за это виню, пойми. Твою мать наверняка просто заманили сюда, чтобы заткнуть какую-нибудь дыру в системе здравоохранения, водить автобус или делать другую работу, для которой никчемный местный рабочий класс оказался неспособен.

Или, подумал я, потому что она была без ума от джаза и не смогла достать билет в Нью-Йорк. Он, должно быть, кое-что знал о моей семье. Я был уверен, что он наводил обо мне справки и наверняка расспрашивал Лесли, что ей известно. Моя

А может, он считал, что быть фанаткой джаза — это удел только молодых белых женщин, или, что ещё вероятнее, ему просто было лень увязать имеющиеся сведения в адекватную картину. И слава богу, потому что если бы он это сделал, то знал бы про «Рено», который стоял шестым в ряду от того места, где сейчас находилась Лесли и аккуратно, с треском вскрывала двери довольно аппетитного серебристого «Порше».

— Но Лесли — настоящая британка, — сказал Мартин Чорли, который, как я понял, ждал подобного слушателя годами. — Та чудесная смесь романо-кельтов и англосаксов с примесью датчан и щепоткой норманнской крови. Счастливое племя, покорившее мир и способное сделать это снова, если все их дети будут добры и естественны.

— Генрих Пятый, — сказал я. — Вы сейчас выдаете ту часть, где Дерек Джекоби представляет предателей.

— Было время, когда монархия значила нечто большее, чем чаепития и секс-скандалы, — отозвался Мартин Чорли. — До Саксен-Кобургов, до Тюдоров или кого угодно, о ком сняли мини-сериал на американском ТВ.

— Альфред Великий? — спросил я.

— Я всегда считал, что для парня из трущоб ты подозрительно хорошо образован, — сказал он.

— Что тут скажешь? В детстве я пересмотрел кучу выпусков «Команды времени».

— Это не настоящая археология, — отрезал Мартин Чорли. — Поговори с любым нормальным профессиональным археологом, и он тебе скажет, что «Команда времени» — это курам на смех.

— Вы многих археологов знаете? — спросил я.

— Я много читал, — сказал он, внезапно став уклончивым, что сразу меня насторожило.

— Какой ваш любимый период? — спросил я.

— А твой? — ответил он вопросом на вопрос.

— Мне нравятся римляне.

— Ты же полицейский, — сказал Мартин Чорли. — Конечно, тебе нравится системная и официально одобренная жестокость.

На самом деле, подумал я, мне нравились их тёплые полы и регулярные бани.

— Мне нравятся Тёмные века, — сказал Мартин Чорли, перекатывая слоги во рту. — Когда человек мог сам стать мифом.

Я мог бы болтать об археологии и викторианском романтизме весь день, но увы, работа должна была быть на первом месте. Поэтому пока я позволял Мартину Чорли разглагольствовать, я кое-что для него готовил.

Любой может почувствовать, когда кто-то творит магию рядом с ним — если знает, на что обращать внимание. На самом деле невозможно обучиться магии без того, чтобы кто-то сперва не продемонстрировал тебеформы. С самого начала я задумывался: могут ли одниформыбыть «громче» других? Провести такой эксперимент несложно. На этот раз Найтингейл не стал возражать — отчасти потому, что умение считыватьформыслужит ключом к победе в магической дуэли. Но главным образом, как мне кажется, потому, что это заставляло меня отрабатывать стабильность эффекта, на которую он прямо-таки молится.

Так мы выяснили: громкие эффектные заклинания вродеимпеллоили файрбола можно почувствовать метров за десять. Обычные световые эффекты или щиты — с двух-трёх метров, а вот некоторые вариациилюкс, особенно те, что сдвигают длину волны в инфракрасную область, ощущаются менее чем за метр. Так что пока Мартин Чорли тешил свою странную потребность изливать мне душу, я медленно и осторожно создал маленький невидимый тепловой шар, которому еще предстояло получить название, и подтолкнул его к ближайшему разбрызгивателю.

Система была топовой: реакция последовала почти мгновенно.

Хорошая спринклерная система работает за счет силы тяжести. Вода поступает из огромного бака, установленного настолько высоко, насколько это возможно, и когда клапаны на распылителях срабатывают, она устремляется вниз. Это надежная система с минимумом движущихся деталей, где нет никаких насосов, способных отказать в самый неподходящий момент. И вода будет лить до тех пор, пока резервуар полностью не опустеет.

Я это знал, а судя по недовольному выражению лица Мартина Чорли — он тоже.

Хотелось бы сказать, что у меня был план на случай такого развития событий, но я бы соврал.

Я воспользовался суматохой и занял чуть более выгодную позицию: ладони на настиле, готовясь перекатиться и встать, но Мартин Чорли не был настолько отвлечён.

— А вот и нет, — сказал он. — Лицом вниз, руки на голову.

Я подчинился и сцепил пальцы в замок на мокром затылке. Когда тебе угрожают, ты, как правило, предельно внимателен. Именно поэтому я смотрел в нужную сторону, когда из-за дальнего угла парковки, с заносом на повороте, выкатила «Тесла-S» и рванула прямо к нам.

Сначала она просто возникла, словно серебристый силуэт, безмолвно вырастающий среди искусственного дождя. Я было решил, что кто-то ещё творит заклинание. Но затем я разглядел характерную решетку радиатора, похожую на хмурый смайлик, и понял, что именно неслось в нашу сторону.

Вы удивитесь тому, как быстро можно вскочить на ноги в такой ситуации. Я даже не стал выпрямляться полностью. На четвереньках я метнулся вбок, точь-в-точь как шимпанзе. Мне хочется верить, что если бы наши далёкие предки наблюдали за мной с небесных саванн — они бы поставили мне высший балл за скорость и ловкость, но не за стиль, стоит признать.

