Полдень, XXI век, 2002 № 01

Полдень, XXI век,

№1 2002

СЛОВО РЕДАКТОРА

Дорогие читатели!

В России никогда еще не было настоящего «толстого» журнала, целиком посвященного фантастике, и мы вступаем, таким образом, на непроторенную дорогу. Но мечтаем мы о таком журнале с незапамятных времен, с самого начала 60-х, так что основные параметры его определились еще в те давние времена, и нам остается только реализовать старые замыслы.

Это должен быть журнал, в котором регулярно печатаются новинки фантастики (в первую очередь — отечественной). Причем фантастика понимается здесь очень широко: любое литературное произведение, использующее в качестве сюжетообразующего художественного приема элементы необычайного, невероятного, невозможного. Весь спектр — от Жюля Верна до Гоголя, от Станислава Лема до Булгакова, от Уэллса до Евгения Шварца.

Это должен быть журнал с сильным отделом публицистики и литературоведения. Новейшие социальные, философские, естественнонаучные идеи — прежде всего фантастические, неожиданные, поражающие воображение и наводящие на размышления, — должны находить место на наших страницах. И текущие литературные процессы будут здесь освещаться тщательно и скрупулезно — ведь помимо всего прочего журнал должен взять на себя роль некоего ориентира для читателя, серьезно интересующегося вопросом «что есть хорошо и что плохо в отечественной фантастике».

Один опытный журналист сказал когда-то, что лицо журнала определяется не художественным его разделом, а разделом критики и публицистики. Мы не готовы заходить так далеко, потому что понимаем, что главный наш читатель, Читатель-Подписчик, будет искать на наших страницах прежде всего увлекательное чтение, и здесь кроется большая для нас опасность — опасность излишней коммерциализации; потери художественного потенциала; потери лица, если угодно. Мы сознаем эту опасность и сделаем попытку пройти без существенных потерь между Сциллой безудержной коммерциализации и Харибдой сухой и чрезмерной академичности. Мы приложим все усилия к тому, чтобы журнал наш состоялся, пусть не как журнал-для-всех, но во всяком случае, как журнал-для-многих, и очень надеемся на то, что вы, читатели, нам поможете.

Борис Стругацкий

ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ

Александр Тюрин

ПСЫ-ВИТЯЗИ

Повесть

1. НЕ ЖДАЛИ

Завтра был судный день. В ад провалиться или в рай вознестись. Или туда, где бурчание голодного брюха, мешки под глазами и нестиранные носки. Ну, или туда, где течет сладкое рейнское вино, блондинки не заставляют себя долго уговаривать, а руки сжимают обитый мехом руль раритетного кадиллака «Флитвуд» 1959 года с восьмицилиндровым мотором на триста пятьдесят лошадей.

Митя Галкин делал главный модуль программы, но вспомогательный код написал Рабинович из Лос-Анджелеса, так что соединялось все не слишком гладко. А подключение к банку данных, расположенному в Токио, шло с еще большим скрипом. Митя не без оснований считал, что японцы дрейфят перед русской компьютерной мафией, поэтому всячески стесняют ему доступ к своей системе и умалчивают о заглушках.

Время таяло и Митя физически ощущал, как оно покидает его тело, оставляя слабость во всех членах. А завтра надо было сдавать проект двум менеджерам — российскому и японскому.

Именно в тот момент, когда Митя почти уже понимал причину сбоев, в дверь затрезвонили. Он обхватил голову руками, надеясь, что сейчас все утихнет, однако звон не унимался. Да, это экс-супруга могла явиться за алиментами. Впрочем, если расписать ей радужные перспективы, показать сателлитовый адаптер, радостно подмаргивающий глазками-индикаторами, то она тихо-мирно отвалит. Вдруг даже и пожрать приготовит...

Митя распахнул дверь — мимо него в квартиру прошел странно одетый человек и похоже, что с кастрюлей на голове.

— Путята, — представился он, затем сказал кому-то: — Давай сюда, друже, входите все, засады нету.

И в дверь, мимо Мити, пошли люди, крестясь, задевая головой косяк, вытирая подметки не о половик, а где попало. Все они, не тормозя, направились в гостиную.

Митя подавил стон и, закрыв дверь, поспешил за людьми.

Среди вошедших не было ни одного нормально смотрящегося гражданина.

Шлемы с наушами и наносниками, плоские и с рогами, остроконечные меховые шапки, кольчуги, куртки с наклепанными стальными пластинами или бляхами, наплечники и наручи, шкуры и косоворотки, сапоги, унты и лапти. Много холодного оружия. Волосы длинные, спутанные, иногда с косичками, наверно, вшивые. Усы висячие. Запахи не слишком приятные. Кольца в ушах.

«С телевидения, что ли, юмористы какие-нибудь, — подумал Митя. — Ты начнешь психовать, а тут тебя как раз и запечатлеет съемочная группа на потеху всей стране... Нет, скорее уж бандиты в стиле ретро. Уж больно страшные».

Неприятных людей было семеро и они почти равномерно распределились по квартире: кто улегся на ковер под столом, кто полез в холодильник, кто включил телевизор, кто прямиком на горшок отправился и дверь не закрыл, кто решил ударить по клавишам компьютера.

— Ой, только не это, — завопил Митя, преодолев шок, — дайте хоть исходник сохранить.

— Не боись, не спорчу твою программу, чай, не дурак, а она не девка, — отозвался незваный гость в хорошо надраенном панцире, состоящем из множества стальных пластин. Затем потыкал сосискообразным пальцем в клавиатуру.— Ты за «Си» или за «Яву»? Или, может, ты за хакеров-вонякеров?

Предводитель — а Путята явно был именно таким — разлил заначенного Митей импортного «Пушкина» по рюмкам и засунул грязные пальцы в дорогостоящую банку с солеными огурцами.

— Бери, хозяин, — он протянул рюмку Мите, — и не гляди зверем. Мыл я руки недавно, лет сто назад. Ты вообще учти, мы тебе пригодимся, не тати же ночные, ха-ха... Знаешь, кстати, почему мы татарам конкретно просрали? Потому что тогда у нас не было водки. И, следовательно, не было свежих, неожиданных идей.

Выслушав краткий исторический анализ, все гости дружно выпили и, крякнув, закусили. Мите ничего не оставалось, как сделать то же самое.

— Я же говорил, что надо колья вкапывать в землю, дабы конницу рассечь, инда само войско полукругом выставлять, с усиленными отрядами лучников по крыльям строя. — Высоченный беловолосый бандит размахивал длинными руками на манер ветряной мельницы в дополнение к своей нелепой речи.

Это точно олигофрен, подумал про него Митя, мозг в зачаточном состоянии, но руки вон какие

— Ты вещал, а никто тебя не слушал, потому что не было у тебя информационной поддержки, — отозвался огромный мужчина в панцире, затем разрубил палку колбасы топориком, оставив на полированном столе глубокую зарубку. Откусив разом приличный кусок, он потянул мобильник из сумчонки, сильно напоминающей выпотрошенного хорька.

Это плохо укладывалось в голове. Низколобый человечище, не забывая поигрывать топором, вел искусный разговор на финансовые темы, причем набитым ртом.

— ...Главное, чтобы аккредитив открыли... На меня, вернее, на мою фирму, откроешь. Я уже зарегистрировал ее в оффшоре, на островке Джерси посреди синя моря. С голубкой сизокрылой пошлем через окиян, из Рио-де-Жанейро, липовые коносаменты, получим бабки, обналичим как оплату стройработ и фирмешку мигом закроем. Муха посрать не успеет... Эй, ты на кого батон крошишь, холоп, разве я кого-нибудь обманул? Что я, сраму не боюсь? Конечно, строительные работы тоже липовые...

И добавил еще пару фраз на языке, напоминающем болгарский. Или церковно-славянской. Затем сунул мобильник в карман.

— Кажись, клюнул, — осклабился человечище и подмигнул Мите, который почувствовал, что насильно превращен в «крышу» для особо извращенных криминальных элементов. Хозяин квартиры изо всех сил возмутился и подошел к агрессору, молча жующему у раскрытого холодильника. Железа на том было менее, чем на других, только кожаная безрукавка с десятком приклепанных стальных бляшек.

— А что это вы тут делаете?

— Если не заметно тебе, так зенки протри. Кушаю, вот что. Два дня и три ночи не жрамши.

Не удостоившись более вежливого ответа, Митя сказал сломленным голосом:

— Вы бы хоть холодильник закрыли.

— Вот доем и закрою, не чухонец же, — наконец произнес разоритель холодильника. Косматая шапка, сделанная из медвежьей головы, придавала ему совершенно зверский вид. Взгляд был неприятным, словно у хищника, выглядывающего из зарослей.

— Какое подключение к сети имеешь, отрок? — спросил огромный бандит, недавно разорявшийся по мобильнику. — Модемное, через телефон?

— Цифровое, через адаптер сателлитовой связи, — послушно отозвался «отрок».

— Тоже сгодится. А логин-то для хода в сеть какой? — сказал бандит, с немалым лязганьем усаживаясь перед компьютером и не замечая жалобных взглядов хозяина квартиры.

«Господи, у него ж пальцы такие, что все клавиши высадят. Единственное, что в этом доме приличного есть, и то надо разнести». Митя ощутил себя съедаемым заживо.

— А зачем вам?

— Да не страшись ты, я все следы замету. Надобно на одном серверке входящую почту просмотреть. «Ледоруб» со сниффером у меню имеются, так что от тебя ничего не надобно. Ты диск-то почистил? А то ноне большие подкачки на него будут...

Панцирный хакер прислонил топор, имеющий явные следы запекшейся крови, к ножке стола, и Митя вынужден был признаться:

— Логин «мигалкин».

— Пускай там Ерманик помудрит, а ты к нам иди, Галкин-Мигалкин, — позвал настоятельным тоном Путята Вышатич и поднес еще одну рюмку Мите, затем обратился ко всем присутствующим: — Теперь, господа мои, помянем всех тех, кто сгинул на Сити и кто в престольном граде Рязани пал от рук поганых. А особливо великого князя Юрия Ингваревича и князей Глеба Ингваревича и Федора Юрьевича. Светлые были мужи, чуждые всяческому гнусномыслию, поэтому недолго мучились под злыми татарскими саблями. А мы вот все живем своей худой жизнью, хоть и не светлые, и не лучшие, и не справные...

Мите стало не по себе, голова закружилась, вернее, все вокруг отправилось в призрачный полет, словно стало плоским, бумажным. К обычному страху за свою жизнь и имущество добавилось ощущение нереальности происходящего. Эти люди были не только бандитами, но и опаснейшими параноиками, психами, подкованными в истории. На их слабых мозгах явно проводились опыты в КГБ, там им втюхали весь этот бред. Неизвестно какие цели преследовала спецслужба, но получился образцовый союз меча и дебила.

— Не думай, Митрий, что мы только на чужбинку рады. Мы не какие-нибудь там охотники-собиратели-потрошители, как у вас там в учебниках напачкано. Эй, Мал, тащи-ка сюда мех...

Плечистый мужик, не снимающий косматую медвежью голову, сбросил на стол грязнущий козий мех, который заколыхался как живой.

Пришлось пить. Сладковато-сивушный вкус. Внезапно ударило в голову, да и съеденный обед явно захотел выйти наружу и поздороваться с гостями.

— Если честно, то рецепт мы у татарвы позаимствовали, в порядке культурного обмена, так сказать. Это буза, — пояснил Мал.

— У татарвы бузу вы хоть культурно позаимствовали, а у меня квартиру совершенно нецивилизованным средневековым образом, — снова расхрабрился «поплывший» Дмитрий.

Однако не рассвирепел Путята Вышатич, а стал рассказывать о причинах своего с товарищами присутствия.

— Нынче мы бывший колхозный рынок под себя берем, все перекупщики уже разбежались, и он у тебя рядышком. Кафе «Метелица» и пиццерия, ети ее мать, «Буратино» подписалась нам дань платить, так сказать, за защиту, а это соседняя от тебя улица. Балаган с веселящими аттракционами, что на улице Карлы Маркса, мы такоже собираемся брать, может, даже приступом, и это опять-таки недалече. У нас, понимаешь, замыслы широкие, и твоя халупа в их середине, как пуп мира. Чего тут средневекового? Да ты не волнуйся, мы тебе отстегивать будем, сытно и хорошо тебе станет.

— Станешь большой и заметный, как аэродром, не такой сопляк, как сейчас, — добавил Мал, глядя на Митю, как на мелкогабаритную собачонку вроде болонки.

— Но это же моя квартира, приватизированная, и у меня на нее свои планы, — тихо, но твердо молвил Митя.

— А ты кто будешь? — повысил голос высоченный бандит с белыми сильно засаленными волосами, — благородный муж, что ли? Чубайс тебе теремок дал, мы взяли. На время. Понял, Митрий? Имеющий в ухо да услышит. Я, кстати, Ракша зовусь, с Ильмень-озера родом.

— Фир лейк сторванн стендр линапалдр минум, — сказал человек в рогатом шлеме и ударил кулаком по столу. Сильно.

— О чем это он? — опешил Митя.

— Эйнар — скальд, то есть обязан все время страдать по юной деве, хотя он только по старым блядям ходит, — пояснил Ракша.

— Смирись, тлен это все. И компьютер — тление одно, ржавление. Толико душа нетленна, — сказал бандит с постным лицом и представился: — Глеб я, божий человек. Жил в пещере с костями праведников, ночевал во гробе, плоть умерщвлял, с блудными призраками боролся.

В бессильной тоске Митя рухнул на диван и забормотал:

— Послушайте, инок, этими праведными костями даже гвоздь не забьешь, а я за свой ящик две тысячи кровных зеленых

— Чего расстенался тут? Еще начни ручонки заламывать, будто плакальщица, — пристыдил его Путята. — «Надежды на лучшее будущее» — тьфу, сусло какое-то. Да сейчас Ерманик домудрит и сдаст обратно твой счетный ящик, балуйся с ним, если он для тебя бабы милее.

— Как вы меня нашли, почему ко мне? Тут, возле рынка, квартир много, — воскликнул в патетическом отчаянии Митя.

— Много-то много, а твоя горница лучшая. Когда ты сидюки на базаре продавал, я тебе в рюкзак «жучок» подсадил — простенький такой, с одновольтовой батареечкой. И следил с пеленгатором. Отпозиционировал тебя, а потом еще за квартирой наблюдал. Что ты человек несемейный, бирюк, это нам тоже пригодно, лишних глаз нет, никто тебя не хватится.

— Я — разведенный, — с чувством собственного достоинства сообщил Митя.

— Дак нам все равно, драпанула она от тебя иль не было ее вовсе. Главное, нет у тебя хозяйки, а квартира вместительная.

Галкин понял, что столкнулся не просто с бандитами, а с бандитами бездушными. То ли из-за нервов, то ли из-за бузы прихватило живот, но туалет был нагло оккупирован захватчиками. И тогда Митя пустил в ход свой последний козырь.

— А если я милицию позову?

Козырь не произвел никакого впечатления.

— Не успеешь, поскольку мы тебя немножко того, — Путята вытащил на треть свой меч, но голос его оставался спокойным. — Угостим слегонца по шее.

— Разве что пукнуть поспеешь. Затем мы не милицию, а лекаря тебе вызовем. Придет он, послушает, понюхает и в «причину кончины» запишет «падение головы с шеи», — неудачно пошутил рэкетир в медвежьей шапке по имени Еруслан.

— А одному моему знакомому голову снесли, так она еще долго очами хлопала, — вспомнил беловолосый Ракша, который только что вышел из туалета, явно не спустив воду.

Но Мите было не до этого, он представил свою отрубленную голову, озадаченно хлопающую глазами, и практически остался без чувств.

Эйнар сочувственно положил тяжелую лапу на плечо Мити и сказал:

— Гранд фак аф стод стундум стренге.

— Не нюнься, свет Митрий, горе твое невеликое, — добавил неизменно умиротворенный Путята. — А вот представь себе княжество Рязань, год 6465-й от сотворения мира. Вокруг еще целые княжества стоят, князь Володимерский, от которого подмоги мы не дождались, веселится покамест в хоромах своих белокаменных, а у нас, у рязанцев, пустынь. Где дом был, там гроб, где пажить — прах один. На Сити богатыри лежат без погребения, их собрать из кусочков сложнее, чем твой пазл. И оплакивать их некому. На городе и селе все, от младенца до собаки, иссечены, все разом к престолу царя небесного вознеслись, в райские кущи очередью длинной выстроились...

Путята сделал паузу, чтобы выпить и крепко закусить, этого он не забывал. Затем продолжил с чавканьем:

— ...Те, значит, на вечный отдых, а на земле нашей грешной несколько тысяч остатних рязанцев спешат в леса, и, заметь, никакой им гуманитарной помощи. Разбойники последнее отбирают, кружат как воронье, бабы с замерзшими младенцами тащатся на север, оставляя кровавые следы на снегу. И ты знаешь, даже в такой ситуевине находились шутники, которые могли их за задницу ущипнуть... А ты разнылся тут.

— Да уж, бабы. Половина из них под татарами полежать успела, — добавил Ракша, гневно согнув ложку в узелок своими жилистыми пальцами. — То-то я смотрю народец нынешний куда как невзрачен с виду, носы — бульбочки, глаза — бусинки.

— «Полежать». Тоже мне знаток. Татары разве полежать бабе дадут? Они ее в позишн намбер три, то есть раком, выставят... А может, и мы, Митрий, пойдем красных девок ловить, — вдруг предложил Путята, подмигнув блеклым маленьким глазом. — Ибо... ибо передний конец заскучал. Евпраксия, понимаешь, уж никогда меня не дождется. Да, впрочем, и тогда я ей особливо верность не хранил. Попу грешно не молиться, а вояке грех девку не заловить, если без призора ходит.

Особенно если вояка — урка позорный. Все ясно, сам хочет кого-нибудь изнасиловать, а на меня статью повесить, сообразил Митя. Если против воли, то кому-то сесть придется. А за красную девку компартия строго спросит.

— Зачем супротив воли? — как будто удивился Путята. — Чай не уроды, полюбимся — я, конечно, в основном про себя, а тебе еще подрасти не мешало бы.

И, получив дружеский шлепок по шее, Митя оказался на улице вместе с человеком, у которого за спину закинут был меч, а на поясе висела смешная штука, напоминающая яблоко на веревочке, но называемая кистенем. Разве что шлем свой Путята оставил «дома».

— Я тебе, Митя, вот что... Некоторые наши хотели тебя сразу порешить, чтобы без лишних хлопот. Некоторые хотели рассказать все, проверить впечатление и тоже чикнуть. Как раз рядом новый дом строят, цемента много — лежи там в сохранности хоть до второго пришествия. Я был против. Я хотел по чести. Рассказать тебе кое-что, чтобы ты мог присоединиться к нам по доброй воле и своему разумению. А коли не присоединишься, тогда уж пеняй на себя...

Митя сглотнул набухший в горле комок и попробовал по старинной китайской психотехнологии «цигун» взять себя в руки.

— Да что уж там рассказывать. Все и так понятно. Колхозный рынок и кафе «Метелица» — вот круг ваших интересов.

Путята слегка, но внушительно свел брови.

— Ты уж нас, Митрий, совсем за какую-то шантрапу пузатую держишь. Мы пришли к тебе с приветом, не за ради того, чтобы мелочь по карманам тырить. Нам кирпичевский институт нужен.

И хотя в словах разбойничьего предводителя содержалась нешуточная угроза, Митя не стерпел и почти что заорал:

— Как это кирпичевский! Только не это! Это ж секретнейший центр биотехнологических исследований. Его зэки при Берии строили, никто не выжил. Да одного взгляда на него было достаточно, чтобы в ГБ загреметь.

— Да нет уже ни Берии, ни КГБ, как нет Батыя и Малюты Скуратова. Все это лишь буквицы в летописях. Палачи и невинно убиенные смешались во прахе, — не без удовольствия сказал Путята. — Ну, коли девок красных пока не видно, давай-ка пивком отоваримся, вон через дорогу круглосуточный лабаз стоит. У нас, на древней Руси, пиво хуже было, с мутью какой-то, от которой дрист случался, других же положительных изменений за

И он слегка потянул Митю за собой, отчего тот едва не спикировал носом в грязь.

— КГБ нет, а кирпичевская группировка есть, там половина бывших гэбэшников, — продолжал аргументировать Митя, хотя понимал, что этот маньяк глух к доводам разума.

— Да не думай ты о них, Митрий. Знаю я, что нынешнее племя — трусливое, все переживает, как бы чего не вышло. Как бы не заболеть, не заразиться, не показаться дураком, не упасть в лужу, не обосраться. Если пакость творить, то так, чтоб было шито-крыто. Однако ж пустое это все. Царь Небесный свой счет ведет. Хоть шито-крыто, а получишь свою долю, никуда не скроешься...

2. БОЯРЫНЯ

Круглосуточный магазин «Вечный кайф» располагался несколько левее и ниже престижного ресторана «Боярыня». И когда Путята с Митей, изрядно оснастившись пивом, вышли из дверей лавчонки, неподалеку от них остановился серебристый авто баварского моторного завода, в просторечии БМВ, причем модели «740i».

Из «баварца» появились ножки, потом целая дамочка в шубке и тут ей пришлось наступить на волчью шкуру, сброшенную... Это Путята постарался.

— Зачем так с дорогой вещью? Поднимите немедленно, мужчина! — томным протяжным голосом велела женщина.

— Нет, не подниму, потому что люба ты мне. Как увидел тебя, так сразу и полюбил, — рапортовал Путята.

— Через тонированное стекло невозможно, — с некоторым сомнением сказала дамочка.

— Мне все возможно, павушка, у меня сетчатка поляризацию света творит.

Женщина подошла поближе и провела пальцами по кольчуге Путяты:

— Железный ты какой-то, жесткий, твердый.

— А под железом я, любушка, мягкий, вкусный.

— Ах, какой интересный мужчина, просто консервированный помидорчик, — отозвалась дамочка, которую, похоже, Путята все-таки смог впечатлить.

— Ради тебя стараюсь, прохлада души моей.

Двери ресторана выпустили квадратного типа в элегантном костюме.

— Эй, мешаешь же даме пройти, — упрекнул он Путяту, двигаясь навстречу с массивной грацией носорога.

Дама не дама, а скорее всего недавняя путана, которая сделала карьеру одним своим местом и ныне возглавляет бюро добрых сексуальных услуг, известное крутым парням во всей округе. И сейчас этот «квадрат» будет меня мочить, с тоской подумал Митя, пусть даже за компанию с Путятой, но все равно будет больно и обидно.

— И тебя кто звал, липкий? — недовольно буркнул Путята, явно не осознавая неприятностей. — Зачем настроение спортить собрался? Видишь же, ни одной злобинки у меня в лице, толико мир и любовь на нем написаны.

— Сейчас я на твоей роже деревянной много чего напишу. Причем за дело. Ну, куда ты встреваешь, лохматый? Или это ты байер Светке подарил? — Такой вопрос «квадрата» явно предшествовал побоям.

— Упоминание твое о мелких подношениях считаю неуместным. Я когда-то тестю своему алчному три деревни в вотчину отписал да еще лучшую свору борзых в придачу, ино не хотел мне Евпраксьюшку отдавать.

И Путята отмахнулся от «липкого» рукой, облаченной в кольчужную перчатку. Квадратный тип ударился о крыло байера, а затем сполз в лужу, роняя красную соплю и превращаясь в кучу.

— Я же тебе говорил отстань, — сказал Путята куче, словно бы в оправдание. — Безгрешно я тебя ударил, нисколько не осерчав. — А затем обратился к женщине с покаянным словом: — Прости, если это был суженый твой. Но, как говорится, был да сплыл...

Прекрасная незнакомка скорее всего не слишком расстроилась падению «суженого», поэтому слушала благосклонно. Но двери ресторана прервали покаяние Путяты, выбросив еще трех существ, не таких элегантных, как «суженый», но таких же массивных и враждебно настроенных.

— Ой, мальчики, бегите, — протянула женщина, несколько расстроившись из-за быстрого окончания спектакля.

— Митрий, подержи-ка пиво, только смотри, не урони. — Путята вручил авоську Галкину.

Сражение не затянулось надолго, отразившись в Митиных глазах скоротечным мельканьем разнообразных частей тел и предметов.

Один из выбежавших схлопотал кистенем прямо в лоб. Другой потянулся под мышку, где топорщилась кобура, но, получив от Путяты порцию дорожной грязи в глаза, надолго утратил ориентацию в пространстве. Третий, каратист, красиво прыгнул ногой вперед, но Путята перехватил его за щиколотку и резко сдернул вниз, на грешную землю. Каратист вскоре был отправлен по воздуху в обратный рейс, в конце которого сокрушил потерявшего ориентацию товарища. Оба, не найдя почву под ногами, врезались в дверь ресторана. На свое несчастье роль масла в бутерброде сыграл стоящий перед дверью швейцар.

Трое быков плюс невинно пострадавший швейцар предались заслуженному отдыху на крылечке, поэтому кто выбегал из дверей следом, спотыкался и участвовал в построении кучи-малы.

А Путята погладил рукоятку меча и подхватил, нет, не пиво, а бабенку. Та взвизгнула, но, похоже, не от страха, а от восхищения, и заболтала ножкой. Аппетитная, надо сказать, бабенка досталась смелому витязю. Это был вынужден признать и Митя, который поспешил за Путятой и его добычей, боясь получить по затылку от посетителей ресторана и опасаясь уронить «Туборг». Заляпанную волчью шкуру тоже приходилось тащить.

Решительный разрез длинного бархатного платья выдавал стремительные линии ног, внушительная, несколько ненатуральная грудь зазывно тряслась в глубоком декольте, заднее место было столь же натянуто-округлым, как и бюст... А духи, духи были подобраны высокооплачиваемым профессионалом, хотя и применялись в несколько неумеренном количестве, поэтому образовывали многометровый шлейф.

Дама, конечно, видала уже виды, однако великолепная семерка, вставшая на постой в квартире Дмитрия, произвела на нее впечатление.

Впрочем, как зафиксировал Галкин, нервы у нее были ничего, иначе бы она ударилась в истерику или вообще хлопнулась бы в обморок, закатив прекрасные глаза.

— Ой, мальчики, какие вы нарядные, прикинутые, с фенечками. А зачем вам эта штучка и та палочка?

— Эта штучка, зазноба ты моя, зовется булава и служит толико тому, чтобы головы своими лепестками компостировать. А палочка-ковырялочка именуется сулицей. Мечется она так, — свой рассказ Путята сопровождал поясняющими телодвижениями. — Подивись, какой наконечник с зубчиками, так запросто не вытащить. Из щита, например, ино из мяса на лядви — ежели доспех пробьет.

Тут и Ракша охотно подключился.

— А вот это сабелька, она обоюдоострая только на елмани, то есть на конце, поелику ей рубить надо, лучше с коня, с потягом. Есть тут и дол, выемка, по которой кровь стекает и клинок не ржавит.

— А я с коня больше любил топором бить, — вступил косматый Еруслан. — Сила удара хоть куда, череп вместе с мисюркой напополам и даже отдачи не почуешь. Кто-то может сказать, что сабля много легче, но ведь воину

Дамочка слегка завибрировала и прижалась к Мите, который показался ей наиболее безобидным и предсказуемым, благодаря своей невзрачной наружности и скромной мускулатуре.

— Эй, юноша, они мне не сделают больно?

Митя ощутил какое-то неприличное удовольствие из-за того, что появилось существо, еще более испуганное, чем он, и поспешил «утешить».

— Я, конечно, не эксперт. Но мне кажется, что если топором сильно ударить по черепу, не защищенному шлемом, то это практически не больно. Оп-ля — и свет в конце туннеля.

— Ну, что ты, сладкая моя, спужалась, мы зря не обидим, — Путята элегантно поднес рюмку с водкой красавице, а Мал заиграл на визгливой дудке что-то неудобоваримое. — Вкуси, заноза сердца моего.

Красавица не стала кочевряжиться, мгновенно хлопнула сто граммов «для храбрости», не поморщилась и не попросила закусить. При свете лампы Митя приметил, что она давно уже не девушка. Хотя годы никоим образом не испортили ее. Скорее наоборот.

— А ты, Митяй, не думай, что мы невоспитаннее, чем вы, — сказал, закусив, Путята. — Топором по черепу — это, конечно, некультурно. Но ведь каждый раз, чтобы чужую жизнь похитить, ты свою собственную вражескому острию подставляешь и смело ссышь в лицо опасности. А сейчас что? Пухлый извращенец, сидючи в светлом тереме на Капитолийском, скажем, холме, кнопочку надавит и полетит невидимая смертушка, от коей сгорит вмиг десяток изб и все что в них — от младенчика до мышки. И назовется все это не злодейством, а миротворчеством.

— Мы считаем, что каждый имеет право прославиться через честный подвиг и погибнуть со страданием в первом ряду. Ты того же мнения, боярыня? — поинтересовался Ракша.

Беловласый молодец с косичками в льняной бороде, похоже, приглянулся даме даже больше, чем Путята.

— Боярыню Светланой зовут, — представилась красавица и хихикнула. — Что касается меня, я предпочитаю любовные поединки.

— Не боярыня она, а конкретно путана, — обиженно буркнул Путята. — Хотя я Ракшу не осуждаю. Тоже был уязвлен добротою лица и тела этой, понимаешь, боярыни. Ладно, пойду я, поточу свой меч, — задумчиво закончил он.

— А вот мое оружие — крест и покаяние, — сказал светлоликий Глеб. — Однако и меч сгодится для предварительного вразумления грешников.

— У меня тоже оружие имеется, — заметила прекрасная Светлана.

Как все больше подмечал Митя, прекрасность ее зависела от умелого сокрытия возраста от наблюдателей. Лицо в любом случае благодаря обилию косметики выдавало обширное и сложное прошлое, и глаза принадлежали явно не наивной простушке, а человеку опытному. Но вот остальное «вооружение», что талия, что коса, что бюст, не говоря уж о шубке, были на высоте.

— А я тебя, кажется, узнала, хоть ты и неприметный, — сказала Светлана Мите, и он стал мучительно вспоминать, где и когда.

— Ну что вы, Светлана, ты не для меня, ты только не обижайся...

— А чего обидного, ты ж в институте вертелся.

— Каком еще институте? — оторопел Митя, чувствуя уже неладное.

— Каком-таком институте? — цепко отреагировал Путята.

— В таком-сяком, в кирпичевском. Я там работала когда-то, а если точнее, не столь уж давно, пару лет назад.

Митя встрепенулся. Это ж нарочно не придумаешь! Едва появляется компания ряженых психопатов, задумавших пробраться в центр кагэбэшной науки, как тут же, словно из пены пивной, возникает дура, которая всуе упоминает эту секретную контору. А может, она вообще ментовская наводчица?

— И зачем работала при своей красе писаной? — ласково подмигнул Ракша. — Утехи ради либо за пропитание? Чему предавалась там долгими трудоднями?

— Мальчики-с-пальчики мои, а об этом никак нельзя, — Светлана повела пальчиком около губок.

— Может, над плитой зазнобу подвесить? — предложил Еруслан, у которого до сих пор не было видно глаз.

Женщина мигом прижалась к Мите и как будто даже задрожала.

— Это что — отморозки, что ли? Сразу так над плитой.

— Да я тебя за эти слова про институт на привокзальную площадь отправил бы работать, без выходных, — сказал, но не слишком громко, Митя, стараясь отстраниться от женщины.

— Мы — витязи, в отличие от этого мелкого фраера, — пьяно икнув, сообщил Еруслан. Он тяжело поднялся и потянулся к максимально отшатнувшейся Светлане. — Человеку без бабы можно, но не нужно. Раззуделась плоть моя на твои прелести.

— От возбуждения плотского хорошо помогает колокольный звон, особенно если сам звонишь, — заметил Глеб, однако не поторопился на помощь грешнице. — Боюсь, и у меня раззудится, я ведь последний раз блудом занимался в допетровские времена. На масленицу, разговелся как-то значит, в баню пошел. Тут, откуда ни возьмись, девки голые... Может, я в чужую баню попал? А потом триста лет блудный грех замаливал, звонил, значит, в колокола...

— Это из-за Глеба царь-колокол свалился, — подмигнул Мал, который тоже стал пристраиваться к женщине.

Митя сильно вспотел. Так называемое чувство чести требовало от него вступиться, но чувство самосохранения заставляло отвалить подальше от этой путаны. Или наводчицы. Она ведь в других обстоятельствах даже не плюнула бы в его сторону.

По счастью, избавление пришло с неожиданной стороны. Достаточно было Еруслану ущипнуть даму за грудь, как он получил от нее кулаком в челюсть и локтем под дых.

— Ну что, полегчало плоти? — бесстрашно спросила Светлана, однако не добавила бандиту своей длинной ногой, чем сильно расстроила Митю.

Еруслан полежал, сопя, на полу, как будто у него сели батарейки, но затем стал подниматься, сплевывая и хватаясь за нож, заткнутый за голенище.

— Хвит стендр хейдар хлин фюр гамни мину, — задумчиво произнес Эйнар, однако осталось непонятно, на чьей он стороне.

— Остынь, Еруслан, — сказал Путята... — Баба ведь, и причем справная, одни сиси силиконовые чего стоят, не одну тысячу. Окромя того, не татары мы, чтобы людей нещадно мучить и баб неволить. Проявить удаль и молодечество — не запретно, если против злого недруга. Отлупцевать нерадивую женку, неряху и пустомелю по заслугам ее — тоже не грех Только не женка она тебе покамест... И ты на дыбы не становись, Светлана, у него ведь все родичи в Рязани сгинули. У нас тоже, но он особо чувствительный, психованный то есть. Оторва, одним словом.

— А это еще что такое? — осторожно спросил Митя, пытаясь выяснить диагноз Еруслана. — Сексуальный маньяк?

— Как будто не сексуальный. — несколько озадачился Путята.

— Да я ничего, не хуже других, — сказал несколько засмущавшийся Еруслан, подчеркнуто миролюбиво ковыряя кончиком засапожного ножа в зубах.

— Голенький и воюет, ну надо же. Мальчики, расскажите, с кем у вас разборки-то, —попыталась переключить публику Светлана, — Рязань — это что, кабак какой-то? А татаровья — банда, что ли? Казанцы? Типа с Волги?

— Про казанцев ничего не знаем, на Волге люди-булгары живут, мы их не боимся, даже дружество водим, — на манер сказителя заговорил Путята. — А эти издалека явились, гоги-магоги какие-то, вышли из пустынь хиновских, куда их Македонский Олександр произволением Божьим загнал. Беглый люд, а потом и дозоры паши доложили о том, что великие рати идут с востока. И начальствует ими некто Батый, Джучиев сын. И что не жалеют они никого — ни мужа, ни младенца, ни посева даже. И подумали мы, уж от нас достанется гогам-магогам на орехи. Князь созвал дружину и боярских детей со всей земли Рязанской, а земля та не шибко велика, послал еще за подмогой в Володимер, но там не приветили наших послов, думая, что уж их-то гоги-магоги обойдут стороной.

Бандит явно занимался вольным изложением учебника истории. Но с какой целью? Просто бредит, намекает на что-то или пытается усыпить внимание?

— Отказу мы не сильно опечалились, мол, не придется славой с володимерцами делиться. Поехали на реку Сить, чтобы встретить пришельцев интересными гостинцами. А как приехали, так заплясали под саблями агарянскими. И луки у них роговые, злее нашего стреляли. И доспехи были не в пример крепче. А наши кольчуги и бехтерцы — что береста гнилая супротив их сабель. Силой исполнен был агарянин необычайной...

— Да чего уж необычайного? — вмешался Ерманик. — Самое обычное технологическое преимущество. Оружие китайское, сталь и железо каленые, травленые, без примесей грязных, кони степные, как братья родные, тактика передовая мобильная, не чета нашей. Ее немного погодя фельдмаршал Гудериан использовал для своих танковых ударов.

От последних слов Путята совсем загрустил и эстафету подхватил Ракша:

— Рать наша полегла на утеху воронью, среди трупа человеческого конь борзой не мог скакнуть. Те немногие, что уцелели, вернулись уже не в Рязань-город, а на пепелище. Не с кем даже слово молвить — ни стонущего, ни плачущего, ни княгини, ни попа, ни дитяти малого. Все единую чашу смертную испили и вечную прописку в парадизах хрустальных обрели. Короче, кисляк...

Митя глянул на Светлану. Нет, не отражался в ее пустых и ярких глазах страх перед буйно помешанными или сильно закодированными уголовниками. Неужели столь отчаянно глупа? Или умеет держать себя в руках, как сотрудница МВД?

— Ох, тут мы устыдились. Помчались по следу войска татарского, как волки голодные, чтобы сойтись с ними за свою обиду. По дороге к нам еще кое-какой люд пристал. Среди оных черниговский боярин Евпатий Коловрат с челядью, который вообще на какую-то пирушку путь держал. И напали мы на станы Батыевы уже в земле Суздальской. И били мы их сперва, секли, как траву, гремели мечами об их кости. Но то, что иссекли мы, оказалось лить малой толикой татарского войска. Задор иссяк скоро. Евпатий среди стана Батыева остался смерть славную принимать, в былинах запечетлеваться. А мы пересели на свежих татарских колой и дали деру. От срамоты такой славные отчичи три раза в своих могилах подпрыгнули. Гнали мы на север, пока не заблукали в болотах, а там...

— Небеса над нами странные были — словно поверхность морская, — снова включился Путята, — а может, просто хворали мы. Кое-кто и в самом деле вручил Богу грешную душу, Оставшиеся тоже с жизнью прощались. Прощались, но распрощаться уже не могли. Жевали морошку и клюкву, траву какую-то, имени которой не помню, спали на кочках и в дуплах, спали все больше, и в снах никаких образов, только всполохи, будто зарево далеких пожарищ. Когда просыпались, встречали бывало и крестьян, но те бежали нас, спотыкаясь от страха... Кричали они криком и крестились. Вначале двумя перстами, а потом и тремя...

— Что вопили крестьяне-то? — спросила Светлана, и Митя снова поразился ее взгляду — неожиданно внимательный, цепкий, даже горящий. Неужели она что-то усмотрела в этом бреду? Но какое ей, путане, дело, если даже она когда-то работала в кирпичевском институте лаборанткой. Или она точно из ментуры?

— А всякое фуфло несли. Бесовская сила, чур меня, кикимора, леший, вонючка...

Светлана, не забывая поводить боками, подошла к Путяте и смело предложила:

— Эй, пахан, покажи-ка локотки.

Путята приподнял лохматую бровь, однако засучил рукава кольчужной рубахи. Локти выглядели не лучшим образом. Как будто с наплывами грубой кожи.

— А теперь спину, — не унималась Светлана.

— Да что ж ты конкретно срамишь меня, баба? — резко отозвался Путята.

— Дай-ка я покажу, — Еруслан резко сбросил свою кожаную безрукавку и драную рубаху из гунки. Дмитрий со Светланой увидели на его широченной спине странные шипы, выраставшие как будто из позвонков. Цепь их доходила аж до затылка. На груди же имелось странное покрытие, изрядно напоминающее грубую чешую.

— Еще на загривке, под волосами, — сказал Еруслан не без гордости. — Оттого мне железа меньше, чем другим, носить надобно. Может, еще порты снять?

Да, дело осложняется, подумал Митя, психические отклонения у этих типов органично дополняются соматическими. СПИД у них, что ли. Или облучились? Сперли где-нибудь плутоний и облучились.

Светлана провела пальцем по еруслановым шипам и неожиданно сказала:

— Спинная электрочувствительная линия. Дарвин, ты меня слышишь?

Затем смело погладила чешую бандита и добавила:

— Порог Ходжелла.

Митя еще не вспомнил значения этих слов, однако они уже смутили его. они уже засветились, как глаза хищника в темноте.

— Спасибо, что не погнушалась мною, Светланушка, — произнес неожиданно мелодичным голосом Еруслан. — А что это за тварь такая — Ходжелл? И не попробовать ли ей моего острого клинка?

— Порог Ходжелла — теоретический порог дифференциации клеток. И одновременно это порог бессмертия. Человек никогда его не переходит, поскольку, соответственно, все его клетки умирают намного раньше.

Митя смутился еще больше — эта путана вела странные речи. Или она не путана, а оперативница? Тогда ее тактика весьма сомнительна. Еруслан заговорил про какие-то ласковые бабьи руки, которые гладили его тогда, когда не было на нем чешуи, а Митя, заслонившись ладошкой от бандитов, зашептал женщине:

— Чего ты нам головы морочишь? Тебе,

В ответ хозяин квартиры получил порцию грубости и понял, что Светлана уже освоилась у него в гостях.

— Я не люблю, когда меня перебивают без особой нужды. Да и какие у тебя нужды? Поешь, сходи по-большому и не вякай.

Митя сказал себе, что терпение является его единственной стратегией и тактикой и что уж приструнить бабенку не составит особого труда.

— Ладно, милая, плети. Так что насчет человека?

— А человек теоретически бессмертен, ведь все клетки способны к бесконечному делению.

— Да, в самом деле? Первый раз слышу, но уже страшно, — заехидничал Митя. — И что же нас спасает от перенаселения и острой нехватки жилплощади?

— Смерть, что. Дверь наружу, на которой нарисованы череп и кости. Есть сразу несколько механизмов, которые обеспечивают гарантированный капец. Один из них связан с раковым перерождением, то есть полной утратой дифференциации. Другой — с теломеразой, которая вдруг прекращает защищать хромосомы.

Митя подумал, что в перерывах между основной деятельностью Светлана явно перелистывает научно-популярные журналы. Но с какой целью она пачкает ему мозги и пытается убедить в том, что эти семеро бандитов перескочили через смерть, через раковое перерождение и разрушение хромосом?

— Ты должен меня понять, Митя, — коварно ухмыльнулась Светлана. — Не зря ты все-таки ошивался в институте.

Ну точно, она его подставляет под удар. Митя оглянулся по сторонам, бандиты пока делали вид, что спокойно пьют водку и охотятся на последние соленые огурчики в трехлитровой банке.

— Да я там смастерил одну бухгалтерскую программку и ничего более. Я ж не биолог.

— И я не биолог, — закусив, подключился Путята. — Аз есмь витязь святорусский, а не исследователь всякого кала... Но вы двое поможете нам попасть в институт, потому как есть там живая вода, это мне один святитель во сне сказал.

Вот, уже начинается! Митя сжал руками загудевшую голову и с мольбой посмотрел на женщину, однако та не собиралась униматься.

— А святитель-то — ничего, дал точную наводку. В институте разработали препарат «Инго», который умело сочетает свойства эмбриональных стволовых клеток со скоростью деления раковых. То есть он способен быстро заменить дегенеративные клетки на свеженькие, младенческие. В вашем случае он позволит избавиться от чересчур дифференцировавшихся тканей, если, господа витязи, вас стали несколько обременять ваши годы. А сколько вам, кстати, натикало, семьсот пятьдесят, если не ошибаюсь?

— Маненько ошибаешься, Светланушка, семьсот семьдесят, — поправил Путята.

— Многие еще лета, дорогие мужчины. Мафусаил и Ной спокойно прожили по девятьсот пятьдесят. И кто сказал, что это предел?

Митя понял, что распутная женщина нашла способ овладеть вниманием опасной публики и несколько обезопасить себя, хотя способ этот может выйти ему боком. Если она такая же свихнутая, то это ей без труда. Или она все-таки сотрудница МВД, которая профессионально вешает лапшу на бандитские уши?

— Они и так помешанные, а ты им еще психозу добавляешь, — стараясь не двигать ртом прошептал Митя.

— Будь у меня под рукой секвенц-анализатор ДНК, я бы тебя вразумила за десять минут, юноша, — нарочито громко ответила незваная гостья. — Впрочем, ты смыслишь в биологии не больше, чем кочан капусты.

— Тогда пускай фильтрует базар, — внес предложение Ракша. — Может, тебе, Светланушка-павушка, что-нибудь другое вместо анализатора сгодится? Для тебя ничего не пожалею. Я, в отличие от Еруслана, ласковый и учтивый...

— Са гейсли хварма тунглс гольменс фридар сюслир мина опурт ок хринга хлинар, — торопливо сказал Эйнар, и стало ясно, что сейчас он целиком и полностью на стороне женщины.

— Ой, наш финик чего-то захотел, — отозвалась Светлана.

— Не финик он, а варяжка из Рослагена, — пояснил Путята. — Хоть местность эта в свейской стране, но выходцы оттуда именуются росами или русью. Так вот, приехал Эйнар к дяде в Рязань погостить, девок наших посватать, ну и угодил в переплет. Хотя слышал я наущение, что, дескать, ярл Биргер послал Эйнара сгоношить Рязань супротив князя Олександра Ярославича, который свеев набегами тревожил...

— Зачем ты так, Путята? — произнес с сильным акцентом Эйнар. — Вальклифс алии ерумк бьорк ат больви банде. То есть, береза на соколиной скале родилась мне на горе. То есть я искал ее и страдал...

— И ты мне на горе родилась, — Митя храбро набросился на Светлану и потащил ее на кухню. Если она работает на ментуру, то пусть занимается его эвакуацией из квартиры, а если расшалившаяся путана, то пусть наконец заткнется.

— Ах ты, вздумал деву умыкнуть, чтобы насилие над ней творить безнаказанно, — охотно возмутился Еруслан. — Сейчас я тебе врежу, сладострастник.

Впрочем, Путята снова успокоил буйного соратника.

— Пусть пошепчутся-пошушукаются, от нас не убудет. А Мал там поближе сидит, пусть и подслушивает.

Услышав это, Митя сразу пустил воду из кухонного крана, и его губы остановились на минимальном расстоянии от замечательно вылепленного уха женщины. Затем он предложил вероятной сотруднице милиции вывести его безопасной тропой из квартиры.

— Куда, малыш?

— Ну, тебя ж должны прикрывать.

— Некоторые считают, что должны меня покрывать. Ты это имеешь в виду?

— И имею в виду твое начальство.

— Я — вольная и непокорная. — Светлана включила радиоточку и сделала несколько танцевальных извивов под музыку из оперы «Князь Игорь». — Ярославна, понимаешь, поутру на стене зубчатой плачет, а чем занимается в это время Игорь, совершенно непонятно... Будем считать, что твои мафусаилы просто очаровали меня и вызвали желание разобраться с причинами их вечной свежести.

— Блин, я думал, что ты просто дурачишь этих типов. Неужели, ты и в самом деле веришь, что они ветераны сражений с ханом Батыем? Света, не разыгрывай меня, я достоин лучшей участи. Максимум, я готов поверить, что они ветераны сражений у вино-водочных ларьков времен перестройки! — Митя впервые столь тесно общался с красивой женщиной, да еще и орал на нее в придачу, однако не о красоте были сейчас его помыслы.

— Во-первых, почему мы на «ты», юноша? — строго произнесла дама и поджала губки, затем гаркнула. — Почему ты орешь мне в ухо, находясь притом на столь интимном расстоянии! После всего этого ты просто обязан на мне жениться.

— Простите меня, Светлана, — сразу остыл Митя, сразу сообразив, что женщина может пожаловаться на него какому-нибудь своему дружку, неважно — новому или старому. И это будет иметь фатальные последствия.

— Ладно, простила,

Поцелуй у дамы оказался крепким, густым, сладким, как варенье. Из-за густого слоя помады, наверное.

— Ты все ж таки намекни, если тебя из органов послали... — попросил слегка одурманенный Митя. — Хотя бы дай знак какой-нибудь.

— Посылают «на», причем на один определенный орган. Я думаю, соответствующий знак тебе хорошо известен. Подумай, Митя, разве работают в органах такие красивые, умные и содержательные, как я? Объясняю еще раз, максимально популярно: встреча с твоими друзьями была случайной, странной, даже нелепой, но они мне показались интересными людьми, несмотря на все свои недостатки.

— А что в них интересного, кроме того, что они бандиты?

— Их прошлое, — кратко и весомо ответила Светлана. — То далекое прошлое, из которого они к нам пожаловали.

Митя стал нервно чесать зазудевшую вдруг макушку, нисколько не стесняясь белокурой красотки. Разговор явно не клеился, уходил не туда. Может, попробовать пошутить?

— Значит, кто-то прокатил их на машине времени, чтобы мы могли убедиться, что наши прапрадедушки были зело наглые и вонючие?

— Нет у них никаких праправнуков. Их семьи погибли при взятии Рязани Батыем... А семьсот семьдесят лет они честно отмотали, скажем, для того, чтобы мы могли в этом убедиться.

— И это называется честно. Не старея?

— Старея, долго бы не прожили, Митенька. Повторяю, был преодолен порог Ходжелла. Деталей этого процесса никто пока не знает, включая меня. Возможно, какая-то вирусная инфекция привела к повышению живучести клеток. А чего смеешься?

— Это у меня нервное, извини, не могу лицо контролировать, — застеснявшись, сказал Митя. Самоуверенная дамочка вызывала в нем почти такое же раздражение, как и сбрендившие бандиты.

Светлана неожиданно погладила его по голове. Издевательски или с сочувствием? Наверное, издевательски, потому что снова стала выводить трели на «вирусные» темы.

— Я про вирус, который захотел не смерти своего носителя, а долгой жизни. Почему нет?

— Может, сменим тему? Слушай, а сколько стоит ужин на двоих в «Боярыне»?

— Примерно твоя трехмесячная зарплата. Или тебе зарплату всегда задерживают на тридцать лет и три года?

Митя предпочел бы эти издевки, однако Светлана с упорством носорога толкала тему бессмертия и особенно напирала на эндогенные вирусы. Они-де должны прикрыть обесмерченные клетки от всяких патогенов и иммунной системы, которая все менее будет признавать их за свои. Есть тут прямая аналогия с синкутиумной защитой зародыша от иммунной системы матери...

Галкин наконец признал, что он полный ноль в биологии и поэтому отреагировал «асимметрично», спросив, почему у этих бородатых зародышей в его квартире все разглагольствования в пределах одной главы из учебника истории, а общая эрудиция на уровне пятилетних дурачков? Где же обширные воспоминания за последние семьсот семьдесят лет? Но Светлана и тут не растерялась.

— 1237 год, разорение Рязани Батыем, все эти страсти-мордасти — вот что сформировало их личности. Прочие столетия прошмыгнули, не сильно запечатлевшись в их мозгах. Мозгам не нужна унылая череда запоев. полевых работ, отсидок в тюрьме, рябых баб и сопливых ребятишек. Короче, сознание у этих витязей настроено так, чтобы отфильтровывать все, без чего можно обойтись. Иначе сидело бы в них сразу по десять различных личностей, а это уже полная шизофрения...

Светлана, в отличие от других красоток, по обыкновению тупых и невежественных, оказалась смышленой и нахватанной не менее Дмитрия. А в чем-то ее преимущество было подавляющим. Светлана опустилась на низкую табуреточку, да еще умудрилась закинуть ногу за ногу. Коленки и все такое прочее мешали Галкину сконцентрироваться и взять ситуацию под контроль. Прекратился и присущий всякому интеллигенту внутренний монолог.

— М-м-м, Света, не будем переходить на личности... Но не могут же эти типы щеголять в тех же самых шмотках, которые надели семьсот семьдесят лет назад.

— Те шмотки, конечно, давно истлели. А эти изготовлены точно по образцу тех, но с применением нынешних материалов, ниток, шнурков, стальных заклепок. Ремесленные навыки 13-го века железно въелись в подкорку этих семерых, однако не мешают обучаться тому новому, что может пригодиться сегодня.

Спор явно заканчивался победой Светланы, и Митя вынужден был пустить в ход тяжелую артиллерию.

— На Земле не может быть людей, которым по 770 лет. Да и не должно быть. Это просто несправедливо по отношению ко всем остальным. В конце концов, смерть всех подряд косит, то есть уравнивает и богатых и бедных, и удачливых и неудачников. Все на отдых отправляются, корешки нюхать. И такого равенства у нас никто не имеет права отнимать!

— Сплошные лозунги. Коммуняка ты, коммуняка, Дмитрий. Уже стал проповедовать светлое загробное будущее, где все равны.

— Да хоть загробное. Мне и представить тошно, что появится бессмертие для толстомордых. Начальство в богов бессмертных превратится, а лохами по-прежнему будут поля удобрять. Мне, значит, от рака мозга, профзаболевания программистов-неудачников, надлежит загнуться, мне прямая дорога в минус-бесконечность, а кто-то тысячу лет будет сорокоградусный нектар вкушать, стругать детей на стороне и вешать ордена себе на грудь?

Лицо Светланы стало жестче, как будто заострилось.

— Сочувствия к тебе, Митя, ноль. Потому что ты завистливый. Думаешь, что тысячу лет — это так здорово? А вдруг ты крупно ошибаешься. К библейским долгожителям все-таки господь Бог приходил, обрезаться требовал и ветхозаветные заповеди давал... А эти твои витязи прожили почти восемьсот лет в условиях мрачной российской действительности, где периоды антинародных реформ неизбежно сменяются периодами народных лагерей. Может, твои долгосрочные мужики уже блюют желчью от такой жизни, потому что лет семьсот как никто их по головке не погладит, не полюбит и не пожалеет.

В разгар дискуссии на кухню ввалился плечистый Еруслан, и сразу стало тесно.

— А почему меня никто не гладит, не жалеет? Да потому что я старомодный, никаких нынешних танцев не знаю!.. Ну-ка, сказывайте, до чего договорились за нашими спинами. А то, понимаешь, воду они пустили.

Весь вид Светланы показывал, что псы-витязи полностью ею приручены, совсем не страшны и даже несколько забавны.

— Ерусланчик, дорогой, мы, конечно же, договорились и с вами договоримся. Есть деловое предложение. Вам надо в кирпичевский институт. Я вас туда отведу, богатыри святорусские.

— Какие речи приятственные, прямо не могу своим ушам поверить. А почто тебе это все надо, бесстрашная дева? — несколько удивился Еруслан.

— Есть хорошая задумка насчет... но все ж таки меня там

— Нужен, так возьмем, — бездумно произнес Еруслан.

3. ОТМЫВАНИЕ КРОВЬЮ

Зазвонил телефон и инспектор Никодимов поежился. Он ждал плохих новостей. И не просто плохих, а таких, что никуда не годятся. И его ожидания полностью оправдались.

— Тут еще один сеанс иглоукалывания случился. Бери литр нашатыря и дуй на улицу Конецкого. Я сейчас тоже туда, — сообщил глава следственной группы Квакин.

— Куда конкретно? — сухо произнес Никодимов, пытаясь унять сердцебиение. Сердце стало шалить недели с две, после резни в кафе «Три богатыря»...

— Офис фирмы «Каракорум Экспресс», это рядом со стереокиношкой.

Знал Никодимов эту фирму. Через нее отмывали свои бабки кирпичевцы.

Через десять минут он был на месте. Искать долго не пришлось. Около входа в здание стояло оцепление и толпились зеваки, значит разнеслись уже вести... Удивить сейчас кого-либо трудно. Но кто-то сумел отличиться.

Фирма занимала трехэтажное здание, и трупы лежали не кучно, а по разным помещениям. Никодимов не удержался от мысли, что сделай один к одному музей восковых ужасов, и не было бы отбоя от посетителей.

На первом хозяйственном этаже — повар, убитый с помощью замороженного твердого, как сталь, цыпленка. Еще один покойник в кладовке, где на него штабель новых компьютеров рухнул. На втором офисном этаже — пара трупов в коридоре, один разрублен чуть ли не пополам, другой смотрит застывшим взглядом на собственные внутренности. Двое погибших в кабинете директора: тело под столом, в корзине для бумаг башка, сам шеф пригвожден к столу длинным ножом. Один сотрудник фирмы погиб на унитазе, не успев даже спустить воду. На третьем этаже еще двое кровью умылись. У одного физиономия лежит на ксероксе, который выпускает и выпускает ее цветные копии. Плюс еще сотрудник, покинувший помещение через окно. Итого — десять тел, вернее, то, что от них осталось. И ни одного огнестрельного ранения.

Итак, налицо фирменный стиль банды, которую в милиции окрестили «псы-витязи».

— Кто-нибудь уцелел? — спросил Никодимов у омоновского лейтенанта, который со своей группой прибыл первым на место резни — минут десять после того, как из окна дома на прохожих свалился с диким воем и сломал себе шею сотрудник фирмы.

— Прохожие говорят, что из дверей вышло и уселось в две автомашины семеро странно одетых людей, причем не слишком торопливо. С ними был мешок, в котором, возможно, находилось тело. Мешок они в багажник сунули. Еще один бандит сел на трамвай.

— По штатному расписанию в фирме работает двенадцать человек, но кого-то из постоянных сотрудников, возможно, не было на месте, в то же время в здании могли находиться посетители, — сказал следователь Квакин, листая заляпанные кровью бумаги.

Всегда-то Квакин его опережает, с горечью подумал Никодимов, ему остается только поддакивать. Поэтому и ездить ему всю жизнь на газике как простому оперативнику, а не на «Хонде», как руководителю следственной группы.

Эксперт вытащил нож из очередного трупа и показал Никодимову.

— Ух ты, классный, под старину, это тебе не кухонный секачок, — сказал быстро сунувший свой нос Квакин. — Одна насечка чего стоит, руны древнескандинавские. Металл травленый и рукоять с костяной инкрустацией на уровне музея, орнамент в зверином стиле, перешедшем от скифов к славянам...

Вот зараза — начитанный, нахватанный, с неожиданной злобой подумал Никодимов.

— А вот стрела с третьего этажа, прямое попадание в горло, — эксперт помахал пакетиком.

— Ну-ка, ну-ка, дай глянуть, — Квакин поцокал языком, разглядывая диковинное средство убийства. — Сделана очень филигранно. Ах ты, перышки как вставлены, словно птичке в попку, а наконечник прихвачен растительными волокнами... И что ты думаешь об этих псах-витязях, Михаил?

— Что думаю... сволочи, маньяки, — невнятно отреагировал Никодимов.

— А мне они чем-то нравятся. Ревнители и ценители старины, воскрешают старинное русское ратоборство. Да и как живописно они кирпичевскую банду уделали, перед которой все дрожало последние десять лет. Кирпичевцы — еще те мясники. За что боролись, на то и напоролись, причем по полной программе... Однако учти, что передел власти у бандитов нас радовать не может.

Никодимов прошел на первый этаж и вдруг увидел глазок видеокамеры, которую пока никто еще не заметил. Он стал отслеживать кабель, пока тот не привел его в маленький закуток рядом с кухней, — похоже, псы-витязи его не заметили.

Там стоял видеорекордер, оставалось только отмотать назад кассету и воспроизвести запись.

— Давай мы ее в протокол занесем, а потом поедем ко мне и там прокрутим, — прожужжал над ухом вездесущий Квакин. — У меня видак — классный, на цифровом принципе, более того, интеллектуально развитый. Сингапурские коллеги подарили. С тебя только кола и чипсы. Возьми те, что с перчиком.

4. СЛЕДСТВИЕ ВЕДУТ ЗНАТОКИ И ПРИМАЗАВШИЕСЯ

На пленку было записано немного интересного, но и немногое вызывало смутные неприятные, даже мистические ощущения.

Приходящие с утра на работу мертвецы. Вон тот, у которого голова потом в корзине для бумаг валялась. Сейчас еще улыбается. Сильные, довольные собой люди, хозяева жизни — не чета Никодимову. Хотя в тех же годах.

— Первый, второй, третий — все будущие покойники. А вон, глянь, этого типа среди убитых не было, — показал стрелочкой Квакин.

— Да, может, это и не тот, которого псы-витязи украли. Может, он свалил задолго до нападения.

— Нет, не похоже. У него тут свой кабинет. Давай-ка, притормозим кино... Видик у меня — сущий зверь. Вот я накладываю контур на эту наглую физиономию и увеличиваю ее. Теперь внутри контура повышаю контрастность, яркость, затемняю задний фон, чтоб не мешал, выделяю характерные черты. Ну и одним мановением перста отсылаю портрет на центральный компьютер МВД для сличения в базе данных с хранящимися там рожами. А вот и все, истекло ноль целых хрен десятых секунды, сличение закончено... Это гражданин Самохвалов. 98 процентов признаков совпадает, что вполне достаточно. Можем почитать досье, если охота. Сидел за отравление, проходил по делу так называемых «химиков-ботулинщиков», образование высшее, естественнонаучное. Был, можно сказать, полномочным представителем мафии в кирпичевском институте или, наоборот, представителем Кирпичева в мафии... Ладно, давай дальше смотреть-наслаждаться.

А Никодимову было очень далеко от удовлетворения. На экране классного видика разыгрывалась совершенно киношное тошнотворное, но при том реальное действо.

...Охранник у двери вдруг отлетает и некто с рогами на голове наносит косой удар саблей, кровь брызжет на стену...

—

— Откуда? Со стороны черного хода, чего охранник-балбес не ожидал...

Квакин ненадолго остановил воспроизведение и переговорил с кем-то по мобильнику.

— Тут мне доложили, Михаил, что оконце подвальное разбито и дверь на лестницу снята с петель. Значит, этот рогатый через подвал проник... О’кей, будем дальше смотреть-любоваться...

Со стороны парадного хода появляется сразу целая толпа налетчиков — рубят, гвоздят. Кто-то из сотрудников фирмы появляется в коридоре с пистолетом в руках, но тут же заливается кровью, топорик уже застрял под горлом.

— Да уж, траектория полета топора рассчитана точно, как на компьютере. Возьмем-ка этого специалиста по баллистике крупным планом, — Квакин выделил и увеличил оскаленное лицо под медвежьим черепом. — Эту морду я знаю, Ерусланов его зовут. Точно, Ерусланов. Уголовник по кличке Еруслан. Семь лет за нападения на инкассатора.

А последним на офисный этаж вошел человек, не слишком похожий на остальных псов-витязей. Щуплый, робкий. Правда, тоже в шлеме с рогами.

— Погоди, нажми на тормоз, да это же... — почти закричал Никодимов.

— Ну и кто же это? Не томи, кто? — с профессиональным напором спросил Квакин.

— Елки, это же мой одноклассник. Митя Галкин.

— Хор-р-рошие у тебя одноклассники. Далеко пошли, — почти похвалил Квакин.

— Из-под земли достану, — сказал, играя желваками, Никодимов. — Я даже помню, где он живет.

Сердце опять заколотилось. Что ж оно такое трепетное стало, подумал Никодимов. Как-то злокачественно оно реагирует на этих экстравагантных бандитов. Еще и Галкин вдруг возник из небытия, в лучшем случае из какой-то бледной тени на задворках памяти.

— Не обольщайся, Миша. Он же не гриб, чтобы всю свою жизнь на одном месте просидеть, — напомнил удовлетворенный Квакин. — Однако то, что вы одноклассники, внушает мне оптимизм.

Псы-витязи на экране грузно топали назад, вытирали окровавленные клинки и топоры о чей-то плащ, висевший в коридоре, совали хорошо погулявшие ножи за голенища. А последним с каким-то чемоданчиком в руках выходил одноклассник в рогатом шлеме.

— Ну, погоди, Галкин, — сказал Никодимов давно забытые слова, — достанется тебе от меня на орехи.

— Ты сам погоди, Михаил, — отозвался Квакин.— Галкин твой не прост, совсем не прост. Я думаю, что он там не последняя фигура, у псов-витязей. А то чего ему среди них болтаться, такому хиляку? Лучше скажи, что это за тип, твой одноклассник? Пакостник, наверное, был знаменитый. Мучил кошек, бил собак.

Но Никодимов, при всем старании, не мог вспомнить ничего откровенно мерзкого из жизни юного Галкина.

— Да нет, не мучил. Скорее, наоборот, его обижали. Учился неплохо, списывать давал. Выдумщик был большой, говорил, что у него почти построена машина времени, показывал мне детали от нее. Мол, пару раз уже в прошлое летал, но с большими турбуленциями, хроновар сломался. Запомнил я это слово. И даже рассказывал, как наши с татарами воевали при Батые.

— У всех ворюг есть машина времени: украл в прошлом, продал в будущем. Но в целом, на твоего гражданина Галкина вполне положительная характеристика, что типично для преступников-интеллигентов. Что еще для них типично? Обида на весь мир, астеническое телосложение, редкий волосяной покров, онанизм, близорукость, бледность, мелкие невыразительные черты лица.

— Нет, у него не мелкие. Нос — как два моих, — не удержался Никодимов, которому никогда не нравилось, когда Квакин начинал кичиться своей эрудицией, — тут твоя теория пробуксовывает.

— Да черт с носом, — несколько раздраженно сказал следователь прокуратуры. — Галкин твой наверняка у псов-витязей заводила, генератор преступных идей. Нам во что бы то ни стало надо эту бестию вычислить, наблюдение установить. Однако на рожон не лезть, взять, когда других бандитов рядом не будет, чтобы потерь избежать. Согласен, Миш?

Никодимов отозвался дежурным «разумеется», потому что вдруг задумался о том, не виноват ли он в том, что обиженный в школе Галкин пошел не туда.

— А что так вяло? — неожиданно резко сказал Квакин. — Кое-кто наверху недоволен сложившейся ситуевиной, а то и переживает, успокоительные на ночь кушает. Порядок-то ведь нарушен. Непонятные злоумышленники подбираются к архиважному оборонному институту. Можно ругать-костерить кирпичевскую банду, но она, в каком-то смысле, выполняла прежние функции госбезопасности, недаром в ней столько экс-гэбэшников. И если ее создал сам академик Кирпичев и нарек своим именем, то правильно сделал. Она была в системе, на своем законном месте, а сейчас образуется вакуум и начинают дуть очень сильные сквозняки... Впереди нас ждут большие неприятности, если мы не разберемся с твоим одноклассником и его товарищами. Самохвалов у них в руках, и это означает, что кирпичевский институт у псов-витязей уже на прицеле. Кстати, институт прилично зарабатывал на продаже за бугор лекарств для стариков. Ну как, фантазия не заработала?

— Нет, — честно признался Никодимов, никак не беря в толк, причем тут старики, и опять чувствуя свою умственную недостаточность.

— А мне видится дряхлый злодей, этакий синеватый Кощей с сильно повернутыми мозгами, который набрал команду маньяков и решил сильно удлинить свою преступную биографию.

5. ВОТ ЭТА УЛИЦА, ВОТ ЭТОТ ДОМ.,.

— Еруслан, ты всерьез утверждаешь, что родился до монгольского нашествия?

— Эй, нечего меня на базаре ловить. Монгольское нашествие для меня все равно, что прижевальская лошадь — сплошные непонятные слова. Поганые пришли, вот что. А родился я до прибытия этих самых поганых в лето 6465 в городище Пронск, от дружинного воя Лавра. Как батюшка стар сделался и перестал в дозоры ходить, то купил двор в Рязани, на Кожевенном конце. И знаешь, что интересно, воду мы почти не пили, чтобы животом не мучиться. Пиво и медовуха, из яблок крепкое пойло варили.

Еруслан посмотрел куда-то вдаль и, словно увидев батюшку со жбаном пива, осклабился.

— А какие-нибудь документы у тебя были? — осторожно спросил Митя.

— Не такие, как нынешние ксивы, но были, вот тебе крест в этом. Я берестяную грамоту от князя в глиняный кувшин сховал и зарыл на огороде, едва прослышал, что татарские тьмы на нас едут. Дядька мой Егорий на Калке голову сложил, так что, не в пример другим, я робость сразу почувствовал. Ну, как бы понял — дело нешуточное.

Митя почувствовал, как непроизвольно напряглись мышцы его шеи, ибо наступал момент «икс», когда все решится.

— Еруслан, в старой Рязани много лет подряд крупно ковырялись археологи. Кажется, этот Кожевенный

Дотошные археологи выложили на свой сайт снимки всех найденных вещей вплоть до бесчисленных рыболовных крючков — то, что ни одному нормальному человеку не покажется интересным. Но сейчас могла сыграть главную роль любая пустяковина. Выставлялось и реконструированное изображение старой Рязани. В естественном трехмерном виде, приятном для виртуальной прогулки.

— Да нет, чего-то я не признаю. Может, это и не Рязань вовсе? — сказал изрядно «погулявший» Еруслан.

— Ну, хоть церковь признаешь? — спросил Митя, засовывая в рот жвачку, чтобы поменьше нервничать. Не по себе ему было сейчас. Если засыплется Еруслан с этим опознанием, то все станет на свои места и Митя окажется обычной жертвой заурядных бандитов. Но если что-то другое, то мир может просто перевернуться...

— Была там церковь Покрова, толико иная, не такая смехотворная, как эта. Много выше, без луковицы, с куполом.

Митя выдохнул запертый в груди воздух. Уже что-то. Еруслан назвал церковь правильно.

— А Кожевенный Конец до церкви или после?

— Да вообще сбоку. Там своя церковка имелась. Трифона Великомученика. Розная такая, красивая. Деревянная вся. Здесь ее что-то не видно. Может, она стояла вместо обозначенной тут бани?

— Баня, пожалуй, великовата, тогда всем батальоном не мылись. Реконструкторы маленько напутали, — согласился Митя.

— За ней терема стояли боярина Кузьмы. Но здесь, на компьютере твоем, заместо них пруд какой-то. Потом двор кожевника, как без него на Кожевенном Конце, изба кузнеца, лавка стеклодува, дом менялы Соломона и рядом миква глубокая, купальня ихняя, мы все боялись в нее свалиться. Вон и машина твоя выдает, что найдены там монеты полуденных стран — диргамы, динары. Ну, а дальше наш двор стоял... Так вот он, он самый!

Еруслан так грохнул ладонью по стулу, вызвав дребезжание компьютера, что Митя с минуту ничего, кроме мучительного страха за любимую вещь, не испытал.

— Ладно, давай посмотрим, какие находки на этом участке. Костяки вот найдены... — сказал Галкин академическим голосом и осекся, потому что понял о чем идет речь.

Еруслан как-то по-детски подпер буйну голову пудовым кулаком.

— Эх, все мои там полегли. Где жили, там и преставились, без погоста обошлись.

— Извини, — сказал Галкин, хотя тут же запретил себе верить. — Значит так, найдена ременная пряжка с буквами Л и Р. Пряжка бронзовая, и хотя буквы кириллические, она в скандинавском стиле.

— Ну-тко, дай глянуть... Как пить дать тяти моего. Только раньше она была не столь зеленая. А на обратной стороне, кажись, процарапано...

То, что сказал Еруслан, пришлось записать на бумажке, чтоб не забыть. Хотя суть сводилась к простому пожеланию не забыть с утреца надеть штаны.

— Сейчас пряжку перевернем и посмотрим, что с той стороны. И в самом деле, надпись есть. Сейчас сверим с тем, что ты сказал...

На бумажке и на пряжке были одни и те же слова. Или псы-витязи самые грандиозные обманщики, или весь мир готов встать вверх тормашками...

— Эй, Митрий, что ты так с лица спал. Это я должен сейчас бледнеть ино зеленеть. Меч, который твоя машина показывает, принадлежал моему отцу. Признал я говно это. Не искусны мастера рязанские в оружейной ковке, миролюбцы хреновы. У татар клинки китайские были, бухарские, исфаханские, умело прокованные и закаленные, годные для колки и рубки...

Еруслан в печали уронил пыльную голову на клавиатуру, вызвав всякие прыжки на экране, и Митя уже подумал, что продолжения не будет. Но минуту спустя громила поднял лицо, сфокусировал взгляд и сказал: «Давай дальше».

— Археологи откопали здесь кувшин, вернее, черепки и среди них остатки берестяной грамоты. Что там процарапано?

И Еруслан точь-в-точь выдал всю длинную и нудную запись, имевшуюся на бересте, плюс три слова, которые не дожили до нынешних дней из-за порчи древесины.

— Что тебе еще, Митрий? Паспорт с фотокарточкой я бы тоже зарыл, кабы имел.

— Не надо мне паспорта с фотокарточкой, — сказал Митя, у которого сильно загудела голова. Впрочем, оставалась еще одна зацепка для восстановления здравого смысла. Еруслан ведь мог заранее посетить сайт «Старой Рязани».

— Еруслан, на кувшине сохранился отпечаток ладони, по нему видно, что на мизинце отсутствовала верхняя фаланга. Ну-ка, покажи свою.

Еруслан поднес могучую пятерню к глазам Мити. И не было верхней фаланги у мизинца, который по толщине равнялся двум большим пальцам программиста Галкина.

— Это мы с ребятами в ножички играли. Доигрались... — пояснил Еруслан. — Многое у меня растет заново без устали, волосы, ногти, кожа, чешуя, шипы, а вот мелкая косточка на мизинчике так и не возвернулась.

Свершилось. Митя судорожно сглотнул накопившуюся в горле слюну.

— Что ты помнишь? Что с тобой произошло за эти семьсот семьдесят лет?

— Семьсот семьдесят — число великое. Но я... запамятовал их. Почти ничего и не помню. Как жил в доме батюшкином припоминаю, как играли мы с братцем в конный бой и салочки, а тятя хлебал из жбана. Не забыть, как женился. Сваты обо всем сговорились, само собой, меня не спросясь, боялся я, что невестушка драчливая окажется, с кулаками свинцовыми. Но Анастасья справная девка была, с косой до попы... Как рубили нас поганые на Сити, помню. А что следом случилось, помню лишь отдельными местами. Однажды на болотах я мужика прибил, потому что обзывал меня кикиморой и не желал сухарями поделиться. Нечего орать, когда человек лет сто не жрал. Как-то подобрали меня в свою ватагу люди, именуемые казаками. На засеках вместе с ними подстерегал ордынцев из Крыма. Вдругоряд заметил татарина, метнулся к нему с дуба и зарезал. Это точно татарин был, хотя речь не татарскую имел. Он крикнул: «Мон дье». Како мыслишь, Митрий, что это за язык?

— Французский, похоже. А между этими «отдельными местами» что было, Еруслан-сан?

— А ничего — или пузырение невнятное, или тьма с какими-то всполохами. Егда тьма уходила, я сено косил, скотину пас. Меня мужики юродивым называли, или полудурком. Как-то барыня вывела меня к гостям своим, чтобы я про свое дежавю сказывал. Потом, когда барыню уже сказнили, я скакал туда-сюда под красной хоругвью, в шеломе уже суконном, именуемом буденновкой. Надлежало мне тех мужиков порешить, которые хлеб попрятали. Я поверх голов разил, потому что ратоборство люблю, а не палачество. Но комиссар

А еще меня на какую-то войну взяли. Там я запутался в колючей проволоке, набежали недруги, угостили прикладом по голове и в полон взяли. И пришлось мне несколько лет просидеть на корточках у забора колючего с электрическим напряжением. Выучил я немало слов от тевтонцев. Ду бист айн тоталь веррюктер Иван, говорили они мне. Данн арбайтет их бай гроссем бауер. Айн арцт хат мих инс институт Аненербе гебрахт. СС-лейте спрашивали, как прожить семьсот лет, и сосали мою кровь для своего фюрера.

Затем опять пришли эти, с красными звездами, и погнали в обратную, то есть родную, сторонку. Я рубил лес на Вятке. Как отпустили, снова вернулся на болота. И заснул...

— Значит, ты не видел своих товарищей семьсот пятьдесят лет?

— Из них я только Путяту и Мала признал. Путята и разбудил меня. Сказал, деньги нужны. Надо кассу взять. А я еще молвил: «Что такое касса?»

6. ИЗ ЖИЗНИ ПРИЯТНЫХ ДАМ

Попытка завершить Токийский проект завершилась ничем. И самое худшее, Митя понимал, что следующей попытки уже не будет. Догорал последний отведенный менеджерами день. В коде, написанном калифорнийским Рабиновичем, таилась ошибка, но непрерывно идущий в Митиной квартире пир с элементами тризны и военного совета не давал никаких шансов найти ее. Надежды, что все псы-витязи уйдут в какой-нибудь набег и больше никогда не вернутся, не оправдались.

Полчаса назад приходила экс-супруга. Митя собрал в себе остатки бодрости, чтобы показать ей сателлитовый адаптер, но тут поперек коридора легла пьяная туша Мала.

— Нина, — сказал Митя бывшей жене, — не обращай внимания, это очень интересные люди, они воскрешают прошлое и они скоро уйдут.

— Скоро уйду я, — сказала бывшая жена, — для воскрешения прошлого не надо так сильно нажираться.

— Ну, Нина, лично я ж не виноват...

Митя посмотрел жалобным собачьим взглядом на некогда родную-дорогую Нину и что-то растопил в ее сердце.

— Ладно, бери свой адаптер и поехали ко мне. Если ты еще что-то представляешь из себя как программист, то сможешь закончить свою работу...

— О небо, как хорошо-то, я сейчас, — с готовностью откликнулся Митя, — нищему собраться...

И в этот момент в дверь квартиры вошла Светлана, которой не было видно с утра.

— Здравствуй, милочка, — поприветствовала она Мину.

— Так вот значит с кем ты тут воскрешаешь прошлое, — прошептала побледневшая Нина и вышла, хлопнув дверью.

— Бабы — дуры, — пропела Светлана, — и что она в тебе когда-то нашла. Нашла ведь, выкопала, как Шлиман — Трою, если до сих пор злится.

— Она, может, и копала, а вы только ломать мою жизнь умеете и делаете это высокопрофессионально, — страдающий Митя отправился на кухню и сел там, безнадежно глядя на обгаженную плиту.

Однако Светлана не оставила его там в покое.

— Есть вещи гораздо более интересные, чем бывшие жены и плохие программы... Я у одного знакомого мужчины-завлаба в лаборатории хорошо порезвилась — у него установка по секвенации и картированию нуклеотидов... пришлось, конечно, кое-что у Ракши, Еруслана и Путяты на анализ взять, сперму там, кровь, — невинным голосом добавила она.

— Сперму, значит. — От перемены темы Мите несколько полегчало. — И что ты с ней сделала?

— Экстрагировала, к примеру, ДНК, определила генные последовательности, вырезала эндонуклеазой микросателлитовые отрезочки.

Светлана, сдвинув стаканы, раскинула на столе несколько распечаток с длинными рядами цифр и символов. Затем нагнулась, отчего замаячили в вырезе джемпера внушительные прелести, и кое-что обвела красным карандашом.

— Именно на этом участке ДНК определяется живучесть клетки, — сказала она.

— По крайней мере, синтез теломеразы, — добавила она и подтянула к себе другую распечатку.

«В ее движениях что-то от крупной кошки, предположительно пантеры», — подумалось Мите.

Светлана коротко поработала карандашом и на второй распечатке.

— А вот такой же участок ДНК, но уже от одного из наших витязей.

Светлана улеглась рядом с распечаткой на живот.

— Карандашом я выделила более сотни отличий, то есть мутаций.

Она искоса, сквозь прядь волос, посмотрела на Митю.

— И не надейся, дружочек, что это случайные мутации под воздействием выпитого и съеденного.

Ножки Светланы заиграли в воздухе.

— Те же 26 отличий и в ДНК другого витязя.

Спустя некоторое время Митя осознал — что-то тут не так. И почему это он уставился на Светлану, как поросенок на анаконду?

— Что-то здесь не так, — повторил он вслух.

— Но анализ плазмидной ДНК у внутриклеточных бактерий дал схожие результаты! Все это характерно для ретровирусов, которые вписываются с помощью реверс-транскриптазы в ДНК и рекомбинируют ее...

— Погоди, Света, такие работы не по плечу лаборантке, — сказал Митя, крупно надеясь, что дамочка сейчас со смехом признается, что ловко разыграла его.

Женщина отвлеклась от распечаток.

— А с чего ты взял, что была я лаборанткой простой? Какая же ты дубина, Митя. — даже муркой-наводчицей меня считал. Будем тогда знакомы — доктор биологических наук Светлана Павловна Полевая. Еще два года назад возглавляла отдел геронтологических исследований в кирпичевском институте. И на мой взгляд, возглавляла неплохо. К рынку мы тоже приспособились, поэтому лапу не сосали, когда нам урезали бюджет.

Все это выглядело не слишком правдоподобно, однако Митя понял, что в нынешних условиях ему не надо быть слишком привередливым.

— Вы приторговывали этим самым «Инго»?

— Увы, до этого дело не дошло. У «Инго» было несколько предшественников — спокойные надежные средства, которые прошли нормальные клинические испытания. Их и продавали богатым старичкам из Америки, арабским шейхам, страдающим болезнями Альцгеймера, Паркинсона и так далее. А вот

— Для испытаний на людях многовато, — сказал Митя, замечая, что больше на эту тему ему сказать, собственно, нечего.

— И я про то же. Поэтому я разрабатывала «Перфекцин» — препарат для борьбы с генетическими сбоями. Но завистники съели меня, что говорится, на десерт. С одной стороны, меня стали выживать, а с другой — от разных фирм и компаний пошли предложения, подкупающие своей денежной новизной.

«Из института тебя выперли за то, что мыши гораздо чаще дохли от рака, чем превращались в мышиных мафусаилов, — мысленно прокомментировал Митя. — А сейчас ты надеешься распотрошить псов-витязей и вытащить из них секреты генетической надежности. Тебе еще подавай дерзкий набег на институт, где лежат недостающие тебе препараты».

И тут же Митя поймал себя на том, что по-прежнему недобр по отношению к Светлане, хотя она оказалась в его доме скорее всего случайно и, надо признать, немало украсила его. Ну да, она ловко пытается запрячь полоумных старцев-витязей в свои сани, она проворно перетягивает на себя одеяло, но это так по-женски, по-человечески, и этому быть в веках. Наверное, из-за этого одеяла, вернее, того, что под ним лежит, он и злится так.

Света изменила позу на столе с лежачей на сидячую и ее коленки оказались прямо перед Митиным носом.

— Коммерсанты-искусители говорили, мол, Светик ты наш ясный, вместо того чтобы вкалывать на институтское начальство, будешь сама себе менеджером и директором — белая раса быстро стареет и твои разработки ей нужнее всяческих богатств... Короче, я ушла в фирму «Бессмертие инк», совместное предприятие с «Рон-Пуленк». Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это обычная блатная контора, которая отстегивает за «марку» кому-то в «Рон-Пуленке», что мои хозяева в гробу видели долгосрочные исследования и ждут только одного, что я им скоренько притащу в клювике «эликсир бессмертия». Плюс средство для половой мощи, плюс афродизиаки, чтобы баб покорять, плюс набор ядов для интеллигентных убийств, а то рука от пистолета и ножа устала. Вот теперь идти мне было уже некуда. И я пошла на...

— На панель, — с готовностью подсказал Митя, все еще надеясь, что научное светило превратится обратно в путану, и заодно пытаясь оторвать глаза от Светиных коленок. Черт, даже глазные мышцы заболели.

— Я пошла по тропе удовольствий. Я впервые обратила свое мастерство и свои деньги на саму себя. Ты бы видел меня два года назад — волевой двойной подбородок, изморщиненный мыслями лоб, серые угреватые щеки. Но вот исчезли лишние двадцать кило, подтянулась и очистилась кожа, заиграли гормоны, поплыл серотонин — и превратилась я из бомбы гастрономической в бомбу сексуальную.

Про силикон как-то забыла сказать, добавил про себя Митя и вынужден был признать, что приманивает его не только Светино тело, наполовину искусством сформированное, но и само это искусство, которого у нее хоть отбавляй.

— Что губки облизываешь, Митя. Хочешь насчет интимных подробностей поинтересоваться?..

— Да. То есть нет... Чем ты сейчас будешь заниматься?

— Вернусь в науку.

— А там чем?

— Так я тебе и рассказала, дурочку нашел...— засопротивлялась докторша наук, впрочем, притворно. — Ладно, тебе я доверяю. Сам по тупости не сможешь использовать, другим продать побоишься... Займусь комплексным механизмом долгоживучести, в который входит синтез теломеразы, контролируемая стимуляция деления, пассивная и активная защита от патогенов с помощью абзимов...

Света еще что-то рассказывала в подобном стиле и даже показывала. Однако Митя отзывался только невнятным меканьем, бесхитростно получая удовольствие от этого научно-эротического выступления.

— Да перспективы у тебя неплохие. С панели в Академию наук — наконец перебил Митя. — И этим древнерусским бандитам тоже жаловаться нечего. Кто из них самый старший-то?

— Малу — 780, а неплохо ведь сохранился... Путяте — 776, Еруслану — 772, он с Ракшей одногодок...

Светлана выкрикивала возраст каждого из семерки, словно произносила заклинания, которые должны были принести ей как минимум вечную молодость. Потом она переключилась на Нобелевку и обессмертивание всего человечества. И наконец заговорила о предстоящей вылазке в кирпичевский институт, где на таком-то этаже, на складе биопрепаратов стоит холодильничек с антидифференциатором «Инго». И подавала она этот рейд в совершенно лживом виде, мол, только придти, открыть и взять. Ну и подарить великолепной семерке еще семьсот лет, потому что они хоть и слабоумные, но хорошенькие...

Но Митя уже стух, отчетливо сознавая свою роль пешки в этой игре

— А я не слабоумный и не хорошенький, кто мне поможет? — пожаловался он в равнодушное пространство.

— Помочь тебе не могу, а вот охватить...

Митя не успел спросить, какой смысл имеет слово «охватить».

Докторша наук оказалась совсем близко, из выреза джемпера почти что выпали выпуклости, обладающие сильным излучением и гравитацией.

— Это не силикон, дурашка, — заметила Света и откинулась назад, причем ее длинная гладкая нога вдруг оказалась на плече у Мити. Вторая тоже вступила на Митю в неожиданном месте. И открылись такие виды. Дама прикрыла глаза, но ее ноги, а затем и руки потянули его к себе — сила была непреодолимой. Митя еще соображал, как ему отреагировать, тогда как «клинок» уже оказался в самых подходящих «ножнах», и какое-то время не мог там успокоиться. Однако в тот миг, когда должен был случиться последний наскок, крепкая, даже мозолистая рука Светы схватила крайнюю часть Митиного тела и направила ее в пробирку.

— Эй, гражданин, с анализом все, до следующих интересных встреч, вещи свои не забудьте. — Доктор наук уже направилась с пробиркой в руке за загородку, где нынче располагалась крохотная лаборатория.

7. СОВЕЩАНИЕ ПОСЛЕ ПЫТКИ

— Ну, что, воркуете? — Ракша появился, когда биологиня перестала обращать даже малейшее внимание на Дмитрия, уединившись в своей минилаборатории. — Воркуете, значит. А мне что, одному терзать этого кирпиченка? Одному мараться, одному затем каяться?

— Ты пытаешь захваченного в плен? — с интеллигентским испугом воскликнул Митя, еще не совсем оправившийся от предыдущего потрясения.

— А иначе зачем он тут? — Ракша поправил мокрую прядь, лезшую в глаза. — Употел вот, потому что спустя рукава я никакого дела не делаю. Только с усердием и пристрастием. Надо ж было

— Да и ты, я погляжу, не новичок в этом деле. А почему он не кричал? Может, ты уже убил его?

— Зачем бы я стал убивать, ежели он нам еще пригодится, — оскорбился Ракша. — Просто во рту у него груша деревянная лежит, дабы соседей не беспокоил ором своим.

Ракша положил на стол мятую бумагу с пятнами крови.

— Он тут все вычертил, что знал.

Из-за загородки появилась деловая Светлана и подхватила бумагу без следа отвращения на лице. Пару минут спустя подтвердила:

— Похоже, Самохвалов не соврал, по крайней мере в главном. Монголо-татары научили тебя полезным вещам, Ракша. — Света провела внимательным пальцем по бицепсу беловолосого воина. — Впрочем, милый мой, не обольщайся, для вылазки в институт всего этого далеко не достаточно.

— Ну что за ненасытная такая...

Ракша вынул из ташки пластиковую карточку и протянул в сторону Светланы, хотя и не отдал прямо в ее хваткие руки.

— Действует сообща с паролем, который мне тоже известен. Отдам за татарский поцелуй.

Дамочка радостно заклекотала и выдернула карточку из руки Ракши, который не успел увильнуть.

— И что вы с этой карточкой собираетесь делать? — справился Митя. — На институтском КПП, кстати, вохровец сидит, который должен любую рожу знать в лицо, да еще сверять ее с фоткой в служебном удостоверении.

— Там еще радужка глаза сканируется и нередко папиллярный узор пальца, — добавила Света. — Однако КПП можно обогнуть.

— Подкоп сделаем, — предложил Ракша.

— Лучше сверху, как птицы, — издевательским тоном произнес Митя.

Светлана резко осудила два последних предложения.

— Вместо того чтобы глупости слушать, я хочу взглянуть на карту того района, где находится кирпичевский институт.

— Карту города найти — и то проблема, не говоря уж о районе... Хотя погоди, Света, можно глянуть на одном сайте...

Митя уже прилип к компьютеру и привычно рыскал в сети. Есть там такие «мусорные бачки», где чего только не навалено. Нашлась и подробная городская карта, которая была продана одним местным гэбэшником американцам и украдена у американцев другим гэбэшником. Осталось только выбрать район, «щелкнуть» на увеличение, а затем бросить полученный вид на печать.

Через минуту Митя выложил на стол свеженькую карту, а Светлана отодвинула «мальчиков», чтобы «воздух чище был», и принялась ее пытливо разглядывать.

— К северу от института как будто поле. На самом деле это свалка, которая года три назад еще относилась к институту и была огорожена забором. Забор и сейчас стоит, но уже никто его не охраняет.

— Так мы, значит, прямо через поле к институту поедем? — неверно сообразил Ракша.

— Прямо поедешь, головку потеряешь. Налево, направо — тот же результат. Но там есть люк, вход в канализационную систему, которая напрямую сообщается с институтом.

— Городская канализационная система? Да ты знаешь, красавица, какой там диаметр труб? — скептически спросил Митя.

— Не городская, а местная дренажная. Институт — огромное сооружение, глубоко вкопанное в землю. Сам понимаешь, флагман советского ядо- и токсинопроизводства должен был быть хорошо защищен от атомных и прочих водородных ударов. В ходе углубления и землеройства были задеты подземные источники, плывун какой-то растревожили, поэтому на нижние и подвальные уровни стала поступать вода, разрушая конструкции. С водой принялись бороться, заделывать щели, откачивать, перебрасывать в дренажную систему. Борьба, что говорится, велась с переменным успехом.

— И ты что, тоже вела эту борьбу? Ты ведь наукой вроде занималась, — напомнил Митя.

— Ракша у нас, как ангел с небес, а тебе грешно не знать наших авралов, когда всех бросают в атаку... Короче, занималась я этим, как зам зама по гражданской обороне. Информацию о дренажной системе я получила и на всякий случай сохранила... Эй, Ракша, у тебя взрывчатка есть?

— Есть, — охотно признался тот. — Я припас еще с той войны, когда Миша Тухачевский супротив непокорных мужиков воевал.

8. ПЕРВАЯ ЗВЕЗДОЧКА НА ФЮЗЕЛЯЖЕ

К темноте все псы-витязи отправились за очередной данью на стареньком, но вместительном «МАЗе». Путята процедил сквозь усы напоследок:

— Казино на Шпалерной противится нам, надо пужнуть их как следует. А коли не проявят покорность, предадим их мечу. Дабы другим неповадно было.

А Светлана села в свой БМВ, прихватив одного лишь Ракшу, и отправилась на ночную работу в какую-то академическую лабораторию, которой заведовал давешний ее хахаль.

Характер этой работы вызывал у Дмитрия законные сомнения. Да и что у него не вызывало сомнений нынче, когда жизнь напоминала театр теней.

Однако не сомнениям ему сейчас предстояло предаваться. Пленный по имени Самохвалов остался на его попечении. Полонянин сидел на привязи в маленькой комнатенке, исторически играющей роль кладовки.

Как привязь использовался ошейник, оставшийся от жениного истеричного добермана, и, соответственно, поводок, прихваченный древнерусским узлом к батарее. Руки у пленного для надежности были также упакованы шпагатом.

Как будто можно было спокойно предаться написанию программы, соединяющей российского клиента с токийским банком.

Полчаса Дмитрий не мог сосредоточиться. Куски его программы кружились под черепной коробкой, никак не желая устаканиваться. А едва он обрел предустановленную гармонию, как послышался жалкий стон из кладовки.

Дмитрий включил музыку, как велели перед уходом казаки-разбойники, и продолжил работу, надеясь, что стоны сами собой затихнут. Однако надежды не оправдались. Стоны, хоть и жалкие, а перекрывали мощное звучание «металла».

На этот случай псы-витязи оставили ему деревянную грушу, которую можно было затолкать в рот пленника, а также упаковочную ленту, которой можно было ротовое отверстие заклеить. При особо плохом поведении пленника бандиты рекомендовали приклеить ему веки к бровям и направить в навечно открытые глаза свет лампы.

Митя взял в руки катушку с лентой и подошел к дверям кладовки.

— Какать, — попросил заключенный.

Вот незадача-то, прямо гром с ясного неба. Псы-витязи не предусмотрели столь простого развития событий, а сам Митя об этом, конечно, заранее не подумал.

— В туалет. Или наложу в штаны, — пригрозил Самохвалов. — Ты еще не знаешь, сколько говна может быть в человеке.

Митя представил и отсоединил ошейник от поводка.

— Пошли, засранец.

Пленный с трудом поднялся и направился в сторону отхожего места, однако входить в дверь туалета не стал.

— Руки развяжи.

— Это еще зачем?

— Ты мне, что ли, будешь задницу вытирать? Может, ты любитель задниц, говоря по-простому,

Митя не был пидорасом. Он сбегал на кухню за мечом, который оставил один из псов-витязей, затем развязал руки Самохвалову и втолкнул его в туалет. Сам встал напротив кабинки, однако дверь закрыл. Меч Митя воздел над головой, затем понял, что может задеть им за притолоку, поэтому перевел его в положение для колющего удара.

— Отпусти меня, — сказал Самохвалов из-за двери.

Меч был тяжелым, и держать его в вытянутой руке не представлялось возможным, поэтому Митя опустил острие на пол.

— Отпусти меня и я тебе дам тысячу баксов, — посулил Самохвалов. — Ты же не из их компании.

Почему бы не отпустить? Даже и без тысячи баксов — витязи уж что-то, а Самохвалова тщательно обшмонали, выискивая денежные знаки. Отпустить его и вылезти из этого дерьма. Пусть Самохвалов чешет на все четыре стороны, а ему только собрать чемоданчик, упаковать компьютер и вскочить в такси...

Можно к Ромке податься. Он беспроблемный, потому что ханурик. И пусть с ним надо регулярно квасить, но уже после третьей он отбывает в дальний полет...

Конечно, и квартиру жалко, однако ради нее на нары или, хуже того, на полку в морге ложиться не стоит.

— Отпусти меня, — тем временем продолжал Самохвалов. — Я ведь видел фотку твоей жены и сынка. Ты же им блага желаешь?

— Блага желаю, но предоставить не могу. Они отдельно живут.

— Все равно мы их найдем, — зашипел Самохвалов. — Жену чеченам отдадим на половое воспитание, а сынка продадим на юга... Это я тебе, сука, конкретно обещаю, если в момент не отпустишь меня...

Митя прикрыл глаза, но все равно увидел, как ражие молодцы потешаются над окровавленной женщиной, а пятилетний мальчонка рыдает в земляной норе...

Нет уж, он теперь точно на стороне псов-витязей.

— Погадил — выходи.

Дверь распахнулась, и Митя увидел большой кухонный нож, направленный в его живот. Как-то крутанул мечом и выбил нож, но в живот вместо острой стали врезалась круглая, как ядро, голова Самохвалова. Митя перелетел через коридор в гостиную, где и рухнул на пол. Меч потерял, затылком основательно долбанулся, да и в солнечном сплетении черная дыра нарисовалась.

Из-за боли Митя закрыл глаза. Когда открыл, то над ним уже возвышался Самохвалов с мечом в руках.

— Бля, никогда не думал, что замочу какого-нибудь лоха такой вот железякой, — хохотнул бывший пленник. — Но я не против попробовать.

Меч пошел вниз, но, прежде чем он коснулся Мити, тот откатился в сторону и ухватил щит, оставленный Ерусланом. Неловко, словно крышку от ведра, Митя подставил щит под следующий кроящий удар Самохвалова. И остался цел.

Надолго ли? Противник продолжал наступать, хищно поводя кончиком клинка. Как ударит? Рубанет сверху, наискось, как горец из одноименного фильма «Хайлендер»? Или будет колоть? Митя занервничал и швырнул щит в кирпичевца. Однако Самохвалов вовремя наклонился, и щит только сбил люстру на пол.

Митя не заметил, как оказался на балконе. Дальше отступать было некуда.

— Сейчас я тебе для начала пузо пропорю, и ты сможешь поздороваться со своими кишками, — пообещал Самохвалов. — Затем отрежу то, что промеж ног болтается, и засуну эту штуку тебе в анал, понял?

Краем зрения Митя заметил большой гвоздь, торчащий из оконной рамы. И в тот миг, когда меч направился в его живот, подпрыгнул, ухватился левой рукой за гвоздь, правой за раму балконного тента и бросил ноги вперед.

Клинок прошел снизу, а вот ноги достали Самохвалова, причем сильно. Тот улетел на противоположный край балкона, взмахнул по-птичьи руками и перевалился через перила...

Митя выскочил из квартиры и, не дожидаясь лифта, побежал вниз по лестнице.

Самохвалов лежал на земле, пронзенный мечом, который он выпустил из рук по дороге вниз.

— Взявший меч от меча и погибнет, — послышался голос Путяты, который как раз вернулся вместе со своими товарищами с боевого задания.

— Ну, так я ж первый взял, — признался Митя.

— А погиб он. Никуда не годно то правило, в коем нет исключений.

Путята вытащил клинок из Самохвалова и тщательно вытер о пиджак мертвеца.

— Да и не слишком нам этот поганый был нужен, — добавил Ракша. — Ибо на дознании выдал уже все секреты.

— Куда его теперь? — спросил морально опустошенный Митя, который уже представлял, как разлагающийся Самохвалов будет являться ему в ночных кошмарах.

— Да вот на клумбу сгодится. Дерн поднимем бережно и сховаем злодюгу так, чтобы до второго пришествия не вякнул, — профессионально подсказал Еруслан.

9. ДО И ПОСЛЕ АРЕСТА

К ночи псы-витязи погрузили все манатки в фургон, включая лабораторное оборудование Светланы, и растаяли в теплой сентябрьской темноте. Света и псы-витязи перед тем долго совещались и наконец известили Митю, что дают ему навеки вольную, освобождают от всех повинностей, учитывая его молодость, невиновность и трудовой стаж.

Правда, и от дележки доходов он тем самым тоже освобождается. «Мы не знали, что у тебя эти самые нервы такие слабые, что ты подвигов не ищешь. У нас, в старой Рязани, чудаков вроде тебя не было, но свет-Светлана все толково объяснила. Так что прощай», — сказал Путята, прежде чем захлопнуть дверь.

Митя, отыграв свою роль в банде псов-витязей, остался один в разгромленной квартире. Отправиться вместе с ними, после того как он наконец от них отделался? Нетушки, ищите иванушек-дурачков в дурдоме...

Но Токийский проект уже накрылся. Оба менеджера прислали вчера уведомление, что в его услугах больше никто не нуждается. А вознаграждение за частично написанную программу пошло на возмещение нанесенного им ущерба. В итоге по нулям — честно заработать не получилось.

Итак, псы-витязи разрушили его планы и срулили. Светлана вместе с ними. Напоследок Митя еще раз намекнул Путяте на возможную связь Светланы с органами. Путята не среагировал. Может, он не знал слову «органы» или знал его однобоко...

Митя не стал даже прибираться, а отхлебнул как следует бузы и улегся спать. И снилась ему его собственная погибель. Веревка и петля. И даже ощущение удушья снилось, причем не в первый раз. Да он и не смог бы сказать, когда это случилось впервые.

Снились палаты белокаменные, с изразцовыми полами и печками, с лепниной на столбах. Но в палаты втягивался темный пыльный туман, который оборачивался многоголовой членистой гидрой. Затем на месте гидры — толпа с топорами и кольями. «Царя обороним, государя иноземцы заневолили». Потом в глаза словно пыль попала.

Палач — почти неразличимое пятно — кропит на него водой, и посыпает его шею мукой, и надевает волосатую петлю на шею, и выбивает сапогом табурет. И летит Митя в своем сне куда-то, летит долго, но вот свет взрывается ураганом и тут же с невыносимым воем сжимается в точку...

Митя проснулся от пота, который насквозь вымочил его майку. Судя по показаниям будильника, не слишком рано. Однако торопиться было некуда. Митя прикинул, чем можно заняться, но все занятия отбросил за ненадобностью. В лучшем случае пустая трата последних денег. Хоть целый день пролежи в кровати, никуда не опоздаешь. Хоть скрести руки и помри, ничего не изменишь.

Бессмертные, или кто они там, пришли, все изгадили и ушли. И беда не только в конкретно разваленных делах, а в жизни, оставшейся без смысла. Ну, как ей быть осмысленной, в эти пятьдесят, от силы шестьдесят положенных ему лет, если даже у семисотлетних она пуста и однообразна?

Жидкую струйку размышлений прервал невероятной силы треск. Вместе с этим надсадным треском выпала и дверь. Митя подумал было, что сон продолжается. Но ворвался в его квартиру не оборванный люд с топорами и кольями, а омоновцы в новенькой форме терминаторов — пуленепробиваемые жилеты, шлемы, скрывающие лицо, и множество стволов.

Дальше Митя уже ни о чем не думал, он как раз вылетел из кровати не по своей воле, половицы бросились ему в лицо, заскрипели суставы вывернутых рук и ног, тяжелые столбы чужих ног вдавили его в пол, расквашенные губы и нос пустили красный сок.

— Ну, здравствуй, Дмитрий. Вот ордера, сейчас войдут понятые...

Скошенным от боли глазом Митя увидел Никодимова, своего одноклассника.

— А ты не слишком изменился, — прохрипел Митя свернутым набок ртом.

Снова Никодимов мучил его. И Никодимов подумал, что снова мучает Митю. И почему же мы мучили Митю Галкина? Почему детишки столь просто вычленяют не такого, как все, и начинают его грузить? Что это значит— «не такой как все»? Парией никогда не бывает отличник, которого, можно сказать, охраняет государство, или двоечник — это ж любимый всеми «борец за свободу». Пария не обязательно самый слабый, хиляков хватало и без Мити. Никодимов сейчас вспомнил, что у Мити и родителей, кажется, не было, только какие-то опекуны. И классная, которая пыталась защитить «чучело», усиленно нажимала на эту тему, но вызывала обратный эффект. Митя появился в четвертом классе и показался одноклассникам большим чудаком, а то и вовсе придурком. Произношение странное, ужимки нестандартные. Его стукнут портфелем, а он кричит: «Смилуйтесь над юностью моей. Не пожните колоса, еще не созревшего» и подобную дребедень. Что потом-то? Не припоминается. Может, он стал такой, как все, непримечательный. Замаскировался, значит, гад!

Двое омоновцев легко, как пиджак, подняли Галкина с пола, приставили к ближайшей стене и обыскали, если точнее, вынули из кармана пижамы рулончик туалетной бумаги.

— Ну, где остальные? — напористо спросил Никодимов.

— Уехали вчера вечером, — с трудом сглотнув комок кровавой слизи, отозвался Митя.

— Марка и номер машины?

— «БМВ», а номер забыл.

— Так ведь ты на слабоумного непохож, Галкин. Такие дела проворачивать, столько извращенцев в одну команду собрать. По этой теме ваша шайка четко спелась. Это последнего, Самохвалова, с седьмого этажа сбросили, мечом проткнули, да еще под клумбой закопали, чтобы цветочки нюхал.

— Но он же первый на меня, — засопротивлялся Митя.

Капитан Никодимов уважительно покачал головой.

— Значит, ты его сам угомонил? Так вот ты какой разносторонний, Галкин. Не только головой, но и руками на все способен — просто универсальный гений, Леонардо да Винчи наших дней.

— Я не Леонардо да Винчи... я случайно.

— Задел слегка, да? А он взял и немножко умер, противный такой. Вот какая незадача, Дмитрий, за это еще порой сажают. Чего ж ты не ограничился умственной работой?

— Я защищался. У него меч, у меня только щит.

— Прямо былину поешь, достань еще гусли из шкафа. Ладно, я сам достану...

Обыск продолжался не более часа. Эксперт вытащил винчестер из компьютера и чохом сгреб все дискеты и лазерные диски в пакет.

— Ладно, поехали, Галкин. Глянь на свою малину напоследок. Не скоро с ней повстречаешься.

— Никодимов, там, в фотоальбоме, наверху карточка. Там ты, я, другие ребята, помнишь, в поход ходили? Возьми ее себе.

Никодимов вдруг зарумянился, потому что сейчас вспомнил. Только сейчас, потому что не нужны ему были такие воспоминания. Он ногу тогда подвернул, а Митя тащил три часа кряду его рюкзак.

— Да не могу я, Митя... гражданин Галкин.

Как раз подъехал Квакин и к нему в «Хонду» сели арестованный Галкин в наручниках, Никодимов и еще один милиционер. Машину Квакина должен был сопровождать газик с людьми из РУОПа. Фургон с омоновцами укатил на их базу — как показалось Никодимову, командир группы захвата был сильно разочарован.

Всей дороги до следственного изолятора было минут пятнадцать. Сиди и предавайся ненужным воспоминаниям или пытайся истребить их из памяти. Но в Свечном переулке, перед самым перекрестком, путь кортежу перегородил вдруг длинный трейлер с надписью «Дагфрукт».

— Да это ж не фрукт, а козел какой-то, — выругался Квакин и свирепо ударил по клаксону.

Никодимов оглянулся назад и увидел, как к ним приближается странный грузовик, вроде тех, что участвуют в новомодных фестивалях и карнавалах. На открытой платформе картинно стояли пять «древнерусских витязей», вырядившихся, наверное, к годовщине какой-нибудь Куликовской битвы. Но этот грузовик явно перегораживал путь назад.

— Похоже, нам устроили западню, — сказал Никодимов.

— Хотят устроить, только кишка тонка. Пора с этими шутами гороховыми кончать, — скрипнул зубами Квакин и скомандовал по радио сопровождающим оперативникам: «Огонь на поражение».

Однако в этот момент картинное стояние закончилось. Из окна ближайшего дома скользнула огненная стрела, и машина сопровождения, коротко вспыхнув, взорвалась. Двое руоповцев успели еще выскочить, но тут как раз из-за лотка с мороженым высунулась рука... Первый милиционер повалился рядом с горящей машиной, глядя на нож, застрявший в ляжке, второго уложил камень, попавший в голову. А те бандиты, что живописно стояли на грузовике, стали уже невидимками. Посланное кем-то из них копье пробило заднее стекло «Хонды», взметнув стеклянную крошку и едва не впившись в спину Никодимова.

— Наружу, — рявкнул он и,

А сержант-водитель с короткоствольным пистолет-пулеметом «Кедр» уже успел заползти за колесо и приготовился к обстрелу «по площадям».

— Нельзя, тут же прохожие, — Никодимов лягнул сержанта. И в самом деле, испуганные люди жались к стенам домов и стучали кулаками в запертые двери парадных.

Сержант совершил короткую перебежку, чтобы занять более выгодную позицию, но не добежал.

Открылся какой-то люк в мостовой и сержанта по ногам ударил цеп, а затем окончательно угомонил удар чекана.

Квакин визгливым голосом звал кого-то на помощь, однако, ничего не добившись, отбросил бесполезный мобильник:

— Глушат нас, Никодимов. Мы в полном окружении.

И схватил за горло подследственного Галкина.

— Я сейчас пристрелю тебя, падло, «при попытке к бегству». Слышь ты?

— Не шали, Квакин, ты ведь не на фронте, — сказал Никодимов. — Ты же следователь, а не Рэмбо, так что блюди законность.

— А вот вам законность, — Квакин взвел курок пистолета, подведенною к виску гражданина Галкина.

И в этот момент Никодимов увидел падающее отвесно копье, которое, похоже, запустил кто-то на манер мины из-за фургона РЭУ. Он заметил, а следователь нет.

— Квакин, в сторону!

Но следователь прокуратуры был занят Галкиным, крепко сжимая его хрипящее горло и собираясь нажать на спусковой крючок. Поэтому копье погрузилось прямо в квакинскую задницу, вызвав череду криков и стонов.

— Ты полежи без фокусов, Никодимов, — сказал Галкин, растирая освобожденное горло, — и тогда цел останешься. Ведь это же немало, согласись.

Никодимов краем глаза заметил подкрадывающегося к нему «древнерусского витязя» и попытался встать на колени, чтобы прицельно выстрелить. Но тот прыгнул прямо с карачек и странно крутанулся в полете...

Нога преступника, облаченная в огромный сапог, поразила капитана Никодимова в голову. Напоследок подумал он вовсе не о проваленном задании, а о том, что движения «витязя» напоминают ему всемирно известный танец гопак.

10. РАЗ МЫ ШЛИ НА ДЕЛО

— Однако ж, братие, едва ли пара часов у нас осталась, а позиционирование бесовское превыше нашего разумения, — пожаловался непривычно нервный Путята. — Ну вот же, несущая частота есть, как и положено 1523 мегагерца, гражданский код проходит, а позиция у нас вельми неоднозначная.

— Да не бесовское оно, просто один из трех спутников, надобных для триангуляции, как раз скрылся из окоема, — объяснил Ерманик. — А следующий, собака, чем-то экранируется, орбита-то низкая, может, вон той кучей арматуры.

Но Путята от этого объяснения осерчал еще больше.

— Кроме меня тут других начальников нету, запомните это или зарубите на бересте, так что про триангуляцию я один буду рассуждать.

— Эй, мальчики, смотрите, что я вам принесла.

Светлана раскрыла небольшую коробку из-под дорогого торта, в которой лежали...

— Взрывчатка, взрыватели, детонаторы. Это вам не заначка времен тамбовского восстания. Все свеженькое, никакого тола и гремучей ртути.

— Взрывчатка пластиковая, детекторами не обнаруживаемая, — подтвердил Ерманик. — Взрыватели вставляются так... и вот так еще...

Путята хлопнул в ладоши.

— Теперь, друже, проверим, как у нас заладится без спутников этих окаянных. Ерманик, встань тут со своим пеленгатором, ты, Ракша, иди... Или бреди до той будки, теперь поворачивай назад. И что мы имеем с гуся?

— Сперва я Ракшу отпозиционировал чин чином и на дисплее узрел, — сказал Ерманик, подстраивая контрастность мониторчика, вделанного у него в наличник шлема. — Однакось пошли помехи, егда он за той будчонкой оказался.

Ерманик повертелся, изменяя положение своего панциря, играющего роль приемной антенны.

— Да там рифленое железо укреплено, сигналам помеха, — стал оправдываться Ракша. — В другом месте лучше будет.

— А чего нам надеяться на лучшее, с Батыем уже отнадеялись, — махнул рукой Путята. — А ты како, Митрий?

Дмитрий Галкин сидел рядом с водительницей Светой в ее разбойничьем «БМВ», снабженном позиционирующей, связной и пеленгующей аппаратурой. А также мощной оптикой. Свой среди псов-витязей. Такой же бандит, находящийся в розыске.

Ночевали они сегодня на каком-то заброшенном складе, отчаянно обгаженном голубями, — только Светлана нашла где-то постель получше. А с утра пораньше отправились сообща брать кирпичевский институт.

— У меня, Путята, с позиционированием все ладится. Позиция однозначная и вас четко пеленгую. Вы у меня как на ладони, то есть на карте. — И в самом деле, сотоварищи сейчас представали семью букашками на двух дисплеях: карманной «Нокии» и стационарном...

— Мальчики, заканчивайте вы с этими координатами. Вам пора, — поторопила Света.

Псы-витязи вернулись в микроавтобус, и небольшой кортеж вскоре оказался перед пустырем. За ним виднелась махина института, слегка размазанная густым осенним воздухом. Рафик остался во дворе грустного дома с замурованными окнами, а байер въехал на небольшой пригорочек, оставшийся от забытой какими-то древними строителями кучи песка...

Отряд двинулся гуськом, шествие замыкал Митя, который играл роль связного-провожающего. Путята разъединил кусачками колючую проволоку, украшавшую полуразвалившийся забор, и дал отмашку «вперед». За забором все рассыпались в цепочку, выискивая цепкими первобытными взглядами дренажный люк.

Раздался крик в стиле какой-то вымершей птицы, это Еруслан отыскал сход под землю и дал условный знак, на который бодро направились все остальные.

Но чтобы добраться до чугунной крышки люка, понадобилось произвести перегрузку нескольких тонн ржавого металлического лома, в ходе чего витязи отпускали давно забытые древнерусские ругательства про щуров и пращуров.

— Ну вот, твоя очередь люк поднимать, — сказал Еруслан Ракше.

— А почто я?

— Потому как ты самый могутный из нас. Это ж ты Евпатия подначивал, давай-давай, мы тебя поддержим, не посрамим.

— Мне не ваша свара нужна, а дыра в подземное царство, — грозно напомнил Путята.

Витязи дружно подняли люк и стали зажимать носы.

— Не хочу в говнище сгинуть, аки червь, — опасливо произнес Еруслан. — Да и, это самое, негигиенично там. Правда, Митя?

— Но если помыть руки перед едой, то ничего, — отшутился Галкин, которого пробирала постыдная радость от того, что ему не надо спускаться в мокрую вонючую яму.

— А мне оное испражнение только в радость — значит в канаве давно никакого работника не было, — подбодрил себя Ракша.

— Так, может, бесовская сила там обитает? — могучая рука Мала обхватила маленький крест на груди.

— А сам-то кто, честный христианин, что ль? Честный обязан через лет пятьдесят, самое большое семьдесят, к своему Господу Богу на Суд являться. Так что, разматывай веревку, — распорядился Путята.

Псы-витязи

Решетку шлюза первым заметил идущий впереди Ракша, оснащенный «мракоглядами» — инфравизорами. Но тут его остановил Еруслан.

— Ниточка впереди светящаяся, растяжка, что ли, поставлена...

— Дай-ка я, меня еще в прошлую войну учили их снимать, — вызвался Ракша.

— Ты уверен, что научился? В позапрошлую войну я тоже снимал еропланы из винтовки, а севодни мое умение устарело, — сказал Путята.

— Лазер это, сиречь лучик, возбуждением атомов произведенный, а не ниточка, — вперед выступил Ерманик. Сейчас я его зеркальцами переломаю... Ну, теперь скользи понизу, друже...

Проворный Ракша первым оказался у решетки:

— Ну, ей худо придется. Еруслан, у тебя взрыватели?

— С взрывчаткой каждый может. — Еруслан подошел и врезал сапогом по решетке. Потом второй раз. Третий раз уже не понадобился. Решетка безвольно упала, а «подслушивающий» Митя чуть ума не лишился от дикого грохота.

— А почто это шлюзом зовется, сильно на яму похоже. Вот уже и мокро по яйца. Эй, «Сельдерей», на связи «Укроп», — звонким шепотом произнес Путята. — По шапку воды не станет?

— А далеко ли шапка от яиц? — не удержался от ехидства «Сельдерей» Галкин. — Что со шлюзовыми воротами?

— Шлюзовые ворота хоть и подняты, а нырять надобно. Утопнуть я боюсь, братцы, в воде ведь русалки защекочут, утащат.

Митя вышел на связь со Светланой на слабой отражающей волне, излагая ей опасения витязей.

— Если, милые мои, шлюзовые ворота подняты, значит уровень грунтовых вод не настолько высок, для русалок, пожалуй, нет оперативного простора.

— Для русалок мелковато, — послушно передал Митя, хотя понимал, что в любой момент рискованная операция может стать несовместимой с жизнью. Впрочем, смотря с какой жизнью? Похоже, жизнь у псов-витязей не на волоске висит, а на крепком пеньковом канате.

Богатыри нырнули один за другим вслед за своим Черномором и вышли из зоны слышимости. И если они вынырнут, то должны будут найти отверстие вентиляционного штрека, что ведет прямо к главной энергетической установке института. Затем им предстоит подняться по штреку, проползти прямо под редуктором, где, по скромным подсчетам Светланы, «меньше» шестидесяти градусов, и только тогда наступит решающая фаза операции...

Шли минуты, шли горячими лапками по Митиным кровеносным сосудам. Вот уже пятая. Сейчас витязи уже должны пересечь хладоцех и подать сигналы, которые отразятся на экранчике «Нокии» семью пятнышками. Но сигналов не было, как и выхода на аудиосвязь. Институт оказался слишком хорошо заэкранирован — так, чтобы и ЦРУ со всей со всей радиоэлектронной мощью не могло его прослушать.

Митя поднялся с земли, вытянул из дыры свой бесполезный микрофон и вышел на связь со Светой... Света не отозвалась, в зоне видимости и слышимости не было ни доктора наук, ни байера. Митя бегом припустил на то место, где стоял «БМВ». И опять-таки лишь следы шипованных колес и рюкзак с брикетом пластиковой взрывчатки, от которой Света решила избавиться.

Так и есть, она — наводчица из бывших путан, информаторша ментов. Или просто трусливая потаскуха?

Исчезновение Светланы сулило скорые неприятности. Надо было в темпе сматывать удочки, теперь он уж точно отыграл свою партию.

Митя застегнул куртку, замер под хлынувшим ливнем... и полез в ту самую преисподнюю, в которой недавно исчезли псы-витязи.

11. БАБА ЯГА, КОЩЕЙ И СЕМЕРО БОГАТЫРЕЙ

— Сложить оружие, все эти железяки на пол, — командный голос был гулким, почти нечеловеческим.

Люди в камуфляже стояли по всей галерее, опоясывающей зал, и стволов у них было, как иголок у дикобраза. Вохровцы лишь отдаленно напоминали обычных стрелков военизированной охраны, низкорослых и нескладных. Это были крепкие «пацаны» с характерным блатным типом лица и круглыми, как мячи, стрижеными головами.

— Сосуд греха, обольстила, ввела в соблазн, довела до погибели, ей веселие, нам паки беды адовы, — уныло протянул Путята, имея в виду Светлану.

Однако обольстительница Светлана неожиданно отозвалась.

— Да, мальчики, хватит играть в железки. Наигрались уже за семьсот лет.

Она стояла где-то там, наверху, прикрытая людьми в камуфляже.

— Значит, таки обманула нас блядь, — протянул Ракша.

— Ляжем костьми, но оружия не сдадим, — призвал Еруслан.

— Кости нам тоже сгодятся, — сказал голос глухой и старческий, вызывающий стук зубовный.

— Истинно Кощеевы слова, прости Господи. — Путята осенил себя крестным знамением.

— Это никакой не Кощей, а академик Петр Эдуардович Кирпичев, директор института, — подсказала Светлана.

— Я не хотел напугать вас, мои будущие друзья, — стал утешать Кирпичев. — Просто ваши кости, ткани, да и тела в целом, являются замечательными установками по исследованию сверхдолгой жизни. Конечно же, вам не о чем беспокоиться. Кроме анализов, от вас ничего не понадобится. Ну, может быть, еще хорошее настроение.

— Да-да, мальчики, вам не о чем беспокоиться, — подтвердила Светлана. — До конца жизни, продолжайся она хоть целую вечность, вы будете на довольствии института. Заодно и человечество облагодетельствуете.

— Чего нам о человечестве думать, о нас не шибко оно заботилось. И пайкой нас не купить. Лучше убьем себя, друже, — предложил Путята. — Ино распотрошат они нас помаленьку, а опосля чучела наши выставят в зоомузее, вместе с мамонтами.

— Не стоит самоубиваться, мальчики. Даже на трупном материале будут проведены успешные исследования, — предупредила Света.

— И тогда греховодники каждую свою клеточку оборонят нашей синкутиумной пленкой, — гневно, но эрудированно выкрикнул Путята. — Нет уж, фиг вам. Мы лучше убьем себя. Я убью Мала, Ракша — Ерманика, ну и так далее.

— Нет, лучше я тебя убью, — возразил Мал.

— Похоже, в товарищах согласия нет, — заиронизировал Кирпичев. — Особо упорные могут отойти в сторону и сегодня же стать ломтиками на столах у патологоанатома. Остальных ожидает бесплатное пиво и общество симпатичных лаборанток, пардон, красных девок.

— Ладно, мы складываем оружие, лучше пожить еще, чем скончаться, потому как жить мы привыкли, — неожиданно покладисто молвил Путята.

— Тем более, это и не оружие вовсе, а металлолом один, — удрученно добавил Еруслан.

— Правильно, умнички, — похвалил Кирпичев. плотно прикрытый сотрудниками службы безопасности. — Если бы вы были принципиальными. то не дожили бы до наших дней. И я смотрю, вы неплохо дожили, мои дорогие мафусаилы, такие упитанные, румяные... А вооруженьице не ругайте свое, мы его пристроим в музей, пусть детвора изучает.

— Ну вот и все. Встать к стенке и расставить ноги, — скомандовал начальник ВОХРа, направляя по трапам своих крепышей к сдавшимся витязям.

— Нет, не все, — внезапно и с неожиданной броней в голосе сказала Светлана. — Здание заминировано. Не приближайтесь ко мне, не то пожалеете.

— Что ты плетешь, Светлана Павловна? Мы ведь обо всем уже договорились, ты же свой сектор получишь! — удивился Кирпичев. Он был уже стар, и думал хоть верно, но медленно.

— Знаю я твой сектор на одной отдельно взятой кровати. Решил опять бесплатно Василисой Премудрой пользоваться, Кощей Бессовестный? Не выйдет.

Два дюжих вохровца, стоявшие рядом со Светланой, безмятежно опустились на пол — у каждого из шеи торчало по шприцу с опорожненной ампулой, а сильно успокаивающее средство уже растеклось по их телам.

Но другие вохровцы, послушные легкому движению начальственной головы, поспешили к женщине, выкинувшей очередной фокус.

Тут и раздался взрыв, разлетелись куски металла, с галереи упало тело, застонали раненые. Приличная дыра теперь разделяла Свету и вохровцев.

— Боль — это прикосновение Бога, так выразился один поэтишка. И, как вы могли убедиться, женщины не всегда врут, — сказала Светлана в перерывах между стонами, потом добавила, заметив нацелившиеся на нее стволы: — Ко мне ни шагу, хоть один выстрел и все сдетонирует сразу.

Она резким движением распахнула кофточку — заманчивое тело, в том числе пышный бюст облачало защитное одеяние: пуленепробиваемый слой плюс сенсоры.

— Когда ты успела все заминировать, Света? — тяжело вздохнув, спросил Кирпичев.

— Два года назад, когда ты подписал приказ о моем увольнении, дряхлый козел. Ты думал, что превратишь обременительный служебный роман в блядки на стороне, а получил вместо этого минную войну.

Несколько простодушных вохровцев испустили смешки, но тут же стихли, услышав кряхтенье большого начальника. Затем раздался его голос — понурый голос кающегося грешника.

— Как же мне раньше невдомек было? Как же я не заподозрил ничего? Ну, зачем тебе, вполне нестарой на вид, так упорно было выбивать деньги на перфекциновый проект, — Кирпичев вдруг сорвался на вороний клекот. — Баба Яга, ведьма, семьсот лет как на пенсию пора!

— Евпраксия, это ты? — крикнул Путята Светлане. — Это ж ты, я тебя признал.

— Может, и да, только ни на что не рассчитывай, блядун, — живо отреагировала Светлана. — Я тебе не жена больше, а в лучшем случае коллега.

— Ладно, берите пока этих древнерусских, — решил Кирпичев. — А если снова рванет, стреляйте по Светке на поражение... пара новых взрывов особенно им не поможет, а на большее у этой старой стервы самодельной взрывчатки не хватит.

Одни вохровцы стали аккуратно подбираться к «старой стерве», другие спускались в зал, к псам-витязям, — чтобы повязать их с помощью разнообразных упаковочных материалов.

Тут и рвануло снова. Вохровцы собрались было стрелять на поражение, но свет погас, и стало ясно, что старый Кирпичев недооценил древнюю Светлану...

Тот, кто имел приборы ночного видения, мог заметить, что псы-витязи не кинулись с копьями навстречу пулям, как это делали зулусы Чаки, не пали в откровенно неравном бою, как малая дружина Евпатия Коловрата.

Как выяснилось, кольчуги и панцири благодаря металлопластиковым композитам защищали от пуль. В шеломах исправно работали встроенные средства связи и целеуказания. Копья-сулицы обернулись одноразовыми гранатометами «РПГ-2000», чеканы превратились в малогабаритные пистолеты-пулеметы «ПП-21».

Кроме того, псы-витязи не стояли на месте, представляя собой удобную мишень, — они рассыпались по окрестным помещениям и переходам, в чем им помогла чип-карточка, изъятая у Самохвалова.

Главное побоище состоялось в генераторном зале — там атака вохровцев захлебнулась под обоими редукторами, где псы-витязи удачно применили электроразрядные устройства, имеющие вид древнерусских кистеней.

В комплексе опытных цехов вохровцы были атакованы с воздуха, потому что псы-витязи легко перемещались с помощью «кошек» по трубам вытяжной системы, вьющимся под потолком...

Впрочем, перевес сил был по-прежнему на стороне академика Кирпичева, и он это знал. Против семи псов-витязей еще две дюжины вохровцев. На подходе и отряд ОМОНа численностью в двадцать стволов. Кирпичев был уверен, что трупы древнерусских воинов вскоре займут свои законные места на столах в анатомическом отделении и мертвое тело Светланы тоже окажется там. И от этой уверенности сладковатая змейка шевелилась где-то в нижней части его позвоночника. Она ведь не будет возражать, если он еще разок ее попробует...

12. ТАК ЗАКАЛЯЛСЯ КАЛ

Митя двинулся тем же путем, который уже увел в никуда псов-витязей. На ходу бывший программист сам поставил себе задачу: пользуясь суматохой, добраться до запасов «Инго», которые хранились на складе биопрепаратов уровня «Три плюс». Вопрос был в том, сколько будет этой суматохи и не надо ли ее еще больше усилить...

И задача и вопросы были какие-то абстрактные. Первый раз Митя участвовал в том, что по-киношному называется «actoin». Это когда каждый следующий шаг или минута увеличивают шанс погибнуть вплоть до девяноста девяти целых девяноста девяти сотых процента. Но положительному герою, герою-избраннику, хватает и этой великой и могучей сотой доли процента.

И Митя каким-то невероятным усилием воли заставил себя поверить, что именно он и есть этот избранник. Даже мысль возникла, что именно «возлюби самого себя» будет той новой заповедью, которую небеса спустят на землю. Теория выразилась на практике. Его движение стало быстрым, он переходил с бега на плаванье и ползанье, и только сбавил ход перед системой зеркал, установленной хитроумным средневековым мастером Ермаником.

В районе шлюза уровень воды было явно выше уровня его головы. Митя отважно нырнул, чтобы проплыть под полуопустившимися воротами, но потянуло его куда-то в сторону, к сливу. Вынырнуть удалось только после минутного отчаянного утопания.

Тут и пути-дороги назад не стало. Из-за ливня, вернее, повышения уровня грунтовых вод, сработали датчики, и шлюз закрылся, превратившись в стену. Митино мужество претерпело трансформацию, став из сознательного и лозунгового подсознательным и вынужденным. Теперь оставалось только ползти и ползти к силовой установке по узкому вентиляционному штреку.

Ветер все более обжигал кожу, вибрация стряхивала мясо с костей, пот плыл по телу густой волной. Псы-витязи уже здесь прошли. Но на то они и мутанты, чтобы после них уже никто. Не люди — нелюди, монстры, которым ни себя, ни других не жалко.

Митя чувствовал себя безмерно одиноким и

Под вращающимся ротором Митю поджидал первобытный ужас. Страх уравновешивал боль, отчего голова могла соображать, а мускулатура действовать. И хотя смерч срывал Митю и пытался растерзать, намотав клочьями на турбину, он вгрызался в стальные листы, в неровности, в стыки, в заклепки...

Митя выкатился из второй дыры в кожухе генератора почти неживым, огонь хозяйничал в его теле, добивая все, что там было еще живого. Дышать было уже невозможно, выгоревшие легкие не принимали воздух. Он понял, что умирает.

Умирающий пополз, стараясь не вдыхать и не глядеть на свои руки, покрытые странными багровыми ромбами, однако подхватил обороненный псами-витязями гаечный ключ. А потом поднялся на четвереньки, ловя в глаза разноцветные объемные кляксы. Тут за обводом редуктора возникла малоразличимая фигура, и Митя «на ощупь» ударил внезапно появившегося человека гаечным ключом по колену, затем по скользнувшей вниз голове.

Тут в его обожженных руках появилось трофейное помповое оружие, и знаменитым ковбойским движением он передернул коробчатый затвор. Затем два раза выстрелил, откидывая здоровенные гильзы на кожух редуктора, в какие-то малиновые пятна, которые, возможно, были противниками. Пятна исчезли, а Митя подобрал патронташ и, сделав несколько шагов, оказался в царстве пузатых емкостей, выстроившихся вдоль стен, как окаменевшие динозавры. Тот самый хладоагент.

Горящие руки неловко полезли в рюкзак, причем каждое касание казалось зверством. Они нащупали предмет, похожий на кусок халвы, — брикет тетраметилхлорагона. Однако пришлось вернуть «халву» в рюкзак, когда пуля разрубила стальную балку неподалеку от его головы. В Митю никогда еще не стреляли с расстояния в двадцать метров из калибра 12,7. Думать тут было не о чем, но тело само сделало несколько молниеносных движений в меру своего примитивного понимания безопасности. Митя обнаружил себя втиснутым в узкую щель между цистерной и распределительным щитом.

Сейчас надо было отжать провалившуюся в плечи голову и увидеть противника. Как ни странно, но боль от потревоженных ожогов помогла ему сделать это. Митя намеренно соскользнул вниз; услышал, как пуля чиркнула по стальному боку цистерны, заторопился на четырех конечностях, словно ящерица, между нависающим краем емкости и металлическим полом; прицелился, стараясь не думать о том, что противник тоже целится.

Выстрел из помпового ружья «откупорил» вохровца, как бутылку шампанского. Убийство было, конечно же, вынужденным, но совершенно непривычным делом. Митя вспомнил ощущение катастрофы, которое обрушилось на него, когда вожатый в пионерлагере убивал лопатой рыжего крысенка, заблудившегося в красном уголке. И сейчас оно снова вспыхнуло, но только на мгновение, растворившись в тенях беспредельности, которую отбрасывали псы-витязи.

Теперь осталось закрепить взрывчатку и вставить взрыватель. Митя раздавил пальцами капсулу и, несмотря на боль, бурлящую в руках, получил что-то вроде удовлетворения. Затем подошел к мертвому вохровцу и, стараясь не поймать взгляд застывших глаз, вытащил из брезентовой сумчонки противогаз — первое в его жизни мародерство. У него оставалась едва ли пара минут, чтобы смотаться отсюда.

И тут огромный храмоподобный хладоцех огласила канонада.

Это трудился с одной стороны Еруслан, с другой — трое вохровцев, которые пытались взять витязя в клещи. У Еруслана сквозь пробитую на боку бляху панциря пузырилась кровь, расплывалось и багровое пятно по грязному рукаву рубахи. Бессмертный мог отстреливаться из самодельного «Стечкина» только левой рукой. Однако делал он это неплохо, чуть и Митю не подстрелил.

— Ну что ты лезешь везде без спроса! — сказал Еруслан, вовремя отведя ствол и переворачиваясь на спину, чтобы немного отдохнуть.

— Надо сваливать, древний, сейчас сильно рванет. Я тут постарался... За цистерной, пронумерованной цифрой «5», на плане запасный выход.

Однако Еруслан отозвался неожиданным образом.

— Мне спешить некуда. Я смерть почуял. А тебе еще можно бежать, можно и в полон отдаться, сейчас это не срамно.

— Отдаться? — эта мысль показалась Мите привлекательной, но все ж таки с позором отступила. Прояснившимся от страха взглядом он определил «коридор», по которому надо проскочить до небольшой вышки, откуда хорошо простреливается почти весь цех...

Очередь рванула воздух где-то неподалеку, но адреналин уже донес его на своих крыльях до цели. Едва отдышавшись, Митя заставил залечь вохровцев. Победный вихрь вырвался из его груди воззванием к закручинившемуся соратнику:

— Еруслан, блин, неужели ты хочешь, чтобы тебя какие-то бабочки однодневные прикончили?

Облаянный витязь наконец потрусил к запасному выходу, прижимая правую руку к боку и от этого теряя всякую ловкость.

Пуля, выпущенная в замок маленькой железной двери, стала отворяющим ключом. За дверью была темная и гулкая стальная лесенка, уходящая куда-то ввысь.

Израненный Еруслан воспрял и двинулся по лесенке не без резвости. Парочка вохровцев строчила откуда-то снизу, но свинец только играл пьесы на стальных конструкциях. Впрочем, наверху опасно возник очередной неприятель и попытался выстрелить первым, но витязь опередил его — и тело вохровца смайнало в лестничный пролет.

13. ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО В СТАВКЕ

Академик Кирпичев сел пить чай в одном из своих командных пунктов — с лимоном из граненого стакана с подстаканником.

Это было его традицией — в пылу битвы сесть как ни в чем не бывало и погрузиться сознанием в горячий космос индийского производства. Но, сделав глоток, он почувствовал: «как ни в чем не бывало» не получится.

Те цифры, которые струились по огромному экрану, оккупировавшему стену, содержали какую-то угрозу, которую он пока не мог охватить своим старческим умом.

— Что-то не то.

— Да бог с вами, Петр Эдуардович, — замахал руками главный инженер.

— Взрыв в резервуаре номер пять хладоцеха, остальные резервуары повреждены, пробит главный теплообменник, — подсказал молодой дежурный технолог.

— Инфаркта моего хочешь, — закричал Кирпичев, понимая, что технолог ни чем не виноват. — Блокируйте цех...

— У нас автоматическая блокировка после повреждения электропитания не работает, — сказал главный инженер, пытаясь снять с себя ответственность.

— Ну так пошлите людей, чтобы заблокировали вручную!

— Есть, — главный инженер стал отдавать команды по селекторной связи.

— Никого сейчас не надо туда посылать, — сказал технолог.

— Эй ты, как там тебя, Кирилл.

— Двести кубов агента Ф-42 за пару минут выйдут наружу. Смесь агента Ф-42 и воздуха в соотношении 1:7, а именно это мы сейчас получим в хладоцехе, может сдетонировать в любой момент. Достаточно искры.

— Вырубить все электричество!.. То есть оставить лишь питание вентиляционных систем.

Вахтенный инженер оказался преступно медлительным. Кирпичев привалился к пульту, открыл своим царственным паролем систему управления электропитанием и стал отключать линии и подстанции.

— Там еще и стреляют, — напомнил технолог Кирилл.

— Запретить применять боеприпасы! Пускай ходят в штыковую, как в гражданскую.

В ответ на столь бодрое распоряжение случились два толчка, один послабее, другой куда мощнее, на уровне землетрясения.

Несколько колонок цифр на огромном экране сразу исчезло, зарябил и ряд мониторов, пристегнутых к камерам наблюдения с нижних этажей института. Но сразу тревожно зазвонили телефоны, запищали селекторы, затараторили технологи и операторы...

— Дренажной системы на уровне «Пять минус» больше нет... Объемный взрыв, так сказать, «вытащил пробку» из залитых водой нижних уровней... Вода пошла, и очень интенсивно, сейчас ведь осенний паводок, Петр Эдуардович... Рухнуло перекрытие на этаже опытных цехов... Все лифтовые шахты вырубились, вторая аварийная лестница не просматривается... Концентрация токсичных веществ на этаже «Три минус» превышает ПДУ{1} в сто раз. Это газ и продукты сгорания...

— А вентиляция, что вентиляция? — обратился Кирпичев в поисках хороших новостей к главному инженеру.

— Вы же знаете, какая у нас вентиляция, Петр Эдуардович.

— Так дайте хотя бы сигнал химической тревоги, пускай все наденут противогазы, — стал орать Кирпичев на заместителя по ГО.

— Уже дал, Петр Эдуардович, дал сигнал химической тревоги, каждый должен взять свой противогаз и надеть его, — преданно отозвался заместитель по ГО.

— И где этот каждый возьмет свой противогаз? — буркнул технолог Кирилл. — Вся химическая экипировка осталась на затопленном уровне «Шесть минус», а новую мы так и не получили. Только у ваших замов есть противогазы в ящиках письменных столов.

Зам по ГО сразу куда-то потерялся.

— Мы отравимся? — спросила хорошенькая секретарша Маша у своего шефа.

Но тот уныло молчал, вспоминая другие более светлые моменты своей жизни, когда вручал ему орден лично генеральный секретарь. А после вручения был банкет в кремлевском зале. А после банкета ему отдалась искрометная ткачиха Валентина, героиня труда. Да еще как отдалась — обслужила со всех сторон. Не удивительно, что эту героиню вскоре отправили в космические дали...

— Как минимум отравимся, Маша. Ну это, как если с клеем «БФ» переусердствовать. Поражение нервной системы, депрессия, психоз, — порадовал Кирилл девушку. Та протяжно запищала.

— Вон, — заорал Кирпичев Маше и Кириллу. — Всем вон. И мне тоже вон. Персоналу покинуть институт. С виноватыми расправлюсь завтра. Вохре одеть противогазы и продолжить уничтожение бандитов!

14. ДРЕВНИЙ СПОР

Митя с Ерусланом кое-как осилили пять-шесть пролетов, уже видна была заветная дверь со светящейся надписью «Запасной выход», когда случилось два толчка. Второй был настолько мощен, что показался землетрясением.

Треснула и обвалилась стена, отделявшая аварийную лестницу от хладоцеха. Стена частично погасила ударную волну, но по ним все равно хлестнул ураганный ветра, который нес и металлическую крошку, и приличные куски стали. В огромный пролом стала видна впечатляющая картина — цистерны, катающиеся как мячики; плетение разорванных труб; беснуется поднимающаяся вверх вода, над ней кружат зеленоватые вихри.

Лестница натужно трещала и скрипела, почти что выла, она была похожа сейчас на динозавра с перебитым позвоночником. И похоже, она приготовилась рухнуть в тот бульончик, что бурлил внизу.

Митя ощутил острый приступ стыда за то, что сотворил своими руками. Но тут же вспомнил, как много позволено герою-избраннику. И что забота о товарище также входит в круг его обязанностей,

— Еще успеем, поднажми, Еруслан.

— В голове все плывет и кружится от этой вони, — пожаловался соратник.— Что-то замаялся я. Или по своим соскучился. Давно женушку Настю не видел и тятьку тоже.

От мысли, что бессмертный может умереть, Митя ощутил в один момент и какое-то слабое злорадство, и сильную тревогу.

— От вони противогаз помогает, на, покрасуйся. От тоски — приключения, И по-моему, их у нас хватает.

Еруслан в противогазе почти перестал хвататься за поручни и превратился просто в куль, который Митя тащил па себе. Несмотря на эту явную перегрузку, Мите казалось, что он парит. Газ, даже смешанный с продуктами взрыва, не имел резкого запаха, но он теснил легкие и оседал мутной плесенью в мозгах. От этой плесени Митя словно пребывал в невесомости и не очень соображал, где лево, где право. Только верхнее направление оставалось ему интуитивно попятным.

А лестница тем временем в конвульсиях прощалась с жизнью. Водяной поток бросался на нее, обхватывал водоворотами. Сейчас обрушит лестницу, а их утащит, задушит, понесет бесчувственными тушками.

Вот она задергалась в последних скрипучих судорогах, чуть не сбросив Митю и Еруслана, а потом стала валиться вниз. Вернее, лестница рывками сползала вниз, вначале на пять метров, потом еще метров на семь. От очередного толчка ноги Мити соскользнули со ступеньки и заболтались в воздухе. Тут уж стало не до Еруслана. Руки рвались под тяжестью налившегося свинцом тела. Сердце забилось, как воробей, угодивший в сачок, затем стало холодеть и затухать, чувствуя смерть. В голове ничего, кроме глупостей, не возникало. Чем ближе к концу, тем все тягучее и хилее были мысли — и никаких предсмертных откровений.

Не затухающий мозг, а гораздо более активный глаз заметил остатки лестничной площадки, вернее, несколько погнутых прутьев, торчащих из стены, за которыми имелась обшарпанная, убогая, но вполне настоящая дверь. Митя чуть качнулся и полетел. И сперва даже не понял, вниз или вперед, но пальцы успели ухватиться за площадку. Когда-то, в школе, он мог подтянуться на турнике разве что разок-другой. А сейчас он подтянулся, выпрямился и, ухватившись за ручку зубами, принудил дверь распахнуться. Закрепившись в дверном проеме, Митя на секунду поразился проступившим под кожей жилам и протянул руку Еруслану. Витязь послушно поймал протянутую ладонь, но тут под ним все рухнуло и разверзлось. Огромная туша древнерусского воина рванула Митю вниз.

Напряглись доселе неизвестные группы мышц, глотка испустила рычание, достойное чемпиона по штанге, вместе с тем случился жим, рывок и толчок...

Митя с Ерусланом оказались в неосвещенном помещении, напоминающем гараж.

На бетонной площадке стояли погрузчики и транспортеры, а по пандусу можно было подняться на верхний ярус, откуда по идее... Хотя

И тут из какой-то неприметной щели, как тараканы, побежали вохровцы. Тараканы плевались огнем.

— Дальше сам, Митрий, — сказал Еруслан, сделав пару прицельных выстрелов. — А я здесь с ними останусь. На-ка мои мракогляды, я и без них вражью силу различаю. Пистолет же я при себе оставлю — тебе наверху он не надобен будет. Если что, повоевать смогу, не впервой пропадать.

Митя, согласившись, без всяких церемониальных прощаний рванул по пандусу на верхний ярус, а Еруслан, умело зрящий сквозь тьму своими мутировавшими очами, прикрывал его от вохровцев. Затем забрался в погрузчик и пошел в лобовую атаку на врага. Не дошел, врезался в столб, потеряв управление.

А на ярусе Митя не нашел ничего, кроме лопастей громадных вентиляторов, вделанных в стены. В обычное время они высасывали гарь из замкнутого помещения гаража, да и сейчас им не стали отключать питание. А единственный выход был прикрыт могучей дверью, способной выдержать натиск целой дивизии.

На ярусе стало совсем неуютно, потому что один из стрелков ВОХРа пристроился на крыше погрузчика и желал поближе познакомиться с «бандитом».

Митя вжался в пол, дороги вперед не было, да и назад тоже. Только на тот свет или в вентиляционное отверстие, в котором месили воздух лопасти вентилятора. То есть никакого выбора — это тоже смерть в виде мясорубки, глаза в одну сторону, уши в другую, пенис в третью. Кстати, как правильно, пенис или фаллос, сам собой задался неуместный вопрос?

Над головой свистнула пуля, следующая должна была приложиться к затылку, и именно эта древняя ретикулярная часть его мозга дала подсказку. Митя посмотрел сквозь мясорубку, а когда она показалась ему всего лишь чередованием света и тени — прыгнул. В полоску света.

Боль догнала его и рубанула лопастью по ноге — ближе к лодыжке. Открытый перелом как минимум. Впрочем, Митя был уже с той стороны, в небольшой нише — вентилятор как будто вел никуда. Перфорированный люк наверху, перфорированный внизу. Из-за перелома не упереться, не сдвинуть верхний или нижний. Где-то в бетон вделаны их крепления.

Митя кое-как прислонился к стенке, испарина ползла по спине, как насекомое. Игра просрана. Непонятная игра, в которой он так и не разобрался, где он, кто он, зачем он?

В отчаянии Митя заколошматил кулаками в стену и...  она треснула. За примитивной фанерной заслонкой находился мужской туалет, находящийся на капитальном ремонте со времен мезозоя.

Оттуда Митя пробился через заколоченную дверь в неосвещенный холодный коридор, где никто не подавал ни малейших признаков жизни.

И вдруг послышались голоса.

« ..Я всегда говорила, что рванет, нечего тут на каких-то террористов сваливать...»

Митя сделал шаг и закачался на краю пропасти — на месте предполагаемого пола оказалась шахта давно бездействующего лифта. Инфравизоры в этом царстве термодинамической смерти не подсказывали ему ничего.

Делать шаг назад было поздно. Митя различил что-то торчащее из противоположной стены и оттолкнулся от края пропасти, пытаясь ухватиться за этот выступ. Но врезался в него головой, отчего тот хрустнул и стал разваливаться. Митя судорожно замахал руками, зацепился за какой-то кронштейн, рванулся и оказался... в типичном учетном отделе. А преодоленной преградой был кондиционер, установленный на месте лифтовой двери.

Митю встретили оживленные женщины, которые выражали свое удивление агрессивным визгом. Какая-то упитанная дама попыталась огреть его табуреткой по голове — похоже ядовитые газы вызвали у нее острую рэмбоманию. Затем она стала надвигаться мощным бюстом, намереваясь раздавить пришельца.

— Секундочку, вы что спасателя не признали? Вам что из МЧС должны специально позвонить и меня представить? Распоряжение об эвакуации не про вас? Хотите скончаться, не дожив до зарплаты? — затарахтел Митя, а потом даже хотел протянуть руку, чтобы поздороваться, но вовремя заметил на своей коже никуда не исчезнувшие ромбики котлетного цвета.

— Так на нас же не распространяется, — строго сказала упитанная дама, но натиск прекратила. — Мы тут секретные.

— Значит, уже распространяется, отстали вы от жизни, связи-то нет. Вот я вместо связи и работаю, — Митя непритворно застонал, страдая от боли и тупых лиц секретных работниц. — Гражданки, вам велено отсюда немедленно выметаться, то бишь спасаться.

Дамы вдруг смилостивились, прислушались и стали спешно исчезать.

В очистившемся от женских тел помещении сделалась видимой стальная дверь с черепом и костями. Какой-то остряк пририсовал черепу бороду и шапку Деда Мороза.

— Как открывается эта дверь? — окликнул Митя одну из последних женщин, чья эвакуация замедлялась крупными габаритами.

— Там сидит один, сторожит склад ценных биопрепаратов. Товарищ Маленкович. Вы позвоните, но он все равно не откроет. Он открывает только Курочкину и главному.

— Так и ему ж надо эвакуироваться, — едва скрывая коварство, сказал Митя.

— Ему не надо, кому он такой нужен? Да и сам он оттуда никогда не уйдет. Он ведь тоже своего рода биопрепарат, — сказала напоследок дама, учетчица и скрылась.

Однако после звонка дверь неспешно распахнулась, и Митя вступил в царство холода.

— Ну, что это сегодня от Курочкина покоя нет. Вы — Тюлькин, да? Какие вам образцы? — спросил некто, отчаянно худой и высокий. Возраст его и даже пол были трудноопределимыми. И вообще выглядел он странновато. Наверное, это и был товарищ Маленкович.

— Инго. За номером 345656. Вот так, кажется, не ошибся.

— Не ошибся, — подтвердил неопределенный, как тень, человек. — Пошли.

«Неужели так все просто? И маразматик без лишних вопросов отдаст ему вожделенный препарат?»— теплая волна прокатилась по телу Мити, вытесняя боль и холод.

Они двигались вдоль стальных шкафов. И все это изрядно напоминало хорошо оборудованный морг для долгосрочных упражнений студентов-медиков.

— Вот здесь они, любезный.

Двери холодильника распахнулись. Митя с большим интересом заглянул внутрь и тут же получил крепкий удар в левую половину затылка. Ему показалось, что череп его разлетелся и наружу хлынуло все, что было внутри: мысли, чувства, какая-то жижа и даже боль.