— Не так быстро! — сказал Мартин Чорли, прежде чем понял, что что-то происходит у него за спиной.

Он крутанулся на месте, чтобы посмотреть назад, и это едва не стало последним, что он сделал в жизни. Кажется, он успел выставить какой-то барьер перед тем, как «Тесла» его сбила, — и я абсолютно уверен, что водитель скорректировал курс, чтобы протаранить его на полной скорости. На водительском сиденье я мельком заметил копну рыжих волос — причем с левой стороны, так что машина была импортной, — и сообразил, что Рейнард Фоссман благоразумно решил нанести упреждающий удар.

Я полностью понимал его логику: если идёшь против Безликого — надо быть уверенным, что он упадёт после первого удара. Впрочем, это не помешало бы нам предъявить Рейнарду обвинение в покушении на убийство — если бы мы смогли это доказать.

Лесли показалась из-за ряда машин — ей оставалось проверить всего одну до белого «Хаммера» — и бросила взгляд вдоль парковки в тот момент, когда «Тесла» врезалась в дальнюю стену. Из-за стены падающей воды грохот удара прозвучал на удивление глухо.

Лесли повернулась и нахмурилась, глядя на меня.

— Что ты опять

Я сберёг дыхание для прыжка в сторону, метнувшись в щель между красным «Мерседесом» и тёмно-зелёным «Ренж Ровером», где из-за заднего колеса едва виднелся мой посох.

Я почувствовал, как Лесли начала творить заклинание, но прежде чем она успела его завершить, из пелены падающей воды выскочил Рейнард и прыгнул ей на спину. Я попытался сменить направление, но поскользнулся на мокром асфальте и ударился лицом о «Ренж Ровер». Мне удалось сползти по борту, будто так и было задумано, и подхватить свой посох.

Рейнард словно обезумел: его бордовая рубашка превратилась в рваные лохмотья, обнажив густой рыжий мех на спине и плечах. Он обхватил Лесли ногами за талию, левой обвил её шею, а правой колотил по голове. Он рычал, губы оттопырились, обнажая зубы — на мгновение мне показалось, будто у него начинает отрастать морда и я сейчас впервые в жизни своими глазами увижу превращение оборотня.

Тем не менее, науке пришлось подождать. Я направил свой посох, дерево загудело под ладонью, и я уложил эту парочку на пол. Лесли извернулась при падении, сбросив Рейнарда на спину. Ни один из них не собирался разлеживаться, так что я держал наготове следующее заклинание. Но прежде чем я успел его применить, Рейнард перекатился через плечи и прыжком вскочил на ноги. Лесли поднималась медленнее, и она по-прежнему оставалась моей главной целью, поэтому я сбил её с ног еще раз.

Она выругалась, перекатилась, и я потерял Рейнарда из виду, пытаясь сократить дистанцию с ней.

В этот момент я услышал крик Найтингейла:

— Ложись!

Я тут же рухнул лицом вниз.

Я заметил это только благодаря дождю из спринклеров. В воздухе вращалась оптическая линза — круглая пила трёх метров в диаметре, сверху разлетались капли. Даже когда я падал, я видел, как она горизонтально срезала переднюю часть Humvee. Она была невероятно быстрой. Я едва успел прижаться щекой к бетону до того, как она пронеслась надо мной с треском рвущейся ткани. Я поднял голову: Лесли тоже лежала. Я заметил это только благодаря льющейся из спринклеров воде. Это было похоже на линзу — оптическое искажение, бешено вращающееся в воздухе, словно циркулярная пила трех метров в диаметре, с верхушки которой разлетались брызги. Я уже падал, когда увидел, как она горизонтально срезала переднюю часть «Хаммера». Скорость была бешеная. Я едва успел ткнуться лицом в бетон, как она пронеслась надо мной с треском рвущейся ткани. Я поднял голову и увидел, что Лесли тоже лежит.

— Лежать! — крикнул Найтингейл, когда у меня за спиной прямо над головой что-то пронеслось зигзагом со звуком, похожим на жужжание колибри… колибри, которые весили двадцать килограмм и питались крысами.

Вторая и третья «сверхколибри» промчались слева и справа от меня. Одну мне даже удалось разглядеть: она напоминала буровую головку из серебряных снежинок. Что бы ни происходило при попадании в цель — радости это не сулило. Я решил последовать совету и, распластавшись по полу, пополз к Лесли, которая резво пробиралась в сторону спасительного «Хаммера»

— В укрытие! — заорал Найтингейл, что лишний раз доказывает: великие умы мыслят одинаково. К Лесли это, очевидно, тоже относилось, потому что она вскочила на ноги одновременно со мной. А вот к Гулид — нет: она вылетела из стены дождя и сбила Лесли с ног, впечатав её в просвет между машинами.

Я успел юркнуть между «БМВ» пятой серии и «Ягуар XJ» — рыночную стоимость которого Лесли недавно снизила, вырвав двери — за мгновение до того, как кусок потолка рухнул туда, где я только что лежал.

Я заглянул через окна «БМВ» и увидел, как Гулид сцепилась с Лесли на другой стороне. Рисковать и соваться в простреливаемую зону на проезде я не стал, поэтому неуклюже перелез через багажник и успел увидеть, как Гулид резко мотнула головой и нанесла такой смачный «глазговский поцелуй», каких не видывали и в самом Национальном клубе в Килбёрне. Лесли отшатнулась, схватившись за нос и прежде чем она пришла в себя, Гулид развернула её и взяла взяла правую руку в локтевой замок, а я, следуя славным традициям столичной полиции, навалился следом. Уверен, если бы Лесли было время подумать, она бы это одобрила.