Очнулся он от холода и от дурноты, выворачивающей внутренности наружу. Дурнота была сильнее заметна, чем боль, бьющаяся в голове.

Сверхусилием Митя заставил себя разлепить веки. На одной руке лежал жгут, из вены торчала игла. Другая рука нащупала какую-то теплую гущу из волос и крови на затылке. Может, там и мозги?..

В руки Маленковича перекочевало помповое ружье и оно было направлено ровно на

— Значит, ты перешел через порог Ходжелла и стал бессмертным, — сказал Маленкович дрожащим от зависти голосом.

— А вы? — машинально простонал Митя.

— А я застрял на нем. Я старею, медленно превращаюсь в чудище, но и до смерти мне далеко. Особенно если регулярно глотать «ингу», особенно если жить без радостей, в холоде, на суровой диете. Это разве жизнь А ты, значит, сподобился бессмертия...

— Мне — тридцать лет... — Митя сделал паузу, во время которой отчаянно боролся с очередным натиском дурноты. — Мне только тридцатник, хотя я плохо выгляжу.

— Да нет, ты хорошо выглядишь, — оспорил старик Маленкович,  — учитывая, что тебе десять раз по тридцатнику, не меньше. А мне всего лишь сто, но жить дальше невмоготу! Я тут с тридцать восьмого года, с тех пор, как рыли котлован под кирпичевский институт. Вначале как чекист, потом как зэк.

— Мне триста? — вдруг поверил Митя, забыв даже о дурноте. — А чего же Светлана ничего не...

Он сейчас вспоминал то, что предшествовало виселице.

— Я долго болел и пил воду, настоянную на болотной ягоде. А когда выздоровел меня повесили... Я был такой еще маленький, что палач держал меня на руках, как мамка...

— А меня взяли на эксперименты, после того как я переболел тифом на этой вот великой стройке, — заговорил о своем человек-тень. — До Кирпичева был тут начальником орденоносный академик Тришин. Тришин уверен был, что мафусаилы существуют, что дескать одного такого, по имени Еруслан, он лично хлопнул в Гражданскую, а тот ожил и ушел. Тришин искал-искал и все-таки нашел еще одного бессмертного по имени Девлет. И вот стали делать переливания крови от Девлета ко мне. Тришин решил вызвать у меня бессмертие, а потом разработанный метод применить к высокому начальству.

— Мне можно встать? — спросил Митя, почувствовав, что незнамо откуда подтекают силы.

— Нет, полежи еще, послушай, — распорядился старец. — Чтобы исполнительская вертикаль была крепкой, тот, кто сидит наверху, должен жить долго, еще лучше вечно... Девлет-то не оправдал надежд, дефективный оказался, в кому впал, пришлось его заморозить на неопределенное время. Эксперименты на мне тоже прекратились. Все товарищи наверху безвременно почили, исполнительская вертикаль полностью рассыпалась... Но теперь все наладится, ты качественнее Девлета, я возьму твою кровь и твое бессмертие вместе с ней.

Выслушав этот пассаж, Митя резко ухватился за дуло ружья и, оттолкнувшись от пола локтями, обезоружил старика.

— Все, дедушка, отвоевался. Как ни вертись, а в могилку ложись.

— Значит, ты так, — ласково улыбнулся Маленкович, — а мы сяк.

Старец распахнул дверь еще одного холодильника, и Митя увидел огромное тело, лежащее как будто в неглубокой ванне, прикрытое полиэтиленом и забросанное кусками сильно дымящегося сухого льда.

Тело вдруг вздрогнуло, потом еще раз и... стало подниматься из углекислотного тумана.

— Да я уже поднял температуру с минус двадцати до нуля, — объяснил Маленкович. — Но, в принципе, он уже и сам собрался вставать...

Полиэтилен и сухой лед упали со встающего тела. Перед Митей оказался мужчина центральноазиатской наружности, с невероятной мускулатурой, придающей ему вид совершенно доисторический, с зеленоватой, словно граненой, кожей, с инеем на длинных редких волосах, похожих на перья, однако в советских «семейных» трусах образца тридцатых годов.

— Будьте знакомы: Девлет, монгольский богатырь, аскер из рода таджмут, родич Чингиса... — зазвенел радостный голос Маленковича. — Побей его, Девлетушка, но не насмерть, он нам обоим пригодится.

Митя выстрелил, но промахнулся. Может, из-за тумана или оттого, что так и не решился убить диковинного человека. Но в следующее мгновение ружье было выбито из его рук, а сам он брошен на стену. Всколыхнуло болью и сломанную конечность, и разбитый затылок.

Девлет надвигался на него и поднимал ногу. Чтобы побить или чтобы раздавить? Что там творится в сумрачной полуразмороженной голове древнего воина? И как найти силы к сопротивлению...

Монгольский воин опустил ногу, однако же на пол, и полуобернулся налево.

— Ты полежи, Митя, — сказал внезапно появившийся Еруслан, — я с этим батыром сам управлюсь... Кажись, знаком он мне.

Батыр зарычал, а может, и сказал что-то непонятно оскорбительное и решительно двинулся к раненому витязю.

В руке у Еруслана появился меч, Девлет-батыр сорвал со стены пожарный топор.

Топор свистнул, Еруслан уклонился от удара, но Митя понял, что шансов у витязя немного.

Митя поискал глазами что-нибудь полезное для драки и пополз туда, где валялось отброшенное ружье. Но тут кто-то впился ему в шею острыми пальцами — это постарался Маленкович. Митя дернулся, но старикан накрепко вцепился в него холодными жилистыми пальцами Харона.

Митя с трудом приподнялся, хотя боль пронзала его там и сям как масло. Затем присел, стараясь не рухнуть, саданул Маленковичу локтем, а уже захрипевшего старца ухватил за шею и перебросил через себя.

Он мог теперь оглянуться и увидеть, что батыр загнал Еруслана в угол между двумя холодильниками, а в руках у витязя нет меча. Митя рванулся вперед... и полетел лицом в пол — неистребимый Маленкович ухитрился вцепиться ему в лодыжку своими искусственными зубами.

Старик натужно грыз ногу, а ошалевший от боли Митя ухватил ружье и выстрелил в Девлета. Батыр вздрогнул и выронил топор. Следующий выстрел пришелся в невыносимого Маленковича.

Патронов ни в магазине, ни в патронташе больше не было. Митя кое-как, используя ружье вместо клюки, заковылял в тот угол, где Девлет бил пудовыми кулаками Еруслана. А в руке батыра, толщиной смахивающей на бревно, тем временем снова появился красный пожарный топор.

Все ближе и ближе мускулистая, почти гранитная спина Девлета, и в самом деле прикрытая роговыми пластинами. Вот так надо замахнуться и приложить прикладом в голову... В самый ответственный момент Девлет, почти не глядя, перехватил приклад, и Митя опять улетел в сторону

Сейчас Девлет убьет Еруслана и возьмется за него. Зарубит, раздавит, потекут мозги из умной головы под ноги дикаря.

И вдруг в глаза Мити крупным планом бросился крюк от подъемника, который был закреплен на потолочном рельсе, свисал там и пульт управления. Митя подпрыгнул на своих искалеченных ногах, было мгновение, равное обмороку, но одной рукой он ухватился за пульт, а крюком подцепил семейные трусы Девлета. И сразу же хлопнул по кнопке «вверх» — подъемник ожил и потащил батыра к потолку.

Все теперь зависело

Огромное существо уже барахталось под потолком. А на полу лежал Еруслан — похоже, Девлет успел нанести ему кроящий удар топором.

Грудная клетка витязя превратилась в кровавое месиво.

Тем временем трусы Девлета исчерпали свой запас прочности, надрывно затрещали и... батыр упал вниз, на распростертое тело Еруслана. Попутно и Митино сердце лопнуло, как перетруженный воздушный шарик.

Однако из гранитной спины рухнувшего батыра вдруг вылезло острие клинка. А затем батыр перекатился на бок. Как выяснилось, не сам. Лицо его было лицом мертвеца.

А лицо Еруслана, хоть его сплошь заливала кровь, было лицом живого. Но жил витязь еще двадцать секунд, не более. Только успел прошептать: «Настя уже ворота открыла. Она сегодня красивая такая, Мить. А матушка, поди, пирогов напекла...» И преставился.

Бессмертный умер. Собственно, он должен был умереть еще до последнего удара мечом. Левый глаз вытек, рот был заполнен кровью из легких и самое главное: грудная клетка была рассечена — погнутые панцирные бляшки были перемешаны с осколками ребер, сгустками крови и легочными пузырьками.

Митя закрыл правый глаз Еруслана, затем подобрал меч и чекан, но, чуть подумав, меч положил обратно на пол рядом с мертвым витязем...

В студеных внутренностях холодильника, в который он уже разок заглянул, стояли коробки с «Инго». Осталось только сгрести их в рюкзак.

«Сейчас не помешал бы занавес», — подумал Митя, но, собственно, самое тяжелое было еще впереди.

Надо было идти и даже подниматься вверх на искалеченных ногах, да еще с хрупкими коробками, лежащими в рюкзаке. И в любой момент его могли взять, что говорится, с поличным. Дело, в которое его так крепко впутали товарищи бессмертные, висело на очень тоненьком волоске.

Митя надел противогаз, надеясь уменьшить интоксикацию, но в резиновой маске его вырвало, поэтому пришлось ее снять и выбросить. Клинкетные двери, выводящие из лаборатории, были крепко-накрепко задраены, поэтому пришлось вернуться к шахте отсутствующего лифта и подниматься по скобам, вделанным в одну из бетонных стенок.

Митя протащил свое тело на три метра вверх на следующий этаж и обнаружил там вместо картонной перегородки крепкую кирпичную кладку.

Еще три метра вверх окончательно доконали его, руки напрочь отказывались слушаться, вот одна разжалась — и Митя едва не полетел в преисподнюю. Это, как ни странно, взбодрило его. А на следующем этаже ему повезло — здесь имелась шахтовая дверь. Ее ручка была свинчена, однако язычок дверного замка входил прямо в кирпич. Угнездившись на крохотной площадочке, Митя стал крошить его чеканом.

Дверь, наконец, распахнулась и Митя столкнулся лицом к лицу с пожарниками, которых привлек сильный шум, исходящий из заброшенной шахты.

— Я из команды спасателей ноль семь, — попытался объясниться Митя, — все наши там, внизу, остались.

На удивление, это объяснение подействовало, возможно, пожарные не были в курсе всех перипетий.

А Митя, наконец, оказался в парадном холле кирпичевского института, где скопилось на носилках немало пострадавших от интоксикации — отсюда их забирали бригады «скорой помощи».

Но у выхода стояли вохровцы, которые придирчиво всматривались в лица тех, кто покидал институт своим ходом, иной раз и документы проверяли.

Заслон казался непреодолимым, пока Митя не подыскал себе носилки и улегся на них, переместив рюкзак на брюхо и накрывшись простынкой.

Крепкие руки санитаров подхватили носилки и понесли в дверь, сквозь полуприкрытые глаза Митя встретил взгляд караульного вохровца и сжал чекан. Но сзади поднаперла следующая пара санитаров, и вохровец дал зеленый свет.

Вот теперь можно расслабиться, Митя закрыл глаза и слушал, как легкий осенний дождик стучит по его лбу. Но внезапно носилки резко изменили курс и... Митя понял, что вместо кареты «скорой помощи» его загрузили в мрачный фургон для перевозки арестантов — в милицейский воронок.

Не было сил кричать, лишь тоскливое клекотание вырвалось из его изнемогшей груди.

Но тут из водительской кабины и совсем рядом послышались знакомые голоса.

За рулем сидел Ракша, а рядом в белоснежном медсестринском халате — Светлана.

— Не зря я на тебя понадеялась, хоть ты еще такой малыш, каких-то четыреста годиков натикало, — сказала неожиданная сестра милосердия, гладя своими нежными, целящими руками его бедную израненную голову.

15. КОНСЕРВИРОВАНИЕ

Митя устал копать братскую могилу. Но псы-витязи молча сидели на кочках и сосредоточенно курили, даже Светлана была непривычно тихой. Их было семеро сейчас, как и прежде. Священная семерка сохранилась. Минус Еруслан. Плюс Светлана. «Может, он и прав. Семьсот семьдесят — вполне достаточно, — сказал Путята про Еруслана. — Но нам вот никак не остановиться, все живем да живем, горемычные».

— Но, может, здесь поживете, пригодитесь как-нибудь и себе, и другим? — спросил Митя, хотя настрой семерки был уже ясен.

— Пойми ты, Митрий, срок жизненный у нас может и поболее, чем у других, но ведь за вычетом спячки, осмысленного времени остается даже меньше, — стал в последний раз объяснять Путята Вышатич. — И не любо нам потратить его, играя в салочки с ментами и прочим сбродом. Мы, когда нам что-то не по нраву, укладываемся на бочок. А не по нраву нам всегда. То разили нас татаровья несметным числом, то свои грозные цари-косари мордовали, то пролетарские вожди нас кратчайшим путем к светлой загробной жизни вели, то немцы накатили, а нынче еще осламисты...

— Исламисты, — поправил Митя.

— Угу, точно, нынче исламисты наших бьют, — выкрикнул беловласый Ракша. — Да и кто они — наши? Вокруг и физиономии неродные, и замашки непривычные, и говор противный...

— Да, говор не ахти. Акающий, не славенский, а как у чуди. Но не в этом лихо... У нас, в старой Рязани, люди о чести думали.

— Шел я лесом, буйством обуян, словно гром громил гадов, — сказал Эйнар наспех сочиненную вису.

— В нашей Рязани мастера делали изделия долговечные и неповторимые, а не так, как сейчас. У нас каждый муж, слегка в юности перебесившись, лепился к женке и детишек пестовал — утешение старости своей. А нынче мужик мужика сношает, а утешение в старости — собес, телек и богадельня.

— Короче, да здравствует феодализм — светлое будущее всего человечества. — Митя, преодолев уныние, революционно взметнул кулак.

— Полно тебе над нами потешаться, — сказал Ерманик. — Знаю, что в бедности и болестях жили мы, но так это ж было на заре мира, в начале всего. Нам бы нонешние технологии... Или, быть может, вам бы устои наши...

— Короче,

— Да будет ли лучше через сто лет? Сейчас-то вроде ничего, хозяйственный рост намечается, — сказал Митя. — Чем сейчас хуже, чем завтра? А если завтра исламист на исламисте сидеть будет и говна выше крыши?

— Мы в светлое будущее веруем, а иначе во что еще, — Путята отвернулся, показывая что в ближайшие сто лет он больше трепаться не намерен.

Светлана легко сбежала с образовавшейся насыпи в яму, где работал Галкин, и потрепала его по щеке.

— Ну не могу я сегодня разработать перфекцин, Митенька, вот такая беда-кручина. Приличные секвенаторы, РНК-детекторы, установки электрофореза, центрифуги, нуклеазные наборы и транскрипционные препараты стоят сумашедших бабок. Тряси не тряси, пару миллионов баксов не вытрясешь. Впрочем, я не хочу ждать сто лет, как мальчики. Приди за мной лет через девяносто девять, дорогой витязь Димитрий, разбуди поцелуйчиком, вот и могилка моя будет отдельно.

— Евпраксиньюшка, то есть Светочка, может, с нами все сто полежишь? — еще раз попросил Путята.

— Нет и нет. Во-первых, я тебя не простила. Во-вторых, у меня кипучая жажда деятельности, так что я согласна только на девяносто девять

— А почему ты не сказала, что мне триста восемьдесят? — спросу Митя. — Сразу после того как сделала мне... это... этот анализ.

— Подставь-ка ухо, — она поднесла свои губы ближе и шепнула: — Это был не анализ, а любовь... Шучу, конечно. — Светлана хохотнула, стоя обеими ногами в могиле, и добавила уже громко: — Ну, осечка, бывает. Даи всего каких-то триста восемьдесят — их легко не заметить. Ты еще, действительно, маленький... Но везучий... Народу, собравшемуся на Лобном месте, не слишком нравился вид повешенного пацаненка, поэтому тебя быстро сняли, прикрыли рогожкой и отвезли на телеге в морг Донского монастыря. Но ты не умер, потому что уже перешел порог Ходжелла благодаря инфекции, и, само собой, провисел ты недостаточно.

— Значит, я могу быть сыном Лжедмитрия и Марины Мнишек? — справился Митя, хотя его это и не слишком волновало.

— Тогда не так уж часто вешали детей... — многозначительно ответила Светлана.

Митя закончил копать и стал класть доски. Тут уж не выдержал Путята и присоединился к работе.

— Я не хочу, чтобы меня раздавило бревном как мышонка, мать его.

— Может, выложим все-таки внутри полиэтиленом? — еще раз предложил Митя.

— Эх, сколько раз тебе говорить. Никакой изоляции. Все должно быть, как обычно, — отрезал Путята. — Мы должны лежать в грязи. Однако и постепенность потребна, чтобы успели необходимые для спячки органы прорасти. Для этого доски и еловые лапы.

Через полчаса все было кончено. Светлана скрылась под земляной насыпью. Витязи тоже заняли свои лежачие места в кургане. Напоследок Митя увидел подмигивающего Путяту и заложил погреб последней доской. Осталось только немножко разровнять землю, чтобы скрыть следы массового захоронения.

И вот уже пора искать спрятанный в кустах «БМВ». И газовать через Польшу на Запад, заметая следы. Позавчера в паспортном отделе Всеволожского РУВД одна добрая женщина, связанная с уголовным миром, сделала ему новый внутренний паспорт. А вчера выдала ему заграничный паспорт с отметкой «Выезд на ПМЖ».

Митя подхватил свою маскировочную корзину с грибами и двинулся по ведомой только ему да псам-витязям мшинной тропке среди трясин.

Внезапно заиграл в кармане мобильник, подаренный намедни Ермаником. Дмитрий Галкин медленно и осторожно поднес его к уху.

— Митя, — послышался голос Светы, — через несколько секунд я засну. Но ты... приди ко мне, когда почувствуешь...

Разговор прервался. Смерть и бессмертие, эти два лица времени смотрели на него, но казались почти неразличимыми, потому что было на свете, а если точнее, в Свете, что-то куда более важное.

Александр Щёголев

ЛЕГКИЙ БРЕД В ФОРМАТЕ ДЗЕН{2}

Повесть

Автор благодарит Во Го за разрешение использовать его сутры в этой безделушке и, приоткрывая тайну мастера, сообщает, что Во Го смеется, когда его называют дзен-буддистом.

Автор смеется вместе с ним.

Убивая кота, не становишься ли котом?

Вечный вопрос.

1. Коан о мудрой собаке, избежавшей смерти

Он из тех мужчин, кто может сломать себе руку, кинув снежок, кто роняет очки в выгребную яму, когда присаживается в деревенском туалете. Недоделок, каких мало. И даже теперь, когда Реальность позвонила в дверь его квартиры, он спит. Непостижимо...

— Папа спит, — именно так и произнес с той стороны напряженный детский голосок.

Восемь утра. Суббота. Есть время понежиться в неведении. А ведь Реальность — опасная штука, потому что в Ней есть всё. Как смерть — это вовсе не отсутствие жизни, так и безумие — не отсутствие рассудка. Готов ли ты к тому, милый мой Щюрик Барский, что безумие и смерть естественным образом вплелись в нашу с тобой Реальность?

Мой указательный палец, коснувшийся кнопки звонка, — это сила, которой невозможно противиться. Я терпеливо и молча жду. Звонить дважды — дурной тон. Дверь открывает мальчик (третий класс начальной школы, наметанным глазом определяю я). Очевидно, Барский-младший. И правда, Щюрик то ли жаловался, то ли хвастался вчера: мол, уже девять годов стукнуло моему несмышленышу, а он такой беспечный, что просто зла на него не хватает... Зла? Нет, зла нам не надо. Вовсе не с этой из мыслеформ я решил провести последние часы своей догорающей жизни.

— Папа спит, — повторяет беспечный несмышленыш в образовавшуюся щель.

Я рву дверь на себя. Я — в прихожей. Дыхания не хватает, болезненный комок стоит в горле, тошнота накатывает волнами, но с этими убийственными симптомами я уже свыкся. Я — и есть прихожая. Я — Добро. Я — всё... Вталкиваю малолетку в ванную комнату и защелкиваю шпингалет. Действую только одной рукой, вторая занята. Во второй руке — груженый полиэтиленовый пакет, но его время еще не пришло. Ребенок вопит и бьется о дверь ванной, тогда мне приходится опрокинуть дубовую вешалку — от одной стены к другой. Вешалка высокая, резная, массивная. Ванная зажата надежно, взрослый мужчина не сразу выберется. Острый клинок боли пробивает мне солнечное сплетение, но я, не обращая на эту частность внимания, быстро осматриваюсь... В одной из комнат виден работающий компьютер, на экране застыла картинка из игры «Косой доктор». Игра — про жуткого зайца со шприцем, который убивает

Его лицо, страшно изуродованное давними ожогами, не вызывает во мне чувства неловкости. За годы и годы знакомства перестаешь замечать чужое уродство. Как, например, жена его... ведь он женат, как ни странно! Благополучный брак — соседям на зависть. Даже вот дитя нажили. Только «барский животик» (классическая шутка) да эта его трусливая манера не смотреть в глаза собеседнику достойны моей брезгливости... Брезгливо выждав секунду-другую, я заставляю себя подмигнуть господину Барскому в ответ. Взяв один из ботинков, свалившихся с полочки, я колочу каблуком о стену. Ух-ух-уххх! Не стена это, а перегородка: гудит, как набат.

— Что вы делаете?! — Щюрик с ленцой изображает крик, подсмыкнув «семейные» трусы.

Снова подмигивает мне и вымученно улыбается. Надеюсь, он уже пожалел о своей вчерашней просьбе...

Почему, собственно, Щюрик? Почему буква «ю», а не «у»? Потому же, почему «аукцыон», «слюньки», а также «брацтво» и «скоцтво», то есть ни-почему. Прикол, как любят говорить нынешние идиоты. Если со школы приклеилось что-то к человеку, отдирается оно только с кожей — кому, как не учителю это знать? Написал однажды маленький Шурик свое имя с ошибкой, кто-то увидел — и конец старому имени. Вдобавок, после несчастного случая, обезобразившего его лицо, и впрямь создавалось впечатление, будто парень постоянно всматривается куда-то, щурится от избытка света... В прихожей — стоваттная лампочка. Явный избыток света. Черт, в глазах мушки какие-то. Башня болит и кружится. «Башня» на языке этих идиотов означает «голова»...

— А-а! Вот тебе, гад, на получи! — все валяет дурака Щюрик. И машет при этом мне рукой: входи, друг, входи, не стесняйся.

Ребенок в ванной притих, слушает.

Я вхожу в комнату. Разобранная постель и несвежая атмосфера меня не касаются.

За окном лает собака.

— А где жена? — интересуюсь.

— Ида? — шепчет он. — Обещала быть в полдесятого. После дежурства она к матери зачем-то поперлась.

Упоминание о чужой матери едва не валит меня с ног. Нельзя же так — сразу... Реальность кружится в хороводе. Я хватаюсь за дверной косяк. В полдесятого, думаю я. Дождусь ли, доживу ли? Хватит ли сил — дожить?

— Ты чего в такую рань? — продолжает шептать муж и отец.

— Разве? Договаривались на утро.

— Я вчера очень поздно лег, — сообщает он укоризненно. — Что у тебя с голосом?

— А что?

— Осип, что ли?

Голос у меня и впрямь будто не мой. Во рту — пустыня без воды и без жизни. Язык — как вросший в песок валун. Нестерпимо хочется пить.

— Кое-кто вообще еще не ложился, — говорю я. — Догадываешься, кто?

Он молча хлопает ресницами. Тогда я наконец достаю из полиэтиленового пакета тот скромный подарок, который приготовлен для этого подлеца, после чего швыряю сию драгоценность на журнальный столик.

В пакете был кот. Дохлый, конечно, дохлее не бывает. Уже окоченевший. Стеклянные глаза остановились в точке познания Истины, бледный язык вывалился из окровавленного рта, когти на лапах яростно растопырены...

Всплеск на зеркальной глади прошлого

{КУРСИВ ВРЕМЕНИ}:

...Я убил это ни в чем не повинное животное до того, как отправился на охоту за неким господином. Господин носил патетическую фамилию Русских... однако не о нем сейчас речь. Успешная охота за Божьими тварями требует особой нравственной мозоли, не так ли, подлый мой Щюрик? Вот в чем была проблема. Лично мне до нынешней ночи не довелось никого убивать — не сложилось, хоть и занимался я добрых пятнадцать лет боевыми искусствами. Может, потому и не сложилось. Убийство не есть ступень на пути самосовершенствования — так до сего дня я полагал. Иначе говоря, я резонно опасался, что в решающий момент дух мой даст слабину...

Таким образом, этот кот подвернулся как нельзя более кстати. Не ожидая подвоха, он азартно рылся в картонной мусорной коробке возле ночного продуктового ларька. Десятки раз он тут промышлял и опасался кого угодно, только не случайных прохожих. Я поднял его за шкирку, отнес на пустырь — подальше от фонарей, под могильный свет луны — и там совершил задуманное. В четыре часа ночи не нашлось никого, кто посмел бы полюбопытствовать: «Простите, сэр, чем таким вы заняты?». Зверь вопил, и брыкался, сражаясь за свою жизнь, но достать меня было непросто — уж так устроена природа вещей. И все-таки он укусил меня, тварь! До крови. Бешеный? Пустил мне в жилы заразу? Даже если и так — плевать, плевать, плевать! Боль помогла мне решиться. Я перехватил его за задние лапы и шарахнул изо всех сил о бетонный забор. Сил у меня изрядно, малый мой рост, ох, как обманчив. Однако с первого раза казнь не удалась. Страшно ударившись головой, кот остался жив: побрел куда-то, качаясь, как пьяный. И тогда я снова взял его, разложил на битых кирпичах, выбрал кирпич поприличнее, примерился...

«Убив червяка, не становишься ли ты червяком?» — один из вечных вопросов. Запрещая что-либо, мы берем на себя последствия того, что запретили. «Убив кота, не станешь ли ты котом?»

Сегодня была такая ночь, что все вечные вопросы, поджав хвосты, трусливо попрятались под лавки. Моя ночь.

— Что это? — спрашивает Щюрик, дрожащей рукою поправляя очки. До чего же пошлый жест!

— Не обращай внимания, — отвечаю я ему. — Считай, что это спортивный снаряд, для тренировки совести. А где ваша-то киса?

Он с ужасом смотрит на мертвое животное. Пусть потренируется, пусть.

— Наша киса? — вникает не сразу. — Наша спряталась, чужих боится. Подожди... Это муляж, да? Фу, гадость. Зачем ты ее притащил?

Объяснять ему — секунды жечь. Если не дурак, и так все понял. А он не дурак, этот уродец с жутковатой аппликацией вместо лица — сумел же он, в конце концов, очаровать такую женщину, как Ида! И на работе, по слухам, высоко ценится. Или все-таки дурак? Зачем, угостив меня хитрой своей таблеткой, ему понадобилось приглашать жертву в гости, что

Эта собака за окном сводит меня с ума!

Я валю Щюрика на ковер, как большого плюшевого медведя. Как партнера в кихон-кумите. Он крупный мальчик, зато я, пусть и не вышел ростом, — учитель физкультуры. Пока еще учитель. Вдобавок — боевые искусства. Владею. «Л» ВладеЛЛЛ. Черт, заговариваюсь, мертвец ходячий. Сознание опять путается. Скоро конец урокам, пять минут до звонка... Страшно. Умирать любому страшно, даже такому, как я... Такому, как я? А какой он — я?

Принимая на себя карму убийцы, приближаю ли я прощение? Душа мне подсказывает — да. Но разум, разум... Не добравшись даже до середины Пути, я страшусь конца — ну что за нелепость! Почему я не мог просто смириться и ждать? Ведь сколько раз я говорил ученикам: смирись сам, если взялся усмирять других... Великий Во Го однажды написал, я помню эти слова наизусть:

«Контроль высших сущностей за деятельностью низших должен заключаться не в ограничении, а в предоставлении им возможности беспрепятственно развиваться — вплоть до самоуничтожения. К чему ограничивать то, что уже имеет предел?..»

Так что же я делаю в этой берлоге? Беспрепятственно развиваюсь — вплоть до-. И есть ли здесь хоть кто-нибудь высший?

Усмиренный хозяин квартиры приходит в себя.

— Ты чего, скотина? — хрюкает он, откровенно струсив. Вот теперь — никакой имитации, рассчитанной на перепуганного сына. Его малолетний наследник, запертый в ванной, тут же откликается: «Папа, папа, папа!» и звучно колотит чем-то в дверь — похоже, тазом. Тут тоже никакой имитации, ураган искренности. Тотальная искренность, как известно, это фундамент, на котором держится успех любого обучения. Искренность, а не квалификация педагога или способности ученика. Когда Щюрик пытается подняться, мой ответ следует автоматически. Захват кисти, вторая рука — партнеру на локоть, и он, падая, врезается в журнальный столик с дохлой кошкой. Вот человек, что ж ему всегда не везет?! Очки его в толстой оправе слетают с носа. И вновь мой плюшевый медведь успокаивается, кашляя зубами. Тем временем я связываю ему волосатые руки и ноги длинным эластичным бинтом — ноги фиксирую в коленях и лодыжках, руки — за спиной.

— Спятил... — выхаркивает он. — Скотина...

Кто спятил? Да я один среди вас нормальный! Однако время для разговоров еще не пришло, урок еще не начат. Да и силы, честно говоря, вдруг кончаются... Я падаю в кресло. Воздуха в комнате явно недостаточно. Будет обморок, с отчаянием понимаю я. Коллапс. Ох, как некстати. Эй, есть здесь кто-нибудь Высший, не пора ли вмешаться?.. Меня рвет — прямо на их чистенький, гигиенически безупречный ковер. Чудеса. Я полагал, рвать мне уже нечем. Наверное, вышли остатки воды, которой я неумело делал себе промывание желудка, смешанные с остатками молока, которое я пил в идиотской надежде притормозить действие яда. А еще я пил марганцовку, крахмал, активированный уголь, антибиотики, даже кардиомин — дилетант, болван самонадеянный, — но поздно, слишком поздно. Так давно это было, и столько раз с тех пор меня тошнило, сначала успешно, потом безуспешно, что я чуть было не смирился... Спазмы сотрясли квартиру и утихли, оставив на месте этот проклятый сухой пыж, распирающий изнутри мою грудь.

Нет мне освобождения. Цепи крепки...

Я не смотрю на тело, барахтающееся под моими ногами, не слушаю, как плачет наказанный ребенок. Окно выходит во двор. Последний этаж Там, во дворе, монотонно лает эта поганая псина, лает бессмысленно и бесконечно, однако пет сил, чтобы спуститься и убить ее...

Зеркальная гладь прошлого:

...Был вечер пятницы. Была конференция городского масштаба под потрясающе свежим названием «Учитель года». Подведение итогов, прости Господи их всех. «Они» — это лауреаты, разумеется. Ну, то есть не я. Разве можно признать учителем того, кто не тусуется круглые сутки в городском отделе народного образования? Нонсенс. Тем более, если этот чудак, который ставит работу с детьми выше неформальных контактов с начальством, — мужчина. В учительском деле — матриархат, господа претенденты. Первое место (вместе с навороченным компьютером и путевкой в Турцию) было отдано по традиции представителю района-организатора, манерной даме с тугим кукишем вместо прически. Второе место (кухонный комбайн и путевка в Крым) получила экзальтированная крашеная блондинка в красном платье, красном шарфике и красных туфельках. Третье место (путевка в Одессу)... ну да сие неважно. Я со своей авторской программой «Слияние трех Лун» удостоился одной гвоздики в комплекте с назидательной брошюрой. В общем, без обид. Я бы почувствовал унижение, если бы хоть кто-то в зале был выше меня. Пусть распределяют между собой блага их сказочного мира, пусть укрепляют цепи их Кармы, собственными руками закаливают металл этих чудовищных звеньев... Брошюра, кстати, носила название: «Как молодеть, когда дети взрослеют».

В перерыве мероприятия мы и встретились. В фойе, возле столика с напитками. Я, ты, и Коля Кожух. Не то чтобы друзья, скорее — просто одноклассники. Ты после института пошел в страховой бизнес и сделал неплохую карьеру. Демонстрируя клиентам свою безволосую, слепленную из кусочков голову, ты убедительно врал, как однажды застраховался в этой самой конторе, а после несчастного случая на полученные деньги купил себе квартиру. Коля Кожух записался в менты и дослужился до майора ЗООП. Ну а со мной... и так все ясно, что со мной. Мы, кстати, частенько встречались — то на улице, то в других общественных местах — все-таки в одном районе проживали. И вот опять случайная встреча... Ой ли? Случайность, как известно, — непознанная закономерность, а в некоторых случаях всего лишь хорошо организованный ход в преступной комбинации. Какой вариант выбрать? Не вдаваясь в метафизику, примем за основу сам факт встречи. Я ведь тогда ни о чем не догадывался, заглядывая в твои бесцветные глаза, которые ты старательно прятал от меня...

Вечер пятницы, воскликнул я. Какая недобрая сила, друзья мои, занесла вас в этот музей размалеванных мумий?.. Ты с готовностью объяснил: мол, шеф твой — один из спонсоров, и ты — часть его свиты. Все просто. С Колей еще проще: учителка, которая преданно цеплялась за его мускулистую руку, оказалась сегодняшней возлюбленной нашего полисмена, вот и явился он с ней за компанию. Майор Кожух менял женщин через день, иногда — по два раза на дню. Знала ли об этом дамочка? Феноменальный был бабник, животное, тантрический йог... но я отвлекся.

— Огорчен? — спросил меня проницательный майор.

— Удовлетворен, — возразил я. — Внутренний мир

— Идиотами он называет учеников, ПИДАгог, — пояснил Кожух своей дамочке. — Всех без исключения. Кстати, познакомься, на самом деле это уникум. Вот ты у меня кто? Нормальная математичка. А он? Учитель физкультуры, литературы и физики, и все в одном флаконе...

Уникум не уникум, но Коля сказал правду. У себя в школе я добился права вести три совершенно разных предмета, наплевав на глухое недовольство коллег. Учебная нагрузка, как мы понимаем, это деньги. По-скольку я не гнался за деньгами, ничто не нарушало моего Равновесия, ни чья-то зависть, ни бесконечные интриги. «Не следует увлекаться противопоставлениями, чтобы не нарушить психику», — писал великий Во Го. Вот именно. Прежде всего меня интересовало объединение... Объединение столь отдаленных друг от друга дисциплин, как гимнастика, литература и физика, — вплоть до полного их слияния. Этому и была посвящена моя конкурсная программа, благополучно не замеченная дорвавшимися до кормушки приматами. На уроках физкультуры, например, детишки у меня наматывали круги по спортзалу под сказки Толкиена, гениально прочитанные одним известным актером. Ставилась кассета, включался магнитофон — и вперед. Отжимания выглядят так: вдох — это нечетная строка из «Евгения Онегина», выдох — четная. Вдох-выдох, вдох-выдох — и роман в стихах освоен. Расчет траектории баскетбольного мяча, летящего в корзину, — с проверкой на практике. Изучение закона Гука на примере подкидной доски. Сочинение на тему «Нарушение второго начала термодинамики в творчестве М.А. Булгакова»... и тому подобные конфигурации. Кому-то все это покажется карикатурой, ярким образцом патопедагогики, на что я замечу, что никто — НИКТО! — из родителей не выразил протеста. Удивительные чувства испытываешь, когда на твоих глазах из идиота начинает формироваться человек с развитым мышлением и устойчивым внутренним миром — совершенный человек... Совершенство — вот она, цель моей работы.

Правду сказал Коля, истинную правду! Равных мне нет, сколько ни ищи...

Когда речь зашла о педагогике, ты, Щюрик, и воспользовался моментом, поделился своей проблемой. Как бы по инерции. Боюсь, говоришь, за ребенка. Целыми днями, говоришь, места себе не нахожу. Он у меня маленький еще, и часто остается один дома. Долбишь человечку, долбишь, что нельзя посторонним дверь открывать — без толку! Самостоятельность так проявляет, что ли? Даже когда мы с Идкой дома — все равно бежит впереди нас. Фильмы ему страшные подсовывал, триллеры всякие про маньяков — нет, не понимает. Идка говорит — задержка психического развития. Лишен чувства опасности. Вроде бы даже болезнь такая есть — отсутствие чувства опасности... Мало того, дверной замок за собой никогда не закрывает! С этим — просто беда. Приятели к нему бегают, сам он с улицы приходит — и все, дверь брошена. Забыл закрыть, видите ли. Бывает, не проследишь, и квартира полдня открытой может простоять...

Такая печальная история. Дошло до того, распалился ты, что однажды в собственной прихожей вы с женой обнаруживаете какого-то детину!Здоровенный, в тулупе, с квадратной челюстью. Подергал, видать, за ручку: было открыто, он и вошел. Увидел вас — и нет его. Простите, мол, ошибся. Тебя потом час трясло. А если б взрослых дома не было? Что бы этот бродяга с ребенком сделал?.. Пугнуть надо мальца, подмигнул ты нам с Кожухом. По-настоящему пугнуть, чтоб навсегда запомнил. Ну как, педагоги? Наука не против подобных методов?

— Проси вот этого парня, — сказал Коля, хлопнув меня по спине. — Лучше его — не найти. Зверь, монстр, фанатик... Был я как-то в его келье, — принялся Кожух с восторгом рассказывать своей молчаливой подружке. — Абсолютно голые стены, ноль мебели, раскладушка в углу и нунчаки на подоконнике. Настоящий боевой монах-отшельник. От подробностей его холостяцкой жизни у тебя бы волосы дыбом встали, причем по всему телу...

— Ну что, Димас? — тихо спросил ты меня. — Поможешь?

Монах-отшельник... Удачная шутка. Не знаю, не знаю. Прежде всего я — профессионал и уже потом — монстр с нунчаками на подоконнике... Почему бы нет, весело подумал я. «Пугнуть мальца». В гостях у четы Барских я ни разу не был, так что ребенок никогда раньше меня не видел.

А еще вот о чем мне тогда подумалось. Каким же ты, Щюрик, стал трусливым и мнительным, если готов опуститься до столь сомнительных воспитательных «методов». В детские годы, помнится, ты был решительно другим. Один наш с тобой опыт с баллистической ракетой чего стоил...

— Жди меня завтра, — шепотом пообещал я.

2. Коан о бестолковых учениках, лишившихся ушей

Прежде чем начать урок, я достаю из кармана пиджака записную книжку. Зачитываю вслух цитату: «Бездействие, как состояние, есть процесс служения Карме посредством минимального вмешательства в Реальность. Так, может, лучше умереть сразу, покончив жизнь самоубийством? Но самоубийство — так же есть действие...»

— Что ты по этому поводу думаешь, Барский?

— Бред, — откликается он сейчас же.

— Вот и я думаю, что самоубийство в нашем с тобой случае — не выход...

Мне нужна была сила, и я прикоснулся к ней. Мне нужно было хоть на миг вернуться в свой мир, и мудрые слова открыли дверь.

— Между прочим, — добавляю с гордостью, — это была выписка не из кого-нибудь, а из Во Го.

— Из какого Вого? — с ужасом спрашивает Щюрик.

— Не знаешь? Позор. Лучший российский автор в формате дзен, так что рекомендую. Жаль, публикуется только в Сети, да еще под псевдонимом.

— Ты спятил, Димас, — корчится он.

Спорить? С идиотом? Я бы улыбнулся, если б смог выплюнуть зловонную трухлявую затычку, распирающую гортань. Кроме цитат в моей записной книжке хранится много чего полезного. Нестерпимо хочется проститься с внешней частью Реальности, пока есть еще время... а есть ли время?.. я хватаюсь за пульс — бусинки сердечных сокращений сыпятся по ступенькам, обгоняя одна другую, вне ритмов и медицинских законов... листы записной книжки лениво перебирают воздух, как плавники висящей в воде рыбины-фамилии, телефоны, адреса — все то, что никогда мне уже не понадобится... я бы заплакал, если б в сосудах моих осталась хоть капля влаги...

Мальчишка продолжает методично бить чем-то в дверь ванной, и тогда я встаю.

— Не смей трогать ребенка! — воет Щюрик мне вслед.

Догадливый ты мой.

Нет, я не за ним. В прихожей, среди лыж и ватников, я приметил комплект удочек. Хозяин, оказывается, не дурак порыбачить. Однако

— Не дергайся, — предупреждаю я человека. — Потеряешь Равновесие, и ты — висельник.

— Зачем ты это делаешь, Клочков? — спрашивает он, на мгновение заглянув мне в глаза. — По-моему, спектакль с перебором.

Все-таки к его лицу невозможно привыкнуть...

— Зато пьеса хороша, — отвечаю я. — «Живой труп» называется.

— В каком смысле? — силится он понять. — Это что-то из классики? — тужится он вспомнить.

— Классика не умирает, в отличие от людей.

Я обрываю эту болтовню и иду наконец вызволять Барского-младшего из темницы. Пришло время. Поднимаю вешалку, освобождая проход...

Оказывается, он колотил в дверь не тазом! Здоровенный дюралевый бак для грязного белья проносится мимо меня — еле успеваю увернуться. Как мальчишка справлялся с этакой махиной? Воин! Я ловлю взбесившегося зверька на пороге, поднимаю в воздух и бережно встряхиваю. Что-то в нем смещается, что-то укладывается на место, и наступает взаимопонимание.

Бак для грязного белья пуст, как великая русская мечта. Бак — это просто находка, это даже более кстати, чем пивные пробки на шнуре. Беру трофей свободной рукой, возвращаюсь в комнату и сгружаю все на ковер. Пацан тут же вскакивает.

— Обрати внимание на папу, — придерживаю я его. — Если ты вдруг решишь не слушаться старших, папа разволнуется и сделает себе очень больно. Ты когда-нибудь резал пальцы леской? А я резал, даже такой толстой.

— Леонид, все это понарошку! — с героическим весельем всхлипывает Щюрик. — Как игра в чеченцев!

Ага, значит моего подопечного зовут Леня? Приятно познакомиться.

— Твое дело — стоять, — строго напоминаю я отцу. — Помни о леске, гроза чеченцев. Memento leska{3}.

Я снова сажусь в кресло. «Мушки» в глазах, сверло в груди. Что-то страшное, необратимое происходит с моим организмом, но я блокирую все эти отчаянные предупреждения. Время есть, не может не быть... нарушится Равновесие, мир перевернется... но эта чертова псина во дворе меня просто достала! Достала!

— Ты — Леня, — приветливо говорю я мальчику. — Так? В третьем классе учишься? (Он кивает.) Видишь, я угадал. Хорошо учишься? (Он крутит головой — нет.) Ничего страшного, Леня. Я отметок не ставлю, так что двоек не бойся. А называть меня можешь дядей Димой. Или дядей Димасом, как больше нравится. По отчеству не нужно, мои ученики обращаются ко мне без отчества. Все понял?

Он упрямо кивает, так и не произнеся ни одного слова. Когда ребенок показывает характер — мне смешно!

— Звонок на урок! — бодро провозглашаю я. — Дз-зенн! Дз-зенн! — После чего надеваю бак для белья Леониду на голову. На маленькую стриженую голову с огромными от изумления глазами.

Зеркальная гладь прошлого:

...Вчерашний вечер продолжался. Наша теплая троица — я, ты, да Коля Кожух с влюбленной обезьянкой под мышкой — еще некоторое время постояла в фойе, игнорируя торжественное сборище.

— Не хотите мятную конфетку? — спросил ты нас, доставая глянцевую упаковку. — Берите, берите!

И сунул мне первому. Упаковка была уже вскрыта, и я бездумно взял одну штучку. Воспитание — это условный рефлекс. Бывают ситуации, когда предлагают, надеясь услышать отказ, и когда дают от чистого сердца. Я тебя прекрасно знал, Щюрик, слишком много общих воспоминаний нас связывало... так мне раньше казалось. Я верил в твою искренность. Даже симпатизировал тебе...

Взял я эту невзрачную белую таблетку и положил себе под язык.

Хотя именно вчера утром я сел на трехсуточное голодание. Пятница у меня вообще особый день, без пищи, без воды и без тренировок — так называемый вялый день. Ладно, думаю, вреда не будет. Помойка во рту, а кругом женщины, приятный запах изо рта не помешает... Это оказалась не просто мята. Это была адская смесь мяты, ментола и эвкалипта, и я пожалел о сделанном уже через секунду. Зато опытный Коля, не отличавшийся хорошими манерами, решительно отвел твою руку с угощением.

— А конфетки не отравлены? — с подозрением осведомился он.

Наш майор имел очень специфическую манеру общаться, и шутки его были весьма своеобразны. Мент все-таки — злая порода, улыбка всегда с оскалом. Вот, например, типичная история (со слов Коли, ясное дело). Некий его сослуживец уходит в отпуск. Стоят они на лестнице, перекуривают. «Ты вещи-то свои из рабочего стола собрал?» — невзначай интересуется Кожух. «В каком смысле», — удивляется коллега. «Ну, мало ли что за время отпуска может случиться, а то ведь потом другим придется барахло из твоих ящиков на пол вываливать...» Через полчаса сослуживец отлавливает Колю в коридоре — специально искал, бедолага! — и спрашивает, крайне озабоченный: «Стой, я не понял! Почему кто-то будет вещи из моего стола на пол вываливать?».

Юмор ментовского розлива — это когда не сразу распробуешь, шутит он, гад, или провоцирует. «Не отравлены ли конфетки...» Ты, Щюрик, сориентировался мгновенно, ответил Кожуху в тон.

— Нет, — говоришь, — я обычно только первую притравливаю.

Дотошный майор заглянул в упаковку:

— Так ты ему первую и дал, инквизитор.

Потом мы дружно смеялись, и ты, Щюрик, беззаботнее всех. А потом конференция закончилась, и мы разбрелись в разные стороны...

Бак — со вмятинами на дюралевых боках, однако это не мешает делу. Главное, что ребенку не составляет труда удерживать его на себе, настолько он легкий. Мальчик Леня разместился под этой штуковиной почти на половину своего роста, по пояс. Поразительно емкая тара! Пространства вполне хватает, и чтоб дышать свободно, и чтоб разговаривать.

А еще для разговора мне нужен большой ажурный

— Леня, как ты думаешь, совершил ли ты ошибку, когда впустил меня в квартиру? — начинаю я.

Под баком — молчание и слабое шевеление.

— Попробуй ответить голосом, — помогаю я мальчику. — Мне ведь не видно выражение твоего лица, как и тебе — мое. Совершил ли ты ошибку?

— Угу, — звучит глухой отклик.

— Давай мы попробуем исправить эту ошибку. Я тебе помогу. Попробуем?

— Угу.

— Что бы ты сейчас обо мне ни думал, я — мудрый человек, облеченный всеми правами учить молодых людей. На всем земном шаре еще с древних времен дикие первобытные люди собирали у костра маленьких мальчиков, чтобы подготовить их к тому моменту, когда они станут воинами. А воином в первобытном обществе становился мальчик 13 лет! С ними говорили мудрые старцы, и они запоминали все услышанное слово в слово, на всю жизнь. Вот и сейчас ты стоишь передо мной, как будущие воины стояли перед мудрым старцем. О чем я буду с тобой говорить? Люди делятся на умных и дураков. Умные очень осторожны, поэтому никто не может их заставить сделать самим себе плохо. Дураки, наоборот, только тем и заняты, что делают себе плохо, потому что проигрывают любому, кто скажет им хоть одно правильное слово. Близкий человек, папа или мама, никогда не заставит тебя сделать себе плохо, но есть другие люди, и эти люди — неизвестно кто. Они ходят по улицам и ловят момент, чтобы сказать тебе правильное слово, которому ты не сможешь сопротивляться... Тебе интересно?

— Да, — тут же реагирует мальчик.

— Ты любишь какао?

— С молоком.

— Тогда закрой глазки, — прошу я его. — Сейчас я буду считать до двадцати четырех. После этого ты совершенно успокоишься и любые правильные слова, которые ты раньше слышал, потеряют силу. Как я скажу, так ты и будешь думать, так и будешь смотреть на жизнь...

Начинаю счет. «Один, два». Короткая пауза. «Четыре, пять». Пауза. «Семь, восемь и девять...» «Десять, одиннадцать и двенадцать...» Считаю тройками. Равномерно и отстраненно. А вот и конец счета: «Двадцать два, двадцать три и двадцать четыре...» Некоторое время молчу. «Ты спокоен?». Снова молчу... Все в порядке, можно работать.

— Теперь ты слушаешь меня очень внимательно, — произношу я медленно и ровно. — Ты слышишь только мой голос, никакие посторонние звуки нам не мешают. Мои слова входят в твои уши и растекаются по телу, как теплое какао с молоком. Это очень приятно. Теплое какао заполняет руки и ноги. Я все на свете знаю. Слушая меня, ты станешь самым умным. Твои уши ползут по телу, как две симпатичные улитки. Это смешно, правда? (Из-под бака доносится рассыпчатое хихиканье.) Они доползают до низа живота и там останавливаются. Теперь твои уши — внизу живота. А теперь встань на колени и опустись попой на пятки. Ты находишься внутри волшебного колокола, который будет звонить каждый раз, когда появится какая-то опасность. Сядь поудобнее и держи колокол руками. Опасность далеко, и она очень боится слов. Я подарю тебе эти слова. Все, что я говорю, входит в низ твоего живота и теплой струей поднимается по спине. До затылка, до самой макушки...

— Не получится, — вдруг шепчет Щюрик. — У ребенка очень плохая память. Мы его тестировали.

Я, собрав волю в кулак, неслышно встаю. Вплотную приближаюсь к этому горе-папаше, пытаюсь поймать его взгляд. Бесполезно. Глаза прячутся в складках собранного по кусочкам лица. Лица, больше похожего на запеченную курицу.

У Барского окровавлен рот. Сам виноват, оказал властям сопротивление. Я выдергиваю из разобранной постели угол простыни и с помощью куска тряпки привожу его внешний вид в относительный порядок. Ни самого Барского, ни простыни мне при этом не жалко.

— Шнур не жмет? — участливо интересуюсь. — Поправить не нужно?

— Очки, — просит он, нервно подергивая безволосыми бровями.

— Что?

— Верни очки.

Законное желание. Я водружаю упавший аксессуар пленнику на нос. Массивная оправа удачно скрывает часть его шрамов. Ах, вот из-за чего он нервничал, закомплексованный чудак...

— И без тебя видно, — чеканю слова тихо и зло, — что у вас проблемный ребенок. Вчера ты упоминал про задержку психического развития? Я добавлю частичную интеллектуальную ограниченность, истерический невроз, дизлексию и некоторые другие отклонения. Оттого, кстати, он такой ненормально внушаемый, если ты смог это заметить. Только при чем здесь его память?

— Ну как же... — мямлит он.

— Не нужна мне его память, успокойся. Ты, главное, стой смирно. Надеюсь, рот тебе заклеивать не придется?

Возвращаюсь к ученику.

— Ты в безопасности, Леонид, — говорю я прежним голосом. — Я дам тебе силу, как обещал. Я сделаю тебя умнее всех. Ты хочешь быть умнее всех?

— Да, — отвечает мальчик еле слышно...

И пошла работа. «Умные люди — это осторожные люди. Дураки — это неосторожные люди. Неизвестно кто — это враг», — вбиваю в него каждую фразу по два раза. Прошу повторить. Вслух. Он повторяет, сбиваясь и путаясь. Помогаю ему. Еще раз повторить. Хорошо. Дальше. «Я хочу быть осторожным» (повторить вслух три раза). «И я буду осторожным!» (Три раза.) «Я ненавижу неизвестно кого!» «Я презираю неосторожных дураков!» «Я буду идти путем осторожных людей!» «И я достигну хорошего, уважаемого положения в жизни...»

— Молодец. Отдохни...

Даю себе и мальчику небольшую передышку, затем начинаю главную часть.

— Открой глаза, малыш. Все в порядке. Как я и сказал, у тебя в жизни все будет хорошо. Ты сейчас в безопасности?

— Да.

— Это потому, что ты внутри. Ты осторожен. Ты с папой и мамой, вам всем хорошо, ты играешь в компьютер, к тебе ходят друзья. Снаружи нет папы и мамы. Там — Неизвестно-Кто. Знаешь, как он делает? Вот как!

Я бью железным подсвечником в бак — в нижнюю часть. Оглушительный звук. Дюраль — не бронза; наш колокол, увы, не поет, а дребезжит... Сидящий на коленях ученик в панике вскакивает:

— Ой!

— Ты внутри, он снаружи! — кричу я, с трудом усаживая его на место. — Внутри — в безопасности! Разбуди папу или маму!

— Папа, — говорит Леонид. Голос его похож на голос робота.

— Папа проснулся, — говорю я. — Неизвестно-Кто испугался и убежал. Но теперь никого, кроме тебя, нет дома, и опасность

Бью подсвечником в бак. Дзззз, — отзывается колокол.

— Кто там... — монотонно произносит Леонид.

— Неизвестно-Кто просит: «Открой, пожалуйста». Его слово очень сильное, и раньше ты не мог ему сопротивляться. Я даю тебе второе слово силы: «А вам кого?». Повтори.

— А вам кого...

— Неизвестно-Кто не отступает: «Мальчик, открой, пожалуйста». Ты не открываешь, ведь он снаружи. У тебя есть второе слово силы. Ударь им снова.

— А вам кого?

— Молодец. Неизвестно-Кто спрашивает: «Есть кто-нибудь из взрослых? Позови кого-нибудь из взрослых», — просит он. Ты отвечаешь: «Папа спит и не разрешил его будить».

— Папа спит и не разрешил его будить.

— Ты, конечно, знаешь, что ни папы, ни мамы дома нет, но Неизвестно-Кто этого не знает. Он испугается. Значит, ты — умнее. Он обязательно скажет еще что-нибудь, но ты ответишь: «Приходите попозже». Повтори. (Повторяет.) И сразу уйдешь к себе в комнату. «Приходите попозже» — самое сильное из всех слов. Давай-ка попробуем. «Эй, мальчик, есть дома кто взрослый?»

— Папа спит и не разрешил его будить.

— Я лучший папин друг.

— Приходите попозже.

— Слушай, малец, он тебя накажет, если узнает, что ты меня не впустил! На компьютере запретит играть!

Молчание.

— Эй, друг, ты позовешь папу или нет?

Тишина.

— Ты чего там замолчал?

— Я ушел, — объясняет Леонид.

— Если ответил, значит ты испугался и не ушел. Ты проиграл. — Я трижды колочу подсвечником в бак. Мальчик, орет

Мельком смотрю на Щюрика: с перекошенной рожей, вибрирует, но стоит спокойно. Помнит о леске, трус! Связанные ноги напряжены, как высоковольтные линии.

— Ничего, это был его последний выигрыш, — говорю я через минуту, когда ребенок успокоился. — Сейчас ты в безопасности. Снаружи кто?

— Неизвестно-Кто.

— Он очень хитрый. Он может говорить и мужским, и женским, и даже детским голосом. Он думает, что ты глупый и что тебя легко обмануть. Тебе предложат конфеты, мороженое, новые игры. Но ты хитрее и ничему не веришь. Вот он просится войти... — Я легонько, ногтем щелкаю по дюралевому боку.

— Кто там, — откликается мальчик.

— Незнакомая девочка. Говорит, что ваша соседка.

— А вам кого? — уверенно спрашивает он.

— Можно я от тебя позвоню? У нас телефон сломался.

— Папа спит и не разрешил его будить.

— Да я на минуту! Только позвонить.

— Приходите попозже.

— Как тебя зовут, мальчик? Саша? Андрей? Алексей? (Молчание.) Хочешь зефир в шоколаде? (Молчание.) Чупа-чупс? А новые мультики? У меня кассета есть. Я пока позвоню, а ты видик посмотришь. (Молчание.) Ну я же знаю, что ты здесь! Видел новую петарду, «кузнечик» называется? Подпрыгивает высоко-высоко, взрывается в воздухе, опускается на парашюте и на земле еще раз взрывается...

— Может, хватит? — взрывается Щюрик — вместо петарды.

— Вот и все, Леонид, — продолжаю я, не обращая на помеху внимания. — Неизвестная девочка ушла. Ты победил. Но опасность может вернуться в любой момент. Сиди и будь готов.

Подхожу к отцу ребенка. Он явно устал, еле на ногах держится. Плевать, выдержит. Его усталость несравнима с моей...

— Воспитатель хренов, — говорю я ему. — Ты хоть раз объяснял сыну, что надо делать, если Неизвестно-Кто начнет ломиться в дверь вашей квартиры? Ты приклеил возле телефона бумажку с номером милиции и с вашим адресом? Ты учил его в случае чего бежать на балкон и кричать во все горло? Урок закончен, блин...

— Ну, дурак я, дурак, — стонет Щюрик. — Ты прав, конечно.

— Был бы нормальным отцом, давно бы отрепетировал подобные ситуации.

— Давай продолжим в следующий раз.

У Барского почти истерика.

— Может, тебя еще и развязать? — подыгрываю я ему.

Он радуется, как дитя. Думает, я шучу, думает, сейчас все закончится.

— Слушай, Клочков, ну ты такое выдал! Я ведь, знаешь, поверил. Пошли на кухню, запьем это дело. Жаль, Идка не видела...

— А мы Идку подождем, — успокаиваю я его. — И правда, пусть посмотрит.

Искусственные восторги вдруг забыты.

— Подожди, я не понял...

— Сохраняй, сохраняй Равновесие.

— Ты что, в таком виде меня оставишь?

— Чего ты не понял? Хватит ли у нас с тобой времени дождаться твою жену?

Изумленный отец и муж, кажется, по швам лопнет от мысленного усилия. Глаза его вылезают из трухлявых морщин, почти как у мультяшного монстрика. Очки сползают с носа.

— Пп-почему не хватит времени?

— Так меня же отравили! Ну, ты знаешь.

Изумление его не поддается измерению.

— Отравили? Кто?

— Ты.

— Я?

Тысячи оттенков ужаса! Чрезвычайно любопытно наблюдать сей пантомимический этюд.

— Какой актер умирает в тебе, — кратко аплодирую я. — Вернее сказать, умрет.

Зеркальная гладь прошлого:

...Шутка, она и есть шутка. Посмеялся и забыл.«Я обычно притравливаю только первую...»Да я и думать не думал об этом зигзаге нашего разговора и об этой злосчастной таблетке, когда возвращался домой!

Я живу отдельно от родителей. Снимаю комнату неподалеку, за три квартала от старой квартиры. Мне так удобнее: во-первых, зачем постоянно расстраивать маму? Тот образ жизни, который я предпочитаю вести, приносил бы ей сплошные страдания. Во-вторых, зачем каждодневно напоминать моей старушке, что сын ее за тридцать один год так и не обзавелся ни женой, ни собственными детьми? Что все деньги, которые он зарабатывает частными уроками, вкладываются в оснащение школы? (Вот, кстати, отчего многое мне там позволено.) На мои средства, например, был куплен тренажерный зал, оборудованы кабинеты физики и литературы...

Частным образом я зарабатываю довольно солидные по средним меркам суммы. Учителей моего уровня слишком мало, чтобы я испытывал хоть какую-то конкуренцию. Богатые родители желают делать из своих подрастающих идиотов... кого? Людей, кого же еще! Таких же, как они сами, только чуть-чуть лучше. Не «совершенного человека», упаси Боже! Перегнешь в этом деле палку — клиента лишишься. Да и какой смысл всерьез заниматься грубыми, избалованными существами, сформированными в бездушных семьях... примерно в такой семье, как твоя, Щюрик.

Спрашивается, зачем мне нужна школа, зарплаты в которой не хватает даже на неделю полноценного вегетарианского питания? Иногда я размышлял об этом. Только в классе, только в группе истинно моих учеников я чувствую себя Творцом, вот в чем дело. Или чувство Творца — иллюзия, гримаса тщеславия? «Вопросы рождают нетерпение

Нелепое предположение, будто конфета может быть отравлена (спасибо тебе, Коля Кожух, черный ты наш юморист), совершенно неожиданно вызвало во мне одно малоприятное воспоминание, сгинувшее, казалось бы, навсегда. Случилось это летом за городом, куда родители отправили меня на пару недель — вкусить деревенских прелестей. Было мне тогда лет шесть-семь, не больше, а жил я у дальних родственников. Сосед этих самых родственников был запойным пьяницей. Помню, что трезвым или хотя бы прямоходящим я его ни разу не видел. И вот однажды утром лежал он на травке за сельским магазином с бутылкой в обнимку, когда на него наткнулся какой-то карапуз, который то ли за кузнечиком гонялся, то ли за лягушкой. «Эй, мало́й, — обрадовался пьяница. — закусь кончилась! Слышь, сбегай в лесок, пошукай грибков. Только мухоморы не бери! Ну, не дурак, сам знаешь...»  Карапуз был послушным и очень ответственным человеком — сбегал в лесок и принес страдальцу его заказ. Не мухомор, само собой, кто ж не знает, как выглядит этот красавец? Совершенно другой гриб и тоже изумительной красоты — шляпка колокольчиком, на ножке платьице, как у балерины. Вожделенная закусь. Клиент к тому времени совсем перестал соображать, только выматерился, мол, почему так мало. И пошел у него пир горой... Домой он вернулся днем, причем изрядно протрезвевший, поскольку выпитый алкоголь неожиданно для него вышел наружу. А уже к вечеру ему стало так худо и такие странные вещи начали твориться с его организмом, что в дом к нему сбежались все три местных врача. И ситуация быстро прояснилась. Пациент к тому времени был уже совершенно, стопроцентно трезв. Он помнил, как сожрал давеча по пьяни один подозрительный гриб, он прекрасно описал этот гриб, и единственное, что выпало из его памяти, — каким образом сие лакомство попало к нему в руки... Бледная поганка. Вот чем угостился наш спившийся сосед. Токсин на фоне алкогольной интоксикации подействовал гораздо быстрее и опаснее, человек умирал в жутких мучениях. Я заходил тайком в его дом, насмотрелся. Даже в районную больницу не успели несчастного переправить. Ночью, пока искали транспорт, он удрал от дежурившей возле него родственницы, добрался до своего родного магазина и сел, опершись спиной о дверь. Так и умер, не дождавшись начала торговли...

Соль истории вот в чем. Несмышленого пацана, притащившего из лесу отраву, звали Димой Клочковым. Иначе говоря, это был я. И знал о своем поступке тоже только я один, никто больше.

Кто и зачем прокрутил передо мной поблекшие кадры четвертьвековой давности?

Лишь через несколько часов, вернувшись с конференции домой (в ту самую келью, которую Коля Кожух довольно точно живописал), я осознал, что в моей размеренной жизни что-то резко изменилось. Именно дома у меня впервые появились тошнота, понос и озноб...

— Что там у вас за собака — гавкает и гавкает?

Я подхожу к окну и выглядываю. Это простое перемещение вызывает одышку. Я ждал ее, и одышка появилась. У меня, в высшей степени тренированного человека!.. Трогаю пульс; лучше бы этого не делал. Я пытаюсь хоть немного успокоиться. Где оно, мое собственное Равновесие, кто вернет меня в исходную точку?

— Рэм, — бесцветным голосом откликается хозяин квартиры. — Дворняжка с первого этажа, местный дурачок.

Пегий бездельник по имени Рэм, в дальних предках которого, несомненно, обнаружилась бы лайка, забрался на садовую скамейку возле нашего подъезда; задравши пасть к небу, он охаивал всякое движение в окружающем его пространстве, виляя при этом свернутым набок хвостом.

Я вспомнил классический коан, дословно звучащий так: «Имеет ли собака природу Будды?». Этот странный на первый взгляд вопрос требовал месяцев, а то и годов размышлений, чтобы в результате либо достичь желаемого просветления, либо попросту спятить. Нескончаемый собачий лай, несущийся со двора, помогал мне спятить и без всяких утомительных размышлений.

— А машина чья? — интересуюсь я, чтобы отвлечься. — Твоя?

На газоне — джип марки УАЗ. Новенький, чистенький. Классический атрибут любителей рыбачить и нанизывать пивные пробки на поликарбоновый шнур. На заднем стекле намалеван не предусмотренный правилами знак: «№ 1» в красном треугольнике. Знак, предупреждающий всех участников дорожного движения: мол, разуйте глаза, козлы, первый номер на трассе. Кто понимает — оценит этот вызов.

— Моя.

— Первый парень на деревне, — усмехаюсь я. — Ты пижон, Барский, и дети твои будут пижонами...

Смотрим на мальчишку, скорчившегося под бельевым баком. Оттуда исходят шмыганье и прерывистые всхлипывания. Он шумно дышит через нос: ему хватает воздуха, как и его подлому папаше. Один я в этом доме разучился контролировать свои вдохи и выдохи...

— Отпусти ребенка, — с отчаянием просит Щюрик. — Что он тебе сделал?

— Для него урок еще не закончен, — терпеливо объясняю я ему. — А для тебя еще не начат.

— Ты же мне пришел мстить. МНЕ. Отпусти его.

— Ничего ты не понял.

— Чего я не понял?

— Ты в качестве виновника моей смерти — только орудие. Я не держу на тебя зла.

— Зачем тогда нас мучить? — он хрипло смеется, рискуя затянуть удавку навсегда. Неужели надеется, что я брошусь его вытаскивать? Почему-то он перестал бояться, трусоватый, суеверный Щюрик. Наверное, из-за усталости, из-за недосыпа, из-за бесконечных тягучих минут.,.

— Вот послушай, что пишет Во Го, — я открываю записную книжку в нужном месте. — Как раз для нашего случая. «Что сдерживает человека на Пути к Человеку? Цепи Кармы. Карма есть воздаяние за реализованную причину. Мир причинно-следственных отношений устроен так, что причины всегда тоньше по сути, чем следствия. То, что находится в нашем прошлом, — не причина, а всего лишь комплекс следствий. Первопричина всего — в будущем...»

Изнуренно прикрыв веки, Щюрик покорно внимает. Когда я кончаю, задыхаясь, он равнодушно спрашивает:

— И что дальше?

Я бережно прячу драгоценные записи.

— Цепи Кармы если и возможно порвать, — продолжаю втолковывать этому заблудшему, — то не местью, разумеется. Только познанием себя. Научить другого человека — значит познать себя, значит сделать очередной шаг на Пути. Цель жизни — это и есть шаги. Жизнь — это мучительная череда перерождений, Реальность за Реальностью. От звена к звену — до конца цепи.

— Короче, мстить ты пока не собираешься?

Ей-богу, его тупость выглядит просто вызывающей.

— У тебя что, тоже вместо ушей улитки? — говорю, уже не надеясь на понимание. — Мне нужна первопричина. Я пришел к вам за своим будущим.

— Ну ты, в белых одеждах! — язвит он. — Снизойди до нашего уровня. Что за таракан занес в твою гениальную башку, будто я тебя отравил?

Моя реакция быстра и эффективна:

— Есть другое предложение. Давай-ка ты признаешься сам — во всем и сразу.

Зеркальная гладь прошлого:

...Собираясь из дому, я зачем-то взял с собой все наличные деньги. А ведь шел я, как мне тогда казалось, всего лишь на прогулку. Вечер пятницы благополучно превратился в ночь. Странное недомогание, столь внезапно скрутившее меня, столь же внезапно отступило, и я решил подышать воздухом, чтобы закрепить эту маленькую победу собственного организма. Ни о чем страшном я тогда не думал, Господь свидетель, никаких выводов еще не сделал... И все-таки прихватил с собой все свои денежные запасы.

Покидая квартиру, я услышал, как где-то наверху хлопнула дверь. И голоса... были голоса, которые разом смолкли, едва я оказался на лестничной площадке. Я постоял несколько минут, глядя вверх и прислушиваясь. Заставив себя не валять дурака, я вышел в ночь...

Приятной прогулки не получилось. Глухая тревога ворочалась в душе, не позволяла расслабиться, поворачивала мысли в совершенно ненужные стороны. Ноги сами понесли меня к дому родителей. Что мною двигало? Нормальная потребность повидаться? Необходимость удостовериться, что с родными людьми все в порядке? Или, может, детское желание спрятаться за чьей-то спиной?

Еще издали я заметил, что возле знакомого подъезда маячат две темные фигуры. Я будто на стену наткнулся. Я понял вдруг, что это ловушка! Меня ждали. Самое безопасное на планете место прекратило свое существование. Возможно, меня поджидали и внутри родительской квартиры... Сзади за мной почему-то никто не следовал. Тылы я начал контролировать, едва ноги мои ступили на проспект — привычка, рефлекс. Однако вперед идти было решительно невозможно. Каждая дырка, каждая тропка в этих декорациях была за долгие годы мною освоена, и тогда я нырнул в ближайший подъезд, взлетел на бельэтаж, открыл с обратной стороны дома окно во двор, спрыгнул на жестяной козырек, прикрывавший спуск в подвал, оттуда — на асфальт и пошел прочь отсюда, минуя арки, огибая дома, топча скверики и детские площадки, пока не почувствовал, что задыхаюсь...

Мне не хватало дыхания! Это было немыслимо. Меня, спортсмена и философа, мастера во всех возможных смыслах, умеющего контролировать свое тело и разум, остановила вульгарная одышка. Это был шок... А потом меня начало рвать. А потом меня понесло — прямо в беседке, где я нашел временное убежище, — ураган, катастрофа, нокдаун...

«Кто они? — в панике думал я. — Что они со мной сделали? За что они меня преследуют?»

В муках вывернувшись наизнанку (раз, другой, третий), я опорожнил заодно и душу — от позорной растерянности. Похоже, за мной никто не гнался. Потеряли след, хищники. Преодолевая чудовищную слабость, я выбрался из пострадавшей беседки, разыскал уличный телефон и позвонил родителям. Никто не ответил! Вновь и вновь набирал я наш домашний номер — пустота, пустота, пустота... Их не могло не быть дома. Нонсенс, ошибка. Или — не ошибка?.. Ярость затуманила рассудок. Не преувеличу, если скажу, что до сих пор не испытывал я этого чувства. Ну, разве что в детстве — в позабытые, выброшенные на помойку времена. Однако слабость была сильнее ярости. Чем я смогу помочь маме, если сначала не помогу себе?

Очень кстати мимо ехала «Скорая помощь». Я проголосовал, и машина притормозила. Двух минут объяснения и сотенной бумажки хватило врачу, чтобы решить: «Берем». Куда везете, поинтересовался я. Куда?В дежурную больницу, в «Волошинскую»...

Очередной удар! Черт, говорю, сдается мне, эта больница пользуется дурной репутацией. Есть такие больницы, в которые лучше не ложиться,  даже если выбора у вас нет. Что вы на этот счет думаете, спросил я у командира белых халатов. «Этика врача, — поморщился он, — не позволяет обсуждать с пациентами подобные вещи...» Лучше бы он помочился на меня, сортир на курьих ножках, не так противно было бы. Ох, уж эта их «этика врача»! Своих близких, небось, не спровадит в гнилой барак, где заправляют грубые и ко всему безразличные мясники. А мы для таких чистюль кто? «Пациенты», никто... Может, лучше в одну из больниц скорой помощи, подаю я голос. На Костюшко, на Вавилова? Или, например, в Институт скорой помощи на Бухарестской? Да что вы так волнуетесь, зевнул врач, дезинтоксикационные мероприятия везде одинаковы... и капельницы везде одинаковы... Вот что, друг, кричу я водителю, тормозни-ка ты здесь, возле Консерватории!

Они все посмотрели на меня, как на дебила, однако возражать не стали. И сотенную, разумеется, возвращать не подумали, выгружая капризного пациента обратно на тротуар.

Просто неподалеку от этой красивой старинной площади, которую я приметил сквозь окна автофургона, жил не кто иной как Коля Кожух...

Собственно, я бы ничего не имел против Волошинской, если бы не два обстоятельства. Первое: невидимые подонки, кто бы они ни были, найдут меня в этой больнице на счет «раз». Вполне возможно, увы, что никакая другая больница мне не подходила по той же причине. Не найдут на счет «раз», найдут на «два» или «три». Найдут! Эта удивительно ясная мысль только при упоминании об «этике врача» пришла мне в голову... И второе. Именно в Волошинской трудилась редчайшая из женщин, звали которую по-восточному изысканно — Идея Шакировна.

Твоя жена, Щюрик. Та самая, которую ты называешь попросту Идой. Что за Шакир дал своей дочери имя Идея? Взглянуть бы этому чудаку в глаза...

И вспомнилось мне, как упомянул ты вскользь на учительской конференции, что твоя Ида как раз сегодня ночью дежурит. Работала она старшей медсестрой приемного покоя больницы. Очень уж не хотелось мне представать перед ней в этаком разобранном виде. Перед кем угодно, только не перед ней. Вот почему я спрыгнул, можно сказать, с подножки разогнавшегося экспресса. Тем более, к тому моменту мне опять ощутимо полегчало — кто ж знал, что временно...

Брошенный один в ночи, я думал о твоей жене, Щюрик, и естественным образом вспомнил о тебе самом. Я вспомнил странную твою шутку с конфетой, я вспомнил, что за истекшие сутки моего голодания ничего, кроме этой мятно-ментоловой дряни, в рот не брал, а также

Да что за чушь, рассердился я сам на себя. Да зачем Щюрику было это делать? Что за шекспировские страсти, в которых нет главного — мотива?

Отсутствие дороги — это бесконечное количество дорог, такова тайная мудрость жизни. Если смысл тебе не виден, значит, ты слишком высок для него. Наклонись..

Я наклонился и увидел смысл.

Неужели такое возможно, опять не поверил я себе. Я себе не поверил, черт меня побери! Но если я сам себе не верю, кто же мне поверит! Как поделиться с людьми кошмарной догадкой?

Лишь одно не вызывало теперь сомнений. Загадочные «они», преследовавшие меня, не существовали! Наваждение растаяло. Стремительно раскрутившийся заговор, страх собственного дома — все это было помрачением мозгов, вызванным интоксикацией. Неведомый яд резвился в моих жилах, рождая бред преследования... Я обнял водосточную трубу и стоял так вечность. Да, мне удалось справиться с психозом, отыскав настоящее решение задачи. Но получил ли я облегчение?

Один страх сменился другим.

3. Коан о бесстрашном коте, прогнавшем мудрую собаку

— Клочков, — шелестит пленник губами.

— Я.

— Может, ты унесешь куда-нибудь дохлого кота? Воняет же.

— Вы ощущаете запахи? Лично я — уже нет.

— Хорошо, будем нюхать. В чем я должен тебе признаться, Клочков?

Храбрится, герой... Ну что ж. Загибаем пальцы.

— На вопросы «кто» и «как» мы знаем ответ. Остается «зачем». Мотивы, господа отравители. Ваши мотивы весьма любопытны публике.

— Да с чего, с чего ты взял, что это я!.. — опять входит Щюрик в штопор. — С чего ты вообще взял, что тебя... ну, это...

— Есть аксиома и есть теоремы, — говорю я. — Мы занимаемся теоремами. Значит, признаваться ты не хочешь?

— В чем?

— Отлично. — Я встаю и приношу в комнату телефон. — Сейчас ты исполнишь один звонок.

— Кому?

— Видишь ли, я приготовил тебе подарок. Уверен, ты мечтал об этом все последние годы. Надеюсь, в знак благодарности твой трусливый язык наконец развяжется. Сейчас мы наберем телефонный номер...

— Что ты опять задумал? — трясется он.

Я его понимаю: неизвестность ломает и не таких картонных солдат. Я продолжаю интриговать — пока есть кураж, пока злая воля вновь не скрутила мое тело, пока не сделан последний шаг...

Номер набран.

— Доброе утро, — говорю я. — Это квартира профессора Русских? (Глаза у Щюрика вдруг стекленеют — как у вытащенного из воды сома.) Вас беспокоит Барский, муж Идеи Шакировны... — после чего быстро подношу трубку к уху нашего героя.

— Вызовите милицию! — жалко кричит он.

В трубке — короткое кваканье, затем — гудки.

— И что сказали? — интересуюсь.

Щюрик отвечает не сразу.

— Сказали, идиотская шутка.

— И правильно! В семье траур, а ты к ним со своей ерундой.

Снова набираю номер.

— Вторая попытка. Просто позови профессора, — предупреждаю я. — Давай без срывов, иначе мы никогда не дойдем до сути.

— Андрея Гавриловича, пожалуйста, — вымученно произносит он.

Пауза длится и длится. Я наслаждаюсь моментом...

— Что?! — ужасается Барский. — Когда?!

Разговор окончен. Я отнимаю телефон от его плоского, бесформенного уха. Он стоит неподвижно, как манекен, словно забыв, где он, с кем он.

— Русских убили, — сообщает он непонятно кому. — Сегодня рано утром.

— Хорошая новость, не так ли? — радуюсь я.

Он обнаруживает меня в поле своего зрения.

— Так это ты сделал? Ты...

— Не волнуйся, с друзей денег не беру. Черт, да заткнет кто-нибудь этого идиотского пса?

Откуда-то из глубины квартиры неожиданно выползает в прихожую толстый рыжий кот. Вот она, местная достопримечательность! Щеки подметают пол. Пугливо посматривая на меня, он медленно движется по замысловатой траектории, по пути брезгливо нюхает, поджав лапу, свои грязные блюдца, пятится и наконец останавливается возле туалета. Когтями поддев дверь, кот просачивается в темную щель — и нет его...

— О! — умиляюсь я. — Что сие?

— Вот влипли, — бормочет Щюрик, опасно раскачиваясь, — вот влипли... — как заевший в проигрывателе диск, — вот влипли...

Зеркальная гладь прошлого:

...Кожух, когда надо, может быть очень хорошим парнем. Во всяком случае, для своих. Учитывая, что его сняли с бабы (или кого там с кого сняли), он имел полное право пристрелить меня на месте.

Когда я намекнул ему о терзающих меня подозрениях, он заржал мне в лицо. Он ржал так страшно, как не ржал никогда. Еще немного, и развалился бы от запредельных вибрационных нагрузок, однако обошлось.

— Пора тебе к мужу, чернильница, — с сожалением сказал он своей черноволосой учительнице. — Работу над ошибками сделаем завтра, слово офицера. Вот тебе деньги на такси...

Через пять минут мы остались одни. Рассказывай подробно, потребовал Коля. Я рассказал. Хотя какие там подробности? Бросающие в дрожь симптомы плюс умозаключения... Что ты лепишь, заговорил он серьезно. Щюрик тебя отравил? Не смеши мою портупею! Тебя-то с какой стати? Вот если бы он поднял руку на одного финта по фамилии Русских, я бы ни на секунду не засомневался, что это правда. Да я в любую дикость поверю, вдруг рассердился Кожух, — в карающего всадника без головы, в диверсионную операцию с применением шаровой молнии, — но при одном условии! Жертвой свихнувшегося Щюрика должен быть Андрей Гаврилович Русских, заведующий отделением гинекологии в Волошинской больнице. И никто другой. Вот, полюбуйся...

Мы посмотрели несколько фотографий. Солидный дядя в белом халате на фоне обшарпанной больничной стены, он же — в строгом костюме на кафедре, он же — в плаще и с собакой на поводке. Морды были мне знакомы. И Андрея Гавриловича, и его собаки. Я регулярно встречал этого человека на бульваре, понятия не имея, кто он такой. Мир, ограниченный одним городским районом, воистину тесен.

— На этом парне Щюрик и бзикнулся, — потыкал Коля пальцем в фото. — И на таких, как этот. Ну, в общем, сам понимаешь. Коллега его бесценной супруги. Она — медсестра, вокруг — блестящие, еще не старые профессора...

Что тут было понимать? С твоим лицом, Щюрик, оставшимся тебе на память о давнем взрыве, невозможно существовать без обостренных мужских комплексов. Женщина, с которой ты живешь, рождает сильные чувства. Даже такой

Пока Коля собирался-одевался, я решил снова позвонить родителям. Мама сняла трубку! Сразу отлегло от сердца. Выяснилось, что во время влажной уборки она переставила телефонный аппарат, отключив его от линии, а когда возвращала все на место, забыла включить штепсель в розетку... ошибка, чушь. «У меня — порядок, полный дзен! — успокоил я маму. — Так что сегодня не ждите...»

— Бабки есть? — спросил Кожух, закончив сборы.

Я показал ему пачку долларов.

— Тогда поехали, — нетерпеливо скомандовал он.

— Куда?

— В лаборатории, есес-сно. В больницу ж мы не желаем? Какие вы все у меня чокнутые, господа интеллигенты, просто оторопь берет...

Уже в автомобиле, объезжая люки и выбоины, он поведал мне правду о страховом агенте Барском и о его роскошной жене. О том, какие чудовищные страсти кипят в душах людей, которых, казалось бы, мы давно и хорошо знаем. Ох, как много любопытного Коля рассказал мне о тебе, тихий и правильный с виду Щюрик!..

А мы все ждем и ждем, и оба понимаем — кого...

— Зачем ты это сделал, Димас, — спрашивает он.

— Ты про своего профессора?

— Я про всё.

— Это просто. Если занимаешься боевыми искусствами, весь насквозь пропитан идеей самосовершенствования. Сегодня лучше, чем вчера, завтра лучше, чем сегодня. Преодолеваешь преграды, которые сам же и создаешь. Шаг за шагом. Бродячий кот, да обласкают его в кошачьем раю (я показываю на журнальный столик) — один шаг, порочный кобель-профессор — следующий шаг, и наконец — ты... это привычка, Барский. Порядок вещей.

— Это убогость мышления, Клочков, — говорит он мертвым голосом. — Теперь понятно, почему ты такой педант. Какое, к черту, «самосовершенствование»? Человеку все дано изначально. Открой свой цитатник, наверняка там написано то же самое.

Надо же... Где он таких фраз понабрался, уродец? Я вдруг испытываю к Щюрику симпатию. Что-то прежнее возвращается, что-то живое, ведь на самом деле я теперь думаю точно так же! Всего одной ночи мне хватило, чтобы сломался порядок вещей. Несколько часов — в состоянии отложенной смерти...

— А ты разговорился, — ворчу я. — Петля ослабла?

Он висит на ниточке, мы с моей болью — растеклись в кресле. Ситуация под контролем. Однако петля на шее, конечно, не тот аргумент, не тот. Где же тот?

— Да мы с Колей разыграли тебя! — произносит Щюрик с неожиданной энергией. — Ты что, до сих пор не допер?

— Это признание? — уточняю я.

— Какое, на фиг, признание! Просто хотели проверить, клюнешь ли ты на эту удочку.

В его неуклюжем вранье — безумная надежда смертника. Как мне понятны эти чувства...

— И что, клюнул?

— Похоже на то.

Он то ли смеется, то ли плачет. Жалкая сцена.

— Жить хочешь, да? — спрашиваю я с сочувствием.

— Хочу.

— Оно и видно. Рыболов-спортсмен.

— Не веришь, что разыграли?

— А чему здесь верить? Можно, конечно, преднамеренное убийство назвать розыгрышем, но суть не изменится.

— Какой же ты болван... — стонет Щюрик. — Да что же это такое... Как же это все получилось-то...

Рыжий зверь в туалете настойчиво скребет кафель. У него — свой порядок, свои понятия о совершенстве. Справив невидимые людям дела, кот выходит — торжественно, с чувством выполненного долга. Уже не прячась. Вожак.

— Долой разговоры! — восторженно объявляю я. — Как тебя зовут, гладкошерстный?

— Кот Дивуар, — откликается Щюрик.

Нежность вспыхивает в его голосе и тут же гаснет. Так-так. Нежность — хороший аргумент, думаю я. Нежность можно и нужно использовать...

— Кот Дивуар?

— Смешно, да? Страна такая есть в Африке.

«Côte d'Ivoire{4}, — беззвучно шевелю я губами. — Берег Слоновой кости в переводе». Обожаю французский... Острый приступ азарта сбрасывает меня с кресла:

— Не учи учителя, двоечник!

Рыжий жмется к полу, реагируя на звук. Я падаю сверху, как леопард, хватаю зверя за холку, собираю в горсть жировые складки, однако и он — из породы кошачьих; вывинчивается одним бешеным рывком, раздирает мне руку задними лапами и взлетает по одежде на вешалку. Ох! Полнота его и леность ввели меня в заблуждение. Зря я снял пиджак, зря закатал рукава... Тут же, не теряя темпа, кот прыгает поверх моей головы, рассчитывая скрыться в столовой. Отточенным киком я достаю его на излете: мой старенький кроссовок припечатывает животное к косяку. Коротко мявкнув, взъерошенный клубок несется на всех парах в детскую комнату. Взяв из туалета швабру, я иду следом. Из глубоких царапин на моей руке течет кровь, кожа местами лохматится, но боли нет. Вся моя боль — вокруг груди и вокруг головы... Кот обнаруживается под детской кроватью. Одного вида швабры достаточно, чтобы он, панически пометавшись между пыльными детскими игрушками, полез в узкую щель за шкафом. Мебель здесь стоит вплотную, этого я не учел. Слышны яростные, сумасшедшие по накалу звуки, идущие вдоль стены, и вот я вижу своего противника на шкафу, под самым потолком. Каким невероятным усилием смог он вознестись туда? Какой волей к жизни? Свесив щекастую морду, наблюдает за мной огромными зелеными глазами, полагает себя в безопасности. Ну-ну...

Кого тут у нас «поймали на удочку», кто тут «клюнул»?

Приношу из прихожей спиннинг. Крючок на конце — не простой! Тебе понравится, дьявольская бестия. Не один, а целых три намертво закрепленных крючка, называемых в просторечье «тройником». Тяжеленная блесна дополняет снаряжение. Очевидно, с этим инструментом, в отличие от швабры, рыжему бойцу сражаться еще не приходилось, оттого он так спокоен. По-моему, даже улыбается. Сейчас твою улыбочку перекосит, тварь. Я отматываю побольше лески, временно откладываю спиннинг и тщательно прицеливаюсь. Потом перекидываю «тройник» через кота, резко дергаю на себя и с первой же попытки...

Подсек! Есть!

Противник, не успев ничего сообразить, валится вниз. Оглушительный вой наполняет квартиру: сразу два крючка застряли у Кота Дивуара где-то за ухом. Волоку добычу по полу — за леску, оберегая целостность своих и без того пострадавших конечностей. Зверь

— Леонид, не снимай бак! — задушевно кричит Щюрик.

Да, зрелище не для детей. Но, с другой стороны, с чего бы Леониду нарушать запрет, если я не давал ему разрешения?

По ходу движения бью в дюралевый бок ногой.

— Кто там? — моментально откликается мальчик.

— Дома кто-нибудь есть?

— Папа спит и не разрешал его будить.

— Врешь, Ленька, нет у тебя никакого папы.

— Приходите попозже, — подытоживает он.

«Мой ученик, — пронзает меня гордость. — Мой маленький идиот». Несвоевременная вспышка слабости...

Подтаскиваю кота к ногам Щюрика. Потуже закручиваю спиннинг.

— Ну что, — спрашиваю, — это прелестное существо, надеюсь, не отличается убогостью мышления? Или поищем кого-нибудь другого, кто поможет нам поговорить по душам? Я ведь педант, я найду...

Крючки срываются.

Дьявольщина!

Одержимый бесом кот первый понимает, что он свободен, — и только клочья окровавленной шерсти остаются под нашими ногами. А также — алая дорожка. На зубьях «тройника» висят какие-то ошметки... разглядывать не хочется. Куда зверюга телепортировался? Разумеется, под разобранный двуспальный диван. Заглядываю — так и есть. Этого моего движения ему хватает, чтобы покинуть убежище: он уже на подоконнике. Напружиненный, в нулевой готовности. Ухо висит, голова деформирована, шерсть липнет к ране. Смотрит на меня — глаза размером со столовую ложку. Кровь капает на белый подоконник... Я лишь моргнул — он взлетает на форточку. Реакция у толстяка — как у мастера боевых искусств. На дворе месяц май, форточка нараспашку. Я беру «тройник» в руку, прикидывая, как бы снова достать подлеца... а его и нет.

Прыгнул вниз.

— Что? — психует Щюрик. Ему ничего не видно, он развернут к окну спиной. — Что там?

Пятый этаж! Открыв рамы и высунувшись из окна, я смотрю вниз. Возмущенно голосят бабы, задрав головы к нам. Похоже, Кот Дивуар попал в развешанное на веревках белье, в результате остался невредим. Везунчик, в отличие от хозяина. Хорошо видно, как он стоит на полусогнутых, очумело озираясь, и кричит дурным голосом. Его замечает кретин пес, величаемый Рэмом. Бессмысленный лай сразу прекращен.

Невыразимое блаженство.

«Имеет ли собака природу Будды?» Разумеется, да, но только не эта! Разумеется, нет, и Рэм — лучшее тому подтверждение...

Медленно ускоряясь, не веря своему счастью, пес двигается к упавшему с неба коту, еще не зная, с кем связывается.

— Дима́с, я готов говорить, — трагически зовет Щюрик. — Только намекни, о чем?

Я возвращаюсь.

— Твоя жена, — помогаю я ему. — Недоверие плюс ревность. Намек понял?

— При чем здесь моя жена? Я доверяю жене! — срывается он, дает от волнения «петуха».

— Ты ведь не знал, что я знаком с Идеей Шакировной?

— Ты? Знаком?

— Ух, какая искренность в дрожащем от негодования голосе, — восхищаюсь я. — Надо понимать, ты не знал также и о том, что иногда я заходил к ней в гости на работу? «В гости на работу» — какая изящная фигура речи...

— Заходил на работу? — удивляется он по инерции. И уж потом меняет тональность. — Ладно, черт с тобой. Обо всем я знал, конечно. Так что с того? У вас же с ней ничего не было... — голос его предательски завибрировал. — И не могло быть!

— Но ведь ты не был в этом уверен? — я спрашиваю этак невинно. — Потому и возникает законное недоумение: что ты НА САМОМ ДЕЛЕ забыл на вчерашнем сборище?

Он ловит мысль на лету.

— Если бы я был уверен, что у тебя... с ней... я бы тебя...

— Что? — подсказываю я. — Отравил?

— Я бы тебя... заказал! — выкрикивает, как выстреливает.

Некоторое время молчим мы оба. А ведь правда, размышляю я. Если следовать логике всего того, что порассказывал мне о Щюрике майор Кожух, то этот ревнивец не стал бы лично пачкаться. Перепоручил бы грязную работу кому-нибудь, кто со своей Кармой на «ты»... Законченная картина преступления плывет, теряет четкие контуры. Чужая комната кружится... или у меня голова кружится?

— А как насчет Русских?

— А что Русских? С ним тоже ничего не было!

Мы оба слышим, как оживает замок входной двери. Кто-то открывает дверь ключом...

Наконец-то! Наконец-то! Мы дождались!

КОНЕЦ УРОКА. БОЛЬШАЯ ПЕРЕМЕНА

Долгая медитация на берегу

{Зеркальная гладь прошлого сомкнулась с хрустальным небом.}

...В машине Коли Кожуха мне опять поплохело, потом опять полегчало. Веселая получилась дорога...

А ведь ты, было дело, уже страдал какой-то мудью, вспомнил Коля. Легкий бред, как говорится. В конце школы, да? Было, было! Даже ночевал у меня дома, прятался от кого-то, кого сам же себе и придумал... Ну, было, согласился я. Спасибо за напоминание, добрый ты наш майор. Он радостно оскалился. Любил он добавлять людям приятного, особенно, когда его об этом не просили... «Мудь», как обозвал Коля вызванную из прошлого историю, длилась не больше недели. Случилось это в те далекие времена, когда я не стал еще учителем, а Кожух — ментом-зооповцем. В выпускном классе школы мы с ним подрабатывали курьерами, разносили пакеты разных форм и габаритов. Прихожу я однажды по адресу в частную квартиру, звоню. Третий этаж. Открывает мужик в плавках, в майке и... с пистолетом в опущенной руке. «Ты кто?» — спрашивает. «Курьер», — говорю. «Ну и зря», — смотрит он на меня с прищуром. Берет пакет и захлопывает дверь. «А расписаться?» — запоздало прошу я, снова звоню, жду неизвестно чего и удаляюсь. В некоторой прострации перехожу дорогу, стою на автобусной остановке. Подъезжает автобус. Переднее колесо взрывается, и машина, не снижая хода, врезается в столб с указателем. Что бы это значило? На остановке вопли, паника, а я смотрю на дом, из которого только что вышел, и кажется мне, будто в раскрытом окне третьего этажа мелькнул мужик в майке. Стреляли в колесо, что ли? Или... в меня? Бегу по набережной — никто за мной не гонится. В метро тоже ничего не происходит. И лишь при подходе к дому, пересекая проспект в группе других пешеходов — на зеленый свет, как положено! — вдруг замечаю, что какое-то авто не по делу разогналось. Мчится и мчится. Я прыгнул вперед — тем и спасся, а всех, кто шел сзади, раскидало на куски...

Домой возвратиться я не смог. Первый раз в жизни я испугался родного

«Легкий бред»!

Легкий, воздушный, совершенно невесомый — как туманная дымка в низине...

...Подъехали к Главному управлению. Вход в лабораторию был не с Литейного, а со Шпалерной. Мертвая улица, освещенная единственным фонарем, уходила в бесконечность, но так далеко нам было не нужно 1-й подъезд — ФСБ, 2-й — ворота, 3-й — наш.

— Входи, не трясись, — пригласил меня Кожух. — Вот тебе ЭКУ.

ЭКУ — и было Экспертно-криминалистическое управление, куда мы направлялись. А трясся я, кстати, от озноба. Коля предъявил удостоверение и сказал про меня:

— Этот финт — со мной.

— Пропуск нужён, трщ мъйр, — нервно возразил сержант.

— Ты сколько здесь стены метишь? — участливо поинтересовался мой друг.

— Два года как.

— На третий не перевалишь, — улыбнулся ему Кожух. — И челюсть подними, а то бздёжь до Каляева дойдет.

Тот неуверенно схватился за телефон: мол, надо бы связаться с дежурным по отделению.

— После дежурства, — отрезал Кожух и нажал на рычаг отбоя.

— Чего после дежурства? — не понял сержант.

— После дежурства в госпитале с сиделкой связываться будешь. Через шнур. Совсем у мужиков мозги говном{5} поросли, — проворчал он в потолок, взял меня под локоть и повел.

По крутой узкой лестнице, по которой одновременно прошли бы максимум полтора человека, мы вскарабкались на два пролета. Место, куда меня любезно привели, располагалось на втором этаже и функционировало круглые сутки. Полы были устланы багровым линолеумом, а в коридоре висел какой-то странный, не совсем медицинский запах...

— Принюхиваешься? — заметил Кожух. — Это галоперидол так пахнет

— Что?!

— Галоперидол — составная часть «правдодела», — сказал он как о чем-то совершенно обыденном. — Специфика службы.

— Так ты меня обманом в психушку затащил?

— А надо бы, — оскалился он. — Главное, Димас, ничему не удивляйся. Баксы в задницу не провалились?

— Вот они, — показал я.

— Тогда — за мной.

Вошли в дверь без названия или номера. Дверь медленно закрылась — массивная, армированная. В кабинете не было окон. За столом печально сидел некий ханыга, подперев десницей щеку. По всему — человек был с похмелья.

— Эй, Валенок, — позвал Кожух. — В рот брал или сам давал?

Тот легким выхлопом дезодорировал помещение. Коля с наслаждением втянул воздух и развил тему:

— Есть что выпить?

— Посмотри в сейфе, — наконец подал голос и хозяин кабинета. — Там, в колбе.

В колбе был чистый спирт. Приятели выпили, не разбавляя, не закусывая, и вспомнили обо мне.

— Видишь финта? — показал на меня Кожух.

— А ЭТО что, с тобой? — ничуть не заинтересовался ханыга.

— Это ОНО, — поправил его Кожух и пояснил мне: — Наш великий эксперт за людей держит только своих братков по лаборатории. Ментов вроде меня терпит, как неизбежное зло, а шпаков просто не видит. Проблемы со зрением... — и снова ему: — Слышь, Валенок. Надо бы человечку в задний проход залезть и посмотреть, какой заразой он испражняется последние два часа.

— Перчатка не постирана, — меланхолично откликнулся эксперт.

Кожух пошутил, срыгнув:

— А если стволом?

Потом он взглянул на меня, на мое лицо... и вдруг сообразил, что к чему. Шагнув ко мне вплотную, прошипел исключительно трезво:

— Не вздумай махать яйцами, супермен. Ты в Главке, а не на Клавке. Если не этот парень, — он кивком указал на существо по имени Валенок, — то никто тебе больше не поможет. Усек?

Есть на свете очевидные вещи. Не маши в Главке яйцами, не нюхай с кем попало галоперидол... Столько лет я жил, точно зная, что в моей Реальности — я хозяин. Я — всё, я и есть — Реальность, а значит, глупо сердиться на дураков, жалкие тени которых иногда заслоняют от меня солнце и луну... и чуть было не растерял это счастье — в одну секунду.

Токсин пожирал мою душу. Достаточно было понять это, чтобы раздражение проиграло схватку.

— Я в порядке, — небрежно сказал я Кожуху, протолкнув слова лжи сквозь распухающий в горле ком.

Тот с подозрением осмотрел меня («Ну-ну...»), вернулся к эксперту, панибратски обнял его и начал с ним азартно шептаться.

Я не прислушивался. Наползающая муть мешала вчувствоваться, врасти в это недоброе место, однако полочку с книгами я заметил. Выделялся томик с надписью «Токсикология» на корешке. Я вынул его, полистал, силясь что-то понять и запомнить, затем, повинуясь внезапному импульсу, сунул книгу под пиджак, в тайный «учительский» карман за подкладкой.

«Почему он тогда не в больнице?» — донеслось до меня, и слух мой, не спрашиваясь, тут же перешел в боевой режим. «Да потому что он с тараканами», — обрисовал ситуацию Кожух, прикинувшись простодушным и примитивным. «С тараканами бороться — не по моей части...» — «Да какая тебе разница, если он бабки плотит», — давил простодушный Кожух. «И какие-такие бабки он плотит?» — «Ну, давай смету распишем...»

Через минуту-другую эксперт хлопнул ладонью по бумажке с начертанными фломастером цифрами, продуктом компромисса

Что! — едва не закричал я. Что — «вот»?

Например, ботулизм, неохотно закончил он. Не пугайтесь, это всего лишь версия. По первому впечатлению — нечто похожее, но... Консервы, конечно, вы за истекшие сутки не жра... не употребляли? Одну-единственную ментоловую таблетку, застонал я. Эксперт удовлетворенно покивал. Ботулический токсин можно внести куда угодно, если сделать это намеренно, а голодный желудок — комфортная среда для жизнедеятельности бактерий... Проверим, конечно. И другие версии обязательно проверим...

Ни в какой задний проход, разумеется, мне не залезали. Шутки у них, у ментов, такие, что без вытяжной трубы не обойтись. Измерили температуру тела, которая оказалась нормальной. Взяли кровь, мочу, кал. С большой легкостью получили рвотную массу, сделали промывание желудка, бережно сохранив промывные воды — все это тоже пошло в дело. «И что теперь?» — спросил я. Теперь, молодой человек, комплекс лабораторных исследований, тяжко вздохнул эксперт Валенок. Химические исследования, физические, спектральные, микроскопические, бактериологические... «И что же мне делать?» — спросил я.

Вам? Ждать. Но лучше — не здесь.

На этом мой визит в ЭКУ закончился. Пятьсот долларов я передал Коле, потому что из моих рук эксперт их категорически не принял. Понимаю, доверие взяточника надо заслужить. Они оба срочно отправились в туалет — якобы по нужде, причем криминалист был вооружен ультрафиолетовым осветителем. Очевидно, пугливый спец намеревался проверить, не помечен ли заработанный им гонорар...

...Кожух остался на службе. Сказал, дождусь результата — и сразу тебе отзвонюсь. Я же — куда? — домой, конечно. В свой настоящий дом, к стареньким родителям, к маме. К вечному чувству вины, о котором мамуля моя не догадывается, к этому жалящему, разъедающему память чувству, о котором никто никогда не узнает... Но дрогнуло сердце, слетели с губ непрошеные слова: «Здесь притормозите», — и такси выгрузило меня вовсе не там, куда стремился дух умирающего воина.

Не решился я — к маме. Реальность корчилась в агонии. Моя огромная и пустая комната с нунчаками на подоконнике не так уж пуста, как шепчутся, — вот туда я и приполз за утешением. Мои книги на полу, мои незатейливые спортивные снаряды... электроплитка, где я готовил себе овощи и каши... вовсе не за этим я вернулся. Ожидая ответ из лаборатории и все еще на что-то надеясь, я занялся самолечением. Мальчик наивный, идиот, бывший когда-то учителем... Справочник по токсикологии, который я украл у эксперта, поведал мне мое будущее. Червячок, живший до сих пор в подсознании, выбрался наружу. Не зашло ли действие токсина так далеко, что стало необратимым? — вот, оказывается, о чем я думал несколько последних часов. Я просматривал справочник и... нет, не плакал; глаза раздирала такая же сухость, как и все мое убитое тело. Страшный вопрос разрешился полностью. Чем бы ни накормили меня вчера, будь то вытяжка из бледной поганки, будь то споры ботулизма, — надежды нет. Ответ из лаборатории станет приговором, а приговор вскоре приведут в исполнение...

Самолечение, как и следовало ожидать, дало обратный эффект. Опять меня вынесло из всех дырок сразу — и вместе с бессмысленной марганцовкой я освободился от страха. Я перестал наконец бояться! С ледяным спокойствием я сказал себе: вот он, уникальный шанс подняться на новый уровень самопознания. Перепрыгнуть через несколько уровней. Не упусти шанс, человек...

Да, я всего лишь школьный учитель. Я — это мой долг, это цепь моей Кармы. Цепь прочна, но чем ее разбить, как не выполненным долгом?

Простой кулак превратится в Лучезарную звезду, а удар кулака -в ослепительное прикосновение Мудрости... Лишь настоящий учитель шагнет на эту ступень!

Взяв необходимое, я оставил свою келью навсегда. В конце пути меня ждал ты...

Подвижные игры в помещении

Она — из тех женщин, которые используют вместо зеркальца кухонный нож. Этот нож лежит в кухне отдельно от остальной утвари, чтобы сталь не попортилась.

Такова семейная легенда, рассказанная однажды Щюриком.

Поэтому я перевожу себя в режим «спинной мозг», чего бы это мне ни стоило. Чтобы никаких нам сюрпризов. Третий глаз на затылке, все интеллигентские рефлексии — в загон! Втягиваю дамочку в квартиру и захлопываю дверь. Одним взглядом она охватывает и разгром в прихожей, и сорванное украшение из пивных пробок, и труп кота на столике, и мою исцарапанную руку. Потом Идея Шакировна видит ноги сына, торчащие из-под бельевого бака, бежит в комнату — еще секунда, и грянул бы взрыв. Ох, наломала бы она дров... Я опережаю ее на эту секунду.

— Ида! — зычно (как мне кажется) командую я. — Стой, раз-два!

Она стоит. Тем более, мужа своего подвешенного обнаруживает.

— Никаких телодвижений, — говорю я, — иначе потолок рухнет.

Здесь главное — чем большую глупость сморозишь, тем скорейшего

— Землетрясение? — с абсолютным хладнокровием спрашивает Идея Шакировна, осматриваясь. — Так я и знала, когда шла домой, что дома — тоже землетрясение.

Голос у нее низкий, властный. Хозяйка.

— Сумочку снимите, — прошу я. — Потом плащ. Потом — медленно — подайте все это мне.

— С другой стороны, — как ни в чем не бывало продолжает она, — если потолок рухнет, то мой муж освободится от вашей петли. А Ленечка, умничка, уже в укрытии. Причин для волнений нет. Из-за чего вы так волнуетесь, Димочка?

Я — волнуюсь? Грандиозная женщина.

— Устала, как собака, — жалуется она, — освобождаясь от сумочки и верхней одежды. — Двадцать человек за ночь! Везли и везли. Иногда и двух на всю больницу не наберется, а сегодня наш экспедитор просто уж не знал, куда машины разворачивать...

Она взбрыкнула, все-таки взбрыкнула! Пока заговаривала мне зубы, освободила у сумочки защелку...

В режиме «спинного мозга» свою реакцию я не контролирую. Некий сверкающий предмет, выпав из ее руки, тяжело брякнул о сервант, а сама шалунья уже лежит, опрокинутая на спину. Доля секунды. Я сажусь рядом, прижав коленом ее рассыпавшиеся по полу волосы. Какие же у нее великолепные волосы — рыжие, с зеленоватым отливом, совершенно натуральные... масть Кота Дивуара, надо полагать, подбиралась с толком, отнюдь не случайно...

— А ну — кулаком! — яростно шипит женщина, неестественно задрав подбородок. — Добивай, шакал!

— Леонид, не снимай бак! — в очередной раз кричит Щюрик.

И смех, и грех.

— Я не хочу никого избивать, — спокойно говорю я им всем. — Кулак не для того, чтобы бить, а чтобы направлять... Эй, папаша, — зову я Барского, — в какую часть ведра постучать? Поруководи хоть немного процессом воспитания, это же твой ребенок!

— Отпусти Иду, ей больно! — кричит он.

— В верхнюю часть бака или в нижнюю? — я терпелив.

— В нижнюю.

— Отлично. Объединив усилия, мы многого добьемся.

Я кидаю пробочку от пива. Металл с готовностью отзывается. И Леонид тоже отзывается:

— Кто там?

В голосе мальчишки — слезы.

— Теперь скажи что-нибудь своей жене, — велю я Щюрику.

Та, не в силах шевельнуться, с ненавистью смотрит на меня снизу вверх.

— Ида, он спятил, — выдавливает из себя урод. — Он решил, что я его отравил. Ты, главное, не принимай поспешных решений.

Пользуясь положением, я смотрю поверженной женщине в глаза.

— Оставим проблему безумия философам, многие из которых, кстати, истинную мудрость полагают именно безумной. Насчет остального, сказанного вашим мужем, — сущая правда. Жить мне, Идея Шакировна, всего ничего. И терять мне, соответственно, нечего. Ну как, можно рассчитывать на ваше благоразумие?

— Буду паинькой, — отвечает она.

«Буду паинькой» — густым, сочным контральто — ух, как впечатляет! Я убираю ногу с ее волос. Она свободна. Она, презрительно усмехнувшись, поправляет задравшуюся юбку и желает подняться.

— Вам лучше посидеть на ковре, — останавливаю я это движение. — Отползите, пожалуйста, в тот угол. Правильно, сюда. А теперь снимите обувь и бросьте ее в прихожую. Спасибо.

— Я женщина восточная, — соглашается Идея Шакировна. — Мое дело — повиноваться мужчине. Ваши изысканные, тонкие манеры, какие я имела удовольствие испытать на своей прическе, убеждают лучше любых слов. Даже мой парикмахер не додумался до таких радикальных приемов..

Не обращая внимания на эти змеиные укусы, я поднимаю с пола вещицу, при помощи которой хозяйка квартиры только что пыталась атаковать меня. Это была... столовая вилка! Не простая. Огромных размеров, чистого серебра, старинной работы. Широко расставленные и очень острые концы. Настоящее оружие. Неужели медсестра носит в дамской сумочке этакий антиквариат?

Неужели история про нож вместо зеркальца — не сплетня?

— А вот перемигиваться друг с другом совсем не обязательно, — предупреждаю я, стоя к женщине спиной. — Я чувствую каждый ваш жест, поймите это наконец. Специально обучался. Если хотите поговорить с мужем — пожалуйста, говорите.

— Как дежурство? — спрашивает Щюрик, пытаясь отвлечь жену. Мужественный парень. Черт возьми, он все более мне симпатичен, как в старые добрые времена.

— Сумасшедший дом, а не дежурство, — подхватывает она тему. — В терапии бабка одна с ума сошла, всю ночь бродила по палатам, перебудила всех, потом улеглась спать в коридоре, никого не слушая, и под утро умерла. Ужас. А еще... — Идея Шакировна ненадолго примолкает. — Дикость какая-то, мальчики. Андрея Гавриловича убили. Говорят, палками задушили. Я, правда, представить себе этого не могу — чтобы палками...

— Нунчаками, — вставляю я.

— Чем?

— Они же — «нинья» по-японски. Две крепкие палочки, скрепленные короткой стальной цепью. Такими задушить нетрудно.

— Про Русских мы уже знаем, — поспешно говорит Щюрик. — Из новостей. Большое горе. Ты была у матери?

— Обязательно.

— И как она?

— Как всегда. Поливает тебя грязью.

Я разворачиваюсь к женщине. Антикварная вилка в моей руке — вместо указки.

— Простите, что прерываю. Мне просто любопытно. Вы эту штуку всегда с собой таскаете?

— Формально вилка не считается холодным оружием, — вместо жены отвечает муж. — По-моему, зря не считается. Эта распугает кого хочешь.

— Коля посоветовал?

— Коля.

Время абсурда, думаю я, сдерживая спазмы смеха. Время тотального дзена. Смех — основа дзена, равно как и плач... Рассмеяться или заплакать невозможно — умру от боли...

— Особенно вилки эффективны в штыковом бою, — размышляю я вслух. — Пристегиваются к дезодорантам и пудреницам...

— А серебро, кстати, очень не любят... сами понимаете, кто, — кокетливо добавляет дама. — Ночные организмы определенного сорта.

— На самом деле вот что удивляет, — продолжаю я с ходу. — С какой стати старшая медсестра дежурит в приемном покое по ночам? Или вас понизили в должности, Идея Шакировна?

Супруги молчат. Недоуменно переглядываются. Она берет слово:

— Во-первых, людей не хватает. Во-вторых, «скорые» деньги — это не такая уж малая добавка к зарплате, зачем же отказываться? В третьих... какое вам дело?

— И ты ей веришь? — обращаюсь я к Щюрику. Теперь — персонально к нему.

— Ида, — голос его задрожал. — Идочка... Знаешь, кто убил профессора Русских? Этот человек. Это он, понимаешь! А десять минут назад он пытался убить нашего кота. Он на все способен. Я тебя умоляю, ты только не дразни его.

Я с облегчением опускаюсь в

— Слушайте меня внимательно, дети. Прежде чем мы перейдем к следующему уроку, запомните правила техники безопасности. Правила просты: ничего не делать без команды. Самодеятельность карается. В окна тяжелые предметы не швырять, в стены не стучать, не орать. Иначе всё кончится быстрее, чем нам бы всем хотелось.

— Что кончится? — с вызовом спрашивает женщина.

— ВСЁ! — вколачиваю я в ее личико.

Она отшатывается. Я возвращаюсь в кресло.

— Ида! — стонет мужчина.

— И дома тоже... — искренне обижается она. — Ни сна, ни отдыха... Мечтала, как положу голову на подушку, вытяну ноги...

А ведь их всех, конечно, придется убить, неожиданно для себя понимаю я. С непривычки — думать об этом непросто. Но разве не для того я сегодня тренировался, чтобы обратить непривычное в простую и доступную форму! В форму истинной Мудрости... И ребенка? — думаю я. С некоторым усилием: да, конечно. Ребенка — тоже. Моя Реальность — едина для всех, и шагнуть на новый уровень мы сможем только вместе. Они станут ступенькой, а я — тем, кто на ступеньке...

Как последний звонок в выпускном классе — один на всех. Дз-зенн! Дз-зенн!

Всплеск на зеркальной глади прошлого

{КУРСИВ ВРЕМЕНИ}

...Андрей Гаврилович Русских — известный собачник и к тому же — ранняя пташка. Я с ним частенько встречался на бульваре во время утренних пробежек, совершенно не предполагая, что у нас есть общие знакомые. Вернее сказать — знакомая. Он собаку выгуливал, я — себя. Как по часам, всегда в одно а то же время У меня режим, и у него, вероятно, нечто схожее. Такой же основательный, педантичный человек, как и я. В общем, достоин уважения. Был...

Единственное, чего я ко вчерашнему дню не умел, это лишать живое существо жизни. Но после жертвы, которую я принял от бездомного кота, привыкнуть к новому мироощущению оказалось на удивление легко. Кот — тварь полуразумная, так ведь и не всякий человек отличается от него интеллектом. Профессор Русских, например, не смог выжать из себя даже ту каплю истинного разума, которой он, по слухам, обладал... Я встретил его в крохотном дворике, выводящем на бульвар, ровно в 6:15, как и планировал. Лицо не прятал, зачем? Если кто меня увидит и запомнит, чем мне это повредит?

Пес породы ротвеллер, гулявший в одном ошейнике, мгновенно почуял неладное. Нунчаки возникли из вшитого в пиджак чехла словно сами собой — тогда он кинулся на меня. Я позволил псу прыгнуть (мимо, разумеется!), и пока он разворачивался, озлобленный неудачей, ударил серией: по носу, по затылку, по хребту. Он словно споткнулся, застыл на секунду, оторопевший. По собачьему носу — это очень больно, это дико. Я нанес последний, акцентированный удар нунчаками — снова по хребту. Хрустнуло. Ноги у зверя подломились. «Что вы творите?!» — завизжал профессор. Жалобно скуля, псина поползла обратно к хозяину. Привык побеждать, тупая башка? Привык ломать слабых? Отвыкай. А хозяин уже бежал прочь с воплем: «Помогите!». Кто же вас услышит в такое время и в таком месте, профессор? Белые ночи только-только начались, светло и пусто. Мертвый дворик, стиснутый равнодушными стенами. Ночь с пятницы на субботу. Кто же вам поможет?

Двумя прыжками я догнал его, свалил на песок и стреножил при помощи собачьего поводка, торчавшего у него из кармана. «Что вам нужно?» — выл он, пока я работал. Но лишь достав специально взятый из дому диктофон, лишь включив пленку на запись, я открыл врагу свой голос. «Вы знакомы с госпожой Барской?» — спросил я. «Вас подослал ее муж? — сразу сориентировался он. — Подождите, здесь явное недоразумение!» И я понял, что выбрал верную мишень. И покатился допрос: вопрос-ответ, вопрос-ответ...

Я вынул из гинеколога правду. Бывают ситуации, когда методы не важны — важна сама правда. Эта ситуация называется войной. Нужные мне ответы были получены, а враг, прошептав напоследок: «Не делайте этого», — лишился чувств... Он потерял сознание! Он ушел на темную сторону своей Реальности, став для меня недосягаемым. Это был знак. Оказывается, Высшее милосердие распространяется даже на таких недолюдей. И тогда я обнял его гордую петушиную шею цепочкой моих нунчак. «Признай всё как добро и обретешь Добро», — прочитал я вместо отходной молитвы цитату из Во Го, довершил начатое и удалился, оставив орудие казни на трупе — как клеймо мастера...

СЛЕДУЮЩИЙ УРОК

Я должен не дышать, иначе я совру

Во Го

4. Коан о строгом учителе, пощадившем бабочку

— Ваш муж тут давеча клялся, что полностью доверяет жене.

— Спасибо, я в этом не сомневаюсь.

— Сказать, почему доверяет?

— Вы можете говорить все, что пожелаете, хоть стихи читать, хоть рэп. Кстати, что у вас с голосом?

— Голоса у меня нет и больше не будет. Такое бывает, когда концы отдаешь.

— Вах! Я и забыла.

— Ваш муж доверяет жене только потому, что проверяет каждый ее шаг. Как в поговорке.

— Я женщина восточная, ваших поговорок не знаю...

Прекрасная, как богиня. Возлежит на ковре в своем углу. Мечет молнии, одна из которых вдруг попадает в меня. Я пытаюсь встать с кресла, я встаю, но силуэт женщины раздваивается. Облепивший меня рой «мушек» вспыхивает, сгорая... Темнота обрушивается, как бетонная плита. А потом я вижу прекрасное женское лицо — над собой.

— Всем по местам! — хриплю я, отталкиваясь от ковра рукой. — Учитель еще не подох!

Лицо улетает в сторону.

От ковра? Я понимаю, что лежу. Лежал. Обморок длился секунду, не больше, и все же... Финал близок. Это очевидно.

— Вы так странно дышите, — озабоченно говорит Идея Шакировна. — Все это время, не только сейчас. Вам действительно плохо?

Если противник увидел ваше дыхание — вы проиграли, таков закон единоборств...

— Я почти мертв, — говорю я равнодушно (равнодушно ли?). — Вчера, в перерыве торжественного мероприятия, где мы якобы случайно встретились, ваш супруг отравил меня. И то, что он до сих пор боится сознаться в этом, сути дела не меняет.

Лицо богини непроницаемо. Мы смотрим на Щюрика. Тот стоит, закрыв глаза, и еле заметно покачивается.

— Все это к тому, — продолжаю я, — что вам пора понять свое положение. Любой взбрык, и я с чистой совестью положу вас всех. И даже убегать после этого не стану. Лягу здесь же, в компании с остывающими телами, и дождусь

Чтобы снова не грохнуться, я держусь за дверной косяк. Стою, согнувшись в поясе. Пустой желудок тяжел, как гиря. Пустой кишечник вот-вот лопнет от натуги. Мочевой пузырь тоже вроде бы не заполнен, однако помочиться хочется дико, и нечем, черт возьми, сколько я ни пытался! Что это: дизурия, анурия? А-а, плевать...

— Какие страшные вещи вы говорите, — откликается женщина после некоторого размышления. — Чем вы отравлены?

— Сначала думал — вытяжкой из бледной поганки или даже чистыми аманитотоксинами. Но теперь ясно, что это, скорее всего, ботулический токсин.

— Ботулизм?! Димочка, я наблюдаю за вами вот уже минут двадцать, и мне как медику, кажется, что вы ошибаетесь. Все-таки я долгое время в инфекционном отделении проработала. Я могла бы вас осмотреть, с вашего разрешения... Но не буду, не буду спорить. Хотя, между нами, ботулизм — это нечеловечески страшная симптоматика... Неужели вы всерьез допускаете, что квалификации этого человека, — показывает она на мужа, — достаточно для таких сложных манипуляций с патогенной фауной и флорой? Он же экономист по образованию!.. Вы не позволите взглянуть в ваши зрачки?

И спазмы отпускают меня. Нелепость ее вопросов приносит желанное облегчение. Я распрямляюсь. Азарт вскипает во мне, как уха в чане рыбака. Азарт изымаем при помощи марли, добавляем честь воина и снова кипятим. Добавляем благородный кураж, вливаем полстакана крепчайшей мудрости и поджигаем. Вся муть, поднявшаяся со дна, вспыхивает и сгорает. «Тройная» уха готова. Чистый продукт. Совершенство.

— Начало второго урока, — объявляю я. — Идея Шакировна, вы готовы?

— К чему?

— К усвоению нового материала. Слишком уж многого вы как медик не знаете о своем «экономисте». Меня осматривать, большое спасибо, не надо. Давайте-ка лучше мы вместе убедимся, как он вам доверяет.

Подзываю женщину и раскручиваю на ее глазах телефонную трубку.

— Видите штучку? — вынимаю я крохотную микросхему. — Думаете, деталь от телефона? Проверьте — все работает и без нее. Это закладка, Идея Шакировна. «Жучок».

— В каком смысле? — теряется она.

— Подслушивающее устройство. Господин Барский имел странное хобби — прослушивать собственный телефон. А также всю квартиру целиком. Думаю, если порыться немного, можно найти похожие штучки и в других местах — на кухне, в столовой, в детской и, уж конечно, — в спальне... Будем рыться?

— Не надо.

Она с интересом поглядывает на Щюрика.

— Как вы думаете, зачем он устроил эту студию звукозаписи?

— Я у него потом спрошу.

— Так он вам и признался! Мне, вон, два часа признаться не может. Я сделаю это за него.

— Дима́с, — громко и отчетливо произносит Щюрик. — Ты же никогда не был подлецом.

— Да и ты, вроде, до сих пор никого не убивал. Итак, подъехал однажды наш герой к Коле Кожуху с несколько щекотливой просьбой. Жена, говорит, к родне в Баку улетает и категорически не хочет, чтобы ее провожали. И вот очень хотелось бы знать, как она прибудет в аэропорт — не с провожатым ли? А то, может, она договорилась встретиться там с кем-нибудь? Может, вообще не одна в полет отправится?.. Поможем, сказал добрый Коля. «Семерочники» всегда не прочь подработать, если клиент свой. Встанет эта небольшая услуга... 200 баксов на группу, ну еще ящик пива в машину, если ребятам ждать придется... Надо ли продолжать?

Я прервался, чтобы хоть как-то восстановиться. Мне, педагогу, трудно говорить? Я выдержу это испытание... Женщина молча отошла в свой угол, сползла по стене на ковер и села, неотрывно глядя в пол.

— Отлично. В обговоренную заранее минуту приняла группа заказанного фигуранта. Вас, Идея Шакировна. Довели до аэропорта, усадили в самолет. Даже на фотопленку процесс снимали, чтоб у заказчика никаких вопросов. А в «наружке», между прочим, среди фотографов такие профи есть, настоящие снайперы, с любого расстояния лицо в толпе отыщут и зафиксируют. Это мне Кожух рассказал. Они так и называются: «снайперы». Короче, никаких посторонних «лиц» вокруг фигуранта не обнаружилось, женщина как приехала одна в аэропорт, так одна и улетела. Чистенькая. О чем клиенту и было доложено. Каково продолжение этой истории? Наш герой не успокоился. Все свои баксы, тайком заработанные и припрятанные от жены, выложил он, чтоб спецтехнику закупить. Опять же через Колю, естественно. И чтоб его обучили, как этой техникой пользоваться. Несколько уроков, и он сам себе «наружка-семерка». Когда жена вернулась от родни, все было готово к новой счастливой жизни.

— Я этого вашего Колю в ночном горшке утоплю, если он когда-нибудь в больницу загремит, — глухо молвит старшая медсестра.

Все-таки мне удалось пробить ее броню! «Идея Шакировна — шокирована...» Забавная игра слов. Кому, как не учителю литературы, подмечать такие лексические казусы.

— И правильно, — соглашаюсь я. — Кожух мне выдал по секрету страшную тайну. Лично ему, когда требуется, ребята из «семерки» ту же работу за сотню баксов делают. Двести — это для «лохов» и «чайников»...

— Я вам не верю, — перебивает она меня. — Ложь.

— Тогда поверьте своей брошке. Снимите, снимите ее!

Она не двигается. Керамическая брошь в форме бабочки, однажды присевшая к ней на кофту, остается в неприкосновенности.

— Английская булавка, с помощью которой ваша бабочка крепится к одежде, — объясняю я, — вставлена в специальное углубление и залита смолой. Отстегните, посмотрите. (Ничего не происходит.) Но если расковырять эту смолу, в ней обнаружится весьма чувствительный приборчик, который Коля устанавливал собственноручно. Этакая капелька. А еще можно поискать — знаете где? — за подкладкой вашей сумочки, это уж совсем несложно.

— Прекратите, — требует дама.

Или просит.

К общению с ней трудно приспособиться — привыкнуть нужно, медленно врастать. Чем, собственно, последние несколько лет я и занимался — то в мечтах, то навещая ее на рабочем посту...

Я перемещаюсь к окну, стараясь не споткнуться, и выглядываю во двор. Джип Щюрика — на прежнем месте.

— Приемная аппаратура у него в машине, — раскрываю я тайну. — Он ставил авто неподалеку от Волошинской больницы и слушал, слушал, чем там жена занимается... Невероятно романтичная история.

Пижонский знак «№ 1» притягивает мое внимание. Короткий ряд воспоминаний приходит и уходит. А ведь когда-то этот парень и вправду был номером один, который все и всегда делал сам. Что время с ним сделало? Что время с каждым из нас сделало?

Зеркальная гладь прошлого:

...Все и всегда ты делал сам. Даже несмотря на свою вечную невезучесть.

Порох, добытый из авиационного патрона, как выяснилось, летать со сковородки наотрез отказался. Просто сгорал, издевательски шипя, — и всё удовольствие. Полный облом. Мучения были напрасны. Но дело совсем в другом. В тот раз — да, обошлось, и даже твоя врожденная невезучесть решила постоять в сторонке, хихикая в кулак. Через неделю стало ясно, почему.

Через неделю мы с тобой взялись осуществить в ванной запуск баллистической ракеты из наземного положения...

Время стремительно уходит, я чувствую это каждой клеткой умирающей плоти. Признание — вот катарсис, который нам всем нужен. Катарсис, дети — это очищение. Поэтому я вынимаю диктофон и включаю запись на воспроизведение.

Некоторое время слушаем молча.

— Голоса персонажей всем понятны? — уточняю на всякий случай. Идея Шакировна едва сдерживается, чтобы не вскочить.

— Вы его что, пытали? — атакует она меня. — Почему Андрей Гаврилович так странно слова выговаривает?

У нее почти истерика. Да что там, истерика и есть. Впервые вижу, чтобы эта стальная женщина потеряла самообладание. Еще мгновение, и она снова бросится на меня...

— Нет, просто у него песок во рту, — максимально спокойно вру я. — Перед интервью мы с ним немножко по земле покатались. В остальном — все в рамках закона.

Бдительность, Клочков, бдительность. Третий глаз, «спинной мозг»... Дослушиваем запись без приключений, и я выключаю диктофон.

— Дальше, — сипло просит Щюрик.

— Дальше профессора не стало, — говорю я. — Это случилось уже без слов.

Они осмысливают услышанное. Я жду. Время стремительно уходит...

— Ты, вообще, понял, о чем была речь? — обращаюсь я к Щюрику.

Барский тупо молчит. Куриная кожа его так называемого лица быстро приобретает гнилушный оттенок.

— Это ложь! — кричит женщина. — Я не знаю, что это за трюк, но это же чушь собачья!

Кого она хочет убедить? Меня? Или своего недоделка-мужа? Я решительно возвращаю себе инициативу. Я вновь обращаюсь к мужчине, только к нему, ибо для него и были сохранены эти предсмертные откровения.

— Да, Щюрик, да. Несмотря на технические ухищрения, ты упустил, что половая связь между твоей женой и господином Русских все-таки существовала. А проморгал ты это не только потому, что он имел ее довольно редко. Он имел Идею Шакировну в гинекологическом кресле, идиотик ты мой! Игра у них была, у профессора и медсестры — якобы осмотр. «В доктора». Медсестра подыгрывала похотливому козлу. Главное, на полном серьезе, никаких смешков или, там, оргастических стонов! Какая гадость... Нравилась ли ей эта игра? Может, и нравилась, выгоды-то для нее вроде бы никакой. А ты, растяпа, если и ловил в свой приемник каждое слово, думал — работают люди... Эй, Равновесие-то держи, держи!

Женщина встает.

— Всем понятно, что это фальшивка, — брезгливо цедит она. — У вас навязчивая идея, Димочка. Вы силой заставила Андрея Гавриловича оклеветать и себя, и других. Зачем?

Лучше ей было этого не говорить. Лучше ей было не швырять в меня вопрос «зачем».

— Повернитесь, — прошу я.

— Что?

— Спиной ко мне.

Исполнено без возражений. Лишь плечами гневно передернула. «Навязчивая Идея»... Я подхожу сзади и обнимаю ее.

Время застывает.

Реакция женщины непредсказуема. Она не

— Раздевайтесь, — говорю я ей. Она как будто не удивляется.

— Зачем?

Опять «зачем»!

— Вы не верите в «жучков»? Поищем вместе. Может, тогда и в диктофонную запись поверите.

— Отчего же, в «жучков» я готова поверить. А диктофонная запись все равно не для меня приготовлена. Какая разница, верю я в нее или нет?

— Вы, медики, — привожу я новый аргумент, — люди двойных стандартов. Вы с удовольствием осматриваете всех, кого пожелаете. «С удовольствием» — это ваше выражение, припоминаете? Так почему бы кому-то не осмотреть и вас? С тем же чувством.

— Не хочу, — отвечает она резко.

Ну что ж... Я принимаю решение. Я угрожающе распрямляюсь.

— Рассказать, что сейчас сделает смертник, взявший в заложники эту семью? Он посадит вашего мужа на диван. Рядом посадит вас. Вы оба — связанные и беспомощные. Потом он найдет нож, в лезвие которого вы, сударыня, глядитесь вместо зеркала... кстати, этот нож — не выдумка? Я не заметил у вас в доме ни одного обычного зеркала... хотя, неважно. Что потом? Я... то есть он, маньяк-смертник, разложит на ваших коленях вашего же единственного ребенка, чтобы вы наблюдали хирургическую операцию в деталях...

— Да хватит! — обрывает меня Идея Шакировна. — Что за книжные зверства... — неуверенной рукой она берется за пуговицы своей кофточки.

Она мне подчиняется!

— Леонид, ни в коем случае не снимай бак! — садит Щюрик из главного калибра. Слова взрываются, как снаряды. Он зажмуривается с таким ожесточением, что лицо его сворачивается в пространстве — словно пожирает само себя. Искусная компьютерная анимация.

Мальчик под баком что-то неслышно бормочет.

— Юбку тоже, — скучно напоминаю я. — И все остальное.

— Если вы дотронетесь до меня, — громко (для мужа?) предупреждает меня моя новая ученица, — то, боюсь, вам придется исполнить все свои угрозы. Боюсь, чувство брезгливости сильнее моего страха. Но ведь у... убивать нас всех... вряд ли ваша цель?

Что ты знаешь о моей цели, богиня, мысленно усмехаюсь я. Что ты знаешь о цепях, сковавших мучительный ряд наших перерождений? Истязала ли ты себя в поисках того Лучезарного кулака, которым разбиваются проклятые невидимые цепи?

Поэтому — разденься и ступай за мной, куда бы я ни позвал...

— Догола, уважаемая Идея Шакировна, — укоризненно говорю я, и пока она устраняет недоделки, сообщаю классу: — Контрольная работа! Вспоминаем весь пройденный материал!

Увожу женщину в детскую комнату. По ходу дела зачитываю текст из записной книжки — вместо задания:

— Раз болезни и женщины существуют, надо ими переболеть. Идите к постелям больных и женщин. И те, и другие ищут лишь того, кто способен перенять их Карму...

Щюрик, оставшийся в спальне, издает звуки, мало похожие на человеческие.

Ида шагает впереди меня — каменная, восхитительно неестественная. Как часто я воображал это роскошное тело, которым так и не смог обладать! Вот сейчас — воспользоваться бы... Какая злая ирония. Организм мой необратимо отравлен. И кем? Ее же мужем... Первое, что любая интоксикация убивает в мужчине — это половую функцию. Так природа защищается от нездорового воспроизводства. Что же говорить о моем запредельном случае?

— Прикройся чем-нибудь, — разрешаю я, когда мы остаемся одни

Она потрясена. Не верит своим ушам.

— И так тошнит, — поясняю я. — И без тебя.

Из кроватки выдернута простыня — взлетает под потолок и стремительно закручивается вокруг ожившей статуи, скрывая от глаз никчемные подробности. Все, конец эротическому эпизоду. Пронесшийся по комнате ветерок приносит некоторое облегчение.

— Неужели этот кошмар только из-за того, что я тебе не дала? —-осторожно начинает Ида.

Более убогого высказывания я не мог вообразить.

Моя Идея, сделанная из плоти и крови, вдруг оказывается маленькой и пустой, ненастоящей. А ведь я всегда произносил это могучее слово с прописной буквы...

— Когда-то я был уверен, что познать женщину своей мечты, это шаг к самосовершенствованию, — по возможности ровно отвечаю ей. — Но когда ты... не дала... я понял, что отказаться от тебя — куда больший шаг, настоящий рывок.

— Тогда зачем этот трагифарс? — она поправляет простыню на груди. Я отвожу взгляд. Не хватало еще, чтобы меня и вправду стошнило.

— Когда ты выбрала себе в мужья урода, я подумал, что ты тоже занимаешься познанием себя. Твой выбор — это был дзен такой глубины, до которой даже я в то время еще не доныривал.

— Дзен? — пользуется она сменой темы. — Это твоя философия?

— Ни в коем случае. Дзен — состояние, а философия — всего лишь наука. Ну, в общем, теперь это неважно... Ты любишь Барского?

— Любишь? — удивляется Ида. — Я — его. Безо всяких «любишь». Не так ты спрашиваешь.

— А как надо?

— Надо: «Ты чья?».

Мне весело от ее наивности. Иллюзии относительно госпожи Барской и без того уже рассыпались в труху, но я все же достаю драгоценную книжку, открываю нужный текст:

— «То, что кажется твоим — не твое, то, что кажется не твоим — ничье. Какие могут быть претензии у человека на атом золота? Почему же он претендует на личное обладание сотнями миллиардов подобных атомов?»

— Смешно. Кто это сказал?

— Неважно. Последний вопрос: почему именно Щюрик? Ей-богу, до сих пор не могу этого понять.

— Тебе правду?

Правду ли мне? Ох... А для чего еще я принес и принял столько страшных жертв, как не ради этого простого слова? И женщина открывает мне правду. У Щюрика, ты не поверишь, феноменально волосатый глютеус! Весь целиком, как у зверя... Глютеус? Ну, это... зад по-русски. И не только зад! Абсолютно безволосая голова декомпенсирована растительностью в других, интимных, местах. Медсестра со стажем, она никогда в жизни такого не видела. Тем он и взял ее — раз и навсегда... Будущие супруги познакомились, когда Щюрик попал в инфекционное отделение — с тяжелым гриппом. Была эпидемия. Всем поступающим автоматически пенициллин вводить начинали, чтобы осложнений не было. «Куда здесь колоть-то?» — растерялась молоденькая медсестра Ида, увидев редкостную попу нового пациента... Все отделение приходило полюбоваться на диковину. Простой врач-инфекционист Андрей Гаврилович Русских, который в то время еще не стал профессором и не взял под себя отделение гинекологии, — и даже лечащим врачом Щюрика не был,

Сильная женщина, ставшая чьим-то атомом — из-за секундного помешательства. Порочный врач, любящий чудеса и диковины... Сочетается ли все это?

Лихорадка охватывает меня. Пробой в мозгах. «Озарение», как выражаются психиатры, «инсайт», как пишут некоторые писатели, вставляя через страницу смачное словечко. Получил ли я правду? Похоже, что да. Вот только...

«Я — не то», — постоянный ответ Во Го на мои вопросы «Кто вы?». Хороший урок тем, кому подавай точные ответы.

Я искал состояние, а мне подсунули философию. Туфту.

— Почему у Щюрика попа волосатая, если ему делали пересадку кожи? — спрашиваю я по инерции. — Откуда лоскуты брали?

— Не знаю, не любопытная.

Я осматриваю комнату. Компьютер по-прежнему работает. На экране висит застывшая картинка: заяц в белом халате насадил на свой гигантский шприц монстроподобного микроба. Никуда от медицины не спрятаться, что за проклятье такое?

— Тогда залезай на кровать.

— На какую?

— На детскую, — показываю я. — Других здесь нет.

Женщина в легком ступоре. Я помогаю ей решиться: беру бесцеремонно под мышки и заталкиваю, куда сказано.

— И что теперь? — осведомляется она, великолепно подбоченясь. — Мне опять раздеться?

— У трупа нет эрекции, — говорю я. — Прыгай на кровати сама.

— Прыгать?

— Порхай, как бабочка. Ведь любишь бабочек, да? И кричи от нестерпимого счастья.

Что-то есть в моем голосе, что помогает ей понять — беседы по душам закончились. Навсегда. Искры страха мелькают в ее больших глазах — впервые за это утро.

— Что кричать?

— «Да! Да! Да!» Или «Нет! Нет! Нет!» «Еще, еще, еще!», «Дима, Дима, Дима!» На твой вкус, выбирай.

— Димочка, пожалуйста... — лепечет опа.

— Пры-гай, — говорю я ей. — Кри-чи, — приказываю я. — Не испытывай судьбу. Идея Шакировна.

Она покорно изображает страсть, не жалея ни детской кровати, ни голосовых связок. Я отворачиваюсь, чтобы не мешать этому интимному процессу. Я бы подкричал ей, да голова разламывается, мышцы лица чудят и поперхивание совсем жизни лишило. В паузе, переводя дыхание, она измученно спрашивает:

— Зачем ты это придумал?

— Сказано же, — отвечаю, — контрольная работа.

— Для кого?

— Для твоего мужа, конечно.

И наконец Идея Шакировна понимает.

— Ты чудовище! — успевает завопить она, прежде чем я зажимаю ей рот рукой, однако это помогает не вполне; она брыкается, она глухо воет в мою широкую ладонь: «Он же там... Он же там сейчас...», и я вынужден прекратить урок. Тащу женщину обратно в спальню — она держится за свою простыню так, словно в этой тряпочке — единственное ее спасение.

— Лысик, лысик, между нами ничего не было! — вопит она, умудрившись укусить меня за руку. Я даю ей пощечину, однако она не унимается: — Не надо, лысик! Подожди, он разыграл тебя!

Щюрик стоит, как стоял. Ничего не изменилось в его позе, в его опасной, чреватой многими сюрпризами позе. Я искренне изумлен:

— Так ты не повесился?

Счастливая жена кидается к мужу, но я срубаю ее порыв одним рефлекторным движением. Сюто-учи, удар ребром ладони. Она катится куда-то... я не смотрю.

— Не повесился! — радуюсь я. — Ну, молодец... Слушай, я был уверен, что ты не выдержишь. Это же так просто — дернул ножкой, и конец унижениям.

— Он тебя разыграл... — доносятся стоны откуда-то сбоку.

Щюрик молчит и смотрит на меня. Мне в глаза — без промаха. Давно он не смотрел мне в глаза, мой бывший одноклассник, в виновности которого я неожиданно начал сомневаться. Я не отвожу взгляд. Позади меня — моя смерть. Впереди — Первопричина, которую должен узнать, первое звено цепи, которое я должен найти и разбить... Ладно, пусть он победит, думаю я и отворачиваюсь. В этом поступке — тоже моя победа...

— От желания обладать ты пришел к познанию желания обладать, которое, будучи направлено на конкретный предмет Реальности, — я показываю на барахтающуюся в простыне Идею Шакировну, — дает истинное знание об этом предмете. А именно — непричастность его к тебе.

— Сам придумал? — выплевывает «лысик». — Или твой виртуальный Во Го?

Всплеск на зеркальной глади прошлого

{КУРСИВ ВРЕМЕНИ}

...Что дает возможность признать разрушенным то или иное звено цепи Кармы? — писал Во Го. — Анализ собственной памяти.

«Читайте книги о жизни людей, об их деятельности, — советовал я своим ученикам. — Читайте всё, но с единой мыслью — стремлением определить, что за что полагается...»

Пришло время сказать эти слова самому себе, ибо анализ собственной памяти почти завершен. «Что за что полагается»?

Мозгом предприятия был я, а ты, как обычно, был мотором, руками и тем, кто берет всю ответственность на себя. Испытание происходило в ванной комнате. Корпусом ракеты стала алюминиевая трубка для подводного плавания, отпиленная с двух сторон. Один конец мы наглухо заделали: крепко вбили круглую деревянную затычку и еще шурупом ее сбоку закрепили. Стабилизаторы вырезали из консервной банки и прикрепили к корпусу опять же шурупами. Другому концу трубки предстояло стать соплом: через него мы засыпали внутрь приготовленные заранее спичечные головки — коробков двадцать угробили, с запасом. Наконец, главное — спрыснули загруженное ракетное топливо бензином. Для верности... Много не лей, орал я на тебя. Ракеты не на жадности летают, двоечник! Бензин вообще не горит, горят только его пары! Воздушная смесь! Оставь в трубке воздух!.. Ты сделал все, как надо. Закупорил сопло куском пластилина, пропустил сквозь пластилин проводки системы зажигания, потом опустил ракету на дно ванной и аккуратно поставил ее на стабилизаторы...

Двенадцатилетние сопляки, и вдруг — «запуск ракеты из наземного положения»! Такое бывает, господа родители, если фантазия ваших детей не признается за опасного и постоянно кружащего над вашей семьей демона, которого следует либо изгонять, либо хотя бы видеть.

Провод системы зажигания был выведен наружу и оканчиваться обычным штепселем. Штепсель предстояло вставить в розетку удлинителя, специально подтащенного из кухни. 220 вольт. Внутри ракеты случится короткое замыкание, искра, воспламенение горючей смеси... ну и далее — старт, отрыв... а чтобы чужую квартиру этим коротким замыканием не спалить, я впаял в шнур предохранители.

Мой проект...

Я — генеральный конструктор, ты — испытатель. Первый космонавт. Я жду на кухне, так было решено. Вся слава — тебе, я смирился с этим, когда оставлял тебя одного. Из снаряжения на «первом космонавте» были только очки в

Алюминиевая трубка воткнулась в потолок, и куски огня полетели вниз. Стеклянная банка с бензином, стоявшая на стиральной машине, взорвалась практически одновременно с пуском ракеты. Сжимая в руках штепсель шнура зажигания, ты прятался на четвереньках за чугунным бортом, но любопытство — оно ведь бывает сильнее даже инстинкта самосохранения. Вот и высунул ты свою кудрявую головушку. Ах, эти пикантные кудряшки, где они? Объект восторженного девчоночьего интереса... На голове твоей с тех пор не было больше волос. Вообще. Ни бровей, ни, ясное дело, усов. Не росли-с... А родители твои наконец спохватились и на корню подрубили наше с тобой плодотворное сотрудничество. Ты отстал на один класс, перешел в другую школу. Меня не подпускали к тебе столько лет, что мы успели забыть прошлое.

Хотя можно ли забыть ТАКОЕ прошлое? Для тебя, как видно, это стало непосильной задачей. А для меня?

5. Коан в коане.

(Сиамские близнецы делят между собой имущество подлеца)

Если Барский не виноват, почему он не взывает к справедливости, думаю я, присев на край разложенного двуспального дивана — поверх постельного белья. Почему не просит хотя бы о том, чтобы его из петли на минуточку вытащили, дали отдых измученным ногам? Он что, герой?

Жить трусом, а умереть героем — как же это пошло...

Я размышляю, сражаясь с распухающей в сознании дурнотой. Чтобы вскрыть гнойник, приходится воспользоваться записной книжкой — самым отточенным из всех режущих инструментов.

— Если просят — делай, — читаю я сам себе. — Не просят — не делай, но пойми, почему не просят. В этом — независимость от Реальности, а не в глупом барахтанье в болоте причинно-следственных отношений.

— Это о ком? — неожиданно интересуется Щюрик.

— О тебе, конечно. Почему, черт возьми, ты ни о чем меня не просишь?

— Потому что я — номер один, — он пытается засмеяться. — А ты — номер два.

Тратить силы на отражение этого выпада? Нелепость.

— Есть новая версия, — говорю я пленнику. — Минут пять назад появилась. Там, в детской комнате. Надеюсь, ты не против моих методов дознания? Вот послушай и подумай... Предположим, отравил меня не ты. Оно и правда — не справиться тебе с такой хитрой работой, как начинка конфеты спорами ботулизма. Тогда кому я помешал? С какой стати свет клином на мне сошелся, да так остро, что кому-то пришлось радикальные меры принимать? Не забывай, что конфету я принял не из чьих-то, а из твоих рук... Объяснить эти странности можно только тем, что дело, собственно, не во мне. Объектом атаки был вовсе не я. А кто? Давай зададим несколько вопросов. Кто из твоих знакомых, ныне покойных, был раньше опытным инфекционистом — еще до того, как принял отделение гинекологии? Чья рука, кроме твоей, могла подложить отраву в упаковку, которая мирно лежала в твоем кармане? Наконец, чьему тайному счастью мешал спятивший, больной ревнивец вроде тебя, Щюрик?

— Это неправда, — говорит Идея Шакировна так, что стекла в секретере дребезжат. — Не верь ему, умоляю. Про меня и Гаврилыча — неправда.

— Любой сговор, пока он не выплыл наружу — неправда, — спокойно парирую я. — Профессор и медсестра — как же это пошло. Одна таблетка — и нет проблемы. Любовники хотят избавиться от незадачливого мужа, а страдает посторонний человек. Пошло, господа.

Куриная кожа на лице Щюрика натягивается так, что, кажется, вот-вот лопнет.

— Ложь! — гремит Идея Шакировна. — Какая ложь! Да я, если захочу, супом его отравлю, и сто вскрытий не подтвердят мою причастность.

С подвешенным к люстре человеком что-то происходит. Я наблюдаю за ним. Он, скосив взгляд, смотрит на свою жену; прерывисто моргая, он смотрит только на нее, только на нее... Работа его мысли почти вещественна. Красота фигур, рождаемых его сознанием, изумительна.

— Логично, — говорит он вечность спустя. — В твоей новой версии, Дима́с, почти нет противоречий, но есть один серьезный изъян: на самом деле все было не так.

— Докажи, — требую я.

— Зачем? Просто я знаю, как оно было и кто во всем виноват.

Опять молчание. Вечность минует за вечностью.

— Хорошо, я расскажу, — произносит Щюрик, как в прорубь ныряет.

Я встаю. Неведомая сила поднимает меня с дивана, расправляет мне спину.

— Это я тебя убил, — прыгает, бьется об лед его голос...

Он сдался!

Всё прежнее — забыто. Все версии на свалку. Краткий миг триумфа. Тот, чей мозг был орудием Кармы, тот, чья жизнь была всего лишь звеном, малой частью сковавшей меня цепи, — сдался. Слабое звено надорвано...

— Что же ты делаешь, дурак? — стучит руками об пол бывшая моя навязчивая Идея. — Димочка, умоляю вас, не верьте ему!

— Я тебе всегда завидовал, — говорит Щюрик. — Я — лысик, юродивый. А ты — вон каким супером стал.

— Может, ты не мог мне простить, что в ванной был не я? — подсказываю я ему. — Думал, я тебя подставил?

— И это тоже, — легко соглашается он. — Пусть.

— Ты думал, я послал тебя в ванную, а сам струсил. Но ведь, вспомни, я вообще предлагал никому туда не ходить, а шнур зажигания продеть под дверью. Плюс к тому — я же приказывал тебе тазом накрыться! Приказывал?

— Ты прав, все так и было, — соглашается он.

Голос его трепещет. Вероятно, от стыда.

— Ты думал, что я виноват в провале испытаний, — помогаю я ему. — Взрыв — на моей совести, правда?

— С бензином — да, твоя была придумка, — говорит он с вызовом.

— А пострадал почему-то ты один, — заканчиваю я его мысль. — Величайшая несправедливость.

— С того дня — всё у меня наперекосяк! — кричит Щюрик. — Зато у тебя — сплошное везенье!

Чувство удовлетворения переполняет меня. Я словно шар, наполненный водородом. Можно к потолку взмыть, но можно и сгореть, если кто-то чиркнет сдуру спичкой.

Я разрезаю ножницами бинты на его ногах. Я ослабляю натяг удавки, вытравив около метра шнура с крюка. Затем усаживаю своего палача на диван и сажусь рядом, обняв его за плечи. Руки ему освобождать не рискую — не справлюсь с двоими, если они дружно взбесятся. Силы мои не те, нацеленность моя уже не та...

— Ну отчего же всё наперекосяк, — возражаю я. — Такую жену сумел отхватить! Жил бы и радовался.

— Спасибо тебе за Русских, — вдруг говорит он. И плачет.

И я вдруг тоже плачу...