Я подсёк ей ноги. Она упала лицом вниз, а я сорвал с пояса скоростные наручники. Это было не так-то просто — одной рукой я держал посох. Я успел защёлкнуть только одно запястье, когда белый «Хаммер» дёрнулся на полметра и прижал нас к борту «БМВ».

— Боже, Питер, — прохрипела Лесли. — Почему ты такой неуклюжий с наручниками?

И она ударила меня локтем в пах. Было больно, но было бы гораздо больнее, если бы не защитный бандаж из моего комплекта для борьбы с массовыми беспорядками. Меня уже били по яйцам, а я стараюсь учиться на ошибках.

«Хаммер» снова дёрнулся. Нас бы раздавило, если бы не его высокий клиренс — все трое смогли проскользнуть под ним.

— Деньмо! — сказала Лесли. — Он сматывается!

Я проследила за её взглядом и увидел пару ног: кто-то забирался в «Рено» Рейнарда. Это был он сам — я узнал его узкие хипстерские джинсы, когда он влезал через пассажирскую дверь. Двигатель завёлся: в этой машине нет сложной электроники — и машина начала выезжать с парковочного места.

— И куда он, по-твоему, собрался? — спросила Гулид.

Это был хороший вопрос, потому что выхода на поверхность не было. Только два автомобильных подъёмника, а они были заблокированы.

Лесли заёрзала. Я пытался ухватить её за второе запястье, когда её выдернуло из-под «Хаммера» на проезд. Поскольку мы с Гулид держались за неё, нас потащило следом.

Спринклеры наконец-то утихли, оставив после себя холодное, скользкое от влаги покрытие и воздух, насквозь пропитанный запахом затхлой воды. Я заметил, что в некоторых парковочных карманах и у входа к лифтам натекли приличные лужи. Тот, кто укладывал это симпатичное полимерное покрытие, явно сэкономил на дренажной системе.

Нам открылся отличный вид на «Рено», который, набирая ход, промчался мимо нас к дальней стороне парковки. И столь же отличный вид на его капот, когда тот взорвался, усторгнув огненный шар. Прямо как в кино, и как они никогда не делают в реальной жизни. Машина протащилась еще пару метров и со скрежетом остановилась. Из развороченного переда повалил маслянистый дым и, будь в системе хоть капля воды, сейчас самое время было сработать спринклерам.

Лесли брыкалась и извивалась, но мы с Гулид,

Задняя дверь «Рено» распахнулась сама собой, и пара ящиков для хранения — точно таких же, какие мы видели в «Каштановом дереве», — вывалилась из нее, подпрыгнув на мокром асфальте. Лесли рванулась было вперед, но тут же отпрянула: Гулид брызнула ей в лицо из перцового баллончика.

— Сахра! — закашлялась она.

В неподвижном воздухе подземноц парковки дым быстро закручивался прямо у нас над головами. По словам Фрэнка Кэффри, примерно треть смертей на пожаре происходит из-за отравления дымом. Он профессионал, ему виднее. Я хотел выбраться из этого подвала. К счастью, того же хотела и Гулид.

— На лестницу! — крикнула она, и мы, не отпуская Лесли, поползли в сторону атриума, где были лифты и лестничные пролеты. А еще я думал о тех славных толстых противопожарных дверях и о высокой вероятности того, что где-то неподалеку нас ждет Стефанопулос — с чаем, сочувствием и первой помощью.

Лесли не желала сотрудничать.

Она как-то ухитрилась перекатиться боком прямо через мою спину, вырвала скоростные наручники из моей левой руки и с размаху въехала локтем мне в лицо, так что я приложился черепом о землю. После этого я добрых полчаса — хотя на деле прошло секунд десять — не годился ни в люди, ни в констебли. К тому времени дым опустился до самого пола. Я пришел в себя — Лесли исчезла, а Гулид пыталась тащить меня туда, где, по её расчетам, должна была находиться лестница.

Видимость была не дальше чем на полметра, и каждый вдох обжигал горло. Я уже начал не на шутку паниковать, как вдруг почувствовал запах пыли, сандалового дерева и чего-то, что могло быть горячим ветром пустыни — а могло и просто жаром от горящей в нескольких метрах машины. Затем дым разошелся в стороны, словно Красное море, и леди Хелена невозмутимо прошествовала мимо нас по стремительно растущему коридору чистого воздуха прямиком к «Рено». Она подняла правую руку, сжала её в кулак, и пламя, пожиравшее моторный отсек, мгновенно погасло.

Вот этому заклинанию я определённо хотел научиться.

Мы с Гулид воспользовались свежим воздухом и поднялись на ноги — и тут же закашлялись. Я был так занят попыткой выкашлять лёгкие, что не последовал за леди Хеленой к задней части «Рено». Один из контейнеров был открыт и лежал на боку, она присела и стала перебирать рассыпавшиеся рукописи и пластиковые папки.

Через пару минут я отдышался достаточно, чтобы спросить: не видела ли она Найтингейла?

Она не прерывая поиски просто пожала плечами.

— Кажется, я с ним дралась в какой-то момент. — сказала она, — Всё стало довольно запутанно. Ага!

Она выпрямилась, победоносно потрясая свертком размером с большую семейную пачку кукурузных хлопьев из «Сейнсбериз».

— Значит, я всё-таки не совсем зря потратила время, — обронила она и неторопливо прошла мимо меня обратно к лестнице. — Если вы хотите остановить нашего друга мистера Чорли, я бы поставила на то, что он попытается прорваться через автомобильные подъёмники.