Откуда только слезы взялись в смертельно обезвоженном организме? Священные капли влаги орошают мои стекленеющие глаза. Ком в горле пропускает несколько всхлипываний. Какое блаженство, какой подарок — перед самым Уходом. Мы сидим, сцепившись телами, как сиамские близнецы, и плачем — каждый о своем...

«Спасибо за Русских...» Ради этих слов стоило сделать все, что я сделал!

— Твоя Идея, хоть и пишется с прописной буквы, готова осчастливить не только философов, — бросаю я в воздух жестокие слова.

— Я знаю, Дима́с, знаю. А у тебя какая идея? Дзен?

— Дзен — не идея. Это состояние души. Это отрицание всего и одновременно утверждение всего.

— Запомню. Спасибо тебе, Дима́с.

— Откуда у тебя брали кожу для пластической операции? — спрашиваю его, как брата. — Почему не с задницы?

— С поясницы, — легко и естественно отвечает он. — И еще с боков, где ребра. Задница у меня тогда в прыщах была, да и родители почему-то воспротивились.

— А конфету как ты исхитрился изготовить?

— Конфета — ерунда, — дергает он плечом, словно отмахивается от глупого вопроса. — Я же из семьи врачей, если помнишь... Да и с женой ума поднабрался, она ведь тоже... из этих... Я очень виноват перед тобой, Дима́с.

— Не надо, Щюр. Ей-богу, не надо, я же тебя простил. Ты — всего лишь орудие, рукоять которого так далека от наконечника, что вообразить это расстояние страшно.

— А ведь я наврал тебе, — усмехается он, ворочая затекшей шеей. — Помнишь, когда сказал, что раньше ты не был подлецом? Ох, каким же подлецом ты был, Дима́с... Мне рассказывали, как один твой коллега, учитель истории, попросил тебя отредактировать новый, еще не изданный учебник истории, который он сам написал. Дал тебе рукопись строго конфиденциально и даже деньги за работу готов был заплатить. Ну, и что в результате вышло?

А что такого вышло, с трудом припоминаю я. Тот бойкий карьерист, если не ошибаюсь, в главе о Древнем Китае позволил себе выставить императора Ву в недостойном, карикатурном виде. Вдобавок он не отразил влияния чань-буддизма и шаолиньских монастырей на культуру народов Китая да и всего Дальнего Востока. Возмутительный непрофессионализм. Делом моей чести было уведомить об этом казусе вышестоящих товарищей...

— ...Ты ведь не просто переправил рукопись в Гороно и сделал это не то что без разрешения, даже без уведомления автора! — продолжает Щюрик, увлекаясь. — Ты ведь дал ее почитать именно тому чиновнику, который, как ты достоверно знал, был личным врагом твоего историка. Славная получилась интрига.

— Зато всякие глупости в печать не попали, — не могу я не возразить.

— Да, и человека пинком под зад на очередной аттестации... Ты совершаешь подлости, Дима́с, в полной уверенности, что сражаешься за правду.

О чем он, удивляюсь я. О себе, о своей ситуации? К чему была эта притча — этот, с позволенья сказать, коан?

— Моралист Барский, — морщусь я. — Думаешь, не знаю, как ты звал меня «шибздиком»? За глаза, конечно. Я это знаю и совершенно по этому поводу не волнуюсь, как не волнуюсь, например, когда соседский таракан приползает ко мне в гости. Я просто снимаю с ноги тапок...

А ведь он о том, догадываюсь я, что, по его мнению, кое у кого полностью атрофировалось чувство вины. Не будем тыкать пальцем, у кого... Вот это да! Тайная ненависть ко мне, которую Барский столько лет вынашивал в уродливом сердце, оказывается, приняла не только форму отравленной конфеты, но и расплющила его здравый смысл. Оно и понятно, должен же он как-то оправдать свой поступок? Вот скрытый комплекс и подсказывает: Клочков — подлец, Клочков не способен увидеть содеянного им зла.

Плевать. Оставим в покое психоанализ, оставим в покое проблему относительности зла и добра.

Как же мне их всех жаль! Как же не хочется мне лишать этих трех существ той единственной вещи, которую они еще не потеряли, — их собственной Реальности. Щюрик Барский, его жена Ида, их ребенок Леонид...

Но!

Сказать, что я без чувства вины? Да жил ли я хоть одну минуту без этого чувства! Без этой воронки, которая утащила мой разум на самое дно Мудрости. И за что бы, спрашивается, Мiр так страшно казнил меня, будь я невинен?

— Мне больше нечего рассказать, честное слово, — опасливо напоминает о себе Щюрик. — Ты что-нибудь решил?

Я снимаю руку с его плеча, отодвигаюсь и отвечаю по возможности спокойно:

— Сейчас позвоню Коле.

Затем поставлю точку в этой затянувшейся истории, добавляю мысленно. Точку познания Истины...

В центре воронки

{КАТАРСИС}

...Вечное чувство вины — это палач, искусство которого превосходит даже умельцев из Древнего Китая. Казнь, растянувшаяся почти на два десятка лет, — что может быть изощреннее?

Но всякая казнь когда-нибудь кончается. Радуйся этому, смертник...

И ты, Щюрик, и твоя жена, и твой сын уже покаялись. Моя очередь. Сдохнуть без покаяния — дурной тон, братья и сестры. Тем более, если Причина Всего настолько проста. Начало нынешних суток, которые так скоро для нас закончатся, лежит далеко в прошлом. Помню, я болел и никак не мог поправиться...

В классе, кажется, девятом. Всю четверть пропустил, в школу не ходил. Точные даты по молодости да по глупости забываются, когда не придаешь им должного значения. Мы с тобой снова тогда сдружились, изредка встречались — подальше от родительских глаз. Сидели, помнится, в каком-то уличном кафе и

Никогда я не спрашивал тебя, ни о той злосчастной сосиске, ни о солонке. И не спрошу, потому что понимаю — ерунда все это... впрочем, я отвлекся.

Мать моя тогда работала по сменам: трое суток — утро, трое суток — день, трое суток — ночь. Уставала невероятно, сон разрушила, сама полубольная стала. А тут вдобавок сын из постели не вылезает... Я все это видел, как бы она ни бодрилась. И усталость ее, и растерянность, и депрессию. Что касается моей депрессии, глубина которой увеличивалась с каждой неделей, то она требовала, очевидно, отдельного лечения, только кто же заметит и забьет тревогу по поводу эмоционального состояния подростка? Не участковый же педиатр? Я лежал, смотрел бесконечный телевизор, иногда пытался читать, когда температура позволяла, а в голове моей таяла надежда на то, что финал этого лежания будет счастливым... Я был для матери обузой. Страшной тяжестью я был, которая незаслуженно легла на ее сгорбленные плечи. С каждой неделей я понимал это все более отчетливо.

И вдруг я подумал... только подумал, всего лишь предположил! Никаких подозрений, ничего конкретного! Язык не поворачивается сказать... что, если маме надоест за мной ухаживать? Что, если ей УЖЕ надоело? Но тогда... что тогда? Как ей избавиться от ребенка, который никогда, понимаете — НИКОГДА не поправится?!

Вспоминалась почему-то бледная поганка, которую я скормил простодушному алкоголику. Это воспоминание, казалось бы, никак не было связано с моими бронхитами и ангинами и тем более с внезапно возникшими страхами... и все-таки было как-то связано.

Страхи мои...

Я возвращался мыслями к тебе, Щюрик, и недоверие, возникшее столь внезапно (к кому? к лучшему другу!), тянуло рассудок в бездну. Совершенно нелепые подозрения — да, уже подозрения! — сводились к тому, что моя собственная мама решила меня... отравить. Лежа в комнате, я старался контролировать, что происходит в кухне, когда она готовит еду. Во-первых, с помощью слуха, во-вторых, с помощью внезапных выходов в туалет. Не может быть, непрерывно уговаривал я себя, что за чушь? «Мудь, легкий бред», — как выражался впоследствии Кожух... Для начала я категорически отказался от супов. От любых, от всех без разбора. Далее, когда мама приносила мне в постель еду, чего только не придумывал я, как только не изощрялся, чтобы она первой попробовала из моей тарелки! Не попахивает ли картошка плесенью, не кислая ли сметана? А почему опять яичница «глазунья»? Не желаю «глазунью»! (В жидком желтке, как мне казалось, особенно легко было спрятать отраву.) «Ты же всегда любил яичницу», — огорчалась мама моим, капризам, однако уносила забракованную тарелку обратно... Особенно трудно было с жидкостями. Чай слишком горячий, заявлял я. Проверь сама!.. И мама послушно отпивала из чашки. Морс холодный! — и она прикладывалась к лечебному питью губами... Ужасающая раздвоенность требовала колоссального напряжения творческих сил. С одной стороны — сам же не веришь своим страхам, с другой — боишься, и все тут! С одной стороны — не можешь никому признаться и даже вида подать стыдишься, с другой — каждый прием пищи превращается в страшный спектакль, где игра в жизнь и смерть идет всерьез. Разум против подсознания... Вспоминать эти недели — невыносимо.

— Мама, — однажды не выдержал я. — Ты хочешь меня отравить?

— Что? — не поняла она. — Каша не нравится?

Якобы не поняла...

Я слышал потом, как она плакала. И с работы трехсменной на той же неделе ушла. Раза в два потеряла в зарплате. Начала звать меня на кухню, когда едой занималась, — дескать, ей в одиночестве скучно. Я видел весь процесс приготовления пищи своими глазами, а потом ел — с полузабытым чувством удовольствия. Я к тому времени уже ходячим был, организм брал свое. Вероятно, та самая психическая раздвоенность мобилизовала защитные силы на борьбу с реальным противником. Страх смерти, даже такой нелепый, подтолкнул волю к жизни — и болезни были побеждены. И «мудь» была побеждена. Нескольких дней после моего безумного вопроса не прошло, как я искренне удивлялся: неужели я мог такое подумать о матери?! «Мама, ты хочешь меня отравить?..»

Настоящий, взрослый стыд пришел позже.

Столько лет минуло, а я до сих пор не могу простить себе того позорного вопроса. За все надо платить. Сегодня — счет прислали мне...

Прости меня, мама.

Именно после трех месяцев обескураживающей слабости и появилось у меня желание заняться боевыми искусствами. Во-первых, чтобы никогда в жизни больше не болеть, но в главных — чтобы научиться владеть своим страхом. Наивное, детское желание, однако... Я сделал первый шаг. Затем второй, занявшись поисками Равновесия. Я поднялся на уровень, с которого только и возможно очертить границы своей Реальности — чтобы управлять ею. Потом было осознание Кармы и Ее цепей, смирение и счастье каждодневных тренировок. Были ученики и была великая цель — вылепить из них совершенных людей, способных объединить в себе сразу три сущности: воина, ученого и поэта...

И вдруг выясняется, что самого первого шага — овладения своим страхом, — я так и не сделал! Тогда, много лет назад — не сделал... А сегодня, пометавшись по городу, который быстро растворяется в моем сознании; сегодня, познав тайну собственной смерти, сумел, ли я сделать этот шаг? В великую ночь с пятницы на субботу...

6. Дз-зенн! Дз-зенн!

{ЗВОНОК С УРОКА}

10:35, — машинально отмечаю я, вставая. Точное время правды. Прежде чем взяться за телефон, я возвращаю

— Всем смирно, — командую. — Спинной мозг бдит.

Переносная телефонная трубка лежит там, где я оставил ее — на тумбочке в коридоре. Люблю порядок, особенно в мелочах. Здесь, в коридоре, и состоится решающий разговор, итогом которого будет... будет...

Страха — нет.

Ни единой молекулы страха, как и воздуха. Совершенно нечем дышать. Прихожая тесновата для моей головы. Хватаюсь за пульс — и не могу найти.

Неужели не успею...

— Майора Кожуха, пожалуйста, — посылаю я в мировой эфир.

Я позвонил Коле на службу. В девять у них «летучка», которой пора бы уже закончиться. А служба у них, как известно, начинается с того, что кого-нибудь из стажеров посылают с бидончиком в пивной бар на улице Чайковского...

Позвали!

— Здравия желаю, — говорю. — Есть новости?

Телефон взрывается.

— Ты где мудями машешь, супермен? С семи утра тебя разыскиваю!

— Я звоню от Барских...

— Новости ему! — кипятится Кожух. — Ты держишься за что-нибудь? Новости такие, что держись!

Я пытаюсь держаться за зонтик, висящий на оленьих рогах. Обрывается и то, и другое. Телефонная трубка медленно-медленно падает на пол, кувыркаясь в полете. Все вокруг — медленное и торжественное, как видео-повтор решающего гола. Квартира искажается, комнаты наслаиваются одна на другую. «Всем стоять!» — хриплю я и бросаюсь в щель между комнатами, которая вот-вот сомкнется, но изображение вдруг сворачивается в кровавую кляксу, и, споткнувшись обо что-то (телефонную трубку?), я слышу собственное трагическое: «А-а!..»

Звук остается.

— По-моему, лучше его не трогать, — заучит с неба роскошное контральто. Идея Шакировна. Идочка.

— Что с ним? —доносится из-за горизонта еле слышный крик Щюрика.

— Ничего хорошего. Может, спазм коронарных сосудов... не знаю. Ты видел, как он дышал?

— Как?

— Как марафонец, добежавший до Афин.

— Он жив?

— Слушай, мне страшно до него дотрагиваться...

Космическим холодом веет от слов женщины. Абсолютный ноль сочувствия. Кровавая клякса растворяется, и к звуку прибавляется картинка. Вероятно, я лежу на кухне: ножки табуретов и ножки стола, как стволы колдовского леса, окружают мое погибшее тело. В недосягаемой выси плывет белоснежным облаком кухонная стенка, уставленная бокалами, вазочками, рюмками, увешанная ковшиками, ситечками и прочей утварью.

Где-то сигналит телефон. Никто не обращает на него внимания. Щюрик, по-видимому, до сих пор связан.

— Он жив, — с абсолютным хладнокровием сообщает Ида. — Смотрит на меня.

— Твой нож, — говорю я ей. — Который вместо зеркала. Где он?

— Зачем тебе нож?

Я хочу привстать и осмотреться. С первого раза не получается, но я упрям. Словно ниоткуда возникает надо мной женщина с искривленным от ненависти лицом. В ее руке пляшет кухонный тесак. У ножа — наборная рукоятка, какие в тюрьмах делают. Неужели тот самый? И впрямь — необычная вещь. В отполированном лезвии отражается майское солнце.

— Зачем тебе нож? — повторяет Ида вопрос. — Кулаков мало?

Свободной рукой она придерживает простынку между ног. Какие, право, мы стеснительные, женщины Востока...

— Я должен не дышать, иначе я совру, — отвечаю максимально честно. — Дай мне нож.

— Псих!!!

Ее чувственный рот застывает в спазме. Линия губ изломана. Когда она замахивается — обеими руками, — стыдливую простыню срывает с бедер, открывая взгляду мертвеца живой родник. Когда она бьет, то беспомощная, казалось бы, жертва принимает разящую сталь плечом, а не грудью... Кое-какие рефлексы у меня еще работают! Поймав женщину за шею, решаю, что с этой героиней делать. На долю секунды она цепенеет. Сломать? Легко... Нет, пусть посмотрит, как уходят из Реальности истинные дзены! Пшла вон!

Падает опрокинутая ею микроволновая печь. Она сама падает, и больше я ее не вижу...

Тесак вошел мне в плечо сантиметра на полтора. Чепуха. Поднимаю упавшее оружие, обнаруживаю в холеном лезвии свое одухотворенное лицо.

«Зеркало без подставки не замутится», — примерно так написал на стене шаолиньского монастыря одиннадцатилетний пацан, ставший впоследствии Шестым Патриархом. Под зеркалом он подразумевал сознание, которое не может загрязниться контактом с повседневностью. Изначальная чистота лишена возможности загрязниться. Нужно только найти его, свое сознание.

Я нашел, что искал.

Хочешь освободиться сам — освободи вместе с собой других, даже если тебя об этом не просят. Я освободил бездомного кота от вечной его помойки. Проблемный мальчик Леня патологически зависел от родителей? Теперь он свободен — на всю оставшуюся жизнь! Я освободил Щюрика от иллюзий и заодно научил этого горе-отца не перекладывать воспитание ребенка на чужие плечи. Идею Шакировну — избавил от самого себя. Даже профессора Русских освободил от явных проблем в его сексуальной жизни.

Наконец, главное. Каждого из обитателей этой квартиры я научил никому не доверять — в точности, как сам я однажды посмел не верить собственной матери... Я роздал им всю мою Карму. Я очистился.

Значит, можно уходить.

«Дураки вы все! — говорил Шестой Патриарх своим ученикам, горюющим о скорой кончине учителя. — Если б знали вы, куда я ухожу, вы бы смеялись и плясали от радости!»

Я пока еще в сознании. Правда, весь в холодном поту, и волны странной дрожи прокатываются по телу, и грудь стянута, словно ремнями, и прямая кишка тщетно пытается выдавить наружу хоть что-нибудь. Мне плохо... Это сердечный приступ. И это — вовсе не та смерть, которой достоин учитель! Какой дорогой уходят из жизни великие? Увы, не успел я договорить с Колей Кожухом, не услышал окончательный диагноз, но ведь и без того ясно, что он собирался сказать... и без того — все предельно ясно

Истинные дзены уходят, останавливая дыхание. Вызываемая ими гипоксия должна быть так глубока и необратима, что гибель физического тела превращается в естественный и совершенно безболезненный ритуал. Разумеется, никакие препараты не применяются. Нужно подрезать уздечку своего языка, затем — одно легкое усилие — и язык проглатывается, полностью перекрывая гортань...

По легенде именно так ушел Будда.

Вот для чего мне нужен нож, идиотка ты малограмотная.

Будда — не бог, а состояние души, так говорят великие. Степень святости, степень открытости сознания у великих не замутнена страхом... В последний раз я смотрю на себя в зеркало. Еще смотрю, еще. Никак не оторвать взгляд... Пора в путь. Записная книжка с цитатами? Тоже здесь, под рукой. Жаль, нельзя взять ее

Ритуал естественен и прекрасен.

Превращаю зеркало обратно в нож. Открываю рот пошире, упираю язык в нёбо и чиркаю по уздечке лезвием. Рот наполняется кровью. Странное ощущение: язык словно теряет связь со мной, обретая собственную волю и разум. Словно некое животное заползло в теплую пещеру и укладывается на ночлег, выбирая позу поудобнее. Что теперь? Как проглотить ЭТО — не теоретически, а практически? Наверное, на вдохе... Одно хорошее усилие...

Не получается.

Нужно состояние души, равное достижению нирваны. Пусть я не оставил после себя следов: учений, писаний, достойных учеников, монастырей, произведений искусства... не это важно. Один глоток — и гортань закупорена. Легко и беззаботно, как птичка зернышко склевала. Не получается... Рвотный рефлекс. Упрямый язык, пользуясь свободой воли, стоит горбом — или это я сам его выплевываю?.. Нужно расслабиться. Нужно качественно иное расслабление, до окаменения — почти паралич. Когда энергия из человеческого тела возвращается к истокам — в Небо, в Землю, к Предкам, ты становишься статуей. Как это сделал Будда. Идеал. Ну же! Один хороший глоток...

Я переворачиваюсь на живот и запихиваю упирающуюся тварь себе в горло. Язык рвется назад, но я держу его сильную тушу обеими руками. Не получилось красиво — получится некрасиво. Для истинного дзена не важен ни результат, ни, тем более, процесс. Восемь пальцев в рот, локти под себя. Не вырваться. Прощай, дыхание, изучению которого я подарил столько лет. Значение имеет только миг, когда понимаешь, что смысла нет ни в чем, даже в самом этом миге понимания...

Становится нестерпимо жарко.

Язык Вергилия, язык Рабле... Язык телячий в сметане...

Прости меня, мама!

Лопается гигантский пузырь; яичный желток растекается по тарелке; захлопываются двери метро; сверло вгрызается в пенопласт... Стремительный выпад противника, и я пропускаю прямой удар в солнечное сплетение. Лучезарный кулак! Золотой его блеск слепит глаза. Кто противник? Не видно. Я рефлекторно приседаю в позе гунбу, собираю остатки Ци, чтобы достойно принять новый удар... но все это не нужно. Реальность начинает движение, как перрон вокзала, назад — в прошлое, в прошлое, в прошлое, в прошлое...

{КОНЕЦ КУРСИВА ВРЕМЕНИ}

Зеркальная гладь замутилась

7. Может ли учитель с копытами — наравне

с другими животными — иметь природу Будды?

{ЗАЧЕТНЫЙ КОАН}

...Идея Шакировна, хватаясь руками за дверцу холодильника, с трудом встала. Человек, расположившийся в проходе между столом и буфетом, уже не дергался, не корчился, вообще не шевелился. Агония длилась недолго. Тело лежало, поджав колени к животу, соединив локти на груди, запихав в рот едва ли не все пальцы рук. Окровавленные плечо и подбородок, синюшный цвет лица...

Мое тело.

Телефон сигналил и сигналил, однако женщина прежде всего набросила на себя халат. Потом вошла в спальню и сорвала с сына пустой бак. Потом — освободила мужа. Тот упал на диван, попытался вскочить, снова упал и снова попытался встать. Жена принесла из прихожей вопящую телефонную трубку и подала ее мужу.

Звонил Коля Кожух.

— Что за финты! — зарычал мировой эфир голосом майора. — Дима́с у тебя? Сюда его, живо!

— Где Клочков? — спросил Щюрик у супруги.

— Умер, — констатировала та. — Подойти не может, — громко и прямо в трубку, чтобы всем слышно было.

— Умер? — задохнулся от ярости офицер. — Приколы прикалываете? Да я вас урою за такие шутки!

— Он и правда отравился! — закричал в ответ Щюрик. — Взял и откинул копыта! Сразу, как тебе звонить начал!

Кожух ненадолго заткнулся.

— Из-за этого отравления Клочкову башню совсем свернуло! — докричал свое Щюрик. — Рассказать — невозможно!

— Кто бы говорил про его башню... — произнес майор совершенно другим тоном. — Знаешь, зачем я вам названивал? Хотел успокоить этого психа. Результаты всех исследований — отрицательные. И пусть он дурака не валяет. Какое, в жопу, отравление... Откинул, значит, копыта?

— Похоже на то.

— Что за бред! — сказал Кожух с отвращением. Он поразмыслил секунду-другую и вдруг уточнил: — Ты ведь шутил насчет своей конфетки? Или нет?

— А ты что, НЕ шутил?

Кожух миролюбиво хмыкнул:

— Пиво за мной, убогий. Согласен, я проспорил.

— Из-за твоего пива он чуть всех нас не уложил! Ты где был, трепло?!

Кожух зевнул.

— Трупом твоего профессора занимался. Давай колись, это ты его... под шумок, да?

Собеседник чуть слюной не подавился, пытаясь что-то ответить.

— Не бзди, не бзди, — успокоил его майор. — Нунчаки — с отпечатками пальцев, плюс к тому свидетели есть. Зато профессора — нет. Что и требовалось доказать. Гениальная комбинация, я в восторге.

— Это я в восторге! — Голос Щюрика задребезжал, как дюралевый бак. — Кому он больше мешал — мне или твоему генералу с его сыночком-аспирантом? И кому из нас с тобой лишние звезды на погонах понадобились?

— Хватит ветры пускать, — злобно сказал Кожух. — Ты вообще думай, когда свой рот опорожняешь.

Он выразительно постучал пальцем по микрофону.

— А тебе что, так трудно было догадаться, где Клочкова искать?! — напомнил Щюрик.

Офицер нехорошо усмехнулся.

— Зачем искать? Может, ты тоже кому-нибудь сильно помешал, звездочет.

Друзья долго молчали.

— Опять шутка? — бросил Щюрик в пустоту.

На том конце, зажав трубку ладонью, неразборчиво общались. Наконец пустота откликнулась:

— Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется. Еще Чехов сказал. Мне тут подсказывают, что это не я тебе, а ты мне должен пиво проставить.

— С какой стати?

— На всякий случай. Я вот с Клочковым полночи нянчился и почти поверил, что ему каюк настает. Чуть у самого башня не рухнула. Ё-моё, думаю, как же так... А потом эксперт позвонил, мозги мне поправил. Так что есть вопрос. Клиент точно сам по себе откинулся? Твердым предметом к его голове не прикладывались?

— Такому приложишь, как же.

— Мы к вам едем, — принял решение майор. —

На том и расстались.

— У клиента третий глаз на затылке, — всхлипнул Щюрик — уже в короткие гудки.

Его сильно трясло: он влез в брюки, в шерстяную рубашку, и все равно не помогало. А еще он смешно хромал на обе ноги сразу. Идея Шакировна, наоборот, держалась исключительно спокойно.

— Есть новости? — осторожно спросила она, выждав минуту.

— Кожух говорит — не было никакого яду.

— А что за генерал?

— Какой-то его начальник. У сына этого генерала проблемы с диссертацией, потому что Русских оппонентом был. Ой, да не хочу я о них о всех говорить...

— Александр, у меня ни с кем ничего не было, бросила женщина в воздух словно бы невзначай. Ни с Гаврилычем, ни с этим, с каратистом твоим...

Муж как бы не услышал.

— Не травил я никого, — сказал он невпопад. — Не травил, понимаешь?

Разговор забуксовал. Супруги Барские проследовали на кухню: мужчина — первый, женщина вторая. Некоторое время они разглядывали труп. Мой труп...

— Какого черта он подумал, что концы отдает? — то ли спросил Щюрик непонятно кого, то ли просто удивился. — Отчего он вообще умер, если не от яда?

Из спальни пришли звуки. Кто-то кидал пивные пробки в бельевой бак.

— Леонид! — крикнул отец, мгновенно вернувшись в свою реальность. — Сиди, где сидел, никуда не ходи!

Звуки кончились.

Тогда глава семьи, стираясь не коснуться мертвеца, гадливо поднял с пола записную книжку. Раскрыл наугад и зачем-то прочитал вслух:

— «Есть ли я? Есть. Есть ли я вне вашего восприятия? Я только там и есть».

— Что это? — безразлично поинтересовалась женщина.

— Цитатник, — ответил Щюрик, отчего-то возбудившись. — Вот, слушай! «Эта книга — не этап моего развития, но выражение благодарности людям за возможность ее написания».

— Я имела в виду — откуда цитаты?

— Не знаю и знать не хочу! — взвизгнул мужчина, замахал руками, чуть ли не запрыгал на месте, потеряв над собой контроль. Его уродливое лицо стало в этот момент просто страшным.

Чувства освобожденного заложника наконец нашли хоть какой-то выход!

С явным наслаждением перешагнув через труп, он оказался возле газовой плиты. Запалил конфорку и сунул бумажный трофей в синее пламя. Записная книжка погибать явно не желала, занималась огнем неохотно, и пришлось сначала содрать с нее обложку, а потом, перекладывая горящий брикет из руки в руку, медленно поворачивать ее и стряхивать пепел в сковородку. На изнаночной стороне обложки выделялась одна-единственная запись, исполненная крупными буквами:

«ВСЁ В ВАШИХ ВОЗМОЖНОСТЯХ, ЛЮДИ».

— Из-за этой лжи, — сказал Щюрик с ожесточением, — хорошие учителя и становятся шизофрениками. Или, наоборот, шизофреники становятся учителями...

Когда с жертвоприношением было покончено, когда не осталось в сковороде ничего, кроме пепла, заговорила Идея Шакировна:

— Странно. В том, что ты прочитал, нет ни намека на агрессию. И на ложь это не похоже... Хотя какой-нибудь придурок даже из Толкового словаря сделает себе цитатник, мудрости которого будет поклоняться, как Корану. Дело не в придурках и не в их цитатниках. Есть люди, которым нужно постоянно получать подтверждение, что они все ближе и ближе к своему супер-высшему смыслу. Но силы человека ограничены. Вот и гробят они себя, когда доходят до предела физических возможностей.

Мудрая восточная женщина... Спасибо тебе. Спасибо за понимание...

— Ты это к чему? — с подозрением спросил муж.

— К чему? На твой вопрос отвечаю. От чего этот каратист подох, если его никто не травил? (Она ткнула мое тело босой ногой.) Переоценил себя. Видела я в токсикологии таких сильных парней. Почему-то особенно много их попадается как раз среди спортсменов. А их кумир, Брюс Ли, умер, кстати говоря, от простого аспирина, который ему подсунули сердобольные киношники.

— Ну и плевать. Звоним в «скорую»?

— Может, еще и первую помощь окажем?

— Кожух сказал, вызывайте «скорую».

— Делай, что хочешь...

Странное отчуждение разрасталось, налипало, как снежный ком. Снег — в мае? Недоверие принесло с собой мороз и пургу — тотальное недоверие, которому хозяева случайно распахнули дверь квартиры. Это была чужая Карма...

И тогда Идея Шакировна остановила всё. Она остановила мужа, суетящегося возле телефона, взяла его за плечи, повернула к себе, встряхнула.

— Александр, — сказала она, поймав и удержав его бегающий взгляд. — Это неправда.

— Что неправда? — якобы не понял тот.

— Про меня с Русских. Он же старый и неопрятный! От него, не поверишь, иногда пованивало! От зав. отделением гинекологии — ты можешь себе такое представить?

— Конечно, неправда, — мгновенно согласился Щюрик, бесцельно крутя в руках телефонную трубку.

Кожа на его скулах натягивалась и обвисала, натягивалась и обвисала.

— Стой, не отворачивайся. В детской комнате между нами знаешь что было? Твой Клочков заставил меня на кровати прыгать и оргазм изображать. А ты что подумал?

— Примерно то и подумал.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем. Устал очень.

— Я, между прочим, ночь не спала! — вдруг закричала женщина. — Говорила же, пациентка в больнице умерла! Все дежурство на ногах, потом — мать радости добавила... Ну-ка, повторяй за мной, — решительно потребовала она. — Ничего ТАКОГО не было. Ну?

— Зачем?

— Я же вижу, о чем ты думаешь. Повторяй!

— Ничего ТАКОГО не было, — послушно отзывается муж.

— Еще раз!

— Ничего ТАКОГО не было...

— А теперь скажи: «НИЧЕГО такого не было».

— НИЧЕГО такого не было.

— А теперь: «Ничего такого НЕ БЫЛО».

— Ну, не было, не было! Отстань...

Супруги целуются. Сухими, бесчувственными губами. И чувство возвращается. «Лысик мой, — прошептала женщина. — Шайтан хотел нас с тобой поссорить. Никто нас не поссорит, правда?» «Правда», — прошептал счастливый мужчина. И только теперь в семью возвратилась частица былого доверия.

— Про «жучки» — тоже неправда, — твердо заявил Щюрик. — Наверное, этот ненормальный сам их насовал, пока я был связан. И про аэропорт. И в машине нашей нет никакого «спецприемника». Кожух приедет — спроси у него, он подтвердит!

— Конечно, подтвердит, — пропела Идея Шакировна и засмеялась. — Чтобы Кожух — и не подтвердил?

Через мгновение они оба хохотали, неожиданно для себя оказавшись друг у друга в объятиях...

Мудрая восточная

Мальчик Леня, временно забытый взрослыми, так до сих пор и не вылез из своего убежища за креслом. Бак для грязного белья давно был отброшен в сторону, но этот реквизит уже не требовался ученику для повторения урока.

— Если Неизвестно-Кто будет ломиться в дверь, — увлеченно бормотал он, — нужно бежать на балкон и кричать во все горло. Неизвестно-Кто ужасно хитрый, он умеет говорить даже девчоночьим голосом. Его слово ужасно сильное, но я ушел подальше и не слышу. У него есть петарды, но я ему не верю, не верю, не верю...

ТОЧКА ПОЗНАНИЯ ИСТИНЫ

Бессмертная душа умершего гостя заполняет комнаты до краев, заползает в углы, в трещинки на потолке, заглядывает под ковры, высовывается в форточку... слушает невнятные речи одинокого Леонида, кружит вокруг смеющихся супругов Барских — и умиляется...

Скелеты в шкафах бессильно клацают зубами... темная сторона Реальности — светла и прекрасна...

Бессмертная душа учителя счастлива. Она точно знает, что свободна, наконец свободна — цепь Кармы разорвана!.. мурр, мурр, как спел бы Кот Дивуар... впрочем, этот зверь — иностранец, поэтому сказал бы он так: «miaou, miaou» или, возможно, «purr, purr»...

Эй, при чем здесь «мурр» и «miaou»?

Цепь разорвана! Значит, тяжкий Путь перерождений на этом закончен... однако, убивая кота, не становишься ли ты котом? Вечный вопрос, ответ на который — вот он, уже зачат, уже копошится в теплом чреве. Совершенное тело будущего зверя... Тьфу, при чем здесь кошки?! Брысь, сомнения! Ведь жертва принята, и нет тому более убедительного доказательства, чем образ Лучезарного кулака, осветившего последний миг мастера!

Из тени вдруг выползает страх — единственный поводырь ослепших, потерявших опору душ. Опять страх...

Закончен ли Путь? Звено цепи лопнуло, и разделенная надвое конструкция катастрофически рушится вниз. Ударив о землю, обвисшие края высекают искру жизни, — и конец разорванной цепи оказывается всего лишь началом новой-

Началом? Не может быть...

Но главное, главное, что не дается пока пониманию! От чего же на самом деле умер этот великий человек, чье тело отдано в дар самым близким его друзьям?! Тем более, вскрытие вскоре подтвердит, что яда, как ни странно, не было и в помине! От чего же тогда? Не от закупорившего же гортань языка? Не от чувства же вины, первопричина которой, как теперь выяснилось, и вправду была не в прошлом, а в будущем?

Ослепшая душа силится ответить, но вместо ответа получается почему-то...

— Мурр.

Кто я? Разорвана ли цепь перерождений? Не хочу, не хочу!

Страх превращается в ужас. Новое, совершенное тело скоро получит своего хозяина. Ужас превращается в счастье...

Ноябрь-декабрь 2001 г.

Сергей Синякин

КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК

Повесть

1

Салауддин Баймиров был потерявшимся.

Все вайнахи, как известно, являются потомками арийцев из далекого Гоби. Жизнь объединила их в различные родовые содружества, именуемые тейпами. Тейпы славятся дружбой и сплоченностью, которые в необходимых случаях легко перетекают в бесконечную кровную месть. Отличаются они и бесконечной любовью к своей горной родине, которую воспевали многие кавказцы, но лучше всего, конечно, Лермонтов, Пушкин и некоторые другие русские, которые к тейпам отношения не имели, но природу горной страны, по причине своей гениальности, любили не меньше местных жителей.

Салауддин Баймиров происходил из равнинного рода. Семья задолго до рождения Салауддина волею жизненных обстоятельств покинула родные горы и слишком долго жила в России, а потому потеряла связи не только с тейпом, но и с родными местами. Со всеми сторонниками великого имама расправлялись после поражения — что же говорить о родственниках имама, которым досталось больше других? Когда в сороковых годах вайнахов выселяли из Чечни, то многих отправили в Семипалатинскую область Казахстана, а там уже прадед и дед Салауддина с семьями жили на правах коренного населения. Всех вайнахов выслали, а семью Баймировых выселять было некуда, они и так жили в условиях, от которых любой уроженец гор морщится и душевно страдает. Аулов здесь знать не знали, вместо буйного Терека текла мутная от глины спокойная река, да и местность выглядела весьма специфически и ничем не напоминала величавость снежных Кавказских гор.

Лермонтов с Пушкиным, да сосланные декабристы, вроде Бесстужева-Марлинского, здесь просто не выдержали бы. Какой там «Герой нашего времени» с его горячим Азаматом и княжной Бэлой! Плоские, ничего не выражающие лица аборигенов вводили в уныние, близость китайской границы бодрости тоже не прибавляла, а вместо беркутов над унылой, как песня акына, степью кружились такие же унылые коршуны, которым сил не хватало унести барана, вот и пробавлялись они сусликами и тушканчиками, в изобилии населявшими этот унылый край.

О беркуте можно сложить немало песен и легенд, но что можно написать о таскающем сусликов коршуне? С истинной любовью эту степную птицу способен воспеть только истинный степняк, вроде Олжаса Сулейменова или Михаила Шолохова, ну еще, может быть, натуралист или орнитолог, который по роду своих занятий птиц любит больше, чем людей.

Род Баймировых, потомков самого Шамиля, с давних времен занимался двумя излюбленными вещами — сельским хозяйством и разбоем. Неудивительно, что рождающиеся у Баймировых дети строго следовали наказам предков: те, кто посмелее, шли в разбойники, прочие же увлеченно выращивали мелкорогатый скот на чабанских точках. Время от времени раненые разбойники укрывались у своих сельскохозяйственных родственников и поправляли там здоровье, с удовольствием кушая махан и любуясь неяркой природой местности, на которой этот махан в виде овец и баранов произрастал.

Салауддин Баймиров родился шестым ребенком в семье, имел поначалу двух братьев и трех сестер. Сестер отдали замуж, а братья, которые были много старше, оказались истинными горцами и стали разбойниками. Один из них отправился в далекие, но родные горы и погиб в отряде отчаянного Мусы Чапаева, второй остался в степи и тревожил своими набегами плосколицых смуглых степняков, пока не был захвачен на извилистых и бесконечных степных дорогах отрядом ЧОН. Приговор был короче любой молитвы, и исполнили его в тот же день.

С рождением Салауддина в семью пришла большая радость — мужчина родился! Живой еще к тому времени прадед посадил голенького Салауддина между фамильным кинжалом и козленком. При виде холодного безжалостного лезвия маленький Салауддин обкакался и испуганно спрятался за козленка. Прадед, долгое время резавший гяуров в отрядах Шамиля, презрительно махнул рукой и отвернулся. Таким образом дальнейшая участь Салауддина была решена, и разбойничать на горных тропах вокруг Терека или в казахстанских степях ему не

Салауддин Баймиров начал выращивать скот. Ничего предосудительного в этом не было. Одни скот выращивают, другие его угоняют. В занятии этом Салауддин довольно скоро добился известного мастерства и мог после поверхностного взгляда на новорожденных ягнят сказать, кому из них суждено стать вожаком стада, а кто пойдет на каракуль, из которого шили высокие теплые шапки старейшинам.

После того как кончилась война и умер усатый вождь, которого гневно осудили товарищи по партии за неправедные дела, вайнахов в числе других объявили репрессированным народом. Прошло еще немного времени, и Баймировы поехали в Чечню. Отец поехал, дядьки и тетки вернулись к родовым могилам, а Салауддину там не понравилось. Нет, он тоже поехал и пожил немного в непривычных для себя горах, а потом они с женой Эльзой переехали в Царицынскую область, где поселились на точке в Ленинском районе. Был конец шестидесятых, Салауддину исполнилось двадцать лет и хотелось жить самостоятельно. В тесных ущельях гор откуда самостоятельности взяться? До самой смерти за тебя все родственники решают.

Поэтому Салауддин, посоветовавшись ночью с Эльзой, и решил вернуться в Россию. Жили они на точке скромно. Держали посильное количество скота, которого хватало на жизнь и еще для того, чтобы встретить и угостить уважающее природу начальство, которое любило махан, а запивать его привыкло водкой. Что такое махан? Многие, кто не жил поблизости от чабанских точек или не ходил в начальниках, этого не знают. Однако любого начальника — от первого и еще недавно всемогущего секретаря обкома партии до рядового инструктора — спроси, и он сразу скажет, что махан — это мясо барашка или овцы, сваренное в фамильном медном котле чабана. Под водочку — первейшая закусь!

Между тем в стране началась перестройка. Добро бы ее начал горный беркут, тогда бы она достигла определенных успехов, но начал перестройку степной коршун, обессилевший от минеральных вод. Из-за этого все в стране поползло вкривь и вкось, а в чистых небесах пока еще великой страны заметались самые разные птицы — от лесного ястреба до жадного воробья. При этом каждая птица хотела только одного — она хотела сытно поклевать, и потом уж ей требовалось вдоволь почирикать.

Не обошлось и без беркута.

На маленькую, но гордую родину вайнахов он и спланировал. Звали беркута Джохаром Дудаевым, и был он боевым небесным генералом, который прославился тем, что умело и расчетливо бомбил Афганистан. Известное дело, бомбометание всегда схоже с обгаживанием людей птицами. Так вот, генерал Джохар Дудаев придумал, как это делать с использованием передовых методов научной организации труда. Вследствие этого эффективность обгаживания резко возросла.

Что, однако, особой славы генералу не принесло.

Поэтому он и спланировал с выпущенными когтями на горную республику. Там только и ждали беркута, чтобы объявить его своим президентом. Время тогда было такое, клич бросили: каждому орлу — свою республику. Поэтому против генеральских амбиций никто особо не протестовал, пока не выяснилось, что для беркутов чужих отар не бывает, для него каждая отара своя.

К сожалению, выяснилось это не сразу, но когда все-таки выяснилось, грянула неизбежная война.

Был одна тысяча девятьсот девяносто пятый год, когда за крыльями могучего беркута не стало видно нефтяной трубы, которая нравилась всем.

2

В чеченскую кампанию одна тысяча девятьсот девяносто шестого года не уберегся и Салауддин Баймиров. Хуторок его местная милиция брала по всем правилам военного искусства, используя учебники тактики боя прославленного полководца Михаила Тухачевского, которого к тому времени уже реабилитировали и начали поднимать на щит.

Кто знает, как военные познания полководца повлияли бы на войну с Германией, но опыт, приобретенный Тухачевским на Тамбовщине, для царицынской милиции не прошел даром. Первая волна милицейского спецназа залегла в коровнике, вторая докатилась до кошары, третья, которую возглавлял сам начальник районной милиции, обливаясь потом, штурмом взяла летнюю кухню, где Салауддин и его многочисленные домочадцы, спасаясь от июльской жары, пили чай.

Начальник районной милиции сел верхом на шаткий табурет, взглядом победившего завоевателя оглядел бедное убранство кухни и сказал:

— Салауддин! Ты же знаешь, что сейчас идет война?

— Начальник, — с грустной мудростью одесского еврея возразил Салауддин. — Ты только посмотри, где она, эта война, и где я.

Начальник посмотрел и увидел, что война находится довольно далеко от мирного хутора Салауддина Баймирова, но признать это — значило расписаться в собственном поражении. А начальник уже так уверовал в победу, что переубеждать себя в обратном ему просто не хотелось, тем более, что со всех сторон его окружали доблестные воины в камуфляже, от которых пахло свежестью коровьих лепешек, а некоторые из воинов с видимой брезгливостью вытряхивали из карманов «камуфлы» овечьи катяхи.

— Салауддин! — сказал тогда начальник. — Сдай оружие от греха подальше, я сам тебе добровольную выдачу оформлю.

И Салауддин Баймиров сдал ему все свое оружие, которое насчитывало восемь ножей разного размера, предназначенных для резки и разделки скота, два топора, которые вполне можно было использовать в ближнем бою, и старенькое ружье, с которым изредка промышлял в охотничьи сезоны на местных озерах.

Начальник осмотрел этот арсенал и понял, что мыслей по захвату жителей районного центра в заложники, по примеру Первомайского и Буденновска, у Салауддина Баймирова никогда не возникало.

— Махан кушать будем? — робко спросил Салауддин.—Водку пить, а?

От махана районный начальник хотел отказаться по причине войны двух народов, но второе замечание его смутило. Как всякий оперативный работник милиции он хорошо знал поговорку, гласившую: «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». И начальнику захотелось узнать, какие мысли живут в голове вайнаха, не вынашивает ли он все-таки черные замыслы против пригревшей его области.

— Водка, говоришь? — распустил он ремень на две дырочки. — Махан, говоришь?

И мановением руки отправил весь свой боевой отряд на все четыре стороны — только желтые с голубой полосой «уазики» по степным дорогам мелькнули.

Уже далеко за полночь над озером, к которому приткнулся хутор Салауддина, слышались отраженные водой голоса.

— Уезжай! — просил начальник районной! милиции. — Уезжай, Салауддин! Я понимаю, ты мирный чечен, но ведь покою из-за тебя не дают. На каждом совещании пальцем тычут: у него в районе чечены спокойно живут. Как на войне живу, честное слово!

— Начальник, — слышался в ответ рассудительный голос с легким кавказским акцентом. — Ну, куда мне ехать? Здесь мой дом, здесь у меня хозяйство, я ведь чабан, а не герой. Ну, поеду я в Чечню. Тебя же здесь местные

— Так что же мне делать, Салауддин? — пьяно заплакал начальник.

— Ничего не делай, — подумав, сказал Салауддин Баймиров. — Живи себе. Собаки лают, а ишаки идут. Живи себе, помни мой дом, приезжай отдохнуть, махан покушать. Сам приезжай и друзей привози.

3

Утром следующего за милицейским налетом дня молчаливая жена Эльза накрывала на стол. Милицейский начальник как почетный гость все еще спал в доме на пуховой перине и среди пуховых подушек. Будить гостя невежливо, может подумать, что его торопятся выгнать из дома. Гость должен просыпаться сам.

— Мы уезжаем? — спросила Эльза, пряча глаза.

— Разве вайнах бросает свой дом? — удивился Салауддин. — Мы остаемся.

— Это хорошо, — вздохнула жена. — Тогда пойду кормить индюков. А ты поймай рыбы.

— Вай, Эльза, — недоверчиво просмотрел Салауддин на жену. — Зачем тебе рыба? Ты опять?

— Глупости, — сказала жена и провела ладонями по плоскому животу. — Просто рыбы захотелось. Давно не ела. Ты поймаешь рыбу?

— Свари картошки, — сказал Салауддин.

В сарае он нашел капроновый шнур и долго вспоминал, куда положил крючки, а когда, наконец, вспомнил, картошка была готова, и от чугунка во все стороны шел пар. Салауддин положил в сумку несколько еще дымящихся картофелин и спустился к озеру. Рыбачил он нехитрым способом: привязывал к капроновому шнуру крючок, сажал на него картофелину и забрасывал эту нехитрую снасть в воду, прикрепив другой конец к стволу стоящей у воды ветлы. Повторив эту нехитрую операцию несколько раз, Салауддин огляделся. Утро было в самом разгаре. Трещавшие всю ночь кузнечики устало замолкали, а вот стосковавшаяся за ночь по щебету птичья мелочь только начинала гомонить. В чистом голубом небе не было ни облачка, и две задержавшиеся летающие тарелочки, которых в Ленинском районе было великое множество, стыдливо заторопились домой, загадочно помигивая бортовыми огнями.

Салауддин поднялся к домам.

Сыновья уже были заняты делом, а у плетня, обмазанного старой глиной, нетерпеливо сигналил водитель «Волги», который приехал за районным начальником милиции, чтобы везти его в райцентр. Салауддина водитель знал и уважал. Баймиров тоже хорошо знал водителя Николая и тоже его уважал. Поэтому они немного постояли у машины и покурили, глядя, как к машине от дома идет сонный и пухлый начальник, который так торопился на работу, что даже не попил чаю.

— Ах, Салауддин, — страдальчески сказал начальник. — И чего я не на пенсии? Пойти бы на пенсию, поселиться вот на таком хуторке и стать от всех независимым! Что лучше-то?

Он тяжело залез в машину, но водителя Николая не торопил, не прерывал начатый до него перекур. Только пот с пухлого лица большим носовым платком вытирал.

Салауддин вежливо попрощался с обоими. За руку попрощался, хорошим пожатием. Если Басаев с Радуевым хотят прятаться в «зеленке» от русских солдат, то это их дело. Салауддин выращивал овец, а для этого не надо прятаться. Чабан не разбойник, чабан всегда живет с высоко поднятой головой. А начальника районной милиции Салауддину было жаль. Характер у начальника был такой, что о независимости он мог только мечтать. Есть такие люди — хотят независимости, а лезут в подчинение. А все из-за того, что им общество необходимо. Не мог начальник жить на хуторе, ему семьи и овец было мало, ему позарез требовалось чье-то уважение, поэтому о независимости начальник районной милиции мог только мечтать.

Проводив машину, Салауддин вернулся во двор.

Сыновья уже выгнали скот на пастбище. Старший пилил дрова, оставшиеся не пилеными из-за вчерашнего милицейского налета и последовавшего за ним пиршества, младший, озабоченно оглядев плетень, отправился с ведром к озеру, один берег которого состоял из желтой кирпичной глины.

Жена Эльза обихаживала раскормленных, тяжело ковыляющих вслед за ней индоуток, а две младшие дочери со смехом бегали вокруг кухни, пытаясь поймать большую красивую бабочку. Бабочке было лень улетать далеко, и поэтому она только перепархивала со стены на стену, не позволяя себя поймать.

На крыльце лежал арсенал Салауддина Баймирова, который милицейский начальник, конечно же, не стал конфисковывать. Баймиров подумал и понес топоры в сарай. Для чего им ржаветь на открытом воздухе?

На душе у Салауддина Баймирова был покой.

Длился он, однако, до полудня.

В час, когда немудреные домашние дела были завершены, а жара стала нестерпимой, к хутору подъехали зеленые «Жигули», из которых вылезли двое. Тут и гадать не стоило — по рыжим волосам и упрямым надменным подбородкам сразу было видно, что приехали нохчи.

Одного звали Артуром, а второго Закри.

И приехали они для того, чтобы убедить Салауддина Баймирова оказать посильную финансовую помощь молодой шариатской республике, задыхающейся в кольце смертельных фронтов.

Хозяин, разумеется, оказал гостям кавказское гостеприимство.

Пока все сидели за столом, девочки крутились рядом и смешливо фыркали. Это Салауддину не понравилось, и он приказал детям, чтобы шли заниматься своими делами. Девочки снова принялись ловить бабочку, а сыновья неторопливо пошли к колодцу, у которого блестел металлическими частями полуразобранный насос.

— Салауддин, — сказал высокий нохча, которого звали Закри. — У тебя взрослые сыновья!

— Растут, — просто объяснил Баймиров, подкладывая в чашки гостей почетные куски.

— Пора им оружие в руки брать! — внимательно глядя вслед подросткам, сказал Закри. — Чего им отсиживаться с баранами у маминой юбки? Надо идти Родину защищать!

— Малы еще, — мрачно сказал Салауддин, которому начавшийся разговор совсем не нравился. — Пусть школу закончат!

Разговор снова вернулся к финансовым делам, но и тут согласия не было. Посланники Джохара Дудаева настаивали на одной сумме, Салауддин им предлагал другую — много меньшую, настолько меньшую, что и говорить об этой сумме всерьез было как-то стыдно.

— Ладно, Салауддин, — сказал нохча по имени Артур. — У тебя еще есть время подумать. А насчет сыновей... — Он достал из кармана блокнот с маленькой авторучкой, сделал на чистом листе торопливую и небрежную запись и, вырвав листок, протянул его хозяину. — Отправишь пацанов в Назрань, дальше доберутся до Карабулака, а там, вот по этому адресу, их встретят.

Гости поднялись.

Разговаривать было больше не о чем. Провожать их до машины Салауддин не стал. Сидел на табурете, покачиваясь, смотрел задумчиво в удаляющиеся спины и молчал.

4

Мальчишки прибежали веселые и возбужденные, им уже все рассказали подслушавшие разговор сестры, и подростки предвкушали свое

— Вы почему не в школе?

— Но, отец, — растерянно сказал младший, Заур. — Во-первых, сейчас лето. А во-вторых, мы давно закончили школу.

Салауддин посмотрел на них, увидел небритые подбородки и понял, что сказанное младшим — истинная правда.

— Надо вас приставить к какому-нибудь занятию, — задумался он. — О войне и не мечтайте. Хотя по нынешним временам почетнее быть разбойником, чем чабаном. Но на разбойника учиться надо, а быть чабаном жизнь научит.

— Мы едем! — возликовал Заур. — Мы едем в Грозный!

— Я сказал, что вы пойдете в разбойники, а не в бандиты! — поправил Салауддин разгоряченных детей.

И дети в этот же день послушно поехали поступать в московский экономический институт имени Плеханова. Благо, что как раз подошло время вступительных экзаменов.

Денег на поступление хватало — все-таки Салауддин Баймиров был знатным животноводом, приплод у овец и коз всегда многочисленный, а щедрот заволжской поймы хватало не только на овец, пойма вполне могла прокормить и целую армию вегетарианцев.

А ко всему прочему Салауддин еще продавал раков. Он их продавал по пятьдесят рублей за ведро, зато много и крупных. Хватало на все, в том числе и на Плехановский институт, где из обычных людей готовили экономических разбойников.

Связи в Москве имелись.

Директором одного из банков столицы был вайнах из рода Баймировых. Войну в Чечне он не одобрял и полагал, что можно много больше заработать, не лишая людей жизни. Он был умным человеком. Поэтому Салауддин смело доверил ему детей.

Человек, который считает, что разбойник должен мирно грабить, а не убивать людей, способен на многое.

А пока дети готовились к отъезду, Салауддин проверил удочки.

Три из них были пустыми, но капроновый шнур четвертой натянулся и резал кору дерева. Сразу было видно, что на другом конце шнура знатная добыча.

Сыновей Салауддин звать не стал, поэтому пришлось повозиться.

Добыча затраченных усилий стоила — на зеленой траве долго бился огромный сазан с крупной жемчужной чешуей. Салауддин смотрел на добычу и не чувствовал радости.

Мимо пролетела летающая тарелка. Над Салауддином Баймировым она снизилась и превратилась в котел для великанов, только перевернутый крышкой вниз. Там, где у крышки должна была быть ручка, чернел люк, и из люка выглядывал зелененький человечек.

— Эй, сосед, — сказал он. — У тебя неприятности?

Салауддин только махнул рукой. Какой смысл рассказывать о своих неприятностях постороннему человеку, если он, к тому же, зеленый?

— Хочешь, на другую планету увезу? — спросил человечек из тарелки.

— Зачем? — удивился Салауддин.

— Станешь свободным, — сделал большие глаза зеленый человечек

— Я и так свободный, — сказал Салауддин.

— Там ты можешь говорить все, что тебе вздумается, — гордо сообщил зеленый человечек из жужжащей посудины.

— Брат, — проникновенно сказал Салауддин. — Я всегда говорил все, что думаю. Понимаешь, свобода всегда существовала для того, кто хотел сказать. Ее не хватало тем, кто хотел докричаться. А какая она, другая планета?

— Очень красивая, — сообщил человечек. — На ней белые горы и зеленые луга. А по лугам ходят гордые кони и красивые женщины.

— Это похоже на рай для джигитов, — подумал вслух Салауддин. — А бараны там есть?

— Баранов там нет, — сказал человечек. — Только кони и женщины.

— Эльза меня не поймет, — сказал Салауддин. — А ездить верхом я так и не научился. Нет, извини, брат, но эта планета не для меня, я уж постараюсь как-нибудь выжить здесь...

— Как хочешь, — сказал зеленокожий человечек. — Я ведь хотел тебе помочь.

И летающая тарелка с жужжанием унеслась в повисшую над луговой травой синеву туда, где у подножия снежных гор на зеленой траве гуляли гордые кони и красивые женщины. Такие гордые и такие красивые, что даже непонятно было, что там делать зеленым человечкам?

5

Сыновья уехали, и в доме стало тоскливее и скучнее.

Эльза варила и ела рыбу, и это было не просто так, а имело глубинный смысл, о котором не хотелось задумываться.

Овцы и бараны паслись рядом с коровами на лугу, сторожевой пес Абай охранял их и пригонял домой, когда приходило время. Дочки бегали по лугу и ловили бабочек, потом засушивали на иголках, чтобы сделать красивые альбомы для школы, в которую им предстояло вернуться осенью. Иногда они воровали бабочек друг у друга, ведь каждой хотелось, чтобы ее альбом был лучше и красивей. Эльза мирила их, а Салауддин от скуки ремонтировал кошару и сарай для сена, которое уже ровными валками подсыхало на лугу.

Иногда ночами прилетал зеленый человечек.

Заслышав знакомое жужжание, Салауддин ставил на электроплитку видавший виды чайник и делал заварку, добавляя в черный байховый чай луговые душистые травы, и лепестки дикой розы, и синие цветки, названия которых он не знал, но они делали чай еще ароматнее.

Он выходил на крыльцо, а зеленый человечек спускался вниз по светящейся лесенке. Они сидели на крыльце, пили вкусный чай и вели бесконечные, но увлекательные разговоры о мире.

— Давно вы здесь? — поинтересовался однажды Салауддин.

— Давно, — сказал зеленокожий пришелец.

— А людям, почему не показываетесь?

— Инструкции запрещают.

— Но я-то вас вижу, разговариваем вот с тобой, — настаивал Салауддин.

— Ну, во-первых, ты, вроде бы, и знакомый, — степенно и рассудительно ответил пришелец. — А потом, ты ведь уединенно живешь, будешь рассказывать — не поверят. Уж такие вы существа, люди. Глазам своим верите, а чужим рассказам нет.

Они молча пили горячий душистый чай. Обычно начинал пришелец.

— Неправильно вы живете, — говорил человечек, запуская в бокал плоский нос. — У вас такой красивый мир, а вы совсем не видите этой красоты. Вот возьми этот напиток. У нас такого напитка нет.

— Я понимаю, — сказал Салауддин. — Не зря же вы здесь летаете. Разведка, да?

— Изучение, — возражал человечек и тянулся за чайником, чтобы долить себе в бокал. — Разведка — это когда готовятся к бою, а мы воевать не хотим, мы только изучаем.

Салауддин смотрел телевизор и газеты внимательно читал, поэтому ему было что возразить пришельцу.

— Коров в Техасе зачем порезали? — спрашивал он. — Зачем животных мучаете? Некрасиво!

— Виновные уже наказаны, — туманно объяснял зеленый человечек. — Твоих-то коров и овец

— Только попробовали бы тронуть, — злился Салауддин. — Только попробовали бы! Не посмотрел бы, что гости!

— Сам ведь их порежешь, — фыркал чаем пришелец. — Ведь порежешь? Честно скажи — порежешь?

— Когда срок придет, — сказал Салауддин. — Вы режете для любопытства, а мы — чтобы жить.

— Вот и я говорю, что неправильно вы живете, — снова захлебывался чаем зеленокожий собеседник. — Для животных вы время отводите, а друг друга режете в любое время года, независимо от возраста. Да не просто режете, еще и бомбами кидаете, вон сколько оружия придумали, чтобы друг друга извести!

— Мы же не просто так воюем, — терпеливо объяснял Салауддин. — Если не права чьи-то защищаем, то уж свободу обязательно.

Зеленокожий пришелец фыркал, разбрызгивая чай.

— Разве у трупов бывают права? — насмешливо спрашивал он. — Или свобода что-нибудь дает мертвым? Мертвые и так свободны, у них нет долгов и обязательств, которые всегда бывают у живых. Вот ты считаешь себя свободным, так? Но разве у тебя нет обязательств перед твоими детьми, перед твоей женой, наконец, перед твоими баранами и овцами, перед твоим верным псом Абаем? Разве ты им ничего не должен?

Салауддин пил чай и молчал. Вообще-то он и сам думал так, но согласиться с чужаком ему метала гордость и горская честь.

Потом пришелец улетал.

Салауддин уходил в дом, ложился рядом со спокойно дышащей женой и долго лежал, раздумывая над тем, что дает людям свобода, почему они отвергают старые обязательства и долги, чтобы обязательно повесить себе на шею новые, и куда более тяжкие.

6

В первых числах августа приехал двоюродный брат Салауддина Шахрат.

Они обнялись и поцеловались, хотя двоюродный брат Салауддина недолюбливал и не мог простить ему жизни в России. Он был сильно верующим и мечтал о шариатской республике от Каспийского до Черного моря, а ставропольского и краснодарского казачества вообще не признавал и считал их захватчиками, загнавшими свободных нохчей и вайнахов в горы, к бедным саклям и козьему сыру. Что касается русских, то Шахрат их ненавидел, начиная с царя и генерала Ермолова. Шамиля он считал несчастным пленником, который своим пленом дал многострадальному Кавказу мир, хотя, по мнению Шахрата, лучше бы этого мира не было, и лучше смерть за ваххабизм и шариат, чем жизнь в одном городе с русскими. Даже непонятно было, как он с такими своими взглядами благополучно доехал до Ленинского района Царицынской области, но еще непонятнее было то, что в молодости Шахрат Закраев был комсомольцем и даже возглавлял райком ВЛКСМ в Урус-Мартановском районе бывшей Чечни, а ныне свободной республики Ичкерия.

— Хорошо живешь, — сказал Шахрат, умело выдавливая темными пальцами из почетного бараньего черепа, который еще дымился, белые глаза. — Устроился не хуже Хасбулатова, хоть тот и не в пример богаче тебя. Где дети?

И сразу было ясно, что спрашивает он не о бегающих по двору девочках, а о сыновьях, которые так и не приехали в Чечню, чтобы сложить свои головы за Аллаха и шариат.

— У Самеда в Москве, — неохотно сказал Салауддин и, чтобы Шахрат понял правильно, пояснил: — Экономистами будут!

— Это хорошо, — сказал Шахрат. — Независимой шариатской республике нужно много денег. Я доложу.

Он облизал пальцы, вытер их о полотенце, которое терпеливо держала Эльза, и кивнул в знак того, что она может уйти.

— Твой отец, — сказал он. — Я знаю, ты давно не видел его. Но он стар и он плох, Салауддин. Ты не поехал жить в горы, тебе больше понравилось жить в России, рядом с этими хамами и алкоголиками. Отец не осуждает тебя. Но он болен, и он хочет попрощаться.

7

— Не езди, — попросила Эльза. — Не езди, Салауддин. Опасно ведь, посмотри телевизор — каждый день стреляют. Девочки еще маленькие, не езди, Салауддин.

И смотрела сухими скорбными глазами так, словно не на кухне они сидели, а стояла Эльза у маленькой свежей могилки, над которой уже устанавливали громыхающий железный памятник с полумесяцем наверху.

— Видно будет, — сказал Салауддин, и Эльза по непреклонности тона мужа поняла, что поедет он обязательно. Да и как не поехать, если отец наказал? Уж если Салауддину под пятьдесят, то отец его, Шакро, вторую половину восьмого десятка разменял. Если ему захотелось увидеть сына, с которым он последние годы обменивался только коротенькими, написанными корявым почерком письмами, то это его, отцовское право, которое ее Салауддин никогда не посмеет нарушить, пусть все горы превратятся в Ад, пусть идти придется по бритве моста Сират, — все равно Салауддин поедет и пройдет по этой бритве, как бы ему ни мешали. Такие уж они были, Баймировы!

Эльза вздохнула и, оставив мужа наедине с его мрачными мыслями, пошла на двор, где нетерпеливо гоготали гуси и трясли гребнями индоутки.

Заботы не отменяют вечерних чаепитий, а тут еще и Шахрат уехал в Царицын по своим или дудаевским делам, ведь приехал он с диаспорой разговаривать как личный представитель Дудаева, и это значило, что ему было о чем говорить. Живущие в области чабаны родственников принимали охотно, знали, что несладко в горах, особенно если там сплошные зачистки идут, а вот в финансовом плане борцам за независимость помогать не желали, да и детей своих на войну старались не отдавать. Туда ведь и с Царицынской области федералы призывников отправляли, возьмет ребенок в руки автомат, как потом соседу в глаза смотреть, у которого цинковый гроб и плач на всю улицу?

Вечером Салауддин Баймиров еще только заваривал чай, а пришелец уже топтался у крыльца. На что Салауддин был озабоченным, но пришелец казался еще более хмурым. Заботы у него были, большие заботы, хотя, казалось бы, какие заботы могут быть у порхающей в небесах птички, у ангела небесного, который, если кому и подчиняется, то никак не меньше, чем Джабраилу или Мусе.

— Поедешь? — после первого бокала чая спросил зеленокожий.

Теперь он смотрел на Салауддина с какой-то надеждой, глаза у него, и без того бездонные, совсем темными стали, а маленького плоского носа и видно не было.

— Конечно, поеду, — сказал Салауддин, хотя еще утром пришел к противоположному выводу и никуда не собирался. Но одно дело — решить что-то для себя, и совсем другое — показать чужаку, что ни во что свой сыновний долг не ставишь.

— Это

— Случилось что-нибудь? — спросил Баймиров, сомневаясь, что в этом чужом и непонятном ему мире он сможет чем-то помочь пришельцу. В этом мире себе и родственникам помочь невозможно было, чужой, совсем чужой стал мир!

— Друг у меня там сидит, — печально сказал зеленокожий и отставил в сторону бокал с чаем. — Он в горах цветы собирал, ну, его местные и прихватили. Сначала по горам таскали, а потом старику, что в горном ауле живет, отдали. Вдруг родственники найдутся, и старику с выкупом повезет. Вот она, ваша свобода. Свобода в клетки сажать и торговать людьми, словно вы все рабовладельцы! — и заискивающе: — Ты бы поговорил там, Салауддин, насчет него. — Он подумал немного и добавил: — Хочешь, мы тебя прямо на место подбросим? Тут ведь недалеко, всего полчаса лету.

Может быть, оно и так, но Салауддин Баймиров считал, что поездом будет надежнее.

8

Поезд из Царицына в Чечню едет долго.

Можно ехать через Ростовскую область и Ставропольский край. Но там в воздухе витает запах смерти, люди злы и смотрят на национальность пассажира почти так же, как смотрели в свое время в южных штатах Северной Америки на цвет кожи. И с этим ничего нельзя поделать — война. Она накладывает свой отпечаток на происходящее вокруг. Однако можно было ехать и другим путем — через Астрахань и дальше через Черные земли и Ногайскую степь, а сойти в Гудермесе. Дальше Салауддин не загадывал. Поэтому и отправился так.

У Шахрата оказались в Царицыне свои тайные дела, и он с Салауддином не поехал. Что это за дела, Шахрат не рассказывал, а Салауддин не интересовался. Какое ему дело до занятий двоюродного брата? Он больше думал о совсем ином.

Странное дело, еще вчера люди жили бок о бок и не задумывались, нужно ли стрелять в своего соседа из автомата или резать его ножом. Однако стоило заговорить о свободе, как многим стало сразу же ясно, что надо стрелять. А еще лучше — резать. И люди сошли с ума. Салауддин не считал, что он очень умный, но все-таки мог сказать большим людям, которые сидят наверху и правят народом, что люди не скот, чтобы резать просто так. Никто не стал бы резать корову или овцу, чтобы бросить ее у дороги. В отношении человека именно так и поступали, и это было непонятнее всего Салауддину: неужели борьба за свободу — это бесцельная резня?

Поэтому он с отчуждением смотрел на прибившихся к нему татарина и русского, которые угадали в нем горца. Татарина звали Азаматом, а русского Романом, и ехали они в Ичкерию, чтобы немного заработать на резне. Им сказали, что наемникам хорошо платят, а эти двое были из тех, кому все равно, кого и за что резать, лишь бы им за это платили. Мясники это были, а не люди. Известное дело, скот растить не хотят, а ходят по домам, и зарабатывают тем, что режут чужую скотину, когда самим людям это делать до слез жалко.

Салауддин таких не любил, а потому хмуро смотрел, как будущие наемники пьют водку и распаляют свою храбрость разными хвастливыми рассказами из прошлого, где половина была придумана, а вторая половина сера и беспросветна, как жизнь свиньи в русском хлеву, которой отмерено от рождения до рождества.

Салауддину с ними сидеть надоело, и он ушел в вагон-ресторан,

Эльза, конечно, приготовила ему все в дорогу и сложила в сумку, с которой кто-то из сыновей ходил в школу. Но у любого мужчины должны быть деньги, чтобы позволить себе посидеть в вагоне-ресторане, посмотреть на пассажиров, и в окно, за которым тянутся лесополосы и бескрайние степи, где можно вырастить столько баранов, что их бы хватало всем — и тем, кто боролся за свободу, и тем, кто эту свободу от борцов защищал. Надо только положить автоматы и взять в руки топор и молоток, чтобы построить кошару. Но у борцов руки были заточены так, что только и могли держать автомат и бросать гранаты. Гвозди забивать они не умели, а если и брались за пилу, то только для того, чтобы распилить кого-нибудь из своих противников пополам.

Салауддин пил горьковатый и отдающий содой поездной чай. Продавцы для получения красивого цвета добавляли в заварку соды, а о том, как это будет вкусно пассажирам, совсем не думали. Салауддин терпеливо пил чай и думал, как он будет добираться до аула, но еще больше он думал, о чем ему говорить с отцом, который живет в разоренной Чечне, в то время как он, Салауддин, живет в благополучной России.

И еще он думал о том, что дорога всегда сопряжена с неприятностями, а он пока, слава Аллаху, едет хорошо, если не считать пьяных попутчиков, которые уже называли Салауддина кунаком, век бы ему таких друзей в этой жизни не видеть, а в той не встречаться!

И все-таки он был прав: дороги без неприятностей не бывает.

В тамбуре его остановили два милицейских сержанта в серых несвежих рубашках и, дыша на Салауддина водочным перегаром, потребовали у него документы. Один из милиционеров был нахрапист, невысок и постоянно вытирал ладонью реденькие рыжие усы, словно к ним что-то прилипло. На задержанного Салауддина он смотрел с радостным удивлением, словно умирал от скуки и неожиданно нашел себе развлечение. Второй милиционер был высок, худ и черняв. На правом бицепсе — там, где кончался короткий рукав серой рубашки, — синела округлая татуировка, разглядывать которую Салауддин посчитал неприличным.

Баймиров неторопливо расстегнул нагрудный карман, достал паспорт и отдал его старшему милиционеру, чье старшинство определил по нетерпеливой и бесцеремонной нахрапистости.

— Нохча, — сказал милиционер, посмотрев вторую страницу паспорта — К своим возвращается!

— Вайнах, — поправил его Салауддин. — В Царицынской области живу.

— А по мне — вы все на одну харю! — сказал второй милиционер с неожиданной ненавистью. — Я бы вас, падл, всех к одной стенке поставил!

Салауддин промолчал.

Милицейская ненависть обжигала.

— Значит так, — сказал старший, задумчиво похлопывая паспортом по раскрытой ладони. — Деньги есть?

— Как без денег? Немного есть, — осторожно сказал Салауддин.

— Гони косую, — сказал милиционер, для убедительности тыча в живот Салауддина стволом кургузого, но оттого не менее опасного автомата. — Гони, козел, если не хочешь, чтобы мы тебя на ближайшей станции высадили!

Взглянув в его мутные возбужденные

Вернувшись в купе, он забрался на свою полку и лег.

Не то чтобы ему было жалко денег, хотя и их Салауддин лучше бы отправил в Москву детям, но плохо было на душе у Баймирова. Нельзя так поступать, не по закону поступали милиционеры, в Царицыне милиционеры никогда с него не брали деньги, хотя и видели, что он вайнах. Хотя, с другой стороны, все дело, наверное, в том, что ближе к войне люди становятся злее и бесцеремоннее. И нечестнее.

Придя к такому заключению, Салауддин перевернулся на спину и стал смотреть на тусклый огонек светильника, помаргивающий в такт перестуку колес.

На нижних полках слышалась возня, позвякивание стаканов и пьяное бормотание будущих горных орлов президента Дудаева.

— Бля буду, — доказывал татарин Азамат. — Я на стрельбище все упражнения на «отлично» выбивал. Меня точно к этим самым «белым колготкам» отрядят. Ну, значит, и будем сочетать приятное с полезным...

Странное дело, но после встречи с жадными милиционерами разговор двух наемников внизу Салауддин воспринимал без прежнего раздражения.

И еще он немножечко жалел, что не воспользовался предложением зеленокожего. Как он там говорил: всего полчаса лету?

9

Гудермес показался Салауддину Баймирову похожим на свалку, которую начали приводить в порядок. Среди полуразрушенных зданий лежали кучи битого кирпича, перемешанного с каким-то невообразимым тряпьем. Сломанные и лишенные ветвей деревья сухими клыками смотрели в пасмурное небо, а среди этой разрухи рядом с вокзалом, в котором не было ни одного целого стекла, и широкие окна были заделаны фанерой и грязным картоном от разорванных ящиков, шевелилась многоголосая и разноцветная толпа. В толпе продавали все. Несколько раз Салауддину по ошибке предлагали русских солдат, за которых можно получить неплохой выкуп. Салауддин отрицательно качал головой и старался быть невозмутимым. Ио как можно оставаться невозмутимым там, где детское сухое питание — на вес золота, а людьми торгуют, словно скотом?

Салауддин даже обрадовался, когда протолкнулся сквозь толпу и оказался среди таких же полуразрушенных, но хотя бы пустынных домов. Около одного дома, который казался разрушенным менее других, стояли два бронетранспортера с круглыми башенками наверху, из прорезей выглядывали не то большие пулеметы, не то маленькие пушки. На подъезде дома колыхался бело-сине-красный флаг, около подъезда стояли несколько странно одетых, но вооруженных людей. У некоторых головы повязаны черными платками, кто-то в камуфляжных штанах и милицейской рубашке, другие и этих специфически служебных предметов одежды не имели, а своими спортивными костюмами с нашитыми на куртки погонами напоминали спортсменов, которых неожиданно призвали в армию, но обмундирование приказали приобрести за свой счет.

Лица у всех были явно кавказскими, и Салауддина это успокаивало и одновременно тревожило. Про боевиков он в Царицыне слышал, но то, что в Гудермесе, занятом русскими, они так спокойно будут расхаживать по улицам, Салауддин даже не предполагал.

Странно одетые люди оказались чеченской милицией.

Один из них, в спортивном костюме с погонами лейтенанта на широких плечах, дотошно проверил документы Баймирова и удивленно уставился на него:

— Дорогой, каким тебя ветром сюда занесло? Что ты делаешь так далеко от жены и дома?

Узнав о цели визита Салауддина, лейтенант помрачнел и покачал головой.

— Не знаю, что тебе и посоветовать. Бои там были недавно. Федералы Арби Бараева ловили. Арби они не поймали, но, сам понимаешь, гуся щиплют, пух и перья в разные стороны летят.

Это Салауддин понимал, даже слишком хорошо понимал.