Я на мгновение задумался, не арестовать ли её? Гулид поймала мой взгляд, готовая последовать моему примеру, но я покачал головой. Огонь погас и дыма больше не становилось, но плотная мгла оставалась ядовитой, а долго расчитывать на заклинание леди Хелены мы не могли. Поэтому мы с Гулид собрали рассыпанные трофеи, сложили их обратно в контейнер и отнесли его вместе с тем, у которого крышка осталась на месте, к лестничной клетке.

Там мы нашли Стефанопулос и группу раздражённых пожарных в дыхательных аппаратах. Она хотела знать: можно ли пускать пожарных в гараж — свободен ли он от «Сокола». Но я не мог ей этого гарантировать. Полчаса ушло на то, чтобы найти Найтингейла: он гнался за Мартином Чорли через свежую дыру в подъёмнике для машин, но не рискнул продолжать погоню за пределами охраняемого периметра.

— Слишком высок риск жертв среди гражданского населения, — объяснил он позже.

Стефанопулос выглядела недовольной.

— Не сказать чтобы мы покрыли себя неувядающей славой, — процедила она.

— С другой стороны, — вставила Гулид, — Мы все живы.

— Это пока комиссар не увидит счет за причиненный ущерб, — отрезала Стефанопулос.

16. Рад знакомству

И всё закончилось так, как обычно заканчиваются полицейские операции, не с грохотом и взрывами, а нашими стонами над бумагами. По крайней мере, так было бы для меня и Гулид, если бы нас не отправили в Больницу Университетского колледжа, где мы жадно глотали кислород и старались не слушать доктора Валида, который расписывал нам такие термины, как «гипоксия тканей», в куда больших подробностях, чем нам обоим хотелось бы. К счастью, лечение подействовало быстро, и на ночь нас оставлять не стали. Заскочила Беверли — вроде как составить мне компанию, но в итоге, как обычно, большую часть времени проторчала в боксе у Гулид, сплетничая — причем даже не обо мне. Моя мама приехала с с передачкой, которую я уплетал одной рукой, а отбиваясь другой от Бев, Гулид и Найтингейла. Когда нас наконец выписали, Беверли отвезла меня к себе на своей унылой малютке «Киа», и мы разделили сначала ванну, а потом и постель.

На следующее утро Найтингейл забрал меня от Бев на «Ягуаре», чтобы ввести в курс дела по дороге в участок Белгравия. Мне предстояло возглавить координацию по линии «Сокола» в охоте на Мартина Чорли и Лесли Мэй, пока сам он вернется в Безумство, чтобы наконец-то отоспаться.

— А он едва не достал меня, знаешь ли, — сказал Найтингейл. — Он установил в квартире наверху несколько мин и пытался заманить меня в зону поражения.

К счастью, Найтингейл ещё помнил уроки, полученные в боях с немцами.

— Они были мастерами комбинировать обычное оружие с магическим, — сказал он. — Никогда не знаешь, столкнёшься с файерболом или с «Панцерфаустом».

Мартин Чорли был умён и безжалостен, но отсутствие боевого опыта сыграло против него.

— Подорвал первое устройство чуть раньше времени, — сказал Найтингейл. — Как только я был предупреждён, оставалось только внимательно смотреть под ноги.

Это объясняло, почему он так долго добирался до подвала. Иначе и Мартин Чорли, и Лесли сейчас наслаждались бы простой элегантностью наших магоустойчивых камер.

То, что им обоим удалось уйти, было главным провалом всей

Было бы ещё лучше, если бы у нас на руках был сам Мартин Чорли или хотя бы Лесли Мэй — впрочем, у нас был Рейнард Фоссман, которого Управление по борьбе с терроризмом держали в Паддингтоне по антитеррористическому законодательству, прямо через коридор от американцев Леди Тай. Я знаю, Сивелл с удовольствием арестовал бы и Леди Хелену, и Кэролайн — хотя бы из принципа, — но Найтингейл выступил против этого даже после того, как мы выяснили, что они сбежали с рукописью Magni Operis Principia Chemica, «Химические принципы Великого Делания».

Найтингейл казался удивительно спокойным по поводу того, что Леди Хелена умыкнула «Третий принцип», учитывая, скольких хлопот он нам стоил. Постмартин за подобные преступления против науки с радостью приговорил бы их к пожизненным каторжным работам, но Найтингейл лишь улыбнулся и сказал, что они, вероятно, лучше справятся с задачей его истолкования.

— Я никогда не был силен в академических изысканиях, И даже если бы у тебя было время, твоей латыни всё равно не хватило бы.

— Большое спасибо, — сязвил я.

— Говоря как человек, которому пришлось заучивать большие куски «Второго Принципа», могу с уверенностью сказать: ты ничего не теряешь. В любом случае, хотя Леди Хелена, без сомнения, блестяще справится с раскрытием его секретов, я полагаю, что полагаться на мудрость предков, если можно так выразиться — это ошибка. — Найтингейл криво усмехнулся — я никогда раньше не видел у него такой улыбки — он вдруг показался мне четырнадцатилетним мальчишкой. Внезапно я увидел, как он стоит на спортивных полях Кастербрука, засунув руки в карманы и лихо заломив школьную кепку, и смотрит в будущее, где его не тревожит ничего, кроме парочки мировых войн, атомных бомб и потери всего, что было ему дорого.

— В любом случае, я думаю, что Леди Хелена смотрит в прошлое, а я предпочитаю смотреть в будущее, — сказал он. — Уверен, если она что-то действительно важное обнаружит, то будет только рада поделиться.

Я выразил определённые сомнения на этот счёт, но Найтингейл заметил: Леди Хелена вернулась к себе в Монтгомеришир, если нам понадобится книга — всегда можем съездить и попросить одолжить этот чёртов том.