— Автобусы у нас не ходят, — наставительно сказал лейтенант. — В попутные машины садиться не рекомендую. Сам понимаешь, тут такое дело, не знаешь, к кому сядешь. А главное — вылезешь ли обратно или на горной дороге выбросят.

— Доберусь, — сказал Баймиров, забрал назад паспорт и бережно спрятал его в карман рубашки, аккуратно застегнув пуговицу на клапане.

— Один не болтайся, — сказал лейтенант. — Иди с людьми. Здесь многие с базара возвращаются. И по городу зря не броди. В лагерь заберут.

Салауддин лейтенанта в спортивном костюме послушал, но это его не спасло.

В тот же день он попал в облаву.

— Понаехало козлов! — зло сказал армейский капитан, небрежно просмотрев документы Баймирова. — К отцу он едет! В спину нас стрелять он приехал! Господи, когда все это дерьмо кончится? Мне на эти рожи уже смотреть тошно!

Вообще-то это был довольно вольный перевод капитанских слов. Действительную его речь, в которой нецензурных слов было вдвое больше обычных, Салауддин постеснялся бы воспроизвести, несмотря на то, что жил он в селе, а там нецензурный оборот был обыденным, как бутылка водки к обеду, и использовался обычно для связки слов и придания фразе красоты и крепости.

— А этого куда? — спросил небритый и загорелый солдатик в бронежилете, перетянутый «лифчиком» с оттопыривающимися карманами. Был бы солдатик без формы, его легко бы можно было принять за местного жителя с естественно вытекающими из этого негативными последствиями.

— На фильтрацию, — сказал капитан.

И Салауддин Баймиров поехал в лагерь, где путем регулярного взбалтывания задержанных масс контрразведка и оперативники милиции выделяли и отсеивали вредные примеси, которые мешали миру воцариться в республике.

10

Первые дни Салауддин наблюдал и приглядывался.

О том, что произошло с ним, он старался думать без особого раздражения. Понятное дело, люди к миру стремились, с бандитами боролись. А когда рубят лес, то всегда летят щепки. Вот он, Салауддин, такой щепкой и оказался. В конце концов, голодом не морят, палками не бьют, выслушали его, записали все, проверят и отпустят.

Размещался лагерь в когда-то колхозной, а теперь независимой кошаре, которая теперь оказалась свободной от баранов. Впрочем, свободна ли?

Баранов, по наблюдению Салауддина, и в лагере хватало, а охраняли этих баранов не сторожевые псы, а самые настоящие волки. Из числа случайных людей в лагере было несколько настоящих террористов, которые держались обособленно и ночами вели разговоры о свободной Ичкерии. Салауддин их не понимал: как это, разговаривать о свободе за колючей проволокой? За колючей проволокой о свободе полагается только мечтать.

Лагерное начальство старательно делало вид, что никаких террористов у них нет, одни заблудшие души.

Этого Салауддин тоже не понимал, пока не объяснили ему, что лагерному начальству за то и

Зато стукачи по лагерю ходили не скрываясь и ко всем лезли с разговорами по душам. Нет, Салауддин и их не осуждал, каждый в жизни устраивается, как может. И делает то, что может. Бедные люди, их даже жалеть надо было — сколько лет на земле прожили, а только и научились вещам, за которые, как Салауддин еще по школе помнил, морду били с детства и дразнили такими словами, что легче было удавиться, чем продолжать доносить.

Один такой и пристроился к Салауддину.

И так он был бескорыстен и ласков, так щедро делился с Салауддином колбасой, которую ему привозили родственники, что Баймирову захотелось в ответ сделать что-то приятное человеку. И он рассказал товарищу по неволе о контейнере с гранатометами «Муха», которые его двоюродный брат Шахрат однажды темной ночью привез к нему на точку. Салауддин даже нарисовал ему подробный план, где этот контейнер зарыт, и сказал, на какой глубине.

Через неделю по косым взглядам избегающего его товарища и по уважительным взглядам оперативников Салауддин понял, что сообщение его досконально проверено. Это значило, что проблема, которая так мучила его в последние дни, благополучно решена — яма для нового отхожего места выкопана, а уж найти плотника, чтобы тот сколотил необходимый деревянный «скворечник», Эльза обязательно сумеет. И даже тот факт, что бывший товарищ перестал угощать его колбасой и давать сахар для чая, не слишком Салауддина огорчал.

Время от времени за задержанными в лагерь приезжали родственники. Глядя, как они радостно целуются и обнимают спавших на одном с ним настиле, Салауддин радовался за людей и одновременно чувствовал себя сиротой.

Вскоре ему уже стало казаться, что он будет сидеть в этом лагере вечно, и он пожалел, что барак не тюрьма. Любому понятно, что зимой будет дуть изо всех щелей, а в ненастные дни придется искать место, куда дождь не попадает.

Он даже обратился с заявлением к начальству, чтобы позволили ему бесплатно перекрыть крышу, и, разумеется, получил отказ. В чем причина, Салауддин не знал — может, у начальства необходимых стройматериалов не было под рукой, а, скорее всего, не хотело начальство давать в руки потенциальному бандиту холодное оружие, даже если таковым являлся всего-навсего плотницкий топор.

В середине августа в барак зашел молодой сержант, значительно оглядел замолчавших боевиков, которые до его прихода яростно спорили о том, кто выиграет в ближайшую субботу — владикавказская «Алания» или московское «Торпедо», — и объявил:

— Баймиров! На выход! — сделав паузу, ободряюще добавил: — С вещами!

И Салауддин понял, что за ним тоже кто-то приехал.

А приехал за ним отец, который не дождался Салауддина, и потому умирать пока раздумал. Ему очень хотелось поговорить с сыном перед смертью, и он бросил все свои дела, отправившись в опасный путь на стареньких «Жигулях», хотя цены на бензин в Ичкерии стояли ого-го какие, а своей пробки в общей трубе у старого Шакро не было, она ему не полагалась, как и личный кустарный мини-завод по переработке нефти, каких в любом ауле насчитывалось порой немало.

— Ну, какой он боевик? — сказал Шакро стоявшему рядом подполковнику. — Ты на его руки посмотри!

Подполковник на руки Салауддина смотреть не стал, знал, что, кроме мозолей, ничего не увидит. Он только покивал доброжелательно, взял из рук Шакро небольшой сверточек и, подкидывая его на ладони, сказал:

— Он у тебя не боевик, отец! Он у тебя Хазанов!

11

Салауддину в родительском доме было тоскливо.

Собственно, жизнь в доме родителей ничем не отличалась от домашних забот самого Салауддина, те же нехитрые крестьянские хлопоты и беспокойства, только здесь беспокоились обо всем другие, а Салауддин был вроде гостя, которому в работе не отказывали, но и лишним не нагружали.

Отец, как оказалось, и не думал умирать. Крепок он был, несмотря на годы. Просто соскучился. Да и жизнь какая пошла? Сегодня в ауле боевики раны лечат, через два дня федеральные войска на бэтээрах заезжают, плетни сносят— ушедших в «зеленку» боевиков ищут. И все пьют, а в пьяном виде стреляют из того, что под руку подвернется. Тут и попрощаться не грех, сегодня живем, а завтра отчет Аллаху в своих делах даем, мост Сират на прочность испытываем.

Но сейчас аул жил своей жизнью, как жил он сотни лет, еще до сталинской депортации и перестройки. И жил бы так еще тысячу, не начнись эта самая война за свободу и независимость, после которой, как это обычно бывает, независимыми и свободными становятся только убитые, а живые все так же зависят друг от друга и не свободны от своих обязательств перед миром, ибо Аллах накладывает их на каждого, кто однажды был рожден под этим солнцем в счастливый или несчастливый час.

Вечер был спокоен и тих, и Салауддин решил немного прогуляться.

Война войной, а человеческая душа тоже отдыха требует. Тем более что в горах у аула тоже было спокойно. Боевики ушли, зачистка кончилась, теперь главное, чтобы на растяжку никто из жителей, особенно детворы, не наткнулся.

У подножья горы, там, где журчал родник, помигивала бортовыми огнями небольшая летающая тарелка.

Салауддин знал, что увидит ее здесь. Удивляло, правда, что пришелец в таком месте и совсем без опаски сидит, но, рассудив немного, Салауддин понял, что, наверное, тот, кто летает меж звезд, хорошо знает, как ему себя вести на земле. А зачем они здесь летали, Салауддин уже знал. Окажись его родственник в плену, Баймиров и сам все продал бы, но родственника выкупил.

— Салам! — сказал Салауддин. — Давно ждешь?

— Салауддин! — обрадовался зеленокожий пришелец. — Тебя мне ваш Аллах послал! Помоги, ради него! Что делать?

Видно было, что товарища своего пришельцы так и не выручили. Потому и нуждались в помощи Салауддина.

— Какой дом? — глухо вздохнув, спросил Баймиров.

Зеленокожий знакомый коротенькой трехпалой ручкой указал на дом его отца.

— Где сидит, знаешь? — спросил Салауддин больше для порядка.

Пришелец, конечно, не знал. Что с него взять, с небесного жителя? Где пленнику сидеть? В яме он, конечно, сидел, и Салауддин даже догадывался, где эта яма вырыта.

— Жди, — сказал он пришельцу и пошел в дом к отцу.

Отец сидел у сарая и точил косу. Не то чтобы он траву косить собирался, просто крестьянское дело порядка требует, зачем в доме ржавая тупая коса?

— Отец, — спросил Салауддин. — У тебя

Старый Шакро глянул исподлобья, сделал вид, что добросовестно вспоминает, потом махнул рукой:

— Разве это пленник, сынок? Совсем-совсем бестолковый. И бесполезный, клянусь бородой пророка. Бараев был, оставил. Вдруг, говорит, повезет тебе, Шакро, и у этой зеленой морды родственники найдутся! Мы, говорит, резали его немножко, чтобы хоть выяснить, из какой он страны. Не признается, дурак! Правду бы сказал, может, давно бы дома был. Вот, кормлю только. Одни расходы, а дохода совсем никакого нет.

— И не будет, — сказал Салауддин, — Он ведь не с нашей планеты, отец. У них и денег таких нет, чтобы среди нас хождение имели.

Старый Шакро покачал головой.

— Я и смотрю, — после некоторого молчания сказал он. — Негров знаю, сам их видел, арабов здесь тоже хватает, китайцы желтые, индийцы смуглые, говорят, красные люди тоже бывают. А вот где живут зеленые, сколько ни вспоминал, так и не вспомнил.

— Я его заберу, отец, — твердо сказал Салауддин. — Там за ним уже прилетели.

Старый Шакро еще немного подумал, сдвинул папаху на затылок, вытер пот. По хитрым глазам старика было видно, что жалко ему пленника просто так отпускать, зря он, что ли, на этого зеленокожего столько козьего сыра и овощей извел? Но как он ни прикидывал, не придумывалось, что ему с родственников пленного взять, да и боязно старику стало:  про пришельцев в газетах было только нехорошее, а вдруг пленник умрет, и с другой планеты кровники явятся?

— Забирай, — махнул Шакро рукой. — Ты в России долго живешь, ты лучше меня знаешь, что в этих случаях надо делать. Зачем мне кровники с неба?

— Яму у старого дуба вырыл? — спросил Салауддин.

— Где же еще, — сказал Шакро и снова принялся методично отбивать косу. Словно четки перебирал.

12

Яму Салауддин нашел сразу.

Это федералам надо было ее два дня искать. У горцев свои хитрости, в суровом краю живут, жизнь сама сноровке учит.

Подняв решетку, Салауддин с сомнением посмотрел вниз. Пахло землей. Еще пахло грязным человеком, который лишен свободы, а потому вынужден испражняться под себя.

— Есть кто живой? — спросил он.

В яме молчали.

Салауддин выругался вслух. Лезть в яму ему не хотелось, уж больно неуютно становилось, стоило только представить, что решетка вдруг закроет яму и сделает звездное небо клетчатым и далеким. Подумав, он все-таки полез.

Спичка на мгновение осветила тесное черное нутро ямы.

Зелененький лежал в куче тряпья у стены. На первый взгляд, он казался мертвым, но грудь вдруг судорожно приподнялась и опала, словно пришелец попытался заглотить воздух и подавился им. Салауддин покачал головой и наклонился, беря пришельца на руки. Тот был маленьким и безвесным, точно кукла, которую Салауддин купил в Царицыне на девятилетие младшей дочери.

Взобравшись на ступеньки, Салауддин положил ношу на краю ямы и совсем уж собрался вылезти наружу, но в это время у другой стены ямы кто-то зашевелился, и ломкий молодой голос спросил:

— Есть принесли?

— Ты кто? — спросил Салауддин.

— Миша... — сказал пленник и, подумав, добавил: — Романов!

— Откуда ты?

— Меня в плен взяли, — сказал невидимый Миша Романов. — Служил я здесь. А родом я с Царицынской области, в поселке Степана Разина мы живем.

В поселке Степана Разина! Салауддина прямо обожгло. Знал он Романовых со Степана Разина — и Веру Матвеевну знал, и мужа ее, плотника Анатолия, и их старшего сына Мишку не раз видел.

Он снова зажег спичку. Спичка выхватила из темноты бледное худое лицо и блестящие глаза, в которых отражался огонь.

— Ходить можешь? — спросил Салауддин.

— Могу, — сказал пленник и заплакал.

Аллах свидетель, если бы не этот плач и если бы Салауддин не знал родителей сидящего в яме солдата, он, вероятно, поступил бы иначе. Но, увидев эти блестящие от голода и страха глаза, Баймиров уже не колебался.

— Лезь за мной, — сказал он, поворачиваясь к лестнице.

Выбравшись из ямы, он подождал, пока это сделает пленник. Мишка Романов был невысоким, тщедушным и больше напоминал подростка, чем возмужавшего парня. Такому ли служить и армии, а тем более воевать?

Салауддин покачал головой и наклонился, чтобы поднять с земли постанывающего пришельца.

— Вы кто? — спросил Романов.

— Посланец Аллаха, — грубовато сказал Салауддин, — Иди за мной.

Увидев Салауддина с ношей, пришелец, что ждал его у летающей тарелки, засуетился, побежал навстречу, тревожно заглянул в неподвижное посеревшее лицо земляка.

Салауддин занес его в открытый люк. Хозяин летающей тарелки что-то запищал на своем языке, из глубины аппарата выкатился прозрачный цилиндр на колесах, куда освобожденного пленника и положили. Цилиндр укатил по коридору.

— Спасибо! — сказал пришелец. — На каких условиях ты его освободил, Салауддин?

На каких условиях... Баймиров подумал немного.

— Там еще один, — сказал он. — Подбросить его надо. Домой. Земляк мой, недалеко от моей точки живет. Тебе ведь по пути будет?

— Мы не имеем права, — испугался пришелец. — Инструкции, Салауддин.

— Убьют его здесь, — глухо сказал Баймиров.

— Не проси, — сказал пришелец. — Ты просто не представляешь, что со мной за это сделают.

— Зачем так говоришь? — сказал Салауддин. — Ты плохо говоришь. Когда ты о свободе говорил, я тебе верил. Какая же у вас свобода? Какая, если людей вам спасать нельзя?

— Людей спасать можно, — сказал пришелец. — Разглашать свое присутствие на Земле нельзя. Он же рассказывать будет, кто его отсюда вывез.

— Что ты говоришь? — снова сказал Баймиров. — Кто ему поверит? Он же мальчик совсем. Вот мои условия, дорогой. Я вашего спас, ты нашего спасешь. Так?

Зеленокожий медленно мигал огромными глазами, и нельзя было понять, о чем он думает. Глаза у пришельца были красивые, как у барана, — темно-коричневые, влажные и немного навыкате.

— Ладно, — сказал пришелец. — Бывают же непредвиденные обстоятельства.

От слов его Салауддин немного повеселел. Даже на сердце стало легче, как это всегда бывает при виде хороших поступков других людей. И не было никакой разницы в цвете кожи. Хороший человек в любом обличии человеком останется, даже если он с другой звезды и обличьем на Иблиса похож.

— Эй, — сказал Салауддин, высовываясь в люк. — Ходи сюда. Миша!

Недавний пленник потрясенно стоял около летающей тарелки, щупая ее гладкую поверхность руками и заглядывая

— С ума сойти, — бормотал он. — Летающая тарелка! С ума сойти!

— Потом сходить будешь, — строго сказал Салауддин. — Некогда сейчас. Я тебе сказал — лезь сюда.

Пленник проворно забрался в люк. Ноздри плоского носа пришельца нервно затрепетали. Салауддин его понимал. У пришельца на его летающей тарелке все было в порядке, все разложено по своим местам, запах стоял специфический, и немного металлом отдавало, а тут к нему забрался чужой человек, и был этот человек грязен до умопомрачения и вонюч, как сто весенних облезших шакалов.

— Ох, снимут меня с патруля, — с тоской сказал пришелец. — Но ты не думай, я его довезу. Все будет в порядке.

Салауддину и самому хотелось верить, что у пришельцев все, как у хороших людей: если дал слово, то сдержит его обязательно, пусть даже во вред себе.

Поэтому прощаться он не стал, и говорить Мише Романову, кто его спас, он тоже не стал — стыдно было. Он просто постоял в тени дубов, глядя, как летающая тарелка медленно отрывается от земли и, покачиваясь, начинает вращаться, а когда она исчезла в помигивающей высоте, пошел, не торопясь, к отцовскому дому.

Он не сомневался, что отец будет недоволен — отдал он одного, не двух, а Салауддин отпустил и солдатика. Но в глубине души Салауддин был уверен, что отец его поймет. Обязательно поймет, ведь сам он всю жизнь учил сыновей, что главное для человека — это быть свободным. Но если так, то свобода — прежде всего — это еще и обязательства перед другими людьми. Нельзя быть свободным самому и в то же время держать людей в ямах. В этом Салауддин был твердо убежден, за это он с легкостью мог пойти на смерть, а если потребуется, даже в тюрьму.

13

Неприятности, хотя их и ждешь, всегда оказываются неожиданными. Старый Шакро покрутил лысой головой, поворчал что-то невнятное себе под нос, но спорить с сыном не стал. Только сказал, глядя в сторону:

— Мальчика ты зря отпустил. Мальчик не мой был. Арби его просил подержать.

— Нельзя людей в яме держать, — сказал Салауддин. — Если человек воюет за свою свободу, как он может отказывать в свободе другим?

— Этот солдатик тоже пришел сюда не куклы детям мастерить, — сказал отец. — Арби его звал? Я его звал? Кто его звал? А он, между прочим, сам сюда на танке приехал и, между прочим, с автоматом в руках, Зачем он приехал на танке?

— Он не сам приехал, — возразил Салауддин. — Его послали. А зачем стрелять начали? Зачем старой жизнью жить стали? Русских прогнали, разве плохо было при них? Дети в школу ходили, институты в Грозном были. А теперь где школа? Нет школы, сожгли.

— Русские и сожгли, — упрямо и непримиримо сказал отец. — Выстрелили из танка и сожгли. А старых порядков ты не трогай. Этими порядками предки жили, а при гяурах что? Девки ноги голые показывать стали? Если вышла замуж, то прячь красоту для мужа, не ходи напоказ, чтобы все на тебя смотрели. Ты дочек сюда почему не привозишь? Боишься, люди увидят, что они у тебя совсем русскими стали. Время придет замуж отдавать, где ты им женихов найдешь? За гяуров отдашь?

— Кого полюбят, за того и отдам, — неуверенно сказал Салауддин, зная, что слова эти отцу не понравятся. — Ты мне скажи, тебе эта война нужна? Ты себя без нее свободным не чувствовал?

— Большие люди решили, — сказал отец, подслеповато помаргивая, и Салауддин впервые обратил внимание на то, какие у отца морщинистые и дрожащие руки. — Большие люди сказали, что свобода нужна. Кто мы такие, чтобы спорить с большими людьми? Пусть гяуры живут у себя, а мы будем жить у себя. Пусть они живут по своим законам, а мы будем жить по своим. Арби — большой человек, он знает, что надо делать.

— Богатства они хотят, а не свободы, — сказал Салауддин. — Я вчера к Шамаевым зашел. У них компьютер работает, сидят, на машинке доллары печатают. Разве так можно?

— Хорошая машинка, — возбужденно сказал отец и пожевал сухие губы. — И доллары выходят хорошие, их даже на базаре в Гудермесе берут. И гяуры берут. Ее из Грозного привезли. Хорошая машинка. Мы вот потомки Шамиля, а такой машинки у нас нет. А они обдирщики, из века в век обдирщиками были, а машинку завели — сразу власть в ауле забирать стали. Все в дом тянут. Много уже купили. Два холодильника купили, печку электрическую. Но все равно у них никто не живет, Арби знает, чей род выше, он к обдирщикам и не заходит.

Разговор перешел на Шамаевых, потом на доллары, потом заговорили о ценах на продукты, и отец согласился, что при советской власти было все-таки лучше. Пусть Сталин их всех в войну и обидел, но потом ведь разрешили возвращаться на родные земли. И цены на продукты стояли низкие, два мешка комбикорма для птицы можно было взять у колхозного кладовщика за бутылку водки, теперь и цен таких нет, все стало на вес золота.

Салауддин обрадовался смене разговора и полагал, что вопрос с пленными завершен. Но это ему только казалось. Неприятности начались именно тогда, когда он посчитал, что они уже кончились.

Дня через два после отлета летающей тарелки Салауддин вернулся с луга на арбе, нагруженной сеном. Около дома отца стояли двое бородачей в пятнистой военной одежде и держали подмышками автоматы. Были они черными от горного солнца и лениво наблюдали, как Салауддин отпирает ворота и загоняет арбу во двор.

У крыльца было несколько таких же бородачей, некоторые с грязными марлевыми повязками. Рядом с крыльцом лежала груда пропитавшихся кровью бинтов, а под навесом у сарая кто-то постанывал.

У колодца сидел негр.

Сверкая белыми зубами, негр разбирал пулемет. Разноцветными промасленными тряпками негр чистил свое оружие.

Салауддин распряг быков, загнал их в стойло и неторопливо поднялся в дом.

Отец беседовал с невысоким чернобородым молодым военным, который посмотрел на Салауддина в ожидании приветствия, но сам на это приветствие не ответил.

— Это мой

14

Каждый понимает свободу и независимость по-своему.

Идеальна, конечно, ситуация, когда у тебя много денег, а, значит, и свободного времени. И это время ты тратишь на удовольствия, которыми так бедна наша жизнь. Арби Бараев очень хотел быть богатым человеком именно потому, что богатство гарантировало свободу и независимость его самого. Хотелось всего и сразу.

Поэтому, когда горный беркут Джохар Дудаев провозгласил курс на независимость маленькой, но очень гордой Ичкерии, Арби сразу догадался, что пришло его время. Он был неглупым человеком и понимал, что маленькая республика, которая лежит почти в самом центре России, независимой быть не может, никто ей этого не позволит. Но Арби понимал, что жизнь подобна илистому дну пруда, всякое волнение поднимает в застоявшейся воде мутную взвесь, в которой умным и проворным людям, вроде него, легче ловить разную рыбу. К тому же поначалу Москва была далеко и вмешиваться в ход событий не спешила. Некоторое время можно было побыть первым человеком в провинции, раз уж не получилось в столице. Впрочем, наука география гласит, что у каждой провинции имеется своя столица. В горах такой столицей был Грозный.

Для того чтобы быть первым, нужна власть, а власть во все времена давала сила. Именно поэтому Арби стал полевым командиром и собрал под свои знамена самых разнообразных людей — от наивных романтиков, веривших в свободную Ичкерию, до битых жизнью и законом людей, которые хотели хорошо поживиться и знали, что лучше всего это получается в стае.

Жизнь, как и судьба, поворачивается к людям разными гранями. Если в начале благословенных девяностых годов она располагалась к Арби Бараеву исключительно лицом, то сейчас, судя по тому, чем она повернулась к полевому командиру, пришло время неудач.

Уже привыкший к роскошным лимузинам, к хорошей квартире в центре Грозного, которая ранее принадлежала какому-то советскому генералу, познавший вкус хорошей еды и прелесть молодых симпатичных женщин, Арби сидел в крестьянском доме и ел простую грубую пищу, которую едят лишь те, кто никогда в жизни не пробовал марочных коллекционных коньяков и блюд, приготовленных мастерами кулинарного дела.

Подобный финт фортуны хорошего настроения Арби не прибавлял. Он и его люди походили на стаю уставших волков, которых обложили бесконечными красными флажками охотники. Федералы шли за ними по пятам, и в коротких, но яростных стычках Арби Бараев терял самое ценное, что давало ему власть, — людей. Без отряда он уже не мыслил себя, да, если говорить по совести, вряд ли что-нибудь представлял.

Хмуро оглядев Салауддина, Арби отвернулся и нахмурился.

— Зачем ты отпустил моего пленника? — не глядя на Салауддина, спросил Бараев.

— Нельзя держать человека в яме, — сказал Салауддин. — Нельзя лишать человека свободы. Лучше убей его, если не можешь иначе.

— Зачем ты лезешь не в свое дело? — спросил полевой командир. — Хорошо, ты отпустил зеленого. Может, он и в самом деле с других планет, я видел американские фильмы. Зеленого я подарил твоему отцу. Но второй был моим пленником, и только я мог распоряжаться его судьбой. Зачем ты полез не в свое дело? Разве ты не знаешь, сколько стоит война? Разве ты не знаешь, что для нее нужны деньги. Я должен покупать у неверных оружие и боеприпасы, чтобы снабжать своих людей. Ты понимаешь, что обокрал меня?

Это Салауддин понимал.

Если ты берешь у соседа в долг стельную ярку, то не обязательно возвращать ему весь приплод. Но за ярку ты должен заплатить обязательно.

Поэтому Салауддин только кивнул.

— Что мне с тобой делать? — с ленивой задумчивостью спросил Бараев и хмуро посмотрел в глаза Баймирову. — Что я с тобой должен сделать?

— Арби! — встревожено и быстро сказал старый Баймиров. — Ты у меня в доме!

— Я помню, — хмуро отрезал Бараев. — Иначе бы я разговаривал с этим глупцом совсем по-другому. Посмотри на него, Шакро, он ведь почти стал гяуром. Он забыл горские обычаи. Его дочери бегают голоногими, его сыновья не хотят умирать во имя Аллаха, им чужда наша священная борьба. Посмотри и скажи Шакро, кем стал твой сын?

— Я готов тебе отдать долг сына, — севшим голосом пообещал старый Баймиров.

Арби лениво отмахнулся от его слов.

— Что он должен мне? Что он должен мне в сравнении с его долгом Аллаху? Он перестал быть правоверным, Шакро. Еще немного — и он станет молиться христианскому богу. Смотри, он уже ходит без бороды!

— Я — мужчина, — твердо сказал Салауддин. — Не трогай отца, я сам готов ответить за свой долг.

— Убить тебя? — размышлял гость. — Я не могу, я в доме твоего отца. Плох тот гость, который на доброе слово ответит злобным плевком. Пожалуй, я прощу тебя. Но простит ли тебя Аллах? Однако ты можешь загладить вину. Для этого тебе надо доказать, что ты мужчина.

Ногой Бараев толкнул по направлению к Салауддину стоявший у стола автомат. Оружие загремело по полу.

— Бери, — сказал он. — Долги надо платить. С сегодняшнего дня и до самой смерти ты у меня в отряде.

— Пока не отдам долг, — сказал Салауддин и взял автомат за брезентовый ремень.

Полевой командир засмеялся.

— Здесь я старший, — сказал он. — Хорошо уясни это, Салауддин. Выше меня у тебя только твой отец и Аллах. Ты уйдешь только тогда, когда отправишься к Аллаху, чтобы дать ему отчет о своих делах. Или я не прав, Шакро?

— Ты прав, — взволнованно сказал отец Салауддина. — Ты прав. Если идет джихад, то кто-то из Баймировых должен стать воином Аллаха. Пусть им станет Салауддин, раз его старшие братья не дожили до этого гордого дня.

15

История о замороченных людях не нова.

Лозунги и долги — вот на чем держатся войны.

Как часто мы идем в бой за свободу, совсем не понимая, что это свобода для других. Сам ты просто отбрасываешь свои прежние обязанности, чтобы взвалить на себя новые, чаще всего еще более неподъемные, нежели прежние. Особенно если в бой тебя ведут долги перед лозунгами.

Федеральные войска теснили боевиков. Теперь уже было не до отдыха в аулах. Огрызаясь огнем, отряд Бараева пробивался к грузинской границе, за которой Арби рассчитывал найти отдых.

Салауддин научился стоять в карауле, ставить растяжки на горных тропах за отступающим отрядом, стараясь не

В один из редких пасмурных дней, когда они отдыхали в зарослях карагача, к Салауддину приблизился один из бородачей.

— Привет, — сказал он. — Не узнаешь? Ромка я, помнишь, в поезде ехали?

Салауддин внимательно вгляделся, узнал в похудевшем бородаче попутчика и скупо улыбнулся:

— А где Азамат? — спросил он.

— Кокнули Азамата, — сказал Роман, присаживаясь рядом на корточки. — Под Ведено еще.

— Солдаты?

— Кой хрен солдаты! — махнул рукой русский. — Басаевцы. Загудели тогда нормально, пошли добавить, да с басаевскими сцепились из-за какой-то херни. Слово за слово, потом за ножи схватились... Азамат и пикнуть не успел. Правда, мы им тоже клыки показали, этим «горным волкам». Двух хохлов пришили и латыша так порезали, что он на следующий день в больнице коньки отбросил. Ты-то как здесь оказался? К отцу еду! — передразнил он Салауддина. — Бараев тебе отец?

Воровато оглянувшись и убедившись, что их не подслушивают, негромко сказал:

— Ладно, я, мудак, за бабками сюда поперся. Тебе что на твоей точке не сиделось? Сыт, пьян, баба с детьми под боком... Деньги... — он тоскливо вздохнул. — Какие деньги? Бараев мне уже половину своей Ичкерии должен. Зачем ты с нами пошел, старик?

Действительно, зачем?

Долг, долг перед Бараевым и глупая мужская гордость загнали Салауддина в эту ловушку. Входов в нее было много, очень много, а выходов вообще не оказалось. Да если бы выходы и оказались, то куда идти? По крестьянской своей основательности и житейской неопытности, Салауддин полагал, что на каждого боевика из отряда Бараева уже объявлен федеральный розыск, и фотографии этих боевиков показывают по телевизору. Он представил, как Эльза и дети увидят эту фотографию, и заскрипел зубами.

А начальник районной милиции, прочитав бумаги на Салауддина Баймирова, вскочит в возбуждении и закричит: «Я же говорил! Говорил!» Хотя на деле он ничего не говорил, а только пил водку и выбирал из котла куски попостнее.

В самом деле — зачем?

Салауддин научился стрелять, хотя и не старался особенно целиться по появляющимся между деревьями фигуркам. Он научился неделями питаться корой деревьев и травой, есть вонючее мясо линяющих шакалов. Во имя чего?

Во имя свободы?

Но Салауддин не чувствовал себя более свободным, чем когда жил на чабанской точке. Там он ощущал себя свободным и независимым, а здесь он казался себе рабом, загнанным волком он себя чувствовал, животным, бегущим по кругу, пока не кончатся силы.

И все это делалось для того, чтобы вожак стаи, загрызший немало уже собак, оставался на свободе, чтобы он копил силы, и вновь нападал на отары, и проливал кровь. Как всякий скотовод, Салауддин не любил волков и уважал собак. По крайней мере, те знали, кого они охраняют и за что получают свои кости.

Роман назвал его стариком, а какой же он был старик? Сорок с хвостиком ему исполнилось, время первой мудрости не наступило. Заглянув в воду родника, Салауддин увидел в колеблющемся зеркале седобородого немолодого мужчину с серебристыми висками и смертельно усталыми глазами. Губы коснулись ледяной воды, и вода замутилась.

Салауддин увидел на мгновение маленького мальчика, обнимающего за шею маленького козленка, перевел взгляд и увидел на своем поясе фамильный кинжал, который нацепил на него перед походом отец, и понял, что стариками становятся не тогда, когда приходит возраст старости, а тогда, когда теряются цели.

В эту ночь он заступал в наряд — сторожить смертельно уставшее воинство Бараева.

Стоял сентябрь.

На склонах узловатых гор краснел поспевший кизил. Где-то неподалеку грызлись шакалы, потом они помирились, затявкали, мелькая в темной, постепенно сливающейся с сумраком листве желтыми огоньками глаз, и, наконец, послышался их нестройный хохот, к которому Салауддин никак не мог привыкнуть.

В почерневшем небе высыпали яркие звезды. Салауддин смотрел на звезды и вспоминал зеленокожего чаехлеба — как он там, вылечил ли своего товарища, благополучно ли доставил к поселку Степана Разина кавказского пленника Мишу Романова? Захотелось узнать, что делает Эльза и дочки, приехали ли ребята, и удачной ли была их поездка в Москву. Приятно тревожило то, что Эльза ела рыбу и украдкой лизала соль. Мысли эти размягчали, и совсем не хотелось касаться холодного тела автомата, лежащего на траве.

Он так долго и упорно думал о семье, что совсем не удивился, когда рядом мелькнули знакомые огоньки, совсем не похожие на светящиеся глаза шакалов.

— Привет, — сказал пришелец.

— Привет, — сказал Салауддин.

— Собирайся, — пришелец поманил его рукой. — Семья ждет. Эльза плачет, дочери спрашивают, когда ты приедешь. Летим, Салауддин?

— Не могу. — Салауддин сглотнул горчащий комок. — Как они там?

— Все нормально, — сказал пришелец. — Девочки пошли в школу, парни поступили в институт. Дочка у тебя скоро родится, Эльза ее Мариной решила назвать. Чего ты стоишь? Летим!

— Не могу, — снова сказал Салауддин, хотя и сам не мог понять, что его удерживает здесь. Страх? Ответственность перед доверившимися ему людьми, которые сейчас спят в зарослях карагача и кизила, постанывая, бредя и вспоминая родной дом? Слово, которое он дал Бараеву?

— Ты говорил о планете, — посмотрел на пришельца Салауддин,— Можешь отправить туда всю мою семью?

— Всю семью не могу, — с сожалением сказал зеленый человечек.— Эта планета — обитель отчаявшихся. А твоя жена счастлива, хоть и ждет тебя, твои сыновья учатся в институте и познакомились с прелестными русскими девушками, они просто не захотят улетать. А если уедут твои дочери, то кому они там покажут свои красивые альбомы с бабочками, которые готовили все лето?

— Хорошо, — вздохнул Салауддин и, наклонившись, поднял с земли автомат. — Значит, не будем об этом.

— Это оружие? — с интересом спросил пришелец. — Ты взял в руки оружие? Значит, ты решил стать свободным? Теперь ты знаешь, что такое свобода? Нашел в ней свой смысл?

— Это сказка, — сказал Салауддин. — Несбыточная сказка. Никто и никогда не может быть свободным и независимым. Свободным может быть только Аллах. Но если он будет свободным, кому он понесет свою печаль и тоску?

— Тогда бросай это железо, — непонимающе мигнул пришелец, — Бросай и лезь в корабль. Мы уже и так задержались, а это опасно.

— Улетай! — Салауддин ощутил пальцами ребристую рукоять автомата, и палец его уже привычно нащупал спусковой крючок. — Улетай! Слышишь! Я прошу, улетай!

Некоторое время пришелец смотрел

— Сало, ты чего орал? — тихо спросили из кустов.

Рядом с Баймировым оказался наемник Роман.

— А я проснулся, пошел поссать, — сказал он хрипловатым со сна голосом. — Слышу, ты орешь. Чего орал-то? Нет ведь никого!

— Я не орал, — сказал Салауддин Баймиров, бывший чабан, бывший человек, а отныне борец за неизвестную ему свободу, которую однажды свободные люди, беспризорно спящие сейчас в кустах, возьмут и принесут другим людям, совсем не интересуясь, нужна им эта свобода или им на нее наплевать. — Я не орал, Роман! Я прощался!

16

Был конец сентября, когда уцелевшие бойцы отряда Бараева достигли грузинской границы и пересекли ее, оказавшись в ущелье, густо заселенном беженцами из свободной Ичкерии. С каждым беженцем маленькая горная республика становилась еще свободнее, и недалек был тот час, когда на свободной земле начнут охотиться друг на друга свободные люди, зависимые лишь друг от друга. Смерть последнего из этих людей обещала окончательную свободу. Хотя бы земле.

Долг Бараеву Салауддин Баймиров выплатил сполна. Он выплатил его собственной судьбой. Отныне его жизнь стала свободной от всего, что когда-то составляло ее основу. Оставался последний шаг. Последний и оттого мучительно трудный.

Перейти границу.

У полосатого шлагбаума, разделявшего две страны, так неожиданно ставших друг другу чужими, стояли вооруженные и хорошо одетые люди. Люди внимательно наблюдали за шествием оборванных и перевязанных кровавыми бинтами боевиков. Чуть поодаль поджидали два черных «Лендровера» с тонированными стеклами.

Со всех сторон были горы, небеса давяще нависали над землей, тускло светило осеннее нежаркое солнце.

Навстречу Арби Бараеву поспешили от «лендроверов» люди, помогли избавиться от «лифчика» с боеприпасами, небрежно бросили в салон бараевский автомат. Не прощаясь с бойцами, Бараев сел в «лендровер», и машины укатили прочь, оставив за собой бензиновый чад и рубчатые следы колес на сырой земле.

Они шли через границу. Последнюю границу, которой они еще не пересекли.

— Много крови пролили? — с жадным интересом спросил грузинский пограничник, который когда-то служил в «Белом легионе», а теперь нашел более безопасную работу, пусть и победнее прежней.

Салауддин вспомнил порезанных им овец и коров, мелкую птичью живность — и решительно кивнул головой.

— Море! — сказал он, положив руку на фамильный кинжал, висящий на поясе. — Грузию утопить можно было бы!

Пограничник восхищенно цокнул языком, приподнял полосатый шлагбаум, и Салауддин Баймиров, далекий потомок своенравного Шамиля, сопровождаемый опасливыми взглядами грузинских пограничников, гордо и тоскливо пошел навстречу своей диссидентской судьбе, еще не эмигрант, но уже свободный от всего, что оставалось за его стоптанными башмаками и когда-то давным-давно называлось всеобщей Родиной.

Царицын, май 2001 года

Андрей Хуснутдинов

КАРАМАЗОВЫ КАЗАРМЫ

Рассказ

V.S. (О. Р.)

От издателя

Публикуемый текст представляет собой расшифровку магнитофонной записи. История появления кассеты у издателя засекречена. Единственным фактом, положенным к уточнению комитетом по охране государственных тайн, является название, нацарапанное на подкассетнике — «Карамазовы казармы», и посвящение (или, быть может, адресат), выжженное тонким раскаленным предметом несколько ниже — «V.S. (О.Р.)». Имя, начирканное синим фломастером на вкладыше и якобы заявляющее автора (но чего — магнитофонной записи? самого записанного монолога?), реально не соотносится ни с одной сколько-нибудь достаточной кандидатурой и, по-видимому, вымышлено.

Монтажные склейки и фрагменты, не поддающиеся реконструкции, обозначены символом (Ж), музыкальные — символом (|). Более поздние вставки — в тех местах, где их удалось выявить, — заключены в фигурные скобки {...}, конъектуры — в квадратные [...], издательские и цензурные ремарки — в угловые <...>

Помимо данной публикации читатель также может получить аудиокопию записи по почте. Издатель признателен студии «Гумус» за цифровую обработку оригинала и использование при тиражировании инфразвуковых тэта-маркеров, которые, будучи недоступны обычному слуху, способствуют восприятию скрытых понятийных слоев.

СТОРОНА А

...хорошо тут у вас, батюшка. Это келья?.. Нет? А что?., травой пахнет... странно... вы всегда тут исповедуете?.. Нет? А где?.. Простите, профессиональная привычка... profession de foi... То есть как не в том смысле? А что значит?.. Вероисповедание?.. Ха-ха-ха!... Ну тогда, стало быть, приступим. Вероисповедание —так вероисповедание...<неясный шум, голос — неразборчиво>...Нет, не крещеный... А что, заметно?., не обращайте внимания...

Стало быть, начнем. По порядку... Вы, конечно, в курсе последних событий... То есть как?! Это ж все по телевизору, в газетах... Как — не смотрите? И не читаете?... Ах, ну да, конечно, конечно... Я должен был об этом... моя промашка, да... но, простите, я все-таки уточню — неужто совсем ничего? ведь не девятнадцатый же век... Что, и радио нет?.. не провели?.. Да, знал, куда еду... по правде сказать, дыра... простите, захолустье... но не до такой же степени... не ожидал... уф-ф... А французский откуда знаете?.. Что — не из газет?.. Ха-ха-ха!.. Вы, как я погляжу...<message: 1 of 5, no access — all skipped/10.12.10.>

...нет, сначала не придали значения, так как и раньше за ним наблюдались... странности... пил, разумеется, однажды даже из проруби вылавливали... <шум зажигаемой спички> А это вас удивляет?.. Ну и что — что спикер? Одно другому не помеха. Но сейчас не об этом. Через два дня, когда мы выяснили, что это не очередная выходка, а что-то серьезное, и принялись раскручивать его по полной... тут и появились, как говорится, первые вопросики... с многоточиями... То есть такие вопросики, что ни в какие ворота... Ну, во-первых, прибегает к нам его свекор — простой мужик, ветеран и прочее — и рассказывает, что зятек его еще третьего дня заявился к нему на дачу — не на правительственную или какую-нибудь там в трех уровнях, а в халупу восьмидесятого года постройки, чуть ли не на границе области, у черта на куличках, — так вот, приезжает его высокопоставленный зятек, в одиночку, на попутке, в каком-то блестящем балахоне, на бровях, на вопросы не отвечает, с утра до ночи пьет горькую, молится на примус — в общем говоря, на глазах теряет облик... Самое интересное, что мы этому сразу поверили... Почему?., потому что еще накануне выяснилось: за неделю до исчезновения из Москвы наш уважаемый имярек начинает избавляться не только от назначенных встреч — в Думе, в

...нет, все эти материалы анализировались потом, с исчезновением министра МПС и одного из начальников управления в Кремле, а после исчезновения моего шефа мы конфисковали у журналёров и оригиналы... (Ж) И вот вы все-таки извините, батюшка, но интересная петрушка получается: там, значит, в Москве у нас, все вверх тормашками летит, да и не только у нас, а вы тут и не знаете ничего, как у Христа за пазухой... только вот не надо про состояние души и духа... я не об этом... Умный — это тот, кто выберется из дерьма, а мудрый — кто не попадет?.. Ну, не так, так примерно так, что вы, в самом деле... можно подумать, что под вами и земля неземная...<неразборчиво, смех>Ну ладно, на чем мы остановились?.. На журналистах... Так, видеоматериалы мы у них конфисковали, но толку — я имею в виду, практического толку — в этих материалах ноль... Ну представьте: идет себе человек по коридору в Думе. Или в Кремле. Ну, министр. Даже сам, черт с ним. Ну, может быть, не совсем обычной походкой. С бодуна, там, или перенервничал — с кем не бывает? Обходит препятствия, которых нет, не замечает никого, налетает на стулья, пытается войти в помещение не через дверь, а через стену. Я понимаю, какие сокровища тут может накопать психиатрия или оппозиция, но что прикажете делать со всем этим нам? Хорошо — люди эти впоследствии исчезли, и что? Приставить наблюдателей к оставшимся? Но ведь все пропавшие никоим — никоим! — образом не проходят по категории «ушел и не вернулся». У них категория как раз противоположная: «ушел, чтобы наверняка не вернуться»... Где мотивы? — спросите вы. А не знаю. Не зна-ю, батюшка. Чтобы человек, находящийся на вершинах власти, в один прекрасный день вдруг бежал тайком, на попутке, на вонючую дачу к ненавистному свекру — к этому, если постараться, еще можно пришить мотив. Но чтобы примеру этого человека затем последовали другие? Нет, увольте...<глухой удар, помехи, пробел в записи 15 секунд>

...на чеченов сначала. Или на Саддама — тоже были наработки. Ну представьте — тормозится груз с двадцатью тоннами высоколегированной листовой стали, которая иначе как для производства ракет и не используется... (Ж) Нет-нет, батюшка, я имею в виду эту конкретную марку... Конвоирует одно из наших подразделений этот КамАЗ, а через полчаса такую, простите, клизму нам вставляют по правительственной, что поначалу решили мы, что кому-то из смежников концы подрубили. Ну, конечно, КАМАЗ с водителем и сопровождением на прежнее место отогнали, сделали всем ручкой, миль пардон и т.п., но что-то не показалось там моим ребятам, приставили они за грузом негласное наблюдение. И что вы думаете? Все двадцать тонн

...чертей... И вы хотели, чтобы это предъявили народу? Что враги народа на самом деле бежали не возмездия, но — власти?..<пробел в записи 22 секунды>

...секретных протоколов... Так что кухаркины дети во власти, батюшка, — это далеко не то же, что кухаркино сознание, кухаркино видение власти [кухаркино кино — (Ж)]... Да и кстати, с чего вы взяли, что я считаю эту ленинскую доктрину безошибочной?.. Она<очевидно, ошибка согласования>,разумеется, понял многое, но не все, да и сам был на пороге затмения... Не говорите... «Мальчики кровавые в глазах» — это, уверен, исключительно русское ощущение власти...

(Ж) ...сьте — основной [принцип] государственного строительства на Западе — по сути, выхолащивание из власти человеческого начала. Всякой, если угодно, ответственности. Духовной, душевной ответственности. Не сочтите за каламбур, батюшка, но власть у них — это только возведенная в закон презумпция личной безответственности... (Ж) ...не власть закона, но закон буквы, закон убывания, закон изымания совести из всяческих процедур по принятию решений... (Ж) ...нашего прижмешь, так тот хоть краснеет, глаза прячет... (Ж) ...чем вы говорите?! Да они не то что за Вьетнам не собираются извиняться — они в большинстве и Хиросиму считают по сей день правильным решением... А Югославия?.. (Ж) Что — покаяние?.. Ха-ха-ха!.. Ну, насмешили... в английском и слова-то, по-моему, такого нет... с вами не соскучишься... (Ж) Нет, confession — это «признание», «исповедь», а repentance — «раскаянье», словечко, скорее, для процессуального употребления... (Ж) ...[еще] раз: ихнее — да и наше тоже — сюсюканье по поводу преемственности власти на Западе, о преемственности исторических традиций и так далее — на поверку не что иное, как та же презумпция безответственности...<голос — неразборчиво>А вы, скажем, попробуйте представить, как можно быть убежденным противником смертной казни и изобретателем электрического стула одновременно, и получите разгадку этой самой сказочной преемственности... (Ж) Да, Эдисон... Стул — его, а лампочка...<губной звук, вздох>не помню. Не то Веревкин, не то Рубашкин. Не помню... (Ж) А я и не говорю, что это плохо. (Ж) Ну и что — что взяток не берут?.. Вот вы, наверное, тоже не берете... (Ж) Господи, и что же: ответственность — это только страх оказаться за решеткой?.. А что?.. Что — ад?.. Да они давно уже списали его на какого-нибудь Гегеля... то есть...<в сторону>а это — откуда у вас? (Ж) ...бея — Брейгеля... Или этого... «Земную жизнь...» ...черт... Да хорошо, хорошо — на Птолемея. Какая разница. Птолемей —так Птолемей... «Земную жизнь пройдя до половины, я оказался... в сумрачном лесу...»<кашель>

(Ж) ...термин — работа актера с невидимыми предметами. Пациент спотыкается о несуществующие предметы, невидимые препятствия итак далее... (Ж) Возвращаясь к этой теме, батюшка, скажу, что душевнобольные — я специально вентилировал вопрос — подразделяются, в общем, на две полярные категории: одни сознают свою болезнь и желают излеченья, другие несут ее как знамя — они ставят диагноз миру, а не наоборот... ну, исключая, разумеется, полных дебилов... Однако нашего пациента можно отнести и к той, и к другой категории. Он знает, что болен, он сам обращается за помощью, но вместе с тем считает, что болезнь его следует не столько лечить, сколько — пропагандировать. Это его собственное заявление... Вот распечатка.<шум бумаги>(Ж) ...тэк... целый мир. Он прозрачен для вас и не прозрачен для моего осязания... тэк... Ага: поверьте — огромный, необъятный мир, как наш. Но мы не научены видеть его... (Ж) ...сеансов врач видит... цитирую: побелевшую, геометрически расплющенную кожу ладони, так, будто в руке у пациента зажат кубик горного хрусталя... (Ж) Впрочем, как вы уже, наверное, догадались, папаша, медицина посильна объяснить и это явление — ну, в духе стигмат на коже христианских фанатиков и тому подобного. Поэтому описание мира, в котором наполовину пребывает наш пациент — картины этого мира являются ему во сне и во время сеансов гипноза, — составляет только историю его болезни... Пациент: «А знаете, ведь там, они — вы понимаете, о ком я — тоже изучают меня. Там я для них — такой же пациент, как и для вас». Врач: «И они вас лечат?» — «Нет. Они считают меня неизлечимым». — «Зачем же, в таком случае, им изучать вас?» — «А за тем же, за чем и для вас». — «Не понимаю». — «Прекрасно понимаете». — «Ну хорошо. А что будет потом, как они закончат изучение?» — «Они убьют меня. Таких, как я, в их мире убивают золотыми пулями». — «А мы бы застрелили вас серебряной?» — «Нет. Вы меня заколете». — «Чем — ритуальным кинжалом?» — «Нет. Стеклянным шприцем»... (Ж) ...исчезает. Два дня не приходит на лечение. Находят его в больничном морге с чужой биркой на ноге... э-э... на оцинкованном приемнике в ряду прочих тел, головой к стене, между тем как остальные — ногами... так... показания сторожа, дежурного врача... обирание трупов... тэ-тэ-тэ... Вот: во время вскрытия из сердца извлечен фрагмент желтого металла цилиндрической формы, предположительно — пуля, хотя ни огнестрельных, ни вообще сколько-нибудь значительных повреждений области околосердечной сумки, самой сумки и в целом кожного покрова у потерпевшего не обнаружено... Не обнаружено, батюшка. (Ж) ...разумеется — золотая. Какой-то там пробы. Но дело не в этом. Вернее, не только в этом. Вы, как химик, должны знать, что выстрел, помимо всего прочего, — это еще и реакция окисления. И что продукты сгорания пороха должны оставаться не только на пуле, но и в месте, где эта пуля оказывается после выстрела. Однако же ничего подобного не было обнаружено ни на этой чертовой пуле, ни в тканях сердца...<голос — неразборчиво>И как вы себе это видите? Я же говорю — никаких повреждений. А для подобной операции, насколько я знаю, потребовалось бы не только поработать скальпелем, но и вскрывать грудную клетку. В любом случае были бы швы... Да и к чему, согласитесь, понадобилось разыгрывать этот спектакль?.. (Ж) Нет, я сказал «были бы швы», а не «были бы ж вы», батюшка{7}. Слушайте...

(Ж) ...думаете — не обращались?.. Да вы, батюшка, можно сказать, моя последняя инстанция... (Ж) ...же эти вуду-шмуду, розенкрейцеры и прочие мудаки, простите, — говно полное. С одним сатанистом у нас вообще анекдот вышел. Его к моим ребяткам доставили, потому как, по оперативным данным, в его шалмане считалось, что адские врата на земле маскируются под канализационные колодцы... Ну, мы ему маску на рыло и — в качестве следственного эксперимента — в говно... (Ж) Ага. В нужник. В тот самый... (Ж) ...нахватались, а чего — и сами толком не знают... Алхимия, таро... Нет, что-то во всем этом есть, но нет, батюшка, чего-то главного. Думаю, и сами они это чувствуют. Это, знаете, как в детстве я мечтал научиться играть на аккордеоне и был уверен, что стоит только особым манером наловчиться раздвигать меха, как музыка польется сама собой... (Ж) ...интересное — сатанист-то наш потом в кришнаита переквалифицировался... (Ж) ...на улице. Меня в упор не узнает, сам в простыне, на носу полоса мелом, книжки свои тычет, бенгальские огни, а я в штатском, чего ж, виду не подаю, внимаю... (Ж) Господи, батюшка, — мяса жрать не полагается, трахаться (иначе как с женой для продолжения рода) тоже, спиртного ни-ни, даже чаю нельзя. Спрашиваю — а почему чаю-то нельзя? — А нельзя, и все. Содержит такие-то вещества. — Какие? Галлюциногены, что ли? — Вроде того. — А что мне за это будет? — А будет вам за это реинкарнация на одной из райских планет. — А откуда ты это знаешь? — А оттуда, мол, что достиг абсолютного знания. — А что ж это значит — знание твое? — А значит это следующее: гундеть мантры с утра до ночи, возносить какую-то верховную личность и продавать бенгальские огни... Потом, под конец уже, интересуюсь у него: и как же это быстро ты, молодец, достиг своего абсолютного знания?.. Что бы вы думали? — за десять минут. Снизошло, говорит, после первой мантры с горохом... Словом, харе — рама, батюшка, и катится весь ваш жизненный опыт к чертям собачьим. Раскрыл книгу на последнем слове, ага — «конец» — и все ясно. И достиг абсолютного знания. И допущен к гороховой каше, к тому же... (Ж) ...но это, знаете, вот что: не верю в телеги, подвозящие хлеб человечеству... (Ж) ...забрал, батюшка, забрал... Приехали к нему, а там, не поверите, — дети, ей-Богу, трех и пяти лет, грязные, голодные, укроп жрут... тараканы всюду, потому как и тронуть нельзя, святая святых... Что же это ты, говорю, гнида вегетарианская, своей верховной личности про детей ничего не замолвишь? Что же это они за твои путешествия по райским планетам расплачиваться должны?.. Уж лучше* бы ты, мудозвон, как раньше — в дерьме, кверху ж(Ж)й вместе со всем своим кабаком, у (Ж)ще... (Ж) простите...

(Ж) ...дочь министра МПС. И это еще до того, как он сам исчез, потому и по шапке

(Ж)<паясничая, детским голосом>{...проба гроба... раз-раз...}

(Ж) ...пулю. Ту самую. После повторной экспертизы наши академики чуть не подрались... Золото-то золото, батюшка, но с примесями... одно помню — какой-то не [отк]рытый еще металл, с атомным номером не то 115, не то 120... (Ж) После этого и поспело указание на разработку по всем случаям хищения эр вэ<радиоактивных веществ>...Что бы вы думали? Через день принимаем звоночек из одного подмосковного монастыря. Не скажу какого. На церковном погосте пару месяцев назад там схоронили одного из столичных авторитетов. Не скажу какого. Радиоактивный фон в районе монумента не то чтобы аховый, но порядочный. В принципе, монахи еще раньше стали бить тревогу, но в местном УВД рты им позакрывали быстро. Да что монахам — и нам было начали заворачивать оглобли. Не поверите, батюшка: столичная братва во главе с местным архиевреем<очевидно, ошибка речи, немотивированный окказионализм>и с операми обороняли могилу до последнего. Ну да Бог с ними... Выкапываем, значит, гроб, сбиваем крышку, а старичок наш судмедэксперт, мудак, тут начинает крыть покойника по матери. Испугал всех чуть не до смерти, черт. Поперву решили мы, что знал он авторитета при жизни и тот ему чем-то насолил... Что такое? — спрашиваю. А ничего, отвечает, все то же самое... Как так?.. А вот так — не покойник это... Как не покойник? Вон и братки его за оградой топчутся... А не покойник, и все, говорит. Не может быть покойником то, что никогда и не было живым, что мёртво от века. И идите на хрен вместе со своими братками... Подзываю бандюг — ваш?.. Наш, отвечают, хотя и не подходят близко, ворочают носами... Я опять к старперу: прижизненные свидетели, пожалуйста. А он глядит на меня, как на малолетнего, головой качает. На кладбище тишина гробовая стоит. Все на нас смотрят. Старпер, чувствуя это дело, поджигает сигаретку и интересуется — с ехидцей так, — когда, говоришь, уложили авторитета вашего?.. Два месяца назад, говорю... Вот, а теперь посмотри, голова елоховая, в каком состоянии тело. На ём даже пятнышка нет. Бабу на ём женить можно. В ём, голова елоховая, и кровь-то до сих пор не свёрнутая.

(Ж) {...усопла у сопла... раз-два...}

(Ж).. .скальпелем. Бандюги, которых опять за ограду повытолкали, чуть за стволы не хватаются. А ему хоть бы хны. Сдавливает руку вокруг разреза под салфеткой, салфетку нюхает и на обозрение выставляет. Чтоб видели кровь. И тут же объявляет, зараза, — свежая. Нет, даже не так — свеженькая. .. У братков, у тех уже истерика, помрачение затылков, друг с дружкой уже перелаиваться начинают, в мыле все, монахи с операми их разнимают, архиерей кроет старпера, тот хохочет, ребятки мои с пушками наизготовку хмурятся, у авторитета шуйца наружу из гроба, в колокола где-то бьют, в общем — ад кромешный... Но, слава Богу, пар у братков вроде сходить начал, опять задружили они, заобнимались, денег монахам совать стали. Потом расселись по тачкам [с операми] и — ходу, так что пыль столбом. Ну, нам на кладбище трубить лишнего тоже, знаете, не очень — собрались скоренько, могилу огородили, авторитета в карету, и — фидерзейн. И только тут видим, что один из джипов бандитских на дороге стоит, прямо за кладбищем. Мы его объезжать — мама родная — пулевое отверстие в окне, в боковом справа. Пузатое, выходное то бишь. Внутри попса бубнит, но не видать ничего, стекла тонированные. Двигатель не заглушен. Обходим машину, а там — в боковом слева, водительском — входное. И степь с этой стороны дороги до горизонта. Ни куста, ни деревца тебе. Голая глина. Открываем дверь — салон в кровище, мозги всюду, водитель с дырой в башке. Меня аж замутило. Зову я старпера и в приказном порядке ему — устное заключение о смерти, результаты через десять минут. Сам прохаживаюсь возле машины. Старик заглянул в джип, поводил носом, покряхтел и кличет меня. Смотри, говорит, и показывает на мозги... Ну, говорю... Не «ну», говорит, а смотри внимательно. Здесь на обшивке расклеено больше килограмма, то есть почти целиком содержимое черепа. А у этого, — показывает на водилу, — все на месте, и даже две лишние дырки... И что? — говорю... А то, говорит, что все это не то. Муляж... Так и сказал — муляж... Меня уже колотить начинает, хочу закурить и не могу, руки как чужие. Хлопцам своим, чтоб не стояли зря, даю задание искать пулю, запротоколировать все, а сам отзываю старпера в сторонку и спрашиваю,

...Гансом. Попал он, по словам храброго Гюнтера, под партизанский миномет. Погиб, то есть. Все это, опять же, по-английски. В смысле — по-английски пересказывает старперу еврей. И как шли они балкой, мимо шахт, и как дружок его из Цоссена мозоль себе отстрелил, и про берлинскую Олимпиаду 36-го года, и как в районе первой-бис засекли плоских людей с флагами и листовками. С этих [молокососов] гвардейцев все и началось, говорит. Через них партизанам ложная наводка прошла, и вместо того, чтоб оприходовать заявленную партию, те отделали живых фрицев из группы сопровождения. Ганса в их числе. Немцы, разумеется, в долгу не остались, и пока радисты выясняли что к чему, уложили апачей всех до единого. Однако затем встал вопрос: кому обрабатывать прибывшую партию? [Хоть и без запаха, но график есть график, и следующее пополнение — через неделю.] Ведь не самим же? А это, батюшка, целый эшелон. Шестнадцать вагонов, ранее планировавшихся под откос, как одна копеечка. Храбрый Гюнтер и брякни по рации губернатору: а не привлечь-де, партайгеноссе, напортачивших? кашу заварили, пусть сами и расхлебывают. Губернатору мысль понравилась. Там же, у первой-бис, и сколотили из комсомолосов<?>первую спецбригаду, Truppjugend{9}. Помогли [до]расклеить листовки, поотбирали флаги, вооружили на скорую руку, и — в лес... (Ж) ...сложности. Единственное условие, что по крайней мере девяносто пять процентов смертельных повреждений должны приходиться не в спину, а во фронтальные области. Ну, чтоб на родине не возникало подозрений в трусости и тому подобном. Таким образом, в задачу молокососов входило стрелять только с обозначенных позиций и не заходить с тыла. Оступившихся лишали довольствия, вымарывали из списков [жертв]... (Ж) Нет-нет, с этих пор поезда пускали под откос сами... С апачами договариваться стало невозможно, да и на фронтах обстановка изменилась... Ну представьте: за каждый спущенный эшелон они требовали уже не облав или артналетов, а карательных экспедиций. Так что, батюшка, можно сказать, молодцы наши подоспели кстати. Как говорится, не было счастья... (Ж) ...немцев пополнение [племя младое] не то. Далеко. То безрукие, то безногие какие-нибудь. Арийцы хреновы. Не материал, а наброски. Говорят, и безголовые попадались... но что обескровленные все почти на сто процентов — это да. Пальнешь в такого, а из него не то черт-те пыль какая выходит, не то зыбь. Кровь с тех пор доставлялась отдельной спецтарой, по цистерне на четыре эшелона... Ну и в морге работы, конечно, прибавилось. Слава Богу еще, более-менее регулярно на фронты стали поступать «катюши», бомбардировщики новые — процент (Ж) и прочих с утратой конечностей на выходе резко повысили... (Ж) ...[не] поверите, — под график соседнего фронта! Вот вам крест! До самого Жукова дошло! <смех> (Ж) ...тись или местным иссечением краев, или внедрением [инфильтратов], но не по целым же конечностям приращивать! А молодцы-то наши — молодогвардейцы! — уже до того поумнели, что спецоперации свои стали проводить прямо в прозекторской. Благо стены кирпичные. Ганс, что жил у еврея на стенде, и тот от возмущения рогожей отгораживался. Еврей со старпером тоже одно время повозмущались, покричали, а потом плюнули и даже выгоду свою нашли — помечали мелом места для ранений, чтоб кровь удобней прокачивать было... (Ж) Вот-вот, и я в том же духе к старперу: как, мол, насчет исторической правды, героев подполья?.. Правды? — переспрашивает, — а что это такое — правда твоя? Сам же, подумав, и отвечает... (Ж) ...в общем... А морг-то крохотный, как они в нем помещались? Прямо — прозекторская, налево — подсобка с гансовым стендом, вправо — красный уголок. По незнанию направо я было подался, а там старуха с алюминиевой клюкой, прыщи плоскогубцами давит. Меня увидела, обмерла. Что это? — говорю. Так, — отмахиваются, — на полставки. Не нехристи ж. Блюдем божеское. После и пускаем до кучи. Смерть фашистским оккупантам, по табели, Зоенька... Так, думаю, но виду не подаю. Иду далее. В прозекторской чистота еще та. Столы мраморные. [Силы небесные.] Материала — ноль. Стена восточная пулями порыта,

...«трутся об ось медведи», батюшка, — со слов Кушака, не что иное, как евклидова инверсия «Интернационала», часть сложнейшего эсхатологического алгоритма. Ночь — это тень Земли, обратная сторона Луны — другая планета, Солнце — плоское тело. Все в этом роде. Вышли на воздух. Ничего. [Улица и лица ухожены.] Далеко, спрашиваю, до каверны-то?.. Смеется... Да-к, говорит, это всё ж и есть уже, наверное, каверна-то. Глядите... А сталь? — говорю... А мы ею только центральную часть устроили, сколько хватило. Сначала собирались на первую-бис пустить, но отсоветовали. Та еще истории. Там до этого ж несанкционированный запуск был, на первой... помешанный один... Улька, фри, первая [фефёла], и отсоветовала... (Ж) ...том, что вакуум-два — это не только серый воздух и не столько состояние газа при исчезающих давлениях{13}, сколько (Ж) пшик. Низшая ниша поля, так... Ну, то есть, материя при такой энергетике не есть<?>. Вот. А целеуказание уже прошло. А там, вам скажу — не только Антанта. Ну и, пока штурм, то да сё — и запустил, гад. Мы уж грешным делом подумали — всё, аяк толды, мимо плывут столетья. Креститься уж было. Но ориентир-то для целей задавался по звездам! Вот и ахнули 10-5 Па не в Антанте, а в миллионе кэ мэ за кормой — в точке земной орбиты, под которую и были произведены расчеты [товарищ дорогой], в открытом космосе, при тех же 10-5! Я в тот день на радостях аж

(Ж) {...ниже скипнуто — про Вовочку, шунтирование и проч.}

<message: 3 of 5, no mercy — all skipped/10.12.10.>

СТОРОНА Б

(Ж) ...нет...

<message: 4 of 5, skipped>

<телефонные звонки, звук шаркающих шагов, нецензурная брань, шум падающего аппарата, 1 мин. 22 сек.>

| <Чайковский, Ор. 36

1. Andante sostenuto. Moderato con anima (Ж)

Fatum, Ор. 77

32 мин. 06 сек.>

<message: 5 of 5, skipped, 01.08.99.>

(Ж) ...слов...

| <?, нечленораздельная речь, женский смех, 58 сек>

(Ж) ...нет...

{занавес}

(Ж) ...а...

{занавес, сука}

Кир Булычев

КРОКОДИЛ НА ДВОРЕ

Пьеса

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Квартира № 1

Колюшкин Семен Семеныч— средних лет, упитанный, некрасивый мужчина.

Квартира № 2

Кресс Эдуард Борисович— ихтиолог, одержимый человек, директор рыбного магазина.

Кресс Галина Платоновна Платоновна— крупная, красивая, внешне веселая дама.

Квартира № 3

Мухина Елена Ивановна— миловидная добрая женщина лет пятидесяти, работает счетоводом. В жизни ей мало везло и она хочет, чтобы повезло другим.

Мухин Саша— сын Елены Ивановны, бывший дальнобойщик, теперь таксист, уставший от ответственности и безнадежности.

Геня— невеста Саши, найденная им в лесной речке. Русалка. Разумеется, неграмотная, смотрит сериалы, капризна, сама не знает, чего желает.

Квартира № 4

Плошкин Николай Лукьянович— пенсионер, за шестьдесят, еще крепкий мужчина, не прочь жениться, изъясняется скучно и казенно, служил в армии, выше майора не поднялся.

Доктор— местный житель.

Спектакль идет с двумя занавесами. Первый занавес изображает нижние этажи стандартной панельной башни с подъездом в центре. Когда он раздвигается, то внутренний занавес представляет собой лестничную площадку с лифтом и двумя парами квартир по сторонам. Слева квартиры 1 и 2, справа — 3 и 4. Когда действие переносится в одну из квартир, то раскрывается та часть внутреннего занавеса, что несет на себе изображение соответствующей двери, так что зритель догадывается, в какую из квартир мы вошли.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

Ночь, в стороне горит, фонарь. По звукам проезжающих автомобилей можно догадаться, что недалеко пролегает улица.

Картина совершенно мирная.

И вдруг тишину прорезает отчаянный кошачий визг, словно сошлись коты в мартовской драке. Потом визг переходит в странный звук, в котором смешались хруст и чавканье...

Все стихло. Лишь слышен отдаленный мерный гул.

Из подъезда выбегает Колюшкин в хлыстом в руке. Подобно Карабасу Барабасу, он хлещет кнутом по асфальту. Потом кидается направо.

С другой стороны медленно идет тень громадного крокодила.

Крокодил исчезает за углом башни.

Следом за крокодилом шагает Кресс с фонариком в руке.

Лучом фонарика он елозит по земле, разыскивая следы.

И уходит следом за крокодилом за угол дома.

Дверь в подъезд приоткрывается.

Возвращается крокодил.

Он уверенно входит в приоткрытую дверь.

Дверь хлопает. Возвращается Колюшкин. Тоже входит в дверь.

Тишина. Наконец вернулся и Кресс.

Он прячет фонарик и идет домой.

Картина вторая

Следующий день. Вечереет. Солнце заходит. На скамейке у подъезда сидит Кресс. Он прислушивается: сверху из открытого окна доносится репортаж о футбольном матче. Рядом с Крессом на скамейке стоит желтый портфель.

Взрыв шума на стадионе, крик комментатора.

Кресс вскакивает, задирает голову. Он готов взобраться на скамейку.

Подъезд открывается и выходит Плошкин с большим ведром в руке.

Ведро тяжелое, оттягивает руку. Плошкин смотрит на Кресса с подозрением.

Он на всех так смотрит.

Кресс.Здравствуйте.

Плошкин.А вы что здесь делаете?

Кресс.Вообще-то я живу здесь. Но ключи дома оставил. Специально в

Плошкин.Нет у меня телевизора. Вредно телевизор смотреть.

Кресс.Жалко. А я уж надеялся.

Плошкин.Да если бы и был, разве я пустил бы к себе чужого человека? У меня ценности дома!

Кресс.А может, ваш ключ к моей квартире подойдет?

Плошкин.У меня ключ по спецзаказу, норвежский, рыболовный. На такие замки склады с лососиной запирают.

Плошкин уходит, вода плещется в ведре, оттуда выпрыгивает рыбка. Кресс кидается за рыбкой.

Плошкин оборачивается, они сталкиваются.

Плошкин оказывается проворнее. Он кидает рыбку обратно в ведро.

Кресс.Любопытно. Откуда она у вас?

Плошкин.В аквариум несу, племяннику.

Кресс.Откуда, откуда, откуда?

Плошкин.В зоомагазине купил — откуда еще?

Кресс.Адрес магазина?!

Как привязанный он шагает за Плошкиным, и Плошкин все ускоряет шаг.

Кресс.Сколько стоит?

Плоткин не отвечает, переходит на бег, но умудряется не врезаться в Галину Платоновну Кресс.

Зато ее муж с ней сталкивается.

Галина Платоновна. Ты куда? Разве у тебя футбол кончился?

Кресс.Ты ключ принесла! Спасибо...

Он хочет бежать дальше за Плошкиным, но тот уже исчез.

Кресс.Ну что же ты его не задержала?

Галина Платоновна. Ты футбол хотел смотреть?

Кресс.Футбол? Конечно, футбол. А знаешь, что у него в ведре было?

Галина Платоновна.Вода.

Кресс.Принус симбиозис. Правда, меня смущает окраска. Лиловые полосы на жабрах.

Галина Платоновна.Ты бы спросил.

Кресс.А он не хотел отвечать. Бежал быстрее лани.

Галина Платоновна.На лань он не похож. Пошли домой?

Из подъезда выходит Елена Ивановна.

Елена Ивановна.Здравствуйте. Я в магазин собралась. Может, вам чего купить?

Галина Платоновна.Ну зачем же так? Теперь продуктов всем хватит.

Кресс вырывает у нее ключи и скрывается в подъезде.

Елена Ивановна.Не знаю, не знаю. Раньше я сто двадцать получала. И Саша приносил. Ни в чем себе не отказывали.

Галина Платоновна.Что в магазине дали, в том и не отказывали.

Елена Ивановна.А в чем отказывать? Даже на отпуск оставалось. Каждый год в Крым. А теперь — где Крым? Подарили.

Галина Платоновна.А ваш сын работает или учится?

Елена Ивановна.Поздно ему учиться. Тридцать лет. А он в институт поступал, но тут Геня появилась. И сразу наше материальное положение пошатнулось.

Они замолкают. Слышно, как мерно доносится отдаленный шум.

Елена Ивановна.Это у Плошкина в квартире.

Галина Платоновна.Мне кажется, у него станок стоит, может быть, трикотажный.

Елена Ивановна.Не думаю.

Галина Платоновна.У вас он рядом. Наверное, спать мешает?

Елена Ивановна.Мы привыкли.

Из подъезда выходит Колюшкин. Ведет на цепочке крупного кота. Второй высовывается из-за пазухи.

Галина Платоновна.Моцион?

Колюшкин.Добрый вечер. В воспитании живых существ главное — режим, питание и свежий воздух.

Один из котов издает угрожающее мяуканье.

Колюшкин.Он у меня любого пса разорвет. Большая, внутренняя ярость заложена в этом небольшом хищнике.

Елена Ивановна.Вы вроде раньше их просто выпускали.

Колюшкин.До вчерашнего дня. Но сегодня ночью имела место трагедия. Кто-то разорвал на куски, буквально на куски, Барсика, лучшего бойцового кота, можно сказать, прирожденного киллера.

Елена Ивановна.На каждого киллера найдется антикиллер.

Колюшкин.И я его найду. И растерзаю.

Колюшкин уходит.

Елена Ивановна.Он мне неприятен. Он жестокий человек.

Галина Платоновна.А я думаю, что он обыкновенный мужчина, который нашел свое дело. Любимое дело. Как и мой Эдик — он поглощен своим любимым делом без остатка.

Елена Ивановна.И все-таки трудно любить такое дело — разводить котов-киллеров. В этом есть что-то противоестественное. А ваш супруг кто по специальности?

Галина Платоновна.Эдуард — ихтиолог. Вернее, ветеринар по болезням рыб. Но он увлечен другими проблемами, как бы вторичными.

К дому подходит Саша. Он несет абажур.

Саша.Здравствуйте.

Елена Ивановна.Ты что, премию получил?

Саша.Нет, у Юры Митина занял.

Елена Ивановна.Ну сколько можно испытывать человеческую снисходительность? Пошли, пошли. До свидания, Галина Платоновна.

Все они входят в подъезд.

Внешний занавес поднимается.

Следом за ним раскрывается внутренний занавес в той части, где нарисована дверь к Мухиным — в третью квартиру.

Картина третья

Обстановка в квартире Мухиных бедная, вещи остались большей частью тех времен, когда был жив муж Елены Ивановны. А вот новых вещей почти нет. Даже лампа над столом в бумажном абажуре.

Саша.Геня, смотри, что я купил!

Елена Ивановна.Наверно, дорогой.

Саша.Умеренно. Геня, ты не утонула?

Геня наконец появляется в комнате. Она в халатике, волосы распущены, она производит впечатление больной, несчастной девушки, при том жалеет себя и подчеркивает свое состояние. Ей нравится, что Елена Ивановна и Саша постоянно чувствуют себя перед ней виноватыми.

Геня.Мне сегодня нездоровится. В горле першит... А ты что принес?

Саша.Вот, абажур. Ты жаловалась, что тебе без абажура неуютно. Видишь, я его здесь повешу.

Геня.Ты с ума сошел! Он же оранжевый! Неужели ты не знаешь, что оранжевый цвет меня как бы раздражает. У меня от него глаза болят. Скажи, ты нарочно купил такой абажур, чтобы меня мучить?

Саша.Геня, не волнуйся. Ну не будем мы вешать этот абажур.

Геня.И купим другой?

Саша.И купим другой. Голубой. Хочешь голубой?..

Геня.И откуда же у тебя деньги на голубой? Что, снова Юра Митин даст?

Саша.Я этот сдам и возьму голубой. Я ведь хотел теплее цвет, чтобы уютней, понимаешь? Но сменим. Завтра пойду и сменю. Я чек сохранил.

Геня.Я иногда поражаюсь твоему легкомыслию. У меня как бы нет купальной шапочки, халат еле держится, даже шлепанцы старенькие. Ты видишь? А он покупает абажур. Наверное, иностранный.

Саша.Турецкий. Дешевый.

Геня.Вот видишь, дешевый! А знаешь, что говорила моя мама? Мама всегда говорила: мы не настолько богаты, чтобы покупать дешевые вещи.

Елена Ивановна.Генечка, не волнуйся, тебе вредно волноваться.

Саша.И врать не стоит — твоя мама кинула тебя в воду и забыла о тебе. Как она могла тебе советы давать?

Геня.Глупый, мы с ней потом встретились, она мне столько всего интересного рассказывала. А потом ее убили... Из нашей кожи сумки делают.

Геня картинно рыдает и убегает из комнаты.

Елена Ивановна.Зря ты так девочку обидел. Она же нервная.

Саша.Иногда ее фантазии меня достают... ведь это все ее

Елена Ивановна.Девочка росла без матери, и конечно же, у нее появились фантазии. Любому ребенку нужна семья, а что у нее было?

Саша подходит к двери в другую комнату и стучит.

Саша.Геня, открой, я прошу прощения.

Геня.Не открою. Ты уже тысячу раз прощения просил.

Она заходится в кашле.

Елена Ивановна.Надо срочно вызывать доктора. Не нравится мне этот бронхит.

Саша.Может быть, платного?

Елена Ивановна.У нас свой, участковый, говорят, неплохой.

Саша.А вдруг он заметит что-нибудь в ее организме. Ведь мы так старались, мама...

Елена Ивановна.Мы не можем рисковать здоровьем Гени.

Геня(выходит к ним). Вам все равно какое у меня здоровье. Мне надо на свежий воздух, к воде.

Елена Ивановна.Где ее найдешь? Еще апрель, вода холодная.

Геня.А вы меня на Черное море отвезите. Или на Кипр. По телевизору такая реклама. Кипр! Там все отдыхают.

Елена Ивановна.Ты же знаешь, у нас пока денег нет.

Геня.Заработайте, украдите, в конце концов! Я что, просила меня в Москву привозить?

Саша. Ты бы померли.

Геня.Это твоя теория. Может, ты притворился, что мне так плохо, чтобы утащить и соблазнить.

Саша.И до сих нор не соблазнил?

Геня.А я не хотела.

Елена Ивановна.Дети, дети, зачем ссориться? Все будет хорошо. Ты весну у нас поживешь, а вот летом мы тебе найдем место. Чистое.

Геня.Снова в лес хотите меня отправить? Чтобы я в глуши погибла? Вы же так сделали, что я к телевизору привыкла. Саша обещал меня в вечернюю школу устроить. А теперь все — убирайся в свой лес? Я на вас в суд подам.

Саша.Ну что я могу поделать! Ты же сама мне не хочешь помочь? Тебе телевизор зачем нужен?

Геня.Чтобы смотреть.

Саша.Что смотреть? Конкретно, что?

Геня.Сейчас сериал начинается.

Саша.Это зрелище для кошек, а не для людей. Там ни одной мысли нет. А ты хоть одну разумную передачу посмотрела? Учебную?

Геня.Перестань меня травить. Лучше я умру! Да, конечно, я скоро умру, и вы от меня избавитесь.

Елена Ивановна.Вряд ли Саша хотел от тебя избавиться, когда тащил из речки.

Геня.Я уже ничего не знаю! И никому не верю. Может, вы меня съесть хотите? Известны такие случаи.

Саша.Неизвестны такие случаи. А вот один Отелло задушил одну Дездемону, потому что она надоела ему своим глупым нытьем.

Геня.Она была русалкой?

Саша.История об этом умалчивает.

Геня.А что сделали с Отеллой?

Саша.Книги надо читать.

Геня.А по телевизору про него показывали?

Елена Ивановна.Может, ты покушаешь немножко? Я картошки поджарила на подсолнечном масле.

Геня.У меня нет аппетита. А что сделали с Отеллом?

Саша.Его посадили в тюрьму.

Геня.Всего-то? Он Дездемону задушил из-за пустяка, а его только в тюрьму. Я бы его тоже задушила. Нельзя русалок уничтожать. Их место в Красной книге.

Елена Ивановна.А может, ты хочешь погулять?

Геня.Наверное, дождик начинается.

Елена Ивановна.Погуляешь, аппетит нагуляешь. А Саша пока обед подогреет.

Геня.А ветра нет?

Саша.Ты же молодая! А всего боишься.

Геня.Всего! А ты не способен к жалости. Пошли, баба Лена. И когда умру, ему станет стыдно.

Саша.А ты куртку надень. А то продует.

Геня.Вот назло тебе не надену.

Сама берет с полки куртку и натягивает.

Она первой идет к двери. Уверенно, будто сомнения покинули ее.

Картина четвертая

Елена Ивановна с Геней выходят на улицу. Вечереет.

Елена Ивановна.Куда пойдем? Хочешь в сквере погуляем? Или на пруд? Геня. Пойдем куда-нибудь, только недалеко.

Они едва успевают дойти до угла дома, как навстречу им шагает Кресс, который несет сумку с пивом.

Кресс.Наши выиграли. Вы слышали?

Елена Ивановна.Поздравляю. Вы, наверное, очень рады?

Кресс.Не то слово.

Елена Ивановна.А это Геня. Геня, это Эдуард Борисович. Наш сосед. Ихтиолог по пресноводным болезням рыб.

Кресс.Просто Эдуард. Называйте меня просто Эдуардом. Что-то вы такая бледненькая.

Геня.Я не бледненькая. Я буквально как бы зеленая. Эта жизнь не для меня.

Елена Ивановна.Геня родом с Севера, привыкла жить на свежем воздухе, а у нас в Москве, сами понимаете, разве это воздух.

Кресс.Экологическая катастрофа. Вот именно. Только пивом спасаюсь. Вы любите пиво?

Геня.Не выношу!

Кресс.Я тоже. А волосы вы красите?

Геня.Я такой родилась.

Кресс.Вот именно. Такой родилась.

Он идет к дому.

Елена Ивановна.Может, домой вернемся?

Геня.Не хочу домой. Пошли на рынок.

Елена Ивановна.Но Сашенька будет с обедом ждать.

Геня.Подождет. А мы всякой зелени купим.

Елена Ивановна.Погоди тогда здесь, я кошелек возьму.

Елена Ивановна возвращается в подъезд.

Идет с прогулки Колюшкин. Один кот на поводке, второй — за пазухой.

Геня пугается, вскакивает с ногами на скамейку.

Колюшкин.Вот чудачка, мои зверюшки людей не трогают, они на другую дичь натасканы.

Слышно злобное кошачье шипение.

Колюшкин.Ну, маленькие мои, ну крошки, это девушка! Не трожь, тебе говорю!

Геня.Саша!

Но из дома выбегает не Саша, а Кресс. В руке старинная книга в кожаном переплете.

Кресс.Я из окна увидал. А ну, уберите своих зверей! Видите девушка боится.

Колюшкин.Я лучше знаю, кого убирать, а кого оставлять! Мои коты без приказа ни на кого не кидаются.

Кресс.Так дайте им приказ ползти домой, а то я им ноги обломаю!

Колюшкин.Ты что вдруг взъярился? Таких, как она, на любом перекрестке ложкой можно хлебать.

Кресс.Что вы понимаете! Эта девушка, возможно, занесена в Красную книгу!

Геня осторожно спрыгивает со скамейки, и тут ей навстречу выходит Елена Ивановна.

Елена Ивановна.Что случилось? Кто тебя обидел?

Геня.Эти животные хотели меня сожрать!

Колюшкин.Чепуха, Елена Ивановна. Вы же меня знаете! Разве мой кот хоть кого-нибудь сожрал или даже поцарапал?

Елена Ивановна.Бог вас знает. Но люди вокруг исчезают, и некоторые на вас думают.

Колюшкин тянет своих зверей к подъезду.

Колюшкин.За такую клевету я вас знаете куда упеку?

Кресс.Учтите, что я свидетель того, как вы натравливали животных на детей.

Колюшкин.Еще чего не хватало. Уж с котом не выйдешь погулять! А вы знаете, что этой ночью я недосчитался одного сиамца? Жуткой преданности мне был кот. Возможно, предотвратил покушение. У меня на

Колюшкин уходит.

Кресс.Опасный человек Я бы на вашем месте не выпускал девушку одну

Он подходит к Гене — само внимание.

Кресс.Ты так запыхалась. Ты вообще кошек не любишь?

Геня.И волков не люблю. А людей просто ненавижу.

Кресс.У тебя было трудное детство?

Геня.Детство как детство.

Кресс.А твои родители?

Геня.Мои родители, как и все родители, как бы наметали икру и снова кинулись к своим играм и хороводам. Вы же понимаете!

Из подъезда выходит Саша.

Елена Ивановна.Ты куда?

Саша.С ребятами в кинга сыграем.

Елена Ивановна.Генечка, пошли домой, уже вечереет. Ты можешь простудиться. Видишь, как ты кашляешь. Вы, Эдуард Борисович, не обращайте внимания, у девочки жар. Я даже доктора вызвала. Районного. Обещал до восьми быть.

Кресс.Правильно. Совершенно правильно! Доктор необходим таким существам, как ваша Геня. Совершенно необходим. И если понадобятся лекарства или, может быть, диетическое питание, вы не стесняйтесь, по-соседски, я ради Гени на многое пойду.

Елена Ивановна.Спасибо большое, но мы оба с Сашей работаем, нам хватает.

Геня.Хватает, но не всегда. Мне, например, так хочется ананаса, а никто мне как бы не покупает ананасов.

Елена Ивановна.Постыдись людей, Геня. Я завтра же куплю тебе ананас. Геня. Когда после напоминания, это совсем не так сладко, как кажется.

Елена Ивановна уводит Геню. Геня оборачивается и смотрит на Кресса. Видно, с ней еще не говорили так мягко, так заискивающе.

Кресс.Неужели? Неужели такое счастье? И так близко от собственного дома? Такого везения не бывает... и я должен все проверить...

Кресс усаживается на скамейку, потом поднимается, начинает мерить шагами площадку перед домом. Он садится, раскрывает большую старинную книгу и читает, водя пальцем по страницам.

Кресс.Вот именно! Именно так!

Смотрит на часы.

Кресс.Безобразие. Наша медицина никуда не годится. Где ваша пункту-альность, господин доктор?

Идет доктор. Совсем иного сложения и внешности мужчина, нежели Кресс. Кресс отступает с его дороги, но доктор обращается к нему.

Доктор.Скажите, пожалуйста, это дом шесть, корпус два?

Кресс.Может быть. Я не здешний.

Доктор.Ага, вон написано! Видите — дом шесть, корпус два.

Доктор направляется к подъезду. Входит в подъезд. Кресс за ним.

Кресс.А вы — доктор?

Доктор.Я участковый врач. Направляюсь по вызову в квартиру номер три.

Кресс.Совершенно верно.

Кресс входит в подъезд следом за доктором.

Вечер. Уже тихо, только слышно, как работает какой-то станок у Плошкина.

Потом из подъезда доносится короткий крик.

Доктор.Как вы смеете... прекратите...

Тишина.

Внешний занавес раскрывается.

Лестничная площадка.

Доктор связан, во рту кляп. Он засунут в щель между лифтом и распределительным шкафом.

Кресс в белом халате, с саквояжем звонит в третью квартиру. Дверь раскрывается. Его встречает Елена Ивановна.

Кресс входит. Мы видим, что он в рыжем парике, темных очках. Совсем непохож на себя.

Картина пятая

Квартира Мухиных.

Кресс(стараясь говорить низким голосом).Где наша больная?

Елена Ивановна.Руки здесь мыть — на кухне.

Кресс.Руки? Я сегодня уже мыл. Давайте, давайте, мне некогда с вами прохлаждаться.

Елена Ивановна.Геня, ты уже в ванную успела залезть! Ну зла на тебя не хватает. Ты же знала, что доктор придет. Зачем в ванну залезла? Вы, доктор, садитесь. Может, чаю хотите?

Кресс.Чаю я не хочу. Я хочу больную.

Елена Ивановна.Кого же вы мне напоминаете? Я вас раньше не встречала?

Кресс.Может быть, уже вызывали?

Елена Ивановна.А вы не помните?

Кресс.Вас много, гражданка.

Входит Геня. Опять в халатике, волосы по плечам.

Геня.Ну иду, иду, зачем меня звали?

Елена Ивановна.К тебе доктор пришел.

Геня.Вижу. Вы ко мне?

Кресс.Что вас беспокоит?

Елена Ивановна.Хронический бронхит.

Кресс.Тогда давайте для начала заполним историю болезни.

Кресс открывает портфель доктора и начинает в нем копаться, на пол падает стетоскоп, тонометр, бумаги, разлетаются рецепты.

Кресс.Так, дайте мне лист бумаги! Что у вас бумаги дома не найдется?

Геня с Еленой Ивановной собирают содержимое портфеля. Кресс не смотрит на них. Он начал писать.

Кресс.Больная, год и место рождения?

Геня.Примерно лет восемнадцать назад, а может, двадцать.

Кресс.Точнее.

Геня.Куда уж точнее.

Елена Ивановна.Геня происходит из глухой деревни, ее родители скончались, поэтому не сохранилось документов.

Кресс.И где же эта таинственная деревня?

Елена Ивановна.Вологодская область, Великогуслярский район. На реке Гусь.

Кресс.Чем болела в детстве?

Геня.Чесоткой. У нас многие чесоткой болели. Потом кожа стала облезать.

Кресс.И какой вам поставили диагноз?

Геня.А кому ставить-то? Но я понимаю теперь — интоксикация организма. Как бы отравление. Там химкомбинат по производству стирального порошка поставили. От этого порошка весь район как бы вымер. Зато, говорят, порошок был исключительный. Смешно, правда? У меня мама померла и все тетки.

Кресс.А ваш отец?

Геня.А кто их, мужиков, у нас помнит?

Кресс.Типичный случай. Я об этом неоднократно читал в специальной литературе. А Магнус Великолепный специально указывает. И на что жалуетесь?

Елена Ивановна.Кашель. Бронхит Я же сказала!

Кресс.А с вами, гражданка, никто не разговаривает. Помолчите. Я пришел к больной, а не к вам.

Геня.Правильно. А то они все время меня как бы учат и учат.

Кресс.Давайте вас послушаем.

Геня.Давайте.

Кресс.Разденьтесь до пояса.

Геня.Зачем?

Кресс.А как же я буду вас слушать.

Геня.Я буду говорить, а вы слушайте.

Елена Ивановна.Может, в следующий раз?

Кресс.Следующего раза не будет. Если станете сопротивляться, я вызову «скорую помощь». Кстати, психиатрическую. Это вам что-нибудь говорит?

Елена Ивановна.А за что? Что мы сделали?

Кресс.А вот это мы посмотрим. Раздевайтесь.

Елена Ивановна.Делай, раз велят.

Геня скидывает халат и остается в трусиках и лифчике.

Кресс жестом велит ей снять лифчик.

Геня оглядывается на Елену Ивановну, та только руками разводит.

Доктор отыскивает в портфеле стетоскоп и не очень ловко начинает слушать Геню.

Кресс.Дышите. А теперь не дышите. Снова дышите. А вот здесь не дышите.

Геня.Ой, щекотно!

Кресс.Забудьте о щекотке.

Геня.Я ваши руки как бы знаю.

Кресс.Помолчи, мое солнышко.

Геня.Я устала дышать.

Елена Ивановна.А ты отдохни. Доктор, ну пожалейте Генечку. Ей трудно, пускай отдохнет.

Елена Ивановна.Не надо! Там все в порядке.

Кресс.Открой рот и скажи: а-а!

Геня.А-а-а-а.

Кресс.Еще раз.

Елена Ивановна.Что у нас?

Кресс.Пока сказать не могу.

Он берет руками голову Гени и начинает прощупывать кожу за ушами девушки.

Кресс.А ну-ка что у нас за ушками? Вдохните? И подышите ушками.

Елена Ивановна.Она совершенно нормальная.

Кресс.Мамаша, попрошу не притворяться. У вашей девочки совершенно нормальные жабры. Скажите на милость, откуда у русского ребенка могут получиться жабры?

Елена Ивановна.Ума не приложу. Но знаю, что у Гени бронхит, и вы должны дать лекарство от бронхита.

Кресс.От бронхита, говорите? Ха-ха-ха.

Елена Ивановна.И не надо над нами издеваться. Мы простые люди и если что не так, то лучше объясните, чем издеваться.

Геня.Мне за ушами как бы щекотно.

Кресс.Еще бы, воздух сушит. А вы в ванночке любите лежать?

Геня.Кто не любит!

Кресс.Любите?

Геня.А где еще лежать?

Кресс.На кровати.

Геня.В ванне лучше.

Елена Ивановна.Генечка у нас и на кровати спит, вы не думайте.

Кресс.А что же я думаю?

Елена Ивановна.Бог вас знает.

Кресс.Кто отец ребенка?

Геня.Она — моя бабушка.

Кресс.Гражданка Мухина, покажите мне свои уши.

Елена Ивановна.Еще чего не хватало. Я совершенно нормальная женщина.

Кресс.Значит, ваша Геня ненормальная?

Елена Ивановна.Вот уж этого я не говорила.

Кресс ощупывает голову Елены Ивановны. Та вырывается.

Кресс удовлетворен.

Кресс.Так кто же отец ребенка?

Елена Ивановна.Не помню.

Кресс.Вот ответ, достойный советской женщины. А вы, Геня, раздевайтесь дальше.

Геня.Совсем?

Кресс.Ладно, оставьте трусики... пока.

Елена Ивановна.Может быть, не стоит...

Геня.Ничего, пускай смотрит.

Кресс(негромко).Я готов смотреть всегда. Согните ножку в колене.

Геня садится перед ним и протягивает ногу, кладя пятку на колено доктору.

Кресс.Вот именно этого я ожидал. Чем выводите чешую с ног?

Геня.Пятновыводителем «Триумф», вы знаете его? Показать?

Кресс.Это же опасно! Можно такую экзему заработать!

Геня.А вы что посоветуете?

Кресс.Я посоветую прежде всего не идти против природы! Природа наградила вас чешуей на ногах и берегите ее! Чешуя, девушка, дается человеку однажды.

Геня.Но я ведь не человек!

Кресс.Чепуха. Вы относитесь к человеческому племени, хоть и редкой его разновидности. Мы с вами можем дать потомство.

Геня.Мы с вами?

Кресс.Я в переносном смысле.

Геня.Вы думаете, не надо было сводить?

Кресс.Я в этом убежден.

Их разговор постепенно приобретает интимный характер, как будто Елены Ивановны в комнате нет. Той становится неприятно, и она вмешивается.

Елена Ивановна.Геня шутит. Какая еще может быть чешуя на ногах!

Кресс отрывает от икры девушки нечто маленькое, как блестка, и показывает Елене Ивановне.

Кресс.И как это называется?

Геня.Мне холодно.

Кресс.Гражданка, ваша внучка без всяких сомнений русалка.

Геня.И что в этом плохого?

Кресс.Ничего плохого. И среди русалок встречаются приличные люди. У меня долгое время были подозрения, что моя собственная жена русалка, но в последние годы я вынужден был отказаться от своих подозрений.

Елена Ивановна.Значит, русалкам можно замуж за человека выходить?

Кресс.Все равно, что узбечке.

Елена Ивановна.И дети будут?

Кресс.Как пишет Магнус Великолепный в своем труде, изданном впервые в 1576 году и ныне забытом, русалки могут размножаться, как люди, то есть, простите, традиционным способом.

Геня.Вы мне расскажете потом?

Кресс.А в экологически трудные моменты или в периоды стихийных бедствий русалки порой переходят к рыбному способу, то есть мечут икру.

Елена Ивановна.Какой ужас!

Геня.Не бойтесь, со мной этого не случится.

Елена Ивановна.Вы выпишете нам лекарства?

Кресс.Я сам принесу. Куплю и принесу. Потому что я против того, чтобы привлекать к Гене излишнее внимание других людей. Это может стать опасным.

Елена Ивановна.Спасибо, доктор.

Кресс.Я завтра приду. После шести.

Елена Ивановна.А что пока посоветуете?

Кресс.Беречься от простуды и больше фруктов.

Отчаянный звонок в дверь.

Кресс.У вас окно без решеток?

Елена Ивановна.Разумеется, без решеток. Что у нас воровать.

Звонок звенит без перерыва. Затем в дверь начинают молотить.

Кресс старается открыть окно. Геня заливается смехом. Елена Ивановна бросается к ней, опасаясь что она не в себе.

Наконец Крессу удается раскрыть окно, и он выпрыгивает наружу. Черные очки остаются на полу, затем халат влетает снаружи в комнату, как птица.

Елена Ивановна в полной растерянности бежит к двери. В комнату врывается доктор, сидевший связанным у лифта.

Доктор.Где он? Где этот мерзавец и грабитель? Где этот убийца? Скорее дайте мне телефон, я позвоню в милицию.

Тут он видит на столе свой чемоданчик и кидается к нему.

Начинает проверять, все ли на месте.

Потом бежит к окну.

Доктор.Тут невысоко. Но, надеюсь, он сломал ногу. И халат мой помял, даже испачкал. Нет, вы посмотрите, он его испачкал!

Он натягивает халат.

Елена Ивановна.Зачем ему это понадобилось?

Доктор.А вы вещи проверяли? Телевизор, радиолу? Под видом врачей порой работают обычные грабители.

Геня.А он не грабитель. Я его узнала.

Елена Ивановна.Что? Он местный? Откуда ты его узнала ?

Доктор.Немедленно звоним в больницу.

Геня. Нет, не звоним.

Она уже оделась. Снова в халатике.

Елена Ивановна.Вы руки мыть будете?

Доктор.И на что жалуемся?

Елена Ивановна.У нас бронхит.

Доктор.У вас тоже?

Елена Ивановна.Только у Гени.

Доктор.Вот с ней я и поговорю. На что жалуетесь?

Геня. Кашель, слабость, печальные мысли и чешуя на ногах.

Доктор.Раздевайтесь... нет. не вся. Только до пояса. Покашляйте. Все ясно. Купите в аптеке бальзам Биттнера. И спросите там каких-нибудь капель от кашля.

Елена Ивановна.Что-нибудь серьезное?

Доктор.Ничего серьезного. Сезон неудачный, весна.

Геня.А ноги смотреть будете?

Доктор.Зачем?

Геня.Чешуя.

Елена Ивановна.Доктор пришел по поводу бронхита.

Геня.Правильно. По поводу бронхита.

Доктор.На визиты надо теперь выезжать с автоматчиками. Тебя могут убить в подъезде.

Елена Ивановна.Значит, ничего опасного?

Доктор.Обычные недомогания молодости. Все пройдет, как с летних пампам дым.

Геня.Доктор, я русалка, и мне очень трудно жить в городе.

Доктор.Смешно. У вас и жабры есть?

Геня.За ушами.

Доктор.Я понимаю шутки. Понимаю, понимаю! Счастливо оставаться. У меня еще четыре визита. И кого только не встретишь в моей профессии. Я тут позавчера одну старушку осматривал, даже трудно ее старушкой назвать, отлично сохранилась. Представляете, оказалась привидением. А ее мучает артрит, она ничего не может поделать. Привидение с артритом. Ха-ха.

Геня.Сказки. Привидений не бывает.

Доктор.Русалок тоже.

Геня.А тот, первый, доктор сказал, что я отношусь к тому же виду, что сухопутные люди.

Доктор.А вы лучше проверьте, что из вещей пропало.

Геня.Он был хороший. У него руки мягкие.

Доктор делает Елене Ивановне знак, чтобы она отошла с ним к двери. У дверей, понизив голос, он говорит.

Доктор.Русалка или привидение, но дело серьезное. Боюсь, что она долго не протянет. Серьезный случай.

Елена Ивановна.Но ведь есть лекарства?

Доктор.Говорят, в Японии что-то изобрели. Но у них, как вы знаете, одни саламандры остались, русалок давно уже всех перебили. Они из них пирожки делали.

Елена Ивановна.Какой ужас!

Доктор.Жаль девушку. Мне всех жаль.

Геня(кричит из комнаты).Баба Лена, что он там тебе говорит? Что я скоро умру, да?

Елена Ивановна.Если дорого, мы постараемся денег занять.

Доктор уходит.

Елена Ивановна.(сразу оборачивается к Гене). Кто был тот первый доктор? Ты его откуда знаешь?

Геня.Я пошутила.

Уходит в ванну, на ходу сбрасывая халатик.

Елена Ивановна берет сумку, надевает плащ.

Елена Ивановна.Я дойду до рынка, пока не закрылся, у нас на завтра даже молока нет. И хлеб кончился.

Геня не отвечает.

Елена Ивановна.Никому не открывай.

Она уходит, и слышно лишь, как мерно работает какая-то машина в квартире Плошкина. Потом раздается звонок в дверь.

Геня, вынужденная вновь надеть халатик на мокрое тело, открывает дверь.

За дверью Кресс.

Геня.Привет. Вы чего? Бабы Лены дома нет.

Кресс.А я к тебе. Лекарства принес.

Геня.Как обещали? Ну заходите, заходите и рассказывайте, зачем вы хулиганили?

Кресс.Мне хотелось на вас как следует посмотреть.

Геня.И понравилась?

Кресс.А как догадалась?

Геня.Руки не изменить. Руки у вас те же самые.

Кресс.Старый наивный дурак! Как я мог дать такую промашку! И Елена Ивановна тоже заметила?

Геня.Нет, она испугалась, а я не испугалась. А какие вы мне лекарства принесли? Вкусные?

Кресс достает коробку конфет.

Кресс.Шоколадные конфеты уважаете?

Геня.Разве можно уважать конфеты? Конфеты надо есть.

Кресс.Тогда ешь.

Геня.А можно я не буду их бабе Лене показывать?

Кресс.Не показывай.

Геня.А можно я их Саше не покажу?

Кресс.Не показывай.

Сам Кресс при этом ходит вокруг Гени, осматривает ее, трогает и даже поглаживает. Геня не обращает внимания, она занята своими мыслями.

Геня.Щекотно... Я Саше не покажу, потому что Саше это не понравится. Он как будто мой хозяин, а я его любимец. Вы знаете, что такое любимец? Это домашнее животное. Почему вы там меня трогаете? Мне там щекотно.

Кресс.Только щекотно?

Геня.Нет, не только.

Кресс.А ты расскажи мне, как ты сюда попала.

Геня.А вы знаете, что это тайна?

Кресс.От меня у тебя не будет тайн.

Геня. Почему?

Кресс.Потому что я тебе нравлюсь.

Геня. Какая глупость! Вы старый и совсем некрасивый.

Кресс.А еще?

Геня.А еще вы умеете командовать, и люди вас слушаются. Я никого не слушаюсь, а вас слушаюсь.

Кресс.Вот видишь. Это выгодно выделяет меня среди твоих поклонников.

Геня.У меня нет поклонников. У меня только Саша, а он мне надоел. Знаешь, почему?

Кресс.Почему?

Геня.Он слишком часто говорит слово «извини». Как будто всегда передо мной виноват. А это раздражает. Тебя бы тоже раздражало. А как тебя зовут?

Кресс.Эдуардом Борисовичем.

Геня.Эдик, а чего тебе от меня надо?

Кресс.Пока сам не знаю. Сначала ты расскажи, как здесь оказалась, а потом посмотрим.

Геня.Мы вологодские. А эти сволочи химкомбинат построили на Потьме. Пока вы совещались, как сохранить животный мир... Это я тоже животный мир! Мы и вымерли. Не первый и не последний случай.

Кресс.А потом?

Геня.Сашок тогда дальнобойщиком работал. По мостику переезжал и увидел меня у самого берега в бессознательном состоянии. Вытащил, откачал. Еще мое счастье, что я двоякодышащая. И живучая, как кошка.

Кресс.Это тебе потом рассказали?

Геня.Елена Ивановна. Она меня воспитывает и хочет сделать человеком. Только побаивается, что я ее любимого Сашеньку заграбастаю. Ну какая из меня жена! Чуть что — в ванну, не читаю, не стираю, хозяйство не веду.

Кресс.Вам нужен состоятельный, ответственный мужчина. Чтобы мог о вас заботиться, вывозить вас к морю...

Геня.К морю...

Кресс.На песчаный пляж...

Кресс держит Геню за руку, привлекает ее к себе. Геня покорно приближается к нему.

Кресс.Перед нами открывается широкая дорога к жизни.

Слышно, как звякает звоночек — предупредительно..

Геня.Саша!

Кресс.Увидимся, моя прекрасная леди!

Он кидается к тому же окну, сквозь которое вылезал недавно.

Входит Саша. В руке у него голубой абажур.

Саша.Что случилось? На тебе лица нет.

Геня.Ничего... жарко...

Саша.Это только кажется, что жарко, а на улице гадчайшая погода.

Он подходит к окну и выглядывает.

Саша.Любопытно, кто это весь газон под окном вытоптал, словно стадо слонов резвилось. Надо будет решетки на окна поставить. Точно, надо поставить решетки.

Геня.А меня ты спросил?

Саша.Почему я должен тебя спрашивать?

Геня.Очень просто. Я не хочу жить в тюрьме. Может быть, я захочу убежать. Как мне убежать, если ты хочешь сделать настоящую тюрьму. Тебе-то легко, ты не знаешь свободы. Вы люди, только по тюрьмам и привыкли жить. Как я тоскую по воле! Наверно, я готова к любому убежать, кто мне свободу пообещает.

Саша.Ты свободная. Ты живешь у нас потому, что пока еще тебе некуда деваться. Как только я как следует заработаю...

Геня.Я это уже полгода слышу!

Саша.И еще услышишь. А если ты хочешь попасть в зоопарк или в институт, где тебя разберут на молекулы, — добро пожаловать!

Геня.Какой ты жестокий.

Саша.Я не жестокий, я терпеливый.

Геня.Ты ждешь, когда мне исполнится восемнадцать лет, чтобы надо

Саша.Откуда ты этого бреда нахваталась?

Геня.Откуда все нахватываются. Я днем популярные передачи смотрю. Ты даже не подозреваешь, сколько интересных вещей нам, пленницам мужского шовинизма, рассказывают.

Саша.Хочешь — уходи! Дверь открыта, окно открыто.

Геня.Я бы ушла, но Елена Ивановна этого не переживет.

Саша.Ну хорошо, хорошо, извини меня. Я неправ. Скажи, как тебе этот абажур.

Геня.А что в этом абажуре?

Саша.Ты же хотела голубой.

Геня.В самом деле?

Саша.Ты забыла?

Геня.Я ничего не забываю. Просто это сейчас уже несущественно. Как ты умеешь подменять важные проблемы спорами по пустякам!

Саша.Я просто надеюсь, что когда-то, в одни прекрасный день, ты меня полюбишь. Может, не так, как я тебя, может, просто как друга...

Геня.Учти, я никогда тебя не полюблю. Во-первых, я всегда ощущаю непреодолимую разницу в возрасте.

Саша.Где ты так говорить научилась?

Геня.Все там же. И, пожалуйста, не прячься в кусты и раз в жизни дослушай меня. Ты фактически вдвое старше меня. Ты мне почти что в отцы годишься.

Саша.А во-вторых?

Геня.А во-вторых, ты мне неприятен физически. Ты меня целовал, и оказалось, что у тебя очень невкусные слюни!

Саша.Вот уж никогда не думал... и мне об этом никто не говорил.

Геня.А я сказала. И я живу до лета. Летом буду искать себе чистый водоем. Понял?

Саша.Понял.

Геня.Ты куда?

Саша.Пойду, погуляю. Дома не хочется сидеть.

Геня.Если ты сейчас уйдешь, ты рискуешь меня не застать, когда вернешься.

Саша.Делай как знаешь.

Он уходит.

Картина шестая

Саша выходит из квартиры, и внутренний занавес опускается.

Затем опускается внешний занавес, и Саша оказывается перед подъездом. Уже стемнело, загорелся фонарь.

Саша садится на скамейку и закуривает.

Появляется его мать.

Елена Ивановна.Сынок, ты почему здесь?

Саша.Видишь, курю.

Елена Ивановна.А я думала, что ты бросил. Ты же говорил, что бросил.

Саша.Из экономии бросил.

Елена Ивановна садится с ним рядом.

Елена Ивановна.Снова с Генечкой поссорился?

Саша кивает.

Елена Ивановна.Будь к ней терпимей. Подумай, какая она одинокая. Ведь она никому не верит.

Саша.Мы достаточно для нее сделали.

Елена Ивановна.Это тебе так кажется, а она об этом не думает. Хуже нет — сделал благодеяние на пятак, а требуешь на рубль благодарности.

Саша.Я ничего не требую.

Елена Ивановна.Требуешь. Любви, внимания — ты хочешь, чтобы она была по твоему образу и подобию.

Саша.Пойду погуляю.

Елена Ивановна.Не стоит, пошли домой, чайку попьем. Представь себе, сидит наша Генечка совсем одна на всем белом свете, и некуда ей деваться. Пошли, Сашенька.

Саша.Сейчас докурю и пойдем.

Елена Ивановна.Вот и хорошо. А у меня знаешь, что случилось?

Саша.Что?

Елена Ивановна.Иду я по рынку, уже поздно, скоро он закрывается, захожу в рыбный ряд и вдруг — кого, ты думаешь, я вижу?

Саша.Колюшкин котами торгует.

Елена Ивановна.Еще смешнее... а может, и не смешнее. Я вижу нашего Плошкина. Продает раков, крупные такие раки. Зеленые. По полсотни штука, представляешь себе?

Саша.Значит, в нашем пруду выследил. Крупные, говоришь?

Елена Ивановна.Вот такие.

Саша.Вот и молодец. Пенсионер, а старается, подрабатывает.

Елена Ивановна.Вот это меня и смущает. Он же полковник в отставке. Он такой гордый по части денег, видно, достало его, что он стал раками торговать. А я сдуру автоматически поздоровалась. Знаешь, что случилось? Он под прилавок присел — так ему стыдно стало. А я, старая дура, думаю, ну зачем так человека смутила?

Саша.Обойдется. Торгуешь — торгуй. У нас любой труд почетен.

Елена Ивановна.Я-то это понимаю, но для него травма. Что теперь делать. не представляю.

Саша (поднимаясь). Только, мать, не вздумай у него прощения просить. Ты не виновата в его делах.

Елена Ивановна.И зачем я только поздоровалась!

Саша.Я пошел, а ты задержись.

Елена Ивановна.Почему же?

Саша.Вон твой торговец идет.

Саша скрывается в подъезде.

Елена Ивановна оглядывается и видит Плошкина с пустым ведром.

Плошкин.Хорошо, что я вас встретил.

Елена Ивановна.Вы только не думайте, что я нарочно вас выслеживала или осуждаю.

Плошкин.Я совершил неправильный поступок и раскаиваюсь.

Елена Ивановна.Ну зачем вы так!

Плошкин.У меня появилась возможность несколько подкрепить свою пенсию. И я пошел на рынок, но для меня это занятие настолько мучительное. Вы не представляете, я чуть было не убежал, но потом люди стали покупать моих раков, и я был вынужден остаться. И тут вы идете! Это было крушением.

Елена Ивановна.Ну почему же крушением? Я вас не осуждаю.

Плошкин.А я сам себя осуждаю. Я воспитан в строгих традициях. Военный человек торговлей не занимается. Советский офицер.

Елена Ивановна.Но ведь вы в отставке.

Плошкин.Это меня не оправдывает.

Елена Ивановна.А пенсия у вас большая?

Плошкин.Почему это вас интересует?

Елена Ивановна.Меня это, честно говоря, не интересует. Я знаю, что пенсии у военных небольшие, и хотела сочувствие проявить.

Плошкин.Спасибо за сочувствие. Мне его от вас особенно приятно слышать. Может, я на другого жильца и внимания не обратил бы, но в ваших глазах так не хочется ронять себя.

Елена Ивановна.А вы и не роняете.

Плошкин.Нет, роняю. Я же за вами пол года произвожу наблюдение, с тех пор как сюда въехал. Вы женщина с чувством собственного достоинства и при наличии положительных качеств. Можно сказать, идеальный спутник жизни для одинокого пожилого мужчины.

Елена Ивановна.Видно, не идеальный, если мой-то благоверный меня покинул с младенцем на руках.

Плошкин.Если бы я встретил его, то обязательно вызвал бы на дуэль. А может быть, наоборот, проникся бы к нему сожалением. Да, именно так! Он погубил свою жизнь. Отказаться от счастья, что может быть ужасней!

Елена Ивановна.Вы что-то в философию ударились. Не рано ли?

Плошкин.Это не философия. Я прожил жизнь в одиночестве и казню себя за это. Долгие годы жилищные и прочие условия были неблагоприятные, и некоторые женщины, которые вызывали во мне симпатию, не желали связывать судьбу с армейским офицером, которого судьба кидала по гарнизонам. А потом жизнь подошла к пенсионному возрасту. И оказалось, что я не свил себе перманентного гнезда.

Елена Ивановна.Но это еще не страшно.

Плошкин.А какую попало мне не надо. Я же консерватор, я приглядываюсь, присматриваюсь. Я могу месяцами наблюдать, пока приму решение.

Елена Ивановна.Вот и присматривайтесь. Тем более, что у вас теперь и пенсия есть, и жилплощадь. Так что за вас любая пойдет.

Плошкин.Что касается благосостояния, то с недавних пор я обнаружил источник доходов, который пока дает мне лишние деньги. Только я не могу никак сообразить, как им должным образом воспользоваться, и посоветоваться не с кем.

Елена Ивановна.А вы поговорите с Эдуардом Борисовичем. Он человек образованный, в институте работает.

Плошкин.Образованность еще не определяет качеств человека. Можно быть простым армейским майором в отставке и превосходить качествами профессора, вот именно!

Елена Ивановна.Наверняка вы найдете себе советчика.

Плошкин.В вашем лице!

Елена Ивановна.Ну я-то при чем?

Плошкин.Потому что я имею к вам расположение. Потому что я симпатизирую вам, как только может мужчина симпатизировать женщине вашего возраста.

Елена Ивановна.Ну как же так можно! Мы с вами почти незнакомы.

Плошкин.Неправда. Я вас уже полгода наблюдаю. Именно так. И знаю все о вашем семейном положении и трудностях, связанных с проживанием на вашей жилплощади девушки Гени, привезенной вашим сыном Александром так легкомысленно.

Елена Ивановна.Давайте не будем его осуждать?

Плошкин.Осуждать надо всегда, в этом есть гражданская позиция. И если поступки даже вашего сына вызывают во мне про тест, я буду его крепко критиковать.

Елена Ивановна.Ну вот еще один критикан. И почему же людям так интересно, что происходит у соседей?

Плошкин.Вам же интересно! Меня сегодня Галина Платоновна из 2-й квартиры спрашивала, а что это у меня в квартире шуршит. Ну, скажите, какое ей дело до того, что шуршит у меня в квартире? А не занимаюсь ли я кустарным промыслом? Нет, не занимаюсь, и не ваше это дело! Человек ищет счастье, он нашел дорогу к нему. И знаете, что такое счастье?

Елена Ивановна.Я так и не узнала.

Плошкин.Счастье — это свобода делать, что хочешь. Всю жизнь я делал то, что мне велели. Всю жизнь мне давали за это пайку. Жри и молчи. Но если мне подарили небольшую свободу, маленькое счастье — почему я должен таиться и врать?

Елена Ивановна.А может быть, и не стоит?

Плошкин.Хорошо советовать тому, кто не имеет представления. А я ломаю голову, потому что мне дали счастье, мне дали свободу, но мне никто не рассказал, что делать дальше. И я знаю, что мое счастье — это, простите, государственная тайна и, возможно, связанная с происками западных держав. Но мне плевать на западные державы. Я жду, когда отнимут? И успею ли я что-то сделать!

Елена Ивановна.Но вы меня просто запутали. Голова идет кругом. Ну, как я могу вам помочь при полном моем сочувствии.

Плошкин.Вы сможете, если я решусь вам открыться. Но мне трудно это сделать. Где гарантия, что вы та, за кого себя выдаете? Может, здесь многие специально подселены, чтобы выслеживать меня?

Елена Ивановна.Ну, господь с вами, не надо так волноваться.

Плошкин.Вы думаете, конечно, что я сошел с ума и у меня развивается мания преследования. Это не так. И я вам докажу.

Елена Ивановна.А пока я домой пойду, хорошо?

Плошкин.Идите, идите. Я тоже должен подумать. Надо принять решение и поделиться свободой. А можно ли поделиться свободой? Это вопрос философского характера.

Картина седьмая

Елена Ивановна и Плошкин входят в подъезд.

Перед квартирами на лестничной площадке они останавливаются.

Плошкин.Разрешите я к вам загляну. Мне еще надо поговорить.

Елена Ивановна.Если можно, в следующий раз. Мне еще надо к соседям зайти. Мне Галина Платоновна один рецепт обещала. Хочу завтра моих угостить. Воскресенье ведь.

Плошкин.И вы надолго?

Елена Ивановна.Не знаю, честное слово, не знаю.

Плошкин идет к себе. Он открывает дверь, и шум в его квартире становится отчетливей. Он проскальзывает внутрь и закрывает дверь.

Елена Ивановна оглядывается, потом звонит к Крессам.

Ей открывает Галина Платоновна.

Галина Платоновна.А я думала, что Эдик.

Елена Ивановна.Простите, вы мне как-то обещали рецепт галушек.

Галина Платоновна.Да вы заходите, заходите.

Мы впервые в квартире Крессов.

Оказывается, это морской музей.

Там есть и аквариум, и чучела рыб, и картины, их изображающие.

Елена Ивановна.Это ваш супруг занимается?

Галина Платоновна.Он увлеченный человек. Да вы садитесь, садитесь, в ногах правды нет.

Елена Ивановна.Все говорят и вы говорите — увлеченный, а чем, если не секрет.

Галина Платоновна.И не поверите. Мой Эдик изучает все, что касается русалок. Он, понимаете, вбил себе в голову, что русалки еще сохранились. Вычитал о них всякую чепуху в труде Магнуса Великолепного, хотите покажу?

Она снимает с полки тяжелый том в кожаном переплете.

Галина Платоновна.Здесь все, что только возможно. И даже картинки есть.

Она кладет книжку на журнальный столик, и Елена Ивановна осторожно начинает ее листать. Порой она перестает слушать Галину Платоновну, потому что засматривается или даже зачитывается какими-то строчками.

Галина Платоновна.Вам чаю сделать?

Елена Ивановна.Нет, спасибо. Никогда я не думала, что столько можно о русалках написать.

Галина Платоновна.Это книга века семнадцатого. Тут все главное собрано. Остальные, как Эдик говорит, только списывали с нее и перевирали.

Елена Ивановна.И нашел он русалку?

Галина Платоновна.Все-таки я сделаю вам чаю.

Елена Ивановна.Ни в коем случае, поздно уже. Я еще должна на завтра суп сделать и второе.

Она снова листает книгу.

Елена Ивановна.И нашел ваш супруг русалку?

Галина Платоновна.Он сначала думал, что нашел. В моем лице. Даже забавно. Я по лесу шла, с корзинкой. По грибы ходила. И через речку по бревну переходила. Вдруг его увидела. Испугалась от неожиданности. потеряла равновесие — и бух в речку!

Галина Платоновна приносит чашки, разливает чай по мере рассказа.

Елена Ивановна продолжает читать труд о русалках.

Галина Платоновна.Хорошо еще, что неглубоко было. Но вода-то холодная! Тут он меня и засек. Я бултыхаюсь, кричу, зову на помощь, а он вокруг бегает и тоже суетится, а я не понимаю, почему он меня не вытаскивает. Я только потом узнала,

Елена Ивановна.Но вы рассказали ему, что вы не русалка?

Галина Платоновна.Смешная история. Но представьте себе девушку, которой понравился взрослый мужчина. А этот мужчина ей объясняет, что ищет русалок, и если найдет русалку — то вывезет ее в Москву на исследование. А я живу в том проклятом поселке без всяких перспектив. Вернулась туда после библиотечного техникума. С ума сойти, даже мужиков настоящих нет. Хоть лешего соблазняй.

Елена Ивановна.И были у вас лешие?

Галина Платоновна.Этого добра сколько хочешь. Но даже при страшном женском голоде не советую связываться.

Елена Ивановна.То есть вы не сказали ему, что вы обыкновенная?

Галина Платоновна.Но я и не соврала. Он меня допрашивал, за ушами копался, волосы под лупой смотрел и остался в недоумении. А чтобы меня не потерять — все лучше я, чем ничего, — решил меня увезти и жениться. Вот и живем.

Елена Ивановна.Но ведь теперь он знает?

Галина Платоновна.Мужчины странно устроены. Он знает, что я не русалка, но без меня он станет совсем одиноким и несчастным. Все мы ищем счастья. Пока Эдик не отыщет настоящую русалку, он будет почти счастлив со мной. И я надеюсь, что русалок на свете нет. А вы как думаете?

Елена Ивановна закрывает книгу.

Она видит на комоде оранжевый парик. Подходит.

Берет парик в руки.

Елена Ивановна.А это что такое?

Галина Платоновна.Мой парик. Старый парик. Я его все выбросить собиралась. А почему он здесь оказался?

Она берет парик у Елены Ивановны и раздумывает, куда его положить.

Елена Ивановна.Я пойду, пожалуй? Поздно уже, а мне еще суп на завтра варить.

Галина Платоновна.Конечно, конечно.

В задумчивости Елена Ивановна взяла том о русалках. Опа подходит к дверям, и тут навстречу ей дверь открывается и входит Кресс.

Кресс.Добрый вечер. В гости к нам?

Елена Ивановна.Я за рецептом приходила.

Показывает Крессу том о русалках.

Кресс.Ясно, ясно...

Елена Ивановна ушла. Кресс проходит в комнату и вдруг соображает, что только что унесли книгу о русалках.

Кресс.Рецепт! Да вы с ума посходили!

Он кидается на лестницу. Оттуда слышен его неразборчивый голос. Галина Платоновна так и стоит с париком в руке. Кресс возвращается с лестницы, прижимая к груди том о русалках.

Кресс.Ты что же мою драгоценность отдаешь?

Галина Платоновна.Она сама взяла. Ну как играли? На мизере не попался?

Кресс.Я не играл. Я думал.

Галина Платоновна.Что произошло? Я по глазам вижу, что-то произошло.

Кресс.Я должен поделиться с тобой решающей новостью.

Галина Платоновна.Может, не надо?

Кресс.Надо. Я ее нашел!

Галина Платоновна.Русалку? Но ведь их не бывает!

Кресс.Когда ты со мной познакомилась, то рассуждала иначе.

Галина Платоновна.И где же ты ее отыскал?

Кресс.Трудно поверить. Я чувствовал, что в нашем доме что-то неладно. Я даже ночью с фонариком обследовал окрестности. И находил странные вещи. То пилу рыбы-пилы в мусорном ящике, то тень крокодила. Что-то странное... А нашел ее в самом обычном месте. В соседней квартире.

Галина Платоновна.Геня?

Кресс.Вот именно.

Галина Платоновна.Но она же еще совсем ребенок.

Кресс.Русалки с детства русалки. Возраст не помеха.

Галина Платоновна. Тебе показалось.

Кресс.Не только жаберные щели за ушами, но и рудиментарная чешуя на ногах. Представляешь! И она ее старается свести средством от волос на ногах — «Триумфом». Это же может все загубить.

Галина Платоновна.И что ты намерен делать?

Кресс.Ума не приложу. Ты же знаешь, что она нужна мне как объект исследования. Я один из последних ихтиологов на Земле, который верит в существование русалок. И теперь я ее не выпущу из моих когтей, чего бы мне это ни стоило.

Галина Платоновна.Украдешь ее?

Кресс.Если надо, украду.

Галина Платоновна.А Саша, а Елена Ивановна?

Кресс.Им придется посторониться.

Галина Платоновна.А если она не захочет становиться твоим кроликом?

Кресс.Придется.

Кресс изменился. Если в первых картинах он был чудаком-ученым, то теперь он фанатик, готовый на все.

Галина Платоновна.А обо мне ты подумал?

Кресс.Интересы науки в высоком понимании этого слова важнее, чем твои личные интересы.

Галина Платоновна.Но я не только жила с тобой четверть века, я не только позволяла тебе делать анализы, исследовать меня, резать и колоть...

Кресс.И все безрезультатно. Потому что с самого начала ты меня обманула. Знала, что ты не русалка, но все же навязалась мне. И вот пришло к тебе наказание. Заслуженное, учти, наказание!

Галина Платоновна.Мне собирать вещи?

Кресс.Попрошу без иронии. Мы будем вести себя как цивилизованные люди. Если придется, разменяем квартиру. К тому же я буду очень богат. И не только из-за Нобелевки, которую получу, но и потому, что русалочий эликсир крайне необходим людям. Человечеству. А я живу ради человечества. И жертвую ради человечества нашим с тобой бытом.

Галина Платоновна.Ах, ты меня ради человечества хочешь бросить? А если бы Геня не была молоденькой и хорошенькой, то ты, педофил, также бы за ней кинулся?

Кресс.Какая наивность. Да открой ты русалочью книгу и найди на шестьдесят четвертой странице самую главную ценность русалочьего племени для людей. И это к возрасту русалок имеет лишь самое отдаленное отношение.

Галина Платоновна.Плевала я на твою книгу!

Кресс.А зря! Иначе бы ты знала то, о чем давно пора бы тебе догадаться. Кровь русалок несет в себе неизвестный науке гормон сиренофорин, дающий не только омолаживающий эффект, по и, по сведениям античных авторов, дарующий бессмертие. И я в шаге от славы и сказочного богатства!

Галина Платоновна.Я сейчас же звоню в милицию?

Кресс.И что же ты намерена сообщить милиции? Что твой муж хочет пить кровь молодой соседки? Или что соседка — русалка? Да ты первой загремишь в психушку.

Галина Платоновна.Я немедленно уезжаю!

Кресс.К маме, в Замухранск? Оставайся пока здесь. Я привык к тебе. Может быть, ты мне будешь помощницей.

Галина Платоновна.Свечку вам держать?

Кресс.Мы договоримся. Ты ведь не чужой мне человек.

Галина Платоновна.Я убью тебя. Я говорю это

Кресс.Не посмеешь. У тебя нет руководящей идеи. А вот я могу убить всякого, кто встанет на моем пути, потому что я человек идеи! Путеводной звезды!

Галина Платоновна.Ты человек своего кармана.

Кресс.Не упрощай. Ты прожила со мной много лет и знаешь, что я всегда искал свою русалку. И раз мне улыбнулось счастье — я буду за него бороться. Каждый человек в нашем доме стремится к своему счастью. Мне оно улыбнулось. Так надо схватить его, пока улыбка не исчезла с лица.

Галина Платоновна.Ты хочешь построить свое счастье на горе других?

Кресс.А разве бывает иначе? Разве Ленин строил счастье пролетариев не на крови других пролетариев?

Галина Платоновна.Иди спать, может к утру развеется?

Кресс.Еще чего не хватало... У меня есть одна идея.

Картина восьмая

На лестнице.

Кресс быстро выходит из квартиры на лестницу.

Звонит в дверь к Колюшкину. Тот встречает его с котом в руках.

Кресс.Вы еще не спали?

Колюшкин.Ко мне нельзя, животные отдыхают.

Кресс.Я на минутку. Скажите вы принимаете заказы на убийство?

Колюшкин.Да вы с ума сошли. Я в жизни никого не убил. И даже не повредил.

Кресс.А ваши коты?

Колюшкин.Коты — другое дело. Коты — твари неразумные. Как я их натренирую, так и будут себя вести. А что, есть идеи?

Кресс.Мне надо незаметно убрать человека.

Колюшкин.Незаметно не получится, обычно от моих кошек много крови остается. Но мы постараемся. Учтите, это дорого стоит.

Кресс.Я за ценой не постою.

Колюшкин.Что, у жены хахаль появился? Она баба складная.

Кресс.При чем тут моя жена? Мне нужно ликвидировать одно препятствие внутри нашего дома.

Колюшкин.Внутри нашего дома заказов не принимаю. Не плюй в колодец.

Кресс.Я плачу вдвое.

Колюшкин.Чего мы на лестнице стоим? Заходите, гостем будете. Это же не телефонный разговор.

Они уходят в квартиргу Колюшкина.

Из своей квартиры выходит Плошкин. Подходит к двери 3-й квартиры и звонит.

Открывает Елена Ивановна.

Елена Ивановна.Что-нибудь случилось?

Плошкин.Надо поговорить.

Елена Ивановна.Так заходите, заходите, не стесняйтесь.

Плошкин.Нет уж это вы выходите.

Елена Ивановна(выходит на лестницу).Вы иногда меня пугаете.

Плошкин закрывает за ее спиной дверь и влечет ее к своей двери.

Елена Ивановна.Что вы мне хотите показать?

Плошкин.Сейчас вы ознакомитесь с моим счастьем, с моей свободой, перед которой я остаюсь в недоумении. Не знаю, как мне себя вести и не с кем поделиться. Поймите, то что вы сейчас увидите в моей квартире — абсолютная тайна для всех, кроме вас.

Елена Ивановна.Может, не стоит?

Плошкин.Каждый человек должен иметь друга. Должен иметь доверчивую душу рядом. Иначе одиночество становится невыносимым. Пошли со мной, я хочу вам открыться. В знак полного доверия.

Он открывает дверь, и шум становится громким.

Плошкин.Не бойтесь и не стесняйтесь.

Они уходят в квартиру Плошкина.

Открывается дверь напротив. Выходит Кресс. Колюшкин молча стоит в дверях.

Колюшкин.Нет, нехорошее дело мы с вами запланировали.

Кресс.Другого выхода нет.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина первая

Квартира Мухиных. Утро. Мухины завтракают.

Саша.Ты что, мама, сама не своя?

Елена Ивановна.Есть причины.

Саша.Что-то связанное с Теней?

Елена Ивановна.Как ни странно, нет.

Геня тоже пьет чай.

Геня.Она вчера к соседу ходила, у которого шум за стеной. А вернулась как неживая. Ты не видел, ты спать лег.

Саша.И что ты там мама увидала?

Елена Ивановна.И не говори. Мне доверились, и я сказать ничего не могу.

Саша.Странно. Такой человечек, а у него тоже тайны есть. Вчера доктор рецепты выписал? Давай мне, я после работы выкуплю.

Геня.Он потом лекарства принес. В смысле витамины.

Саша.И где же они?

Геня.Я их съела.

Елена Ивановна.Что ты говоришь. Это же опасно!

Саша.Странный доктор.

Елена Ивановна.Очень странный доктор. Ты поел, Сашенька, я тебя провожу.

Саша.Зачем меня провожать?

Елена Ивановна.Я сама до булочной дойду. А Геня пока посуду вымоет

Когда Геня остается одна, слышен стук в стекло.

Геня бежит к окну и открывает его. Видна голова Кресса.

Кресс.Привет! С добрым утром, красавица!

Геня.Здравствуйте! Вы соскучились?

Кресс.Очень соскучился. Протяните вашу ручку. Какая красивая ручка! Я жду не дождусь того дня, когда мы с вами будем вместе и уедем отсюда на далекие острова.

Геня.Ой не говорите так, а то Саша услышит.

Кресс.Зачем он тебе нужен? Он ничего не понимает. А я все понимаю.

Геня.Про жизнь?

Кресс.Про то, что нужно красивой русалке. Ведь это великое умение и даже талант — ухаживать за русалкой, угождать ей, ласкать ее... Разве этот молодой бездельник сможет обеспечить тебе достойную жизнь?

Геня.А вы сможете?

Кресс.Более того — ты станешь богатейшей русалкой в мире! У тебя будет своя яхта.

Геня.И я буду с нее нырять?

Кресс.Позволь мне твою руку. Я поцелую ее.

Геня.Пожалуйста, только осторожно.

Кресс.Это будет щекотно.

Геня.Ой! Больно же!

Кресс.Потерпи чуть-чуть. Капелька крови... от тебя не убудет. Возьми ватку, приложи.

Геня.Я вас боюсь. Вы обещали яхту, а сами палец укололи.

Кресс.Мы должны обследовать тебя, чтобы ты была здоровой. Ты помнишь, что я доктор? Дай другой пальчик.

Внутренний занавес закрывается, и мы оказываемся на лестничной площадке.

Елена Ивановна разговаривает с сыном.

Елена Ивановна.И тут я посмотрела на комод — а там лежит рыжий парик! Тот самый парик, который на фальшивом докторе был. А если поискать, то и черные очки найдутся...

Саша.Значит, получается, что он не только занимается русалками, но и знает уже, что Геня — русалка. Что же делать?

Елена Ивановна.А что мы можем поделать?

Саша.Надо уезжать. Если он и врачом прикидывался, значит у него какие-то планы. Но куда денешься — если квартиру менять, он успеет ее отнять у нас.

Елена Ивановна.Почему ты думаешь, что он отнимет ее?

Саша.Он ихтиолог — это его работа, его карьера, она же для него не человек! Она рыба!

Елена Ивановна.Ну что ты говоришь!

Саша.Они ее исследовать будут, кровь брать... они ее убьют!

Елена Ивановна.Некуда бежать...

Саша.Собираем вещи и бежим. Куда угодно! Найдем работу, не помрем.

Саша.Почему нет? Если он богатый?

Елена Ивановна.Есть одно место, но я сказать об этом не имею права. Я слово дала.

Саша.Так не скажешь?

Елена Ивановна.Надо подумать.

Саша.Ну ладно, я пошел. Боюсь, как бы он не уговорил Геню. Она же доверчивая.

Саша уходит.

Елена Ивановна колеблется. Она делает шаг к двери Плошкина.

Неожиданно дверь распахивается, и Плошкин выходит на лестничную площадку.

Елена Ивановна.А я как раз хотела к вам позвонить.

Плошкин.Вы никому не сказали?

Елена Ивановна.Ни боже мой. Я хотела только поделиться с вами.

Плошкин.Потом поделимся. У меня произошло неожиданное событие. Скончалась тетя Феня в Симферополе. Я вылетаю туда.

Елена Ивановна.Какое горе! Пошлите мои соболезнования.

Плошкин.Пустое. Я, простите за выражение, с тетей Феней в жизни не встречался.

Елена Ивановна.А почему же вы туда летите?

Плошкин.Проще простого. У нее приватизированная половина домика, комната с кухней.

Елена Ивановна.И что же?

Плошкин.Если я не прилечу туда к похоронам, то ее симферопольские племянницы все оттяпают себе.

Елена Ивановна.Вы простите меня, конечно, но зачем вам половина домика в Симферополе, если у вас есть квартира в Москве? И в ней дополнение.

Плошкин.Не сравнивайте, Елена Ивановна. Домик в Симферополе — это законная реальность. Как бы синица в руках. А журавли — они могут улететь в любую минуту. Бывает добыча по чину, а бывает не по чину, что загадочно. Я мою здешнюю собственность берегу, а не знаю — зачем берегу. Я, может, и вас туда приглашал, потому что нет сил больше носить все в своем сердце. И когда мне телеграмма пришла из Симферополя — прилетай, спасай добро стоимостью четыре тысячи долларов, я понял — лечу! Потому что это понятное счастье, человеческого масштаба. А вас я оставляю моей хранительницей. Хранительницей тайны, потому что жизнь неожиданно сложила из нас с вами некую геометрическую фигуру, какую-то ось, которая может вскоре перерасти в союз, при условии, конечно, что вы оправдаете мои надежды.

Елена Ивановна.Вы так сложно говорите, что я не все поняла.

Плошкин.Неважно. Вот ключи. Это от верхнего замка, а это от нижнего. А это финский замок от большой комнаты, вы меня понимаете? И никому ни слова.

Елена Ивановна.Но зачем мне? Не надо.

Плошкин.Я не знаю, что может случиться. Протечка, засорение трубы, милиция придет... не дай бог! Мало ли зачем понадобится ваше участие

Он заставляет Елену Ивановну взять ключи.

Елена Ивановна.А  погулять у вас там можно?

Плошкин.Ну как вы не понимаете — вам все можно! Все! Я вам полностью доверяю.

Елена Ивановна.У меня тут возникла идея, вы меня, конечно, простите...

Плошкин.Ни в коем случае! Доверие надо хранить, а не нарушать. Я вернусь через два дня, и мы поговорим, хорошо?

Елена Ивановна.Хорошо.

Плошкин.Помните — этот от верхнего замка, а этот от нижнего.

Плошкин уходит. Елена Ивановна возвращается к себе в квартиру.

Картина вторая

В квартире Мухиных Саша стоит у окна. Закрывает его.

Саша.Опять окно распахнула. Для тебя это наверняка простуда.

Геня.Пускай свежий воздух будет.

Саша.Дай лобик.

Хочет потрогать лоб, Геня отшатывается.

Геня.Не трогай меня. Твои прикосновения мне неприятны.

Саша.С каких это пор?

Геня.С самого начала. Я бы, может, тебя полюбила, но у тебя слюни противные.

Саша.Что ты несешь?

Геня.Ты старый и бедный. Ты отвезешь меня на Канарские острова?

Саша.В ближайшие годы не отвезу.

Геня.А есть люди, которые готовы это сделать.

Саша.Почему же?

Геня.Из-за моей сказочной красоты.

Елена Ивановна слушает эту перепалку в дверях и не вмешивается.

Саша.Насчет сказочной красоты — это преувеличение.

Геня.Вот ты ее не замечаешь и поэтому не любишь меня.

Саша.Неправда, я тебя люблю.

Геня.Я этого совершенно не вижу. Ты меня не покоряешь, в тебе нет никакой романтики. А девушке, отозванной от жизни и заключенной в твоей семье, так нужна свобода! Ты даже не представляешь, на что я готова пойти ради свободы.

Саша.А этот, гипотетический принц, он, конечно, предлагал тебе и Канарские острова и Гватемалу.

Геня.Да! И даже Хургаду!

Саша. Это еще что такое?

Геня.Я не знаю, но сказочное место для влюбленных. Там есть конкурс красоты, на котором я наверняка завоюю первое место.

Саша.И это он тебе успел рассказать? Как? Когда?

Елена Ивановна.А я знаю — когда. Когда он к нам в рыжем парике под видом доктора приходил.

Геня.И без рыжего парика тоже.

Елена Ивановна.Но он вдвое старше Саши. И у него жена есть.

Геня.Возраст нас с ним не пугает.

Саша.Значит, он, — Эдуард Кресс. Ихтиолог по русалкам.

Геня.Он меня будет беречь, потому что он знает, как спасать русалок.

Саша.Интересно, жене он все это объяснил?

Елена Ивановна.Если и объяснил, то наврал.

Саша.Разумеется, и я сильно сомневаюсь в том, что он полюбил нашу Геню. Больше похоже на то, что ему выгодно. Это его карьера, это его открытие, ты — его добыча.

Геня.Пока что я — твоя добыча. И ты держишь меня в норе, как крот.

Саша.Это еще откуда?

Геня.А мне баба Лена сказку Андерсена читала. Там русалочку толстый крот держит в подземной темной норе, чтобы она ослепла и подохла.

Елена Ивановна. Ты все перепутала.

Геня.Я смысл не перепутала.

Саша.А я не умею воевать с кротами. Они под землей живут.

Геня.А может, крот — это ты? А он орел, который поднимет меня в небо.

Саша.Орлы сначала поднимают, а потом бросают на скалы.

Геня.Не смей клеветать. Ты же не можешь мне подарить воздух, берег, море, даже прудик.

Саша.Ты пойми — надо потерпеть. Я в июне получу повышение, и мы с тобой уедем.

Елена Ивановна.Боже мой, а он хочет полдомика в Симферополе.

Саша.Ты о Плошкине?

Елена Ивановна.Счастье должно быть по размеру. Каждому человеку господь дает по размеру. И если тебе счастье велико или мало, то лучше от него отказаться.

Саша.Мама, ты что-то заговариваешься.

Елена Ивановна.Я не заговариваюсь. Я раз в жизни хочу задуматься о том. зачем мы живем.

Саша.И зачем же?

Елена Ивановна.Мы

Геня.Далеко идти? А то ко мне гость собирался. Вернее, даже не гость, а человек, который обещает мне дать счастье.

Елена Ивановна.Видишь, она тоже говорит об этом.

Саша.А ты ему поверила?

Геня.Почему нет? Ты мне всегда говоришь — жди, жди, учись, ничего не обещаешь. А Эдик сразу пообещал, и я хочу этого. А мне нужно обещание счастья. Это почти счастье.

Елена Ивановна.Пошли, миленькая. Если тебе не понравится, вернешься.

Саша.Мама, вы куда?

Елена Ивановна.Я совершаю преступление. И поэтому я не хочу тебе говорить, куда мы идем. Мне человек доверился, а я его обманываю. Пошли, Геня...

Саша.Вы скоро?

Елена Ивановна.Как получится.

Она уводит Геню.

В квартире тихо.

Саша раскрывает журнал.

Окно медленно раскрывается и раздается громкий шепот Кресса:

Кресс.Ты здесь, моя любовь?

Саша медленно и неслышно подходит к окну. Он протягивает руку и резким усилием втаскивает в комнату Кресса. Тот переваливается через подоконник.

Саша.Воришку поймали.

Кресс.Не смейте так со мной говорить. Я к вам не лазил. Я хотел поговорить с живущей у вас русалкой, которую я изучаю в научных целях.

Саша.О чем же поговорить?

Кресс.О смысле жизни. О счастье, например. Каждый человек имеет право на счастье, и по нашей конституции вы не имеете права держать взаперти свободного человека.

Саша.Вы обманываете девушку, пользуетесь ее наивностью.

Кресс.А вы держите ее взаперти и внушаете ей всякие глупости. Я открываю перед Ангелиной жизнь. Я покажу ей дальние дороги и дорогие отели.

Саша.Признайтесь, зачем она вам понадобилась на самом деле?

Кресс.Я люблю ее!

Саша.Вранье. Вы ее до вчерашнего дня и не видели.

Кресс.Я полюбил с первого взгляда и готов выкупить ее у вас.

Саша.То есть как выкупить?

Кресс.За деньги. За американские доллары, за евро, за фунты стерлингов, наконец!

Саша.Вы же себе противоречите! Если она свободная, зачем вам ее покупать?

Кресс.Вы тратились на ее проживание. Вы простые, небогатые люди, я должен вам помочь, и чтобы потом претензий не было.

Саша.Сколько стоит русалка на рынке?

Кресс.Не в этом дело.

Саша.Сколько вы платите за молодую, хорошенькую девственную русалку?

Кресс.Тысячу долларов!

Саша.Торги открыты. Кто больше?

Кресс.Тише! Нас могут услышать.

Саша.Сто тысяч. Русалки теперь стоят по сто тысяч.

Кресс.Вы с ума сошли! Таких цен не бывает.

Саша.И ни копейкой меньше!

Кресс.Позовите ее и спросим в упор — кого она предпочтет?

Саша.Давайте спросим: предпочитает ли она того, кто ее спас и полгода выхаживал, или молодца, который вчера ее увидел и стал соблазнять.

Кресс.Я не боюсь конкуренции. Зовите девушку!

Саша.Ее нет дома.

Кресс.Врете! Она не выходила. Она где-то здесь.

Кресс мечется по квартире, Саша ему не мешает.

Кресс.Вы ее спрятали! Вы ее увезли. Куда вы ее дели? Где вы ее прячете? В каком подземелье? Тысячу долларов за указание места, в котором ее прячут.

Кресс намерен выбежать на лестничную площадку, но Саша его останавливает.

Саша.Выход там же, где вход.

Он показывает Крессу на окно.

Кресс выбирается из дома.

Саша подходит к окну.

Саша.Давай, беги, ищи! Тысяча долларов! И откуда такие деньги у скромного научного работника?

И тут Саша отшатывается от окна с криком.

Саша.Это еще что такое? Отцепись ты от меня!

Он с кем-то борется, раздается кошачий крик.

Елена Ивановна входит в комнату.

Елена Ивановна.Что с тобой!

Саша(оборачивается от окна, лицо и руки в крови).Какой-то сумасшедший кот на меня прыгнул. Даже не понимаю откуда — с дерева, что ли?

Елена Ивановна.Надо окна закрывать.

Подходит к окну.

Елена Ивановна.Это, наверно, Колюшкина кот. У него коты дикие, он их для кошачьих боев выращивает. Коты-убийцы, коты-киллеры.

Саша.Вот он чуть меня и не растерзал.

Снаружи раздается голос Колюшкина.

Колюшкин.Простите, вы моего кота не видали?

Елена Ивановна.А ваши коты не имеют дурной привычки на людей кидаться?

Колюшкин.Мои коты — киллеры, но по своим возможностям они могут растерзать лишь курицу или гуся. Однажды втроем они даже одолели пекинеса. Но вряд ли человека... вряд ли.

Саша.Чего же он на меня кинулся?

Колюшкин.А мне хорошо заплатили. Вот я и принял заказ.

Елена Ивановна.Какой заказ?

Колюшкин.Заказ убить сына вашего, Сашу.

Елена Ивановна.И вы приняли заказ?

Колюшкин.А почему бы и не принять? Я же знаю, что вашему Саше вреда не будет, а деньги большие.

Саша.Неужели тысяча долларов?

Колюшкин.Нет, так он не раскачался. Сто двадцать. За такие деньги только курицу и можно растерзать!

Елена Ивановна.А если у Саши начнется заражение крови?

Колюшкин.Все расходы беру на себя. И лекарства, и больницу. А знаете почему я не волнуюсь? Потому что я своим котам когти карболкой протираю, борной кислотой зубы чищу.

Саша.Тогда отдавайте деньги.

Колюшкин.Какие деньги?

Саша.Сто двадцать долларов.

Колюшкин.Так дело не пойдет. Мне животных кормить нужно. Я заказ выполнил.

Саша перепрыгивает через подоконник и исчезает.

Слышны вопли котов и крики Колюшкина.

Колюшкин.Вы не смеете! Я их честно заработал! Чем я кормить зверюшек буду?

Елена Ивановна(отходит от окна).Зверюшки! Скажет тоже.

Саша(возвращается в комнату).Возьми, мама, это плата за мою кровь. Купишь Гене, что там надо.

Елена Ивановна.Я ей новые туфельки куплю и купальник. Лето надвигается.

Колюшкин(из-за окна).Я буду жаловаться! Я эти деньги заработал.

Елена Ивановна закрывает окно.

Саша.А где Геня? Ты где ее оставила?

Елена Ивановна.Геня не жалуется.

Саша.Она у Плошкина?

Елена Ивановна.Она там еще побудет, до обеда.

Саша.Мама, говори правду, что ты придумала?

Елена Ивановна.Не хочется мне говорить.

Саша.Мама!

Елена Ивановна.Ну пойдем, пойдем, я тебе покажу, что она делает, и сразу вернешься обратно. Хорошо?

Саша.Там посмотрим.

Картина третья

Опускается внутренний занавес, и на лестничную площадку выходят Елена Ивановна и Саша. Они проходят к двери в квартиру Плошкина. Когда дверь туда открывается, слышны удары — могучий

Как только они скрываются, в подъезд входит, прихрамывая, Колюшкин. Он открывает дверь к себе, и слышно по мяуканью, что его коты спешат домой.

И тут же с улицы входит Кресс.

Кресс.Ну и что? Удалось?

Колюшкин.Лучше не подходи, а то киллеров на тебя спущу.

Кресс.Что случилось?

Колюшкин.Он у меня деньги отнял.

Кресс.Почему? Если твои коты его растерзали, как он мог деньги отнять?

Колюшкин.Да отстаньте вы все от меня.

Колюшкин уходит к себе. Дверь закрывается.

Кресс стоит в задумчивости. Затем он подходит к двери Мухиных и начинает подслушивать. Ничего не слышит.

Шум из квартиры Плошкина привлекает его внимание.

Кресс подходит к той двери и толкает ее. Дверь приоткрывается.

Кресс не успевает войти, как навстречу ему выходят Саша с матерью и направляются к своей квартире. Они продолжают разговор, начатый у Плошкина.

Саша.Чепуха, чепуха, чепуховина. Так не бывает, потому что так не может быть никогда.

Елена Ивановна.Я тоже сначала не поверила, но потом задумалась, если Гене это полезно, почему я должна лишать ее маленького счастья?

Саша.Дело не в этом, а в самой невозможности этого!

Елена Ивановна.Если он будет сердиться, я ему так и скажу — делайте что хотите, я виновата, только не обижайте девочку.

Саша.Но это может быть опасным. Любое неизвестное явление может стать опасным.