— И посмотреть, научилась ли её дочь летать, — добавил Найтингейл.

Я спросил про «Феррари GTO» Мартина Чорли. Найтингейл ответил, что машина временно конфискована.

— Почему ты спрашиваешь?

— Думал, её могут выставить на аукцион.

— И ты собирался участвовать?

— Да так, просто мысль пришла.

— Увы! — сказал Найтингейл. — Эта машина никогда не будет продана.

— О…

— Нет! — сказал он. — Согласно условиям соглашения, я объявил её «магическим устройством». По крайней мере до тех пор, пока не сможем признать её безопасной для обычного использования.

И он припрятал её в каретном сарае, там где раньше стоял Оранжевый «асбо».

— Как вы думаете, как долго это может продлится?

— Ну... такая оценка может занять значительное время. — сказал Найтингейл. — Особенно учитывая нашу нынешнюю загруженность.

— Мы же не будем срезать углы, правда?

— Это было бы безответственно! — сказал он.

— Уважуха! — сказал я и поднял кулак. Найтингейл секунду буравил его взглядом, после чего поднял свой кулак и стукнул о мой.

***

В течение следующих нескольких дней стало ясно: Мартин Чорли и Лесли Мэй залегли на дно. Мы всегда предполагали, что у него есть ресурсы помимо «Каунти Гард» и связанных с ней компаний. Сиволл подозревает связи с организованной преступностью, нелегальными перевозчиками людей и тому подобной публикой. А я — связи на самой тёмной стороне деми-монда.

Несмотря на утверждение Найтингейла о том, что в душе он обычный преступник, мне кажется, что тут есть что-то большее. В нём было что-то от фанатика. Я уверен, что у него есть план... Жаль только, я не знаю какой.

Зато мы взяли Рейнарда и предъявили ему целый букет обвинений — от сопротивления аресту до хранения краденого. Правда, мы не очень-то давим на Королевскую прокурорскую службу по этому делу. Нам не нужно сажать нашего лиса в тюрьму. Мы хотим видеть его на свободе — пусть будет ходячим громоотводом.

Как я и обещал Беверли, я помог Максиму установить на её участке реки несколько зигзагообразных волнорезов. По словам Бев, идея заключалась в том, чтобы разбить течение и постепенно размыть берега, придав им более естественную форму.

— Я думал, тебе нравится быстрое течение? — спросил я вечером.

— Дело не в скорости, — сказала она между вдохами. — А в том, как оно течёт.

Фиби и Оливия присоединились к Беверли на берегу, чтобы посмотреть, как мы работаем, а потом мы устроили слегка влажный пикник под защитой плакучей ивы. Оливия сказала, что, по её мнению, мама, возможно, немного меня простила или, по крайней мере, перестала хмуриться всякий раз, когда всплывает моё имя. Когда они ушли, я поймал себя на том, что смотрю им вслед — они шли, держась за руки, — и задумался, каково это — иметь детей. Когда уже прошли подгузники и трёхколёсный велосипед. Фиби и Оливия присоединились к Беверли на берегу, чтобы понаблюдать за нашей работой, а потом мы устроили слегка мокрый пикник под защитой плакучей ивы. Оливия обмолвилась, что её мама, кажется, немного меня простила — ну, или, по крайней мере, перестала хмуриться всякий раз, когда всплывает моё имя. Когда они ушли, я поймал себя на том, что смотрю им вслед — они шли, держась за руки, — и думаю, каково это вообще — иметь детей? Ну, когда период подгузников и трехколесных велосипедов уже миновал.

Я обернулся и увидел, что Беверли наблюдает за мной.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказала она и отвезла меня домой.

***

Помните, я упоминал про бумажную работу? У нас ушло несколько дней только на то, чтобы собрать все материалы воедино, и заместитель помощника комиссара Фолсом, который нагрянул к нам с проверкой в сопровождении остальных членов Комитета по охоте на тигров, отнюдь не помогал. Поэтому я не особо удивился, когда леди Тай попросила меня заскочить к ней.

— В любое время в течение следующего часа было бы удобно,

Мы встретились в салун-баре «Каштанового дерева», который, по словам Леди Тай, она как раз приобретала для портфеля недвижимости своей матери. Судя по тому, что наш столик обслуживала лично управляющая и почтительно стояла рядом, пока её не отпустили, эта сделка была уже делом решённым во всех смыслах.

Леди Тай заказала бутылку красного и два бокала, но я покачал головой, когда она собралась наполнить мой.

— Это правда, что ты пишешь аналитическую записку о расширении Безумства? — спросила она сделав глоток.

— Модернизации, — ответил я, — Чтобы привести его в соответствие с задачами.

— Есть ли шанс взглянуть на предварительный вариант?

— Ты всегда была в списке заинтересованных сторон. И войдёшь в первый круг грядущих консультаций.

— Прекрати это, — сказала она.

— Прекратить что?

— Сам знаешь что.

Я пожал плечами и стал ждать, к чему всё это на самом деле велось.

— Питер, — сказала она, — нам нужно поговорить о тебе и Беверли.

— Это будет разговор со старшей сестрой? — спросил я.

— Да, боюсь, что так.

— Ты уже говорила с Беверли?

— Много раз. Но обещаю: с тобой это будет в первый и последний раз.

— Тебе не нравится, что я встречаюсь с Бев?

— Меня не смущают ни ваши встречи, ни то, чем вы занимаетесь в постели, ни то, что она продолжает посвящать тебя в тайны, к которым ты не должен быть причастен.

— Правда? К каким, например?

Леди Тай поморщилась.

— Хорошая попытка. Вы оба молоды и глупы, и ничто из того, что я скажу, вас не остановит. Но ты должен меня внимательно выслушать. Что бы ты ни думал о ваших с Беверли отношениях, они должны быть строго краткосрочными. Серьёзными им становиться нельзя. И если ты подумывал о женитьбе — это вообще не обсуждается.

— Какого чёрта?

— Я серьёзно.

Я почувствовал, что краснею.

— Ты считаешь, я ей не пара?

Леди Тай вздохнула и подняла руку.

— Кажется, у тебя сложилось впечатление, что ты мне не нравишься. Как человек — а не как чёртова помеха всему, что я пытаюсь построить последние двадцать лет. — Она замялась и снова вздохнула. — На чём я остановилась?

— Чёртова помеха.

— Слушай, так не пойдёт. Тебе надо выпить. — Леди Тай подвинула ко мне бокал и взяла бутылку. — Я не могу вести этот разговор, когда ты смотришь на меня как методистский проповедник.

— Тайберн.

Она устало посмотрела на меня и торжественно произнесла: она, Леди Тай, не связывает меня никакими обязательствами и я могу свободно принять её гостеприимство без всяких условий.

— Удовлетворён?

Я кивнул, и она налила вино.

— Ты помнишь то Рождество, когда я вытащила тебя из-под Оксфорд-Сёркус?

— Такое не забудешь.

— Вот и я об этом думала всю прошлую неделю, — сказала леди Тай.

Я отпил вино. На вкус оно было как... ну, как красное вино. Несмотря на все старания Найтингейла и Молли, дальше этого мои вкусовые рецепторы пока не продвинулись.

— После того Рождества мы с Джорджем уехали в отпуск. Стивен был в университете, а Оливию мы отправили кататься на лыжах во Французские Альпы. С семьёй Фиби, кстати говоря. — Она покачала головой. — А я еще так глупо переживала из-за этих альпийских ловеласов — вот уж кто был слеп! В общем, мы впервые с тех пор, как родились дети, поехали в отпуск вдвоём, и это было чудесно.

Я спросил, куда они ездили.

— На Барбадос, — сказала она. — Я довольно хорошо знаю Остров — он был на стажировке в Оксфорде, когда я там училась.

Я отпил ещё вина, пока до меня доходил смысл сказанного. Мне ужасно хотелось спросить, каким Остров был как человек. Правда хотелось. Но иногда даже мне приходится сохранять концентрацию. Не говоря уже о том, что от человека, который читал Макиавелли в оригинале на итальянском, подсознательно ждёшь попытки отвлечь тебя — пусть даже чисто по привычке.

— Значит, вы хорошо провели время?

— Когда я вернулась, мне казалось, что мне снова двадцать.

У меня появилось ужасное предчувствие насчёт того, что будет дальше.

— Ты молод, в меру подтянут и недурен собой, так что реальность старения до тебя еще не дошла. Когда стареешь, гравитация начинает брать свое, особенно если ты женщина, и особенно если у тебя двое детей, и ты их кормила грудью.

Должно быть, я слегка поёжился: она рассмеялась.

— Я не говорю, что они отвисли до талии. Скажем так, загорать на пляже топлес я бы не стала. Тебя это правда смущает? Я пугаю тебя мыслями о моих старушечьих сиськах?

Она определённо издевалась.

— Честно говоря... — сказал я, потому что иногда людям хочется капельку искренности, — Да. Немного.

— Отлично. А ещё есть растяжки, родинки, эти странные складки кожи и целлюлит — не будем забывать про целлюлит! С этим ничего нельзя поделать, и если ты разумный человек, то учишься чувствовать себя комфортно в собственном теле.

— Ты чувствуешь?

— Я так думала... Пока мы не начали собираться на наш заключительный ужин на острове. я решила втиснуться в своё дежурное маленькое чёрное платье. Я как раз распихивала всё, что нужно, по своим местам, когда Джордж посмотрел на меня и сказал: «Слушай, нам стоит делать так каждый год! Похоже, это идёт тебе на пользу». Звучит нескромно, но я чувствовала себя чертовски сексуальной, в тот момент, поэтому я, покачивая бёдрами, подошла к зеркалу и обнаружила, что на меня из него смотрит моя двадцатипятилетняя копия.

— Ты действительно физически изменилась? — спросил я.

— Я закрылсь в ванной и хорошенько себя ощупала, — сказала Тайберн. — Всё было настоящим.

— Ты ведь должна была понимать, что это возможно, — заметил я. — Взять хотя бы Оксли и Исиду.

— Питер, — сказала Тайберн. — Мне нужно, чтобы ты перестал только делать вид, что умён, а действительно был умным. Конечно, я знала об этом — разумом. Мама выглядит примерно одинаково с тех пор, как я себя помню, а есть ещё Отец Темза, который не выглядит ни на день старше свой тысячи. Но это не то же самое, что столкнуться с этим лицом к лицу. — Она покачала головой.

Я кивнул в знак понимания, но её это не

— Так что, когда мы вернулись в Лондон, я позволила себе снова стать женщиной средних лет.

— Вот так просто?

— Ну, я держалась подальше от зеркал и пересмотрела кучу выпусков «Антикварных гастролей» — это помогло.

— И как быстро всё вернулось? — спросил я.

— За пару месяцев, — ответила она. — Гусиные лапки, полные бёдра — всё как полагается.

Я подумал: довольно незаметные гусиные лапки.

— И всё просто вернулось обратно?

Леди Тай пожала плечами.

— Возможно, растяжки я себе всё-таки не вернула, — сказала она.

— Он заметил?

— Не знаю, — ответила она. — Когда вы женаты, вы привыкаете друг к другу — и на самом деле видишь только того человека, которого ожидаешь увидеть.

— Беверли может сделать себя старше? — спросил я и тут же вспомнил её сестру Никки, которой якобы девять лет и которая, по слухам, утопила человека на суше. — А Никки?

— Нет никакой инструкции, Питер, — сказала Леди Тай. — Нет группы поддержки со страницей в «Тамблер» и простым ЧаВо. Я — старшая. Это значит, что всё происходит со мной первой. Мне приходится совершать все ошибки, и первая из них — думать, что я человек и могу вести обчную человеческую жизнь.

У меня в груди похолодело. Должно быть, это отразилось на моём лице.

— Я переживу своих детей, Питер, — сказала она. — Я переживу детей своих детей. Если не случится чего-то радикально непредвиденного, я переживу всех, кого люблю, кроме своей семьи. — Она мотнула головой. — Я хочу уберечь сестру от боли — так что можешь подать на меня за это в суд.

Я не знал, что сказать, поэтому просто промолчал.

— Ты хотя бы подумаешь над тем, что я сказала?

— Кто убил снайпера? — спросил я. — Ты знаешь?

Леди Тай напряглась и сделала ещё глоток вина, прежде чем ответить вопросом на вопрос.

— У тебя есть какие-нибудь предположения?

— Думаю, это был сэр Уильям Тайберн, ныне покойный член известного семейства, — сказал я. — Ты знаешь, о ком я говорю?

— Сын Старика Темзы, — она произнесла это торжественно, словно призывала духа или представляла судью.

Я ждал продолжения, но она сделала ещё глоток вина и посмотрела на меня поверх бокала.

— Это был он?

Леди Тай пожала плечами.

— Он как-то связан с тобой? — спросил я. — На духовном уровне?

Леди Тай фыркнула прямо в бокал, поставила его и быстро прикрыла нос и рот рукой.

— На духовном, Питер? Не просто уложить это в рамки твоей рационалистической картины мира, да?

— Только потому, что мне никто никогда не даёт прямого ответа, — сказал я.

— Это потому, что они сами не знают, — сказала Тайберн. — Это как в экономике. У каждого своя теория, а некоторые и вовсе делают из неё религию.

— Так он часть тебя или нет? — спросил я громче, чем собирался. — Мне нужно знать.

Леди Тай снова фыркнула, так что я с вызовом поднял свой бокал и осушил его залпом. Я схватил бутылку и вылил себе остатки вина.

— Вот, — сказал я. — Теперь я сделал шаг тебе навстречу.

— Вы с Бев так подходите друг другу! — сказала она. — Какая жалость, что ты так быстро изнашиваешься!

— А «Ред Страйп» найдётся? — спросил я. — «Кроненбург»? «Циндао»? «Стар»? Да бросьте, у вас наверняка осталось хоть немного пива «Стар».

— Логично было бы так подумать, да? — сказала леди Тай. — Но ты просто ещё не видел, как пьют мамины подруги. — Она вздохнула. — Ладно. Он существует, этот мистер Уильям Тайберн, эсквайр — как воспоминание, как выдуманная в детстве история, которую я повторяла так часто, что она стала правдой. Он реален — как фотография дедушки, который умер ещё до твоего рождения.

— Это он убил снайпера?

— Ну уж точно не я! — сказала Леди Тай. — Знаешь, я ведь вела дела с Фондом общественной политики. Они проводили исследование по увеличению пассажиропотока на Темзе. Я посетила добрых полдюжины их встреч и презентаций, и ни разу — ни единого разу — не встретила Мартина Чорли.

— Он тебя избегал. — сказал я. — Не хотел, чтобы ты его учуяла.

— А ведь я почти его достала! — сказала Леди Тай со злой ухмылкой. — Я бы утопила этого мелкого засранца, если бы чёртовы американцы не вмешались! — Она нахмурилась. — Кстати говоря, что ты с ними сделал?

— А почему ты спрашиваешь?

— У меня гипертрофированное чувство ответственности.

— Мы отправляем их домой завтра. — сказал я.

Там была какая-то сделка, но никто не потрудился посвятить нас в детали.

— Парочка фунтов за нашу услугу, — сказал Сивелл, когда я его спросил.

Я спросил об этом агента Кимберли Рейнольдс, когда провожал её и её подопечных на базе Брайз-Нортон, но она сказала, что не может мне ответить. Зато она поинтересовалась, всё ли мы вернули из списка АНБ. Я не стал говорить ей о том, что Леди Хелена унесла «Третий принцип», но сказал, что машина Бэббиджа — «Машина Мэри» не найдена.

— Мы даже не знаем, была ли она в машине, — сказал я. — У тебя её нет?

— Она ведь весила фунтов двести? — спросила она и предложила мне понести её багаж.

Мы договорились поддерживать связь, и я пообещал прислать ей кое-какие книги. Я спросил, как нам сохранить приватность общения, но она лишь рассмеялась.

— И что ты предлагаешь использовать? — сказала она. — Волшебное кольцо-дешифратор? Просто не говори ничего такого, о чём не следует знать АНБ.

Я добавил пункт «налаживание связей с зарубежными органами магического правопорядка» в тот большой и весёлый список дел Безумства, которые предстояло выполнить.

***

И оставался еще один крючконосый ублюдок, который не знал, когда нужно заткнуться.

Рано утром следующего дня я доехал до Лондонского моста и встал там, где, по моим прикидкам, была его середина, повернулся спиной к реке и опёрся на парапет. Даже в шесть утра мимо меня в темноте текли потоки офисных клерков: ссутулившись, засунув руки в карманы или сжимая зонты, в попытке укрыться от моросящего дождя.

— Ты донимаешь меня уже целый год, — сказал я. — Хочешь поговорить? Давай

Пара человек покосились на меня, но подозреваю, большинство решило, что я говорю по телефону через гарнитуру. Конечно, некоторые обходили меня стороной, но они сделали бы это даже если бы я молчал.

— Видишь ли, дело в том, что я всё ещё жив, — сказал я. — Мартин Чорли мог убить меня несколько раз во время драки в гараже. Чёрт, он мог убить меня ещё в доме Фиби Бомонт-Джонс. Теперь он говорит, что у него есть договор с Лесли, который он не хочет нарушать. Но знаешь что? Я думаю, тут есть что-то ещё. Потому что есть как минимум полдюжины способов, которыми мистер Чорли мог бы меня убрать и сказать: «Ой, случайно вышло, не то место, не то время». Но он этого не сделал. А это значит — он не смеет рисковать и злить Лесли. Что означает — она для него не просто важна. Она жизненно необходима для его планов.

И тут, едва уловимо, словно запах дерьма в шикарном ресторане, я уловил фальшивый перезвон бубенцов, шуршание шутовского наряда и обрывок знакомого стишка: «Пока живётся, он в ус не дует. А как помрёт, так и поминай как звали».

— Это не может быть из-за доступа к Чёрной библиотеке, — сказал я. — Потому что её вычеркнули из списка и доступ в Безумство для нее закрыт, а магию она и так осваивает. Я думаю он мог бы найти её замену без особых проблем. Чёрт, он мог бы сам кого-нибудь обучить, если бы приспичило. Это не для психологического преимущества над противником. Потому что это я могу заколебаться, когда дело дойдёт до Лесли, но Найтингейл — нет, поверь мне.

Поток людей, пересекающих мост, всё разрастался, пока не превратился в непрерывную, спешащую реку прохожих, струившуюся мимо.

— И я задумался, а что же в Лесли такого особенного? — сказал я. — Помимо всего того, что я сам считаю в ней особенным. И знаешь что? Ты обхохочешся... ответ — это ты, не так ли? Какое-то особое знание, которое она получила, пока ты сидел у неё в голове. Или, может быть, связь с тобой. В этом всё дело? В связи.

И вдруг — голос, словно дыхание у самого уха:

«Если бы у меня были все жёны мудрого царя Соломона, я бы убил их всех ради моей Прелестной Полли».

— Ты бы поостерегся, братан, — сказал я. — Потому что мы с тобой ещё не закончили.

И мне показалось, что я слышу смех, эхом разносящийся по городу, но это мог быть просто шум машин.

Благодарности

Рут Голдсмит и Гарри Шапиро из DrugScope, Ниал Бойс из Lancet Psychiatry, Боб Хантер — бывший сотрудник столичной полиции, ныне зоркий сыщик и искусный волынщик. Эндрю Картмел за то, что неустанно удерживал меня от глупостей, и Джеймс Суоллоу за то, что позволял мне говорить о совершенно вымышленных людях. Саймон и Джиллиан за то, что просто позволяли мне говорить — и всё. Джону за то, что не кричал даже тогда, когда у него были причины. Энн Холл за спокойствие.

Техническая заметка

Как заметят внимательные читатели: шоу Джереми Кайла уже должно было закончиться к тому моменту, когда Питер столкнулся с Лесли в отделе технологий «Харродс». Я подумывал заменить его на выпуск «Домов с молотка» того дня, но не смог устоять перед Шарон и Дарреном — ну правда, а вы бы смогли?

Французская эрудиция Найтингейла взята из «Le Lys Rouge» («Красная лилия») Анатоля Франса, лауреата Нобелевской премии. Её можно вольно перевести так: «Величественное равенство закона запрещает и богатым, и бедным мочиться на улицах, спать под мостами и красть хлеб».

О переводе

Да, это очередной нейросетевой перевод. Мне бы хотелось, чтобы это не звучало как приговор, потому что опыт, приобретенный мной при переводе этой книги говорит, что качество зависит не только от ИИ.

Основа перевода была выполнена в GigaChat, в надежде, которая подтверждалась некоторыми тестами, что российская нейросеть может опережать более продвинутые иностранные за счет дообучения именно на русских текстах и что она лучше справится с формированием художественного повествования. Увы. Как оказалось, GigaChat склонен к сокращению и потере мелких деталей, а так же довольно плохо понимает иронию, которой у Аароновича более чем достаточно. Я уж не говорю про полицейский сленг и понимание отсылок. А короткий контекст не позволяет порой даже внутри одной главы поддерживать единство терминологии.

Поэтому переводу потребовалось тщательное вычитывание с привлечением DeepSeek и Gemini для треьего мнения. А в особо сложных случаях и ChatGPT. Ну и конечно — естественного интеллекта, чтобы все это воедино собрать.

Результат — этот перевод, который можно, как я надеюсь, читать без отвращения. Ну и опыт, который я смогу применить в следующих переводах.

От себя замечу, что я сознательно старался поддерживать приемственность с переводами первых трех книг. Поэтому Folly тут Безумство, а Seawoll - Сивелл. Кроме тех случаев, где, как мне кажется, не идеален и официальный перевод. Ну какой же demon trap «капкан для демонов»?

Наверняка в переводе есть ошибки: и смысловые, и орфографические, и, конечно, пунктуационные. Если вам будет не лень указать мне на них, это можно сделать на почту gmail.com, которая совпадает с моим ником.

Ravengrai

P.S. Перевод следующего романа Lies Sleeping уже выполнен с учетом полученного опыта и его ждет финальное редактирование.