Елена Ивановна.Пока хорошо, пускай будет хорошо.

Саша.Я вернусь туда, лучше я буду с ней.

Елена Ивановна.Сашенька, не делай этого, пожалей меня. Ведь если я нарушила обещание из-за Гени, это еще можно простить, а если тут еще и ты замешан, то это для меня непростительно. Тогда я тут же иду туда и забираю Геню.

Саша.Ну ладно, ладно, но через полчаса я вернусь.

Елена Ивановна.Я сама вернусь.

Кресс выходит из-за лифта, где он прятался.

Подходит к двери в квартиру Плошкина и слушает. Потом толкает дверь. Оказывается, Елена Ивановна не заперла ее. Он исчезает за дверью.

Пауза.

Приходит домой Галина Платоновна. Она захотела было зайти к Мухиным, но передумала. Заходит к себе.

И тут из квартиры Плошкина быстро выходит Кресс.

Он хватается за голову.

Кресс.Какой ужас! Это невероятно! Это может погубить все мои планы. Что делать?

И тут из квартиры Плошкина выбегает Геня.

Геня.А я вас увидела. Вы заглянули, побегали вокруг и исчезли. Зачем вы туда ходили?

Кресс.Я искал тебя.

Геня.Зачем?

Кресс.Все, что ты там видела, — это фантом, это только кажется! Ни в коем случае этому нельзя верить. И вообще следует принять меры.

Геня.А сами говорили мне, что увезете.

Кресс.Я реалист — я предлагал тебе руку и сердце, совместную жизнь. А не фокусы.

Геня.А я с вами не согласна, Эдуард Борисович. Потому что я вас насквозь вижу. Я вообще всех мужчин насквозь вижу. А почему ваши обещания лучше, чем плошкинские фокусы?

Кресс.Вот ты как заговорила! Это и есть дурное влияние. И мне ничего не остается, как поставить тебя перед выбором: или ты со мной, или я принимаю меры и тебя перевезут ко мне силой.

Геня.Ах так! Ну и прощайте!

Она поворачивается и уходит снова к Плошкину.

Кресс вынимает из кармина сотовый телефон и набирает номер,

Кресс.Милиция? Дежурный? Я говорю из квартиры четыре дома шесть по второй Неопалимовской. Здесь протечка канализации. Прошу срочно прислать бригаду. Квартира четыре.. Нет, я не квартиросъемщик. Квартиросъемщик уехал куда-то, может, его и в Москве нет. Как я догадался? А так — проливается в нижние квартиры... Номер четыре. Что? Ну, конечно же, на первом этаже. Почему я псих? Не вешайте трубку.

Кресс, снова набирает номер.

Кресс.Диспетчерская? Я хочу сообщить — трубу прорвало в доме шесть по второй Неопалимовской. В квартире четыре. На каком этаже? Да на пятом! Не все ли равно. Пришлите слесарей.

Галина Платоновна выходит из квартиры и неожиданно отбирает у мужа мобильник.

Галина Платоновна. Хватит. Что ты интригами занимаешься? Какой потоп, какая протечка? Что тебе надо, авантюрист проклятый, охотник за девочками. Где твоя пассия?

Перед таким напором Кресс несколько скисает. Он показывает пальцем на квартиру Плошкина.

Галина Платоновна.Она хоть знает, зачем тебе понадобилась?

Кресс.Я полюбил ее!

Галина Платоновна.От старости не спасешься, даже если твой Магнус Великолепный триста лет врет про сказочные превращения

Кресс.Научные факты требуют проверки.

Галина Платоновна.Вот ты и проговорился.

Кресс.Нет! Главное не в этом. Главное в том, что я полюбил ее

Галина Платоновна.И кинулся звонить в милицию. Что же там такое случилось, что ты перепугался? Ты испугался, что потеряешь ее. И я хочу понять, почему.

Кресс.Тебе там нечего делать. Я все равно ее верну Без нее мне нет жизни, Если человеку достается счастье и оно хочет убежать от него — что остается делать?

Галина Платоновна.И что же?

Кресс.Держать его. Несмотря ни на что! Другой возможности не будет

Галина Платоновна.И плевать на остальных?

Кресс.Что я могу поделать с самим собой? Это болезнь Любовь — всегда болезнь. Это как маленький хищник, вот здесь в животе. Он рвет мне внутренности.

Галина Платоновна.Я должна увидеть.

Кресс.Ты этим ничего не спасешь.

Галина Платоновна уходит в квартиру Плошкина.

Кресс после секундного колебания идет за ней.

Появляется Колюшкин. Он выходит из дома одновременно с Плошкиным, который вошел, в подъезд.

Он наблюдает, как Плошкин звонит к Мухиным.

Елена Ивановна открывает дверь.

Елена Ивановна.Ой, что случилось? Вы не уехали?

Плошкин.Не уехал. И не поеду.

Елена Ивановна.Почему же? Да вы заходите, заходите.

Плошкин.Я не буду заходить. Вы мне ключи верните.

Елена Ивановна.Конечно, конечно. Но что случилось?

Плошкин стоит протянув вперед руку.

Плошкин.А скажите, пожалуйста, на что мне эти полдомика с кухней в Симферополе, если я имею... если у меня есть...

Он показывает на свою дверь.

Елена Ивановна.Но вы же сами недавно мне доказывали, что счастье должно быть по размеру человеку. А теперь вы себе противоречите!

Плошкин.Я думал. На кой черт синицы, даже целая стая? У меня возникли некоторые идеи касательно использования имеющейся площади. И если хотите, я вам покажу.

Ключи в руке у Елены Ивановны. Она их протягивает Плошкину, но не

Елена Ивановна.Я должна признаться, что нарушила слово.

Плошкин.Вы кому-то рассказали? Я этого и боялся! Женщинам нельзя доверять. Ни в коем случае нельзя! Отдайте ключи! Кого вы пустили ко мне?

Елена Ивановна.Вы же знаете, как у Гени со здоровьем. И я подумала, что ей будет полезно побывать у вас.

Плошкин.При чем тут Геня? Заводите сами у себя...

Саша(выходя на шум).И как же вы предлагаете завести у себя такую штуку?

Плошкин.А ты помолчи.

Он кидается к своей двери. Начинает вертеть ключом в скважине. Дверь открывается.

Плошкин.Даже не заперла! Провокаторы!

Он врывается к себе. За ним движутся Мухины.

А замыкает эту процессию Колюшкин с котом на руках. Открывается первая дверь — в коридор. Шум громче и страннее.

Плошкин распахивает дверь в комнату. Занавес стремительно раскрывается, и весь зрительный зал заливает ослепительное тропическое солнце.

Комната Плошкина не имеет ни стен, ни потолка — это берег моря!

Пологий берег спускается к полоске прибоя, в стороне растут пальмы, и дальнейший вид теряется в легкой дымке.

Море шумит, накатываясь на берег, и даже удивительно, что мы с самого начала об этом не догадались.

Величие зрелища потрясает настолько, что люди становятся тише и сдержанней.

Плошкин.Они здесь... Все здесь. Сбежались, паразиты!

Для него открытие тайны — крушение надежд. Он оборачивается к Елене Ивановне.

Плошкин.А сказала, что только Геня.

Елена Ивановна.Не досмотрела. Остальные сами пришли. Я их не звала.

Кресс с женой стоят пониже на берегу и смотрят вниз, где от воды к ним поднимается Геня.

Они слышат разговор сверху и поворачиваются к Плошкину.

Плошкин.Немедленно покиньте мою территорию! Вас никто сюда не приглашал. Долой, долой!

Кресс.Это почему? Вы что — купили море?

Плошкин.Оно у меня в квартире, а не у вас. Значит, оно мое.

Кресс.Еще надо проверить, возможна ли собственность на море в Российской Федерации.

Плошкин.Я его приватизирую. Я уже документы подготовил.

Кресс.Вот сюда придут работники органов и строго вас спросят — где вы сперли целое море!

Плошкин(обращаясь к Саше Мухину).Ну что он говорит!

Саша.Он говорит дело. Случай беспрецедентный, и мы совершенно не представляем, какое это море и почему оно сюда проникло.

Плошкин.Как так — какое?

Саша.А на Земле оно или, может, это космическое море, на другой планете? В фантастике предусмотрены такие катаклизмы. И это море в любой момент может исчезнуть или придут его настоящие хозяева

Плошкин.Какие еще хозяева?

Саша.Которые здесь живут.

Плошкин.Оно у меня уже второй месяц, и никого я не видел.

Саша.И что — само образовалось? Вы не колдовали и не делали опытов?

Плошкин.Я проснулся утром — шумит, открыл дверь — оно здесь. Сначала я принял решение, что сошел с ума, но вскоре привык и понял, если мне дали море — значит, я его достоин. Я сорок лет прослужил в армии, дослужился до майорского чина, побывал в черт знает каких дырах. Должна же быть компенсация!

Кресс.Ага, в виде моря. И как вы его используете?

Плошкин.В этом проблема. Сначала я ловил рыбу, раков и крабов таскал, но я же понимаю, что это пустяки. Здесь крокодил живет, все норовит сбежать, а так ничего, мирный.

Колюшкин.Надо фирму создавать.

Саша.И какую же фирму?

Колюшкин.Привлекать капитал.

Плошкин.И не мечтай!

Колюшкин.А почему не мечтать? Мы все на этом этаже имеем право на море. Поглядите — тем концом оно как раз под квартиру Мухиных залезло, а дальше под меня. Все мы имеем право. И я что предлагаю — пока еще не решено, в какой форме мы будем эксплуатировать море, надо разделить его на участки. По числу квартир. Четыре квартиры, четыре участка. Вон от тех пальм до склада сетей — будет мой участок.

Саша.Надо шагами отмерить.

Колюшкин.Зачем?

Саша.Чтобы точно было. Двести погонных метров берега — разве это не идеальное решение? По числу душ!

Колюшкин.Никаких душ!

Он отправляется к хижине Плошкина и ищет там палку. Плошкин попытался было помешать ему, но машет рукой.

Плошкин.Все погибло. Так старался, благоустраивал, планы были развития, и все коту под хвост.

Саша.Колюшкиному коту-убийце.

Колюшкин слышит и откликается.

Колюшкин.Попрошу без шуток, иначе буду вынужден вас наказать.

Саша.Это как же?

Колюшкин.Путем уменьшения вашего земельного участка. На что имею право как председатель кооператива.

Саша.Вашей следующей задачей будет дележ участков на Луне. Справитесь?

Колюшкин не отвечает.

Елена Ивановна(спрашивает Сашу).И ты думаешь, это долго продлится?(она показывает на море).

Саша(обращается к Плошкину).А тут всегда отличная погода или меняется?

Плошкин.А тебе какое дело?

Саша.Если погода меняется, значит, похоже, что море настоящее, а если погода одинаковая, то вернее всего это виртуальное море. Несуществующее нигде, кроме нашего воображения.

Кресс(тащит пилу рыбы-пилы).Вот сейчас врежу тебе виртуальной яйлой.

Саша.Не исключено, что и мы с вами жертвы виртуальной реальности. Под стать морю.

Елена Ивановна.Сынок, я тебя не понимаю.

Саша.И никогда не видели местных жителей?

Плошкин.Нет их здесь.

Саша.И следов Пятницы не видели на пляже?

Плошкин.Какая еще пятница?

Елена Ивановна.Погляди, сынок, там не облако надвигается?

Саша.А что, похоже, что и здесь бывают бури.

Налетает порыв ветра.

Елена Ивановна.Ге-е-еня! Вылезай из воды, буря идет.

Темнеет.

Саша спускается вниз, за Геней.

Кресс идет следом.

Кресс.И в самом деле, Геня, пора на берег. Мало ли какие там акулы водятся? Вот про крокодила говорили.

Геня стоит перед мужчинами.

Геня.Зачем вы меня делите?

Саша.Я тебя не делю.

Геня.Неправда. Вы оба думаете, что я кому-то из вас принадлежу. Но не затем, чтобы сделать мне хорошо, а все для себя самих. Я зам не игрушка, я вольная русалка.

Кресс.Ты не понимаешь — я тебя осчастливлю! Ты будешь царицей мира!

Геня.А ты Сашенька, что обещаешь?

Саша.Ничего. Я люблю тебя.

Геня.Как мало нового. Это я от тебя уже слыхала.

Кресс.У меня есть большие средства и будут еще большие.

Геня.Ты мне обещал море. А у меня есть море и без тебя.

Кресс.Это ненадежное море. Оно может исчезнуть в любую

Геня.А какое другое не может исчезнуть?

Кресс.Я даю тебе гарантию.

Геня.Лучше я сама себе дам гарантию.

Она идет к воде, не оборачиваясь.

Саша.Геня!

Елена Ивановна.Геня, так нельзя.

Геня.Спасибо вам, баба Лена, но у меня своя жизнь.

Кресс.Вы с ума сошли! Ты не имеешь права!

Кресс бежит за Геней.

Геня ныряет в воду и плывет прочь от берега.

Кресс кидается за ней, забыв раздеться.

Геня ныряет и исчезает из глаз.

Кресс начинает захлебываться, его подхватывает приливная волна, небо все темнеет.

Кресс.Спа-си-и-и-те!

Саша быстро раздевается.

Елена Ивановна.Не надо, сынок!

Саша кидается в море. Он вытаскивает Кресса, Плошкин с Галиной Платоновной помогают вытащить ихтиолога на берег. Тот садится.

Кресс.А где Геня? Неужели вы дали ей уплыть!

Стало совсем темно, буря ревет, такое впечатление, что молнии разрывают небо.

Кресс.Она же утонет!

Галина Платоновна.Она русалка, она не может утонуть.

Галина Платоновна ведет мужа с берега к двери, что стоит рамой на берегу.

Колюшкин видит, как его кот бежит к выходу.

Колюшкин.Котик, киска, подожди меня!

Плошкин.Елена Ивановна, пойдем ко мне на кухню, чайку попьем, переждем непогоду, а там и решим.

Елена Ивановна.Поумнел, что ли, сосед?

Плошкин.Погоди, я корзину возьму, я в нее ракушек красивых набрал, можно будет на вернисаже продать.

Они уходят.

Елена Ивановна(перекрикивая шум ливня и ветра).Ты, сынок, не засиживайся, простудишься!

Саша.Не беспокойся, мама.

Плошкин.Не вернется она.

Елена Ивановна.И я так думаю.

Саша остается на берегу один.

По берегу идет местный житель. Его внешний вид полностью отдается на воображение режиссера-постановщика. Он может быть папуасом, инопланетянином или же английским полицейским.

Местный житель.Я вам не советую здесь сидеть. Берег скоро закрывается. Можете не успеть.

Саша.Жду русалку.

Местный житель.Нет более глупого занятия.

Уходит дальше.

А по краю воды движется тень крокодила.

ЛИЧНОСТИ, ИДЕИ, МЫСЛИ

Сергей Переслегин

СИНДРОМ ГЭНДАЛЬФА-СИКОРСКИ:

ПРОКЛЯТЬЕ ВЛАСТИ В КОНТЕКСТЕ ИСТОРИИ

В каждом

живет другой

на расстоянии

в одно крушение.

Карен Джангиров

На таком расстоянии любой приказ

Превращается рацией в «буги-буги».

Иосиф Бродский

Эта статья создавалась 17 лет: она была начата весной 1985, и закончена весной 2002 года. Мир изменился, изменились и авторские замыслы. То, что некогда начиналось как рассуждение о природе Власти, вылилось в размышление о столкновениях времен и эпох. Миражи памяти стали текстами, посланными из одной жизни в другую, аналитические обзоры — комментариями к ним.

Современная теоретическая история в значительной мере опирается на концепцию Представления — метафоры одной системы в понятийных рамках другой. Так, формула есть Представление физического или химического процесса в информационном пространстве, а Медный всадник — Представление Петербурга в мире мифологем.

Эту статью можно читать как Представление Времени в Вечности. Или, если угодно, — в Безвременье.

Превращаются ли блюзы в гимны

Или блюзы суть только письма?

Превращаются ли блюзы в слезы

Или блюзы суть только глаза?

(...) Мы смешаем лучшее с худшим,

Мы помирим Изольду с Тристаном

И докажем даже самым бездарным,

Что пришло уже время дарить.

Май 1998 года

Очень давно, две эпохи назад, я уже писал о Джоне Рональде Роуэлле Толкиене. Тогда на русском языке были изданы только две его книги: «Хоббит» и почему-то обособленная первая треть «The Lord of the ring» под названием «Хранители» — в великолепном, но очень вольном переводе В. Муравьева и А. Кистяковского.

В рамках эпохи нынешней та статья производит странное впечатление. Мир изменился, Толкиен, вроде бы, остался таким, каким был, но изменились мы и читаем его теперь по-другому. А в статье 1985 г. с суровым названием «Проклятие власти», как на фотографии, запечатлелось прежнее восприятие, миросозерцание эпохи, уже ушедшей, но тогда и не подозревающей, что она исчезла.

«...Воздвигались высокие стены, образуя могучие крепости и мощные многобашенные твердыни; их владыки яростно враждовали друг с другом, и юное солнце багрово блистало на жаждущих крови клинках. Победы сменялись разгромами, с грохотом рушились башни, горели горделивые замки, и пламя взлетало в небеса. Золото осыпало усыпальницы мертвых царей, смыкались каменные своды, их забрасывали землей, а над прахом поверженных царств вырастала густая трава. С востока приходили кочевники, снова блеяли над гробницами овцы — и опять подступала пустошь. Из дальнего далека надвигалась Необоримая Тьма, и кости хрустели в могилах. Умертвив бродили по пещерам, бренча драгоценными кольцами и вторя завываниям ветра мертвым звоном золотых ожерелий. А каменные короны на безмолвных холмах осклаблялись в лунном свете, как обломанные белые зубья».

Письмо первое.

Из 1987-го в 1998 год

"Был в балете

мужики девок лапают»

Вчера, презрев приличия, возраст и некий страх быть осмеянной, посетила местный клуб любителей Толкиена — разгромленную квартиру с характерным названием «Мордор». Впечатлений —- масса. Отрицательных — больше. Но есть и такие, которые можно назвать высоким именем удивление — эмоцией, достойной продолжения жизни и творчества, оправдания самого что ни на есть бытового засранства во имя идеи. В общем, после «клевых и бессвязных бесед, пива и тусклого чая» они вдруг стали петь. Это меня проняло неожиданно и сильно. Слова! Бог мой, как они собирают слова в свои песни, как это похоже на мое единственное, сокровенное, никому еще не открытое восприятие Толкиена. Это даже не противоречит моему избалованному английскому.

Из музыки дивных видений,

Из слов позабытых преданий,

Игрою танцующей Тени

Соткалась ткань мироздания...

Стоит ли у Вас еще башня скорби «золотой Минас Тирит», или ее превратили в Казино?

Мы за тремя огнями во тьму уходим,

Избранники благой земли»

Ты пишешь, что все наши надежды на свободу «предпринимательства», а, значит, и творчества, очень быстро обернуться выхолащиванием

Я вышла из толкиенутого клуба немного ошарашенная, разговоров о чести там не было, на последней игре у них вообще победили темные силы, но в кухонном воздухе пахло стремительным Андуином, и это был Путь стечением, порогами и целью.

Про статью твою «Проклятие власти» напишу тебе завтра. А сейчас иду на «белый совет», где меня, видимо, уволят со службы за старомодные взгляды и отсутствие коммерческой смелости...

Январь 2002 года

И эти люди по сей день являются моими родителями! «Что длится целый век, тому продлиться вдвое» — сокрушенно произносят они и занимают все интернетское и вообще все компьютерное время, принадлежащее мне, казалось бы, безраздельно... Ведь компьютер подарил мне дядя. Не они, а дядя, и именно мне. Мама с папой пишут письма из завтра во вчера. А я их читаю. Они не запрещают. Мне не зачем тайно подглядывать, я даже могу показать тексты подругам. Ага! Чтоб те выразительно покрутили у виска. Впрочем, у нас у всех трудности с родителями. Мои еще из лучших. Мне только 13 лет. Что обнадеживает. Они, значит, все-таки родили меня между делом, несмотря на всеобщий «Мордор». Еще я самая читающая девочка в школе. Из-за них. Привыкла. Читаю, даже когда пью пиво во дворе. Пиво горькое, а читать — это как долгая вкусная жвачка. Когда смешно, я читаю олухам вслух. Олухи — друзья. Некоторые врубаются — смеются.

Вышел фильм «Властелин колец». Я сидела на первом ряду и очень боялась пропасть в Ортханке или свалиться с моста вслед за Барлогом, очень все было близко. Я вышла из зала: меня трясло. Всюду взрослые люди говорили про Толкиена, правильный перевод и обсуждали эпизоды битв. Я от них шарахалась, они все мне казались Саруманами, когда-то Белыми. Я прочла Толкиена в восемь лет и уже подзабыла. Вот молодец, профессор, ему время не мешает управлять сегодняшними людьми, только какой ему с этого прок? Надо спросить у отца, он любит такие вопросы.

Письмо второе.

Из 1998-го в 1987 год

«Нынче ветрено,

и волны в перехлесте...»

Ты спрашиваешь, «что с ними станет»? А, знаешь, ничего.«...Одряхлело и засохло Белое Дерево, а князь Менельдил, сын Анариона, умер, не оставив сына-наследника»,горделивые замки обрушились, не то темные, не то светлые силы вырвались на свободу (предпринимательства), а эти ребята, мы зовем их, правильно, толкиенутыми, остались теми же, что в мучительном 1993 году, когда в стране свершилось неназываемое предательство, или в славном 1991-м, когда были первые и в чем-то единственные «Хоббитские игрища», — с тех пор проведение их стало традицией и потеряло всякий смысл, подобно любой традиции, или в твоем 1987 году, когда смыслы еще не распакованы, и семантический спектр таких понятий, как «ответственность», «свобода», «демократия», «честь», «любовь», «дружба», не сузился до современных узкоутилитарных значений.

В чем-то я, конечно, упрощаю. Многие вышли из тусовки, став писателями, издателями, бардами и капиталистами. Другие пришли в нее. Очень может быть, что в «Мордоре» не осталось никого из тех, кого ты знала. Но сам «Мордор» остался. Точно таким же. И «они» все так же хронически неспособны вымыть за собой посуду!

Суть, конечно, не в этом. Хотя и в этом тоже. Недавно достал книгу. (Как ни странно, это выражение еще сохранилось — по крайней мере, для немногих, читающих не только детективы и стандартизованную «фэнтези» с одними и теми же девицами и мечами на обложке. Никогда не любил Вальеху, но сейчас его и иже с ним просто ненавижу. Отвлекся.) Так вот, книга была о Лоуренсе Аравийском. Там есть очень «толкиенутый» эпизод. Лоуренс обратил внимание араба на то, что его верблюд весь покрыт чесоткой, тот в ответ рассказал англичанину, какую совершенную медико-эпидемиологическую службу арабы организуют сразу после полной победы восстания... Впрочем, сражался этот араб не хуже других.

У толкиенистов тоже все хорошо с личной смелостью.

Осенью 1993 года, когда в России в очередной раз делили власть — на этот раз при помощи танков и пулеметов, погибли многие. В том числе и ребята из московской толкиенской тусовки. И совершенно напрасно, потому что в той стычке умирать было не за что и не за кого.

Неверие — основа нашего мира.

Ты возразишь, что с этим было все хорошо и в 1987 году, и даже в позолоченном восприятии прекрасных шестидесятых? Нет, не возразишь. Потому что ты читаешь Толкиена и мечтаешь о преодолении «проклятья власти», о победе Белого Совета и крушении Темного Властелина Мордора. Потому что для тебя «два крохотных хоббита плыли на восток» — фраза, порождающая какую-то надежду — там: честь спасут, и зло унесет от родной земли...

Нет, я даже не циничен.

Увы, ...«все “глубокие тайны гор" обернулись бездонной ночью, открывать было нечего, жить незачем — только исподтишка добывай пищу, припоминай старые обиды да придумывай новые»... Что еще? Еще мне суждено пытаться понять: «Как же это получилось, что у нас такие души? Как же это получилось?».

Прочитав «Хранителей» (и написав «Проклятие власти»), я как-то незаметно воспылал желанием создать Кольцо. Ну, пусть не То, Единственное, но довольно похожее. Кольцо, выводящее человека из мира Текущей Реальности и открывающее перед ним Информационное пространство. Некогда Профессор владел им — судя по тому, как свободно совершал он переход между Отражениями. Да, я забыл, что ты привыкла к строгим определениям.

Пожалуйста.

«Кольцом называется информационный объект, взаимодействующий с Владельцем или Создателем и лишь во взаимодействии с ним порождающий новые смыслы».

То есть Кольцо — информационный объект, созданный искусственно и «скроенный по мерке». Это — информация, которая только вместе с личностью владельца превращается в развивающийся, питающийся, функционирующий — живой — объект, и которая поэтому вынуждена оберегать и лелеять этого владельца в текущей Реальности и в информационном мире.

Вот тебе повод для размышлений. По чьему пути я иду? Ауле, Феанора, Саурона, Темного Властелина? Кстати, тебе будет интересно: на Всесоюзных «ХИ» 1993 года я был Сауроном. И меня развоплотили Хранители Кольца. Такая вот история...

Январь 2002 года

Игровиков в чатах не любят: ну их, пусть уходят в свои чаты. Если жить не можешь, играй в куклы, — говорит Лесли про игронутых, — она недавно сделала аборт. А Пашка ей говорит: если не можешь играть — живи, вдруг получится. Я люблю Пашку. Он редко приходит. Для него нет роли ни в одной книжке. Он ходит, дышит себе, увлекается своей диковинной микробиологией, зовет меня Кошкой. Каждый из нас учится, как справиться со скукой: я читаю книжки, Пашка смотрит в микроскоп, Лесли собирает острые ощущения, близнецы просто толкутся. В школе все учителки носят фальшивые кольца и поблескивают ими, а что-то реальное сделать боятся. Это хуже, чем Мордор, там хотя бы ясно, куда воевать.

Взрослые думают, что мы съедены рекламой. Дураки, это они ею съедены! У нас комплексов мало, мы это все с детства видели, а иногда и пробовали, у друзей, кто побогаче. А они без этих фантиков прожили и вопят теперь: пропала культура. Вон Толкиен никуда не пропал. Толпы к кино рвутся. А пока сникерс по телеку показывают, можно позвонить, чаю налить и даже сделать математику, и никто никого не предает при этом.

Апрель 1985 года: «Проклятие власти»

«А каков он должен быть, эпос XX века? Русские былины, “Эдда”, “Песнь о Нибелунгах”, кельтские сказания заканчиваются одинаково: герои, будьте богатыри, викинги, рыцари, либо погибают, либо — после славных блистательных побед — сталкиваются с неразрешимыми проблемами. Получается, что эпос — это память о прошлом и тревога за будущее, близкое, неотвратимое, в котором бессильны воспетые легендами витязи. Так остались в памяти народов Средиземья Элендил, Исилдур, Гил-Гэлад, сумевшие “развеять ночь, развеять, но не превозмочь".

Итак, все эпосы заканчиваются ощущением тупика и страха перед грядущим, невольным желанием продлить героическое прошлое.

“Хранители” — тоже тревога за будущее, ощущение наплывающей тьмы.

Не символично ли, что эпос XX века указывает нам если не путь, то возможность пути?

Близится реальная битва за Кольцо. И вновь точной оказывается толкиенская символика: не объединенные дружины Свободных Народов способны защитить мир, а взаимная верность Хранителей. Если зло рассеяно в обществе, выход один — преодолеть его в себе и друзьях. Преодолеть, и нести в Затемненные Земли доброту, человечность и мудрость — единственное оружие, которое способно уничтожить Темные Силы, а не просто в очередной раз временно сломить их. Это гораздо труднее, чем воевать. Тем более, что мирный путь Хранителей остается смертельно опасным.

Им предстоит долгая и тяжелая битва. И почти безнадежная. Поэтому так горек оптимизм Толкиена. Вторая часть “Хранителей” наполнена прощаниями: светлыми — с Раздолом и Лориэном, горестными — с Гэндальфом и Боромиром. Постоянно повторяется неумолимое "никогда". Никогда больше не увидят Фродо и Арагорн цветущий Лориэн. Исчезнет и никогда не вернется чудесная магия Третьей Эпохи. Никогда не жить эльфам среди исполинских ясеней Благословенного Края.

"Наш нынешний мир суров и опасен, и некоторые свободные земли затемнены, а любовь часто оборачивается печалью, но становится от этого еще прекраснее”», — говорит в «Хранителях» Хэлдер.

Май 1998 года.

«Власть проклятия»

С незапамятных времен структура Ойкумены, мира Обитаемого, который Дж.Толкиен называет Ардой, определялась так называемыми «вековыми конфликтами». Следуя романтическому, эпическому, а в конце концов христианскому западному мироощущению, мы вправе назвать их Представлениями одного вечного конфликта между добром и злом. У Толкиена зло персонифицируется в образах Мелькора и Саурона и их пристных, в государствах-крепостях Утумно, Ангбад, Мордор. У нас в Текущей Реальности на эту роль претендовали (за последние две сотни лет) наполеоновская Франция, николаевская Россия, кайзеровская, а затем гитлеровская Германия, наконец, Советский Союз.

Как и писал Толкиен, победы всякий раз оказывались поразительно бесплодными, и на смену одному Черному Властелину чуть раньше или чуть позже с неизбежностью вырастал другой, еще более черный. Его давили (за умеренную цену от одного до пятидесяти миллионов человеческих жизней), и все опять начиналось сначала, так что создавалось впечатление, что кто-то очень заинтересован в вечном круговороте «падений, побед, неизбежных прозрений».

Книга Толкиена с этой точки зрения — продукт своей, западной (= англо-саксонской) культуры.

И — ирония истории — текст создавался больше двадцати пяти лет. Практически, он был начат еще в Первую мировую войну, а закончен, когда ушла в прошлое Вторая, и на роль Мирового зла вместо побежденной и повергнутой Германии была единогласно избрана Страна Советов.

Само собой разумеется, Толкиен создавал эпос. Эпос из другого Отражения, и уже поэтому проводить аналогии между событиями Текущей Реальности и текстами Профессора нельзя. Но ведь проводили же! Почему-то чаще всего со Второй мировой войной (хотя если Толкиен и имел в виду какие-то осмысленные намеки на исторические события, то это, конечно, были события той войны, в которой он сам участвовал). В результате христианское содержание толкиенского эпоса, посвященного борьбе со злом абстрактным и вечным, вольно или невольно претворилось в сознании тех ста миллионов (или что-то около этой цифры) читателей в содержание политическое, направленное против конкретного зла, персонифицированного в образе Гитлера или безличного великого вождя и учителя, а это означает, что книга Дж. Толкиена вопреки воле создателя стала оружием в идеологической борьбе.

В результате наше восприятие «Властелина Колец» не могло не измениться. В 1985 году мы читали текст глазами если не самого Белого Совета, то во всяком случае людей, сочувствующих ему. Ныне же гораздо ближе нам «взгляд из Мордора», павшего, разрушенного, обесчещенного государства. И волей-неволей мы считаем толкиенский эпос историографией победителей.

Январь 2002 года

Сто пудов, так все и было, и случится еще не раз. Взрослые, они — как дети: откроют Закон и любуются, а по нему выходит, что раз от разу все более трудно выиграть. Все знакомые у нас тоже такие, как мама с

Письмо третье.

Из 1987-го в 1998 год

...Профессор был столь умеренно религиозен, что даже наше отравленное принудительным атеизмом сознание легко принимает его почти библейские истины. Мне ужасно нравятся гномы, они такие земные, основательные, так похожие в своих принципиальных злопамятствах на нас, людей. Эльфы для меня — не боги, но поэты, а им, как известно, многое прощается в обыденной жизни. Ко мне ходит ученик, платит деньги за мой консервативный английский и мечтает сделать перевод «Хранителей»: свой, уникальный и удивительный. Я же, наоборот, читаю русский текст, силясь решить сомнительную задачу — понять что же так притягательно для меня в этом детском мире, где еще и любовь-то не родилась — только мечта о ней, эльфийская, неявная, а в цене лишь дружба да неудержимая диалектика — поступай, как велит тебе мудрость и великодушие. Что ж, дети не напрасно зацепились за такую религию.

А я все больше обращаю внимание на неодушевленные знаки — карта пленяет меня особым распределением на ней загадочных, страшных, покойных и дружественных мест, и я уже невольно окрестила Мордором мою пресловутую службу, Андуином — Неву в верхнем течении, а опустевший кинотеатр — «Минас-Тиритом». Бродя по улицам в поисках реализации разноцветных квадратиков с именами продуктов и товаров, я упоенно делю людей на гномей, эльфов и этих высокорослых дунаданцев. Всю компанию витийствующих гуру, призывающих к погружению в «астральное сверхсознание или магическое подсознание», я априори записываю в Мордор, потому что они как раз и способствуют помрачению изрядно напуганных пошатнувшимися устоями людей. Ты пишешь, что у Вас там их стало уже привычно много, а мы не хотим привыкать.

Сейчас у страны такой счастливый период, когда у многих рождается и крепнет уверенность, что все будет «лучше, чем вчера». Юные кооператоры еще не стали бандитами, а прозревшие физики не изменили своим исследовательским страстям. У нас, кто смел, тот что-нибудь, да обязательно съест и по товарищеской привычке поделится с другими. Возможности мелькают, исчезая, иногда не хватает скорости реакции их ловить. Я устаю от этой беготни за тенью и читаю по вечерам Толкиена, у которого основы конфликтологии изложены образно и подробно, а все разборки заканчиваются знаком качества «честь-ответственность-воля-судьба». Ой, как тревожит меня четвертая эпоха! В ней умрет идеализм, а с ним любовь, вышитая на знамени, и дружба, отмеченная в боях.

А среди молодежи сейчас принято играть в фаулзовские игры, они же «школа шпионов». Принято — подловить на чувствах, то есть, не открываясь самому, вскрыть «город иллюзий» другого и использовать в своих интересах. Принято вместо пленительной недоговоренности эмоций строго следить за лазейками недосказанного, чтобы потом в разговоре апеллировать: «слово не воробей» или «в твоих словах содержалось три смысла, я выбрал наиболее для меня удобный». Искренность не в чести, ведь она частенько волнительно недосказана. Дети, погибая от недостатка романтики, остервенело разыгрывают битву за Кольцо. Думаешь, они озабочены сохранением мирового баланса добра и зла? Нет, им все равно, кто победит в этой игре, им важно сохранить себя, свой неистовый романтизм души, свою детскую театральность, рожденную запрещенным бессознательным. Знаешь, среди толкиенутых есть убежденные будущие капиталисты — они же, видимо, и будущие бандиты, чего они сюда ходят? — А очиститься, наверное. Хиппи, сражающиеся за мифическое Кольцо, будут их первыми исповедниками, и, как знать, может быть, проповедь будет услышана.

Письмо четвертое.

Из 1998-го в 1987 год

В твоем письме я зацепился за словечко «проповедь». В самом деле, всем очевидна религиозность Профессора. Но всякая книга истинного католика (даже если это наставление по чистке мушкетов) — это проповедь, это исступленная защита своих чувств и убеждений, это козырная карта в вечной борьбе Света и Тьмы, Бога и Сатаны.

Так вот, хотелось бы понять, что именно содержится в проповеди Толкиена? Я имею в виду не первый смысловой слой (борьба свободных народов Средиземья против народов несвободных или свободных не так, не в той мере и не тем способом). И не второй (борьба Хранителей Кольца с идеей абсолютной власти). Ведь «Властелина Колец» следует рассматривать через призму «Сильмариллиона». Сколько там занимает места поход Хранителей? Один абзац? Два? Одна-две ноты в музыке Айнур, крошечный эпизод в истории Арды.

Но закон всеобщей связи явлений говорит, что Атлантический океан весь отражается в своей капле, а музыка Айнур целиком может быть восстановлена по истории Хранителей. Другими словами, суть, глубинное содержание, смысл толкиенской проповеди разлит во всех текстах Профессора и может быть однозначно восстановлен по любому осмысленному отрывку.

Когда известная тебе тусовка начала создавать, а затем и публиковать свои творения, появилось много текстов, написанных с позиций «темных». Это было неизбежно: очень уж однозначной оказывалась толкиенская этика. «То хорошо, что хорошо для эльфов». В общем, «что полезно для “Дженерал Моторс”, полезно для всей Америки».

«Того, что достаточно для Геродота, мало для Герострата».

Обратила ли ты

Кстати, Профессор постоянно пишет о «неисчислимых ордах» прислужников Зла. Но возьми его же собственные карты. Мордор занимает едва ли десятую часть Эриадора. Причем по авторскому описанию все эти земли (за исключением оазисов по берегам озера Нурнон) относятся к пустынным и полупустынным почвам. Ангбад — аналогично — расположен на крайнем севере Белелрианда (в зоне тундры) и тоже занимает процентов 10-15 от общей площади Закатных Земель. Так что из соображений экономико-географических мы получаем, что на одного орка должно приходиться никак не менее семи эльфов — это не считая людей, гномов и прочих свободных народов. А кавалерии у Мелькора не должно быть вообще — ввиду полного отсутствия пастбищ. У властелина Мордора ситуация чуть получше, но именно «чуть». Кстати, Толкиен не отрицает, что Белый Совет имел абсолютное преимущество в кавалерии, в том числе — в тяжелой рыцарской кавалерии, главной ударной силе того времени.

И что получается? Все переворачивается с ног на голову?

Последний бой завершился

Победой темных сил.

Сапогами врагов растоптан

Прах оскверненных могил

Не тех героев славим,  не та сторона черна,

И правда лишь в том, что правдой

Проиграна та война...

Ладно, не так все просто, не так все однозначно, и с толкиенской этикой тоже далеко не все так очевидно, как я написал несколькими строками выше. А сейчас меня вызывают к начальству. «Если вернусь — объясню подробнее».

Апрель 1985 года: «Проклятие Власти»

...«Очень давно, еще на заре прошедшей Второй Эпохи, были выкованы Магические Кольца. В их изготовлении приняли участие эльфы, гномы и маги — народы Средиземья, фантастической толкиенской страны, в которой нетрудно узнать Европу. Три эльфийских кольца — с алмазом, сапфиром и рубином — ассоциируются со стихиями воздуха, воды, пламени. Еще семь досталось обитателям подземелий — гномам. Девять — открыли дорогу в Призрачный Мир, мир пятой, последней стихии.

Но было создано и двадцатое кольцо. «Во тьме Черных лет эльфы Остранны впервые услышали мрачное заклинание:

А одно — Всесильное — Властелину Мордора, чтоб разъединить их всех, чтоб лишить их воли и объединить навек в их земной юдоли под владычеством всесильным Властелина Мордора, — и поняли, что попали в сети предательства ».

Единственное из всех, это кольцо имеет название. Оно зовется Кольцом Всевластия, ибо, связав в единую цепь остальные Магические Кольца, подчинив их себе, господствует оно над пятью стихиями Средиземья.

Прозрачна и проста символика повести: Кольцо всевластия — The ring of Rower на языке оригинала — воплощает идею абсолютной власти. Казалось бы, люди XX века имели достаточно возможностей увидеть истинное лицо всеобщей, всепроникающей власти.

«Империализм, фашизм... десятки миллионов загубленных жизней, исковерканных судеб... миллионы погибших... злых и добрых, виноватых и невиноватых»... Победы превратились в поражения. Почему-то решили, что само по себе существование твердой власти, призванной обеспечить порядок и дисциплину, прогресс и процветание, необходимо и даже этически оправдано — лишь бы ее воплощением был человек мудрый, честный, интеллигентный...

Человечество так и не нашло в себе силы отказаться от прославления привычной системы общественных отношений, непрерывно порождающих пирамиду власти.

Это неудивительно. На рекламу своего государственного строя страны тратят большие средства, ученые и писатели отдают для этой цели свои таланты. Так в сознании людей появляется стереотип: пирамида власти необходима, без нее начинается анархия и, как следствие, полная катастрофа. Поэтому критике подвергают лишь форму государственного проявления, а не сущность власти. И она остается неизменной. Форма, впрочем, тоже — она ведь обусловлена содержанием».

Май 1998 года: «Власть проклятия»

Тоталитаризм с его вездесущей блокадой информации непрерывно порождает мифы. (Кажется А. Азимов заметил, что погруженный во тьму мозг исступленно жаждет света и творит его — иллюзорно.) Так вот, одним из мифов тоталитаризма является он сам. «Сапог, топчущий лицо человека — вечно» — у Оруэлла. И именно потому, что «вечно», живет надежда, что в этой вечности под названием Государство, Партия, Империя, Абсолютная Власть и персонифицировано зло.

В известной мере мы были мудры. Мы приняли притчу о сиракузской старухе А. Франса: «Я видела много тиранов, и всякий раз плохому наследовал еще худший. Ты — хуже их всех. Из чего я заключаю, что твой преемник, если только сие возможно, будет еще хуже. Вот я и молю богов не посылать его к нам как можно дольше». Мы не ждали «доброго царя». Но зато верили в счастливое время, когда царей не будет совсем, потому что Кольцо Всевластья сгорит в недрах Ородруина.

Сейчас модно говорить, что мы не представляли себереальнойдемократии. По-моему,идеальнойдемократии мы тоже себе не представляли. У нас был миф, что идеальная демократия — это нечто совсем отличное от тоталитаризма с его властью посредственностей над бездарностями.

А в самом деле, что должно было случиться, когда Единое коснулось вековечного огня и лишилось своей сущности и все построенное с его помощью обратилось в прах? Исчез один мир и народился другой... Лучший, худший или, может быть, такой же?

Интересно, почему Профессор не рассказал ничего осмысленного о Четвертой Эпохе?

Январь 2002 года

Против власти не попрешь! Вот учитель, например, имеет право на все, в том числе и выгнать тебя из школы, если, не дай Бог, слишком много задаешь вопросов про справедливость, а учишься при этом на «три». Только и утешаешь себя тем, что у Гарри Поттера в магической школе тоже бывали разные учителя, попадались и те, которые желали тебя убить. Поэтому мне кажется, что некоторые педагоги и не живут вовсе, так — присланы нам для получения жизненного опыта унижения. Вот родители научить могут, у них все как-то было по-другому: науки преподавались, как таинства, а работать считалось самой большой радостью. Все враждовали с Правительством и дружили друг с другом — Хоббитания какая-то, да и только. Теперь у нас, стало быть, четвертая эпоха. Чтобы мы окончательно забыли сказки, существует «Черная книга Арды» — от имени плохих. Я лично еще не научилась считать, что хорошее — это плохое, а жизнь и смерть — одно и то же. Мне еще важно пожить, может

« — Что ты делаешь, мужик?

— Да, вот, фенечки плету. Три эльфам сплел, семь — гномам, а ты, смертный, хочешь фенечку?»

Письмо пятое.

Из 1987-го в 1998 год

...Как ты страстно субъективен и безапелляционно однозначен в своих обогащенных опытом борьбы с Хаосом суждениях о Профессоре и Средиземье. Но ведь и твой злосчастный период погружения за «Огранду» капитализма тоже не «великий переход» в истории цивилизации. «Что нам Азия, что вечная Европа, мало проку в коммунальных теремах —' успокоится с другими Пенелопа, позабудет про папашу Телемах». И все вечные сюжеты повторятся и прольют воду на мельницу богатеющих нынче астрологов.

А что до нас, то недавно «промелькнула, исчезая» надежда на интеллигентное правительство. «Белым Советом» был съезд, уговоренный Горбачевым, вы еще помните такого? Жив ли розовощекий экономист Гайдар, который не понравился воинствующему обывателю — из орков он, что ли? Помните ли вы последний Съезд писателей, завершившийся «в натуре» одной короткой фразой Желязникова: «А я и до 27-го съезда КПСС был порядочным человеком».

Понимаешь, Белый Совет для нас — это Королевская площадь для Д'Артаньяна. Это та большая лодка, в которой хватает места впритык, и поэтому все сидят оптимально, потому что еще нужно плыть и берег — то виден, то нет, но он, возможно, счастливый. На этих иллюзиях в России родилось очень много детей, у нас переполнены родильные дома и не хватает детского белья и питания. «Они еще построятся в полки...» В твое время этим детям от 8 до 14 лет. Они — последние плоды уверенности родителей в том, что можно договориться о творческой, свободной, рисковой и трудной совместной жизни и эффективной борьбе со злом предшествующего Всевластия.

В каждой стране, в определенный период ее развития, власть принадлежит внешнему или внутреннему Мордору. Это зло персонифицировано, и «каждый последний земледелец» знает, кто враг. Известно также и то, что, только навалясь на врага всем миром, можно его одолеть. Ценою потерь близких и ближайших и, конечно, самых уважаемых, дорогих сердцу и талантливых людей.

Что может быть страшнее Мордора, который царил у нас в стране, сначала открыто, а потом все более лицемерно-негласно? Люди боялись. Сколько раз, покидая землю Черных властелинов и их мягкостелящих преемников, творческая интеллигенция сокрушалась: «Все отнимет Аэрофлот или Венгрия по пути,//Только то, что возьмешь в пальто,//Только то, что снесешь в руках,//Но сегодняшний страх зато — будет в жизни последний страх».

Твоя реальность — все, что получилось из похода Хранителей, победивших Гитлера, Сталина, а заодно и наших орденоносных вождей,— мне отвратительна, причем, как со стороны победителей, неких обобщенных американцев, так и со стороны проигравшей великой России. Как быстро смела вся эта лавина идеи Белого Совета! Прямо-таки Синклер Льюис какой-то — «у нас это невозможно».

Своими письмами ты убедительно и последовательно отнимаешь у меня надежду. Если развалины Мордора послужат укреплению безвременья в Средиземье, то, значит, кто-то из нас что-то понял не так. «Опасайтесь данайцев, дары приносящих...»

Письмо шестое.

Из 1998-го в 1987 год

Насчет надежды — ну, извини. «Суть в том, что никто, кроме нас, не знал, где выход, и даже мы не знали, где вход». Не знаю, как там с правом на Всевластье, но вот прав на иллюзии у нас с тобой точно нет.

Что же касается моих суждений о Профессоре, Средиземье и толкиенутых, то они как раз предельно неоднозначны. За последние годы вышли не десятки даже, сотни фэнтезийных ходилок-бродилок-бегалок-стрелялок. В этой навозной куче иногда попадаются настоящие жемчужные зерна, но ни один из текстов за пределы Вселенной «Властелина Колец» все же не вышел. Так что получается: фэнтези состоит из двух примерно равноценных подмножеств: эпопея Толкиена и прочие произведения... Да вот и пример: не далее как сегодня на семинаре докладчик говорил, как ему казалось, о «движении ролевых игр». На самом же деле рассказывал он исключительно о толкиенской тусовке, а других ролевиков он вообще не заметил!

В прежней статье я уделил много внимания художественным особенностям толкиенских текстов: ткань повествования, системность, стереоскопичность, лингвистический фундамент и прочее и прочее. Все это писалось для объяснения того простого факта, что Толкиен создалмир, в который можно войти. Войти и там остаться. Собственно, тусовка так и появилась: вошли и остались там. Кажется, Толкиен был первым, кто сумел создать жизнеспособное фэнтезийное пространство, но уж никак не последним. Более того, сейчас разработан относительно простой и вполне работоспособный алгоритм построения произвольныхмиров, в которые можно входить, и не пользуется этим алгоритмом только самый глупый или ленивый автор. Конечно, Реальность Профессора — это не фабричная штамповка, а ручная работа — двадцать пять или больше лет кропотливой сборки и наладки Вселенной. Но ведь по большому счету читателю безразлично, сколько труда вложено автором в свое произведение.

Так что, наличие в текстах Толкиена живой Вселенной, оставшись художественным достижением, перестало быть Откровением. К самим же книгам, как я уже писал, можно предъявить немало претензий, и этических, и эстетических, и даже чисто литературных. И если их все равно читают, если продолжаются побеги в Средиземье, значит, мы чего-то не заметили.

Я много говорил об «историографии победителей», Ниенна (есть такая толкиенистка, написавшая и издавшая толстый том «Черные хроники Арды») и ряд других авторов писали о «светлом терроре», но, что характерно, писали словами Толкиена! Как будто в тексте поменяли знаки с минуса на плюс и наоборот, а сам текст от этого не изменился.

Но тогда получается, что толкиенская этика инвариантна относительно замены «черного» на «белый», и содержание проповеди Профессора вовсе не в том, что тролли должны быть перебиты, а Минас-Моргул разрушен. Первый смысловой слой — не более чем ловушка для ленивых и нерадивых. Ну, пусть хоть

Второй слой — для рафинированной интеллигенции (так сказать, три кольца — премудрым эльфам), носительнице идеи утонченной свободы под чутким руководством Белого Совета. Этот слой тоже этически неоднозначен, в чем-то он даже более неприятен мне, нежели сакраментальная формула «бей орков, спасай Средиземье». Только не говори мне, что Профессор этого не писал. Он не сделал ничего, чтобы его тексты нельзя было так прочитать. И кое-кто — имя им легион — читает именно так.

Второй слой — это «проклятие власти», и поход Хранителей, и уничтожение Кольца. Уничтожение. Ключевой термин. А ведь Гэндальф сам говорит, что есть только Один, которому известно о Кольцах все.

В самом деле, что известно самому Гэндальфу? То, что Единственное изготовлено Сауроном — надпись достаточно красноречива. Что оно позволяет входить в призрачный мир. Что в нем заключено великое могущество (это он, как маг, положим, мог просто почувствовать). И, пожалуй, все. Все остальное, что было им рассказано Фродо, должно быть отметено, как «показания с чужих слов».

Итак, природа Кольца и его возможности остаются для Белого Совета и Хранителей неясными. Хотя даже то, что они подозревают, заставляет прийти к выводу, что плата за уничтожение Единственного непомерно велика. Конец эпохи — это всегда что-то вроде Армагеддона. Тем не менее, принимается однозначное решение — уничтожить. Из мудрости? Или все-таки из самого вульгарного страха? Перед Сауроном, перед искушением, перед непознанным, наконец.

«И не разобрать виноватых и правых...»

Январь 2002 года

Наверное, каждому ребенку, который ухитрился родиться, вырасти до сознательного возраста, кажется, что лучше бы он появился на свет чуточку раньше, лет на тридцать, или позже — лет на сто. Только вот у каждого времени есть свои «зато», за них мы держаться и будем. Никто нас за ручку не водит, хочешь работай, хочешь воруй, хочешь — учись. От свободы дух захватывает. Что-то мало кто из нас встречал заступника Боромира или Бродяжника, зато уж Сауронов — ежедневно. На моей памяти одиннадцать раз был конец света. Но солнце еще встает. И весной на наших скамейках будет, ни дать ни взять, Лориэн, и на него будут претендовать старушки. «Счастье для всех, пусть никто не уйдет обиженным», — это читали все. Так что день — старушкам, вечер — нам.

Мы из поколения детей, которые родились в пеленках надежд, в 1987-88-89 годах. Поэтому не унываем. Кольцо — отличная вещь, хотя бы одно на компанию: близнецов от «колес» отвадить или кому со школой помочь.

Сейчас нет таких команд или клубов, как тусовка одержимых Хранителей. Люди собираются по некрупным делам и расходятся, каждый за себя, привыкли уже. Хорошо, если есть друг. Но и предают сейчас меньше и не так шумно и трагично. Не можешь сделать — никто не просит. Мы бы и отдали доброму царю свою свободу, да кто ж ее возьмет? Родители — романтики или механики, смесь поэтов с масонами. Заговорщики и сказочники. А зло всегда подстерегает тогда, когда ты один, слаб, их рядом нет, и теория не помогает. Сколько ни подготавливайся и ни произноси умных заклинаний из учебника ОБЖ. Толкиенский мир закольцован, как учебник истории, в сферу «прошлое-настоящее-будущее», а в нашем мире дует из всех этих мест поровну. Если это Бог пыхает в большой горн, то он, наверное, сейчас еще кует огромное кольцо, чтобы всех нас зачумить злобной повторяемостью событий. Тогда сколько ни бейся — все будет по Толкиену: хоббитания с фейерверками останется вечным счастливым прошлым. Впрочем, салют на день Победы и праздник Военно-Морского флота еще гремит, а мы кричим «Ура!» непонятно кому, и с Невы, обыкновенно, дует.

Письмо седьмое. Из 1987-го в 1998 год

С работы меня, наконец, уволили — я записалась на биржу труда в очередь к юристу и психологу. Они научат меня, как жить дальше. Свобода на целых два месяца — пока не кончится выходное пособие переводчика...

«А вовсе не нужно давить и душить,

чтобы мир тебе кланяться стал...»

Почему-то дети перестают читать Стругацких. Что такого изменил в их сознании ветер перемен, что выдул эти романтические, аналитические, космические и человеческие реальности... Мне всегда казалось, что Миры Братьев будут жить вечно. А тут вдруг... Толкиена еще читают. Он — мифотворец. Сказки и мифы — архитипичны. А Стругацкие вроде как считают, что разбор парадоксов бессознательного человечеству не к лицу и не ко времени. Я — обеими руками за этот тезис...

Сейчас появляется много такого, что хочется запретить всевластно, строго и безоговорочно. Город пока еще невинно из угла заклеивается полупорнографичекой рекламой, видеозалы ориентируются на деньги, а не на возраст зрителей, телевидение резко охамело. Разновидности всевозможных травок, клеев и кактусов-кайфоловов выросли по экспоненте (где они все-таки «выращиваются»?). Не хочешь — не ешь, не хочешь — не покупай, не хочешь — не смотри, не хочешь — не учись у странствующих гуру, набирающих манкуртов будущих силовых структур. Я не готова к этой свободе.

«Я хочу чтобы приехал Жилин на танке и ввез Сикорски прямо в совет министров, и был бы Белый Совет по всем правилам военного времени». Здорово, да! Это выдержка из гневной речи уже немолоденькой представительницы отмирающего КЛФ.

На обывательском уровне я с ней согласна, а на философском — нет. Но мне бы еще жить научиться на философском. Гэндальфы все вокруг какие-то серые ...

Апрель 1985 года: «Проклятие власти»

«Итак, Кольцо Всевластия следует уничтожить. Но, оказывается, молоты гномов и пламя, и волшебство Гэндальфа бессильны перед его мощью.

Лишь недра Огненной горы — сердца Мордора способны расплавить Великое Кольцо. Но что делать сейчас, пока оно существует? Английский писатель придумывает великолепную символику Хранителей — литературное воплощение сложнейшей философской идеи.

«Помни, ты лишь Хранитель, а не Владелец, тебе доверено не владеть, а хранить».

Можно назвать концепцию Толкиена «властью без власти». Только через ее использование возможен, видимо, путь человечества к коммунизму».

Май 1998 года: «Власть проклятия»

Проблема состоит не в том, что новое строят из старого (больше его не из чего строить), а в том, что его лепят из упрощенного старого. Рецепт построения всеобщего счастья прост.

Возьмем мир. Вычеркнем из него

деньги,

города и машины,

фашистов,

коммунистов,

евреев,

террористов,

войны и насилие,

неравенство,

памятники «великому и простому»,

национал-социалистическую символику,

Тройку по рационализации и утилизации необъясненных явлений,

марксистско-ленинскую диалектику,

Рудольфа Сикорски,

ядерное оружие,

Кольцо Всевластья,

плановую экономику, Моргота, Черного врага Мира,

финансовую олигархию,

Гэндальфа,

учебники Закона Божьего...

(нужное отметить, недостающее вписать),

и сразу получим это самое «всеобщее счастье»». Не получили? Значит, вычеркнули не то. Не беда, вычеркнем что-нибудь еще.

Но после каждого упрощения мир становится не лучше, а беднее и примитивнее. Конечно, можно настраивать оркестр, убирая из него инструменты и исполнителей. Но в какой-то момент оставшееся уже не будет оркестром.

Трудно принять, что без ТПРУНЯ или «обратной свастики» мир стал беднее и еще на шаг приблизился к своему концу, но, по-видимому, это так.

Сунь Цзы, величайший стратег всех времен, сказал бы устами своего комментатора Ли Вей Гуна:

«Хорошо уничтожить Кольцо Всевластия, но гораздо лучшесохранитьего целым».

Письмо восьмое.

Из 1987-го в 1998 год

В моей жизни сейчас нет ничего собственного, моего, кроме недописанной книги, этакой мифологической истории Англии. Я опасаюсь лишь того, о чем предупреждал Профессор — создать Сильмарилл и прикипеть к своему «чаду, чуду, чудовищу?» так, что все заботы мира останутся за рамками вложенной в продукт души. Хотя, какие у души могут быть рамки? Ты заметил, что Толкиен рассматривает проклятие власти создателя-тирана, с одной стороны, а с другой — власть творения над творцом? И история Гондолина и Сильмариллов... — не беда ли случилась с псевдопигмалионами, сумевшими включить свое творение в мир, но побоявшимися потерять собственность на него?

А свобода, говорят, есть ответственность...

Впрочем, я давно интересуюсь, как там у Вас существуют Сикорски и Бромберги? Выжили ли они?

Письмо девятое.

Из 1998-го в 1987 год

Ты, как всегда, подглядываешь за сутью. Третий — главный — смысловой слой толкиенской «проповеди» начинается там, где «проклятие Власти» обращается в «проклятие Пигмалиона».

Творчество относится, скорее, к миссии, нежели к профессии. Любой человек, в жизни которого случались озарения, в глубине души понимает, что он был лишь орудием, одушевленным инструментом распаковки некоего, не им порожденного смысла. Не им порожденного, но им переданного. Это, кстати, тоже не малая — историческая заслуга...

Но чтобы распаковать смысл, в информацию, пришедшую из глубокого внешнего (внутреннего) информационного Космоса, нужно вложить частицу души, того внутреннего Пламени, которое «было у Илюватара». Поэтому творчество всегда трагично. Акт творчества — это ступень отказа от своей личности, развоплощение.

Оттого, что такое развоплощение — дорога к бессмертию, оно не становится менее мучительным. И творцом овладевает искушение превратить творение, поглотившее его душу, в продолжение себя. Сделать его своей вечной собственностью, имуществом, источником благ и славы. Своим Кольцом. В смысле Толкиена. И в смысле моего определения тоже.

Обрати внимание: Мелькор, Саурон, Ауле, Феанор, Тургон — самые творческие люди толкиенской эпопеи. Ониодержимы творчеством.. вплоть до самого настоящего рабства.

Толкиен был одним из немногих, кто обратил внимание на проклятие творца. Проклятие, с печальной неизбежностью ожидающее того, кто в своей собственной, личной Вселенной поставил на место Господа Илюватара или обозначил трогательной формулой «счастья для всех» свое собственное — такое прекрасное — самое прекрасное — единственно прекрасное — творение.

Только не надо думать, что «главное, чтобы в душе был Бог». И вообще создать Кольцо и даже владеть им — это совсем не обязательно «плохо». Ключ лежит в слове «отдать».

Творчество — это не присвоение, это совсем даже наоборот. И до тех пор, пока ты знаешь это, до тех пор, пока есть в мире цена для твоего творения, которую ты сочтешь для себя чрезмерной, забавляйся с Кольцом сколько влезет. Однако не забудь, «могущество у него такое, что сломит любого смертного. Сломит и овладеет им. Раньше или позже — позже, если он сильный и добрый, — но владельцу Кольца суждено превратится в прислужника Темных Сил, над которыми царит Черный Властелина Сейчас мне кажется, что эта формула гораздо шире, чем простая идея «проклятия Власти», в общем и до Толкиена неплохо известная. Власть ведь тоже форма творчества.

Май 1998 года: «власть проклятия»

Этическое содержание толкиенских текстов идеей «проклятия творца», конечно, не исчерпывается. Если попытаться найти самую общую, самую точную формулу, то она прозвучит почти тавтологией: этика Толкиена заключается в самом наличии этики.

В сущности, не столь уж важно, кто именноназначенна роль прислужников зла. Важно, что зло существует, и вместе с ним существует добро, и среди твоих поступков могут быть поступки плохие или хорошие. Хотя бы только с твоей личной точки зрения.

Мир Толкиена анизатропен, он насыщен этикой настолько, что практически любой выбор в немэтически значим. Здесь и находится водораздел между Средиземьем и Текущей Реальностью, для которой понятия добра и зла не определены — как конкретно («Кто мне враг, кто мне брат // Разберусь, как-нибудь»), так и абстрактно. Вероятно, этим и объясняется необычайная притягательность толкиенского мира для молодежной тусовки всех стран, времен и народов. Подростки бегут из мира, который кажется им этически безразличным (и, скорее всего, он и есть такой), в мир, который является этически знаковым по построению.

Письмо последнее...

Постепенно привыкаю к современной концепции личности — уволили — сам виноват, сижу дома и моделирую свой внутренний мир по профессорскому обычаю. Вот какие получаются рассуждения на тему...

В каждой судьбе человека есть свой разной длины период, который человек называет «Мордор», тогда «зло царствует безраздельно» и окружающим надо соблюдать сугубую осторожность. А потом светлые силы берут свое, и наступает юность, полная поистине эльфийских любовей, и «Мордор» либо совсем побеждают, либо он уныло коптится на задворках подсознания, которое, как известно, «появляется ночью».

Подростковый возраст черно-белых исканий чести совпадает с расслоением психики на «четырнадцать тебя», — число, лишь немного превышающее количество Хранителей Кольца. В этом возрасте мифы, окрашенные в ночи туманными намеками бессознательного, оживают в стихах и песнях странствующих по своим Отражениям юных душ. Спрашивайте, мальчики!

Читайте мужественную и могущественную библию детства цивилизации — подростковой эпохи государственности, когда перерождение персонифицировано и зависит от конечного числа причин, а человек трогательно выбирает свою свободу и судьбу.

Хранители проходят с честью испытания «Огнем и водой», как взрослеющие дети не боятся мозолей, голода и мокрых ног во имя правды, спасая товарища, или назло родителям. И, как водится, воля осыпается на испытании властью, а не на трудностях пути. Причем не той прямой и

А вот следующее — уже в поддержку твоегосиндрома Гэндальфа-Сикорски.

Ах, как здорово бросить в Ородруин всю свою агрессивность и предприимчивость, страх и боль, смирение и насилие. Бросить в колодец, как в детской песенке, «привычки нехорошие, жестокость, зависть черную, и ненависть, и лесть». И в ответ будет — бетризованный мир, то есть «деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин» — американская мечта с возможным фермерским идеалом — Бильбо Торбинсом. Тринадцатилетний так и мыслит — из мира нужно убрать зло, и зла не будет, а чего еще не будет — это вопрос более позднего возраста. В известном смысле вся наша западная культура — культура тринадцатилетних.

«Если какая-то истина невыносима, то вынесите ее...» — говорит мудрый отец Браун — герой не менее популярный в Англии, чем Гэндальф или Фродо. Так, вынесите или отнесите в Огненную гору, чтобы никто не узнал, не увидел и не услышал о новом и потому уже страшном открытии?! Усталый мудрец, носитель идеалов чести и достоинства, хранитель мира от невзгод и перемен — Гэндальф Серый — пример самоотказа и служения, странная смесь политика, священника и министра безопасности, взявшего на себя ответственность спрятать от жителей каприз изобретателя — Единое Кольцо. Во имя покоя и устойчивости.

Когда Гагарин полетел в космос, многие семьи в России жили в коммуналках, полоскали белье у колонок и имели один телевизор на весь двор — у Петровых, там отец подполковник. А не надело ли космонавту государство Российское с молчаливого его согласия Колечко Всевластия. Одно из. Еще как надело! Иначе откуда у него эта мгновенная власть над Космосом — первая в истории человечества: чудо, миф — и память на века. Что ж, как наши сказочные герои, не убоялся он и заплатить за легенду. Выковал ли Альберт Эйнштейн свое Кольцо или его раньше потерял изобретатель коллоидального газа, и всплыло оно веком спустя? А сколько их вообще было в реальности — больших, малых и совсем малых Колец, несущих в себе неизбежное зло перемен? Или не зло, а перемены, окрашиваемые нами в цвет надежды, отчаяния или устойчивости...

Так была ли Четвертая эпоха? О ней у Толкиена ничего не сказано, только разве намек есть, что в Хоббитании стало плохо. Хотя Кольцо уничтожено.

Вместо того чтобы принять на себя дар этого Кольца, вынести эту истину и преодолеть страх перед магической или технологической сущностью, мир бросил свои силы на его уничтожение. И спокойствие и благодать невысоких обывателей (обитателей) Хобитании ушли вместе с войной. Так что вместо мира, развитого под влиянием опасного фактора, получился мир, отравленный борьбой против неведомого. И главная победа над своим страхом одержана не была. И дети, пытливые и жестокие, наверное, пошли искать виноватых — тех, кто уничтожил волшебную палочку, забыв вычислить зачем попала она в этот мир. (Еще хуже, однако, если не пошли...) Ну что, я правильно усвоила твою философию, пророк в отставке?!

Кстати, вот еще...

Те, кто проходит толкиенскими тропами, делятся на две категории — маленькую и большую. Маленькую составляем мы с тобой, и с нами те, кто охраняет пространство толкиенской семантики, исследует и обосновывает права толкиенского мифа на жизнь. Большую составляют пристрастные любители Толкиена: барды, отдавшие свое творчество любимой и единственной эпопее, играющие в РИ на основе толкиенских построений, или взявшие на себя роль героя и большее время суток осознающие себя таковым. Этика, нормированная по Толкиену, по крайней мере, не худшая из тех, которые выработала система «человечество». Изрядная доля диалектики позволяет «толкиенувшемуся» персонажу всерьез усовершенствовать свои знания о человеческих слабостях, способах их преодоления, усвоить идеалы дружбы и даже постигнуть некую относительность этики, посетив, например, тот же «Белый Совет». Еще эти «продвинутые» умеют зло и непредвзято высмеять всякую власть, еще они нетерпимы к лицемерию и удивительно терпимы к людям. Конечно! Ведь «проклятый хоббит занимает полседла» и то ничего — дальше ехать надо. Жаль, если в «добром будущем Вашем» эти несуразные поклонники Профессора переведутся, переродятся или спрячутся, став маленьким народцем, забывшем дорогу в агрессивно-технологический мир.

Вместо заключения.

Вне времени.

Джон Рональд Роуэлл Толкиен

...«стражей, охранявших Мордор, однажды ночью сморила дрема, и Темные Силы, вырвавшись на свободу, укрылись за высокими стенами Гэргоната, а вскоре, тоже под покровом ночи, захватили Крепость Восходящей Луны, перебили все окрестное население, и Минас-Этэр стал Минас-Моргул, или Крепость Темных Сил. Люди Гондора отступили на запад и засели в Крепости Восходящего Солнца, с грустью назвав ее Минас-Тирит, что значит Крепость Последней Надежды»...

Гарри Гаррисон:

ФАНТАСТ СТРЕЛЯЕТ ДРОБЬЮ

Беседа, записанная Андреем Измайловым . .

Знакомство отечественного читателя с Гарри Гаррисоном началось более четверти века назад с «Фантастической саги» и «Неукротимой планеты». С тех пор вышло более сорока романов — «Подвиньтесь, подвиньтесь!», «Запад Эдема», циклы «Стальная крыса», «Билл — герой Галактики», «Мир смерти»... Туго закрученный сюжет, раскованность, парадокс на парадоксе, недурственный вкус — это Гаррисон.

При ближайшем рассмотрении и непосредственном общении он обнаружил поразительное сходство с ироничными и бесшабашными героями собственных произведений. А рассмотреть и пообщаться удалось на одном из Конвентов фантастов («Интерпресскон») под Санкт-Петербургом. Исчерпывающая характеристика мероприятиям подобного рода — от самого Гарри Гаррисона: «Со времен первого Конвента фантастов в Нью-Йорке 1938 года появилось много разных Конвентов. И все они имеют нечто общее: там непрерывно пьют и непрерывно общаются. Мне нравятся оба эти занятия. И вот я здесь...»

Он, да, здесь. И готов общаться.

— «Высоколобые» («яйцеголовые») критики до сих пор остаются при убеждении, что фантастика — литература второго сорта. Вы, Гарри, второсортный писатель?

— Это решать не критикам, а читателю. В том числе, и, может быть, в первую очередь, русскому. Хотя при чем тут очередь! Мы с вами очень похожи! Еще дочь Сталина, Светлана Аллилуева, с которой у нас одно время был общий литературный агент, не раз восклицала: «Почему американцы и русские никак поладить не могут? Они же абсолютно одинаковы!». И действительно! Вот вам нравятся мои книги, а мне — ваша водка. Но и вам она тоже нравится, как и мне самому собственные книги. Какие могут быть разногласия?! Впрочем, если не разногласия, то различия все же существуют.

Коренное отличие вас, русских, от американцев — поиски «второго дна» в книгах. Повелось это, как мне кажется, со времен

Что касается меня, то во всех своих романах я за внешней канвой (экшн! экшн!) всегда прячу некую Большую Идею. Причем не весьма глубоко прячу. Но все равно американская аудитория об этом даже не догадывается, ей это недоступно. А вот от ваших читателей я в уважительном восторге.

Но и в Америке нет правил без исключений. С выходом в свет «Запада Эдема» мне позвонил один серьезнейший литературный критик и воспаленно орал в трубку: «Что ты наделал, паразит! Я открыл твою книжку в десять вечера и как последний... тинейджер просидел над ней до шести утра, пока не закончил. Ты хоть сам представляешь, о чем ты написал?!» Ну, говорю, в общих чертах... Развлекательная ахинейка об афро-европейской (евро-африканской) цивилизации, мезозойских ящерах, пересекших на подводных лодках Атлантику и обнаруживших в Америке кроманьонцев и так далее, и так далее... «А теперь слушай, что ты в самом деле имел в виду!" — перебивает он и до-о-олго рассказывает мне, какие у него возникли ассоциации. Впрочем, тот критик как раз не рядовой американский читатель, а «яйцеголовый».

— Рядовой советский читатель тридцатилетней давности без труда обнаружил Большую Идею в лихо закрученном боевике «Неукротимая планета» из трилогии «Мир смерти»: живи и давай жить другим, пусть те, другие, и натуральные вредители, на первый (и на второй, и на третий) взгляд, — и тогда они, другие, тебя не тронут. Обнаружить Идею просто, следовать ей сложно. Мы уничтожаем не только тараканов и москитов, но и себе подобных, не совпавших с нами...

— Не вижу ничего дурного в уничтожении тараканов и москитов. Сам азартно занимаюсь этим процессом. Что же касается людей... Бог изобрел человечество, а человечество изобрело Бога. И тягчайший поступок — когда человек отнимает у другого то, что сам ему дать не в состоянии. Жизнь — инициальный подарок, она одна у всех и каждого. Я пытался втолковать эту нехитрую истину не только в «Мире смерти». Другое дело, насколько мне удалось. Помнится на пресс-конференции в Англии один из моих почитателей с горящими глазами и неровным дыханием воскликнул: «“Неукротимая планета” — классная книга! Вся — про войнушку! Как там все друг дружку мочат! Трах-бах-тарарах! Ну полный отпад!» Вот и пиши после таких комплиментов!

— Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется?

— Да уж! Яркий пример — нобелевский лауреат Синклер Льюис. Он, личность социально-встревоженная, в романе «Бэббит» старался описать тяжелую жизнь польских эмигрантов первого поколения в Чикаго. Как один из аргументов — вот, мол, отвратительную пищу им приходилось потреблять, колбасу наполовину из целлюлозы и прочую дрянь. Эффект был абсолютно неожиданным! «Бэббит» оказался последней каплей, переполнившей море, и американцы на государственном уровне пересмотрели свои регуляции относительно еды и напитков. Синклер Льюис рвал на себе волосы и сетовал: «Я хотел поразить их всех в сердце, а долбанул им по желудку!»».

— Алаверды! Наш социально-встревоженный Чернышевский в романе «Что делать?» показал мир светлого будущего, мир свободы и равенства, в своем понимании. Подлинный же классик Набоков в «Даре» опосредованно подметил: дескать, воображения у автора хватило аккурат на изображение дешевого борделя... Самое печальное, что мечта Чернышевского сбылась с точностью до запятой. И россияне, получив (добившись?) вожделенного светлого будущего, очутились в банальном бардаке.

— У Жан-Поля Сартра есть соображение, что самое суровое наказание — это осознание: ты живешь в этом борделе сегодня и — навсегда! наружу — никак и никогда! Жуткое дело!

— М-да, бордель (даже шикарный) хорош не только тем, что ты можешь туда войти, но и выйти оттуда. Вопрос «куда?» — уже следующий вопрос. Кстати, в связи с этим следующий вопрос... В одной из ваших книг из цикла «Стальная Крыса» сказано об ужасной религии монетаризма, по вине которой погибли многие звездные системы. Нынче монетаризм чуть ли не государственная экономическая религия России. Каковы в связи с этим ваши прогнозы?

— Отвечаю... Для монетаристов деньги являются сердцем Вселенной. В тридцатые годы, в период Великой депрессии, обнаружился полный коллапс капитализма. Наше, американское, общество разделилось — те, кто хоть чуть-чуть шевелил мозгами в поисках хоть какой-нибудь перспективы (неважно, ложной или истинной), стали коммунистами, а остальные продолжали бессмысленно делать деньги. И тут как нельзя кстати подоспела Вторая мировая война! Ибо естественного выхода из сложившейся ситуации у Америки не было, и вдруг — шанс: кого-то там победить, чтобы спасти капитализм! Чем не благородная цель?! И весьма благодарная, как выяснилось впоследствии... Правда, мы теперь цивилизовались настолько, что перешли от физических войн к финансовым, которые несомненно предпочтительней, ибо в результате люди явным образом не погибают. Но суть не меняется...

Из этого следует: капитализм — совершенно бредовая идея (она же система), потому и прогнозировать его будущее фантастически трудно.

Единственное, я могу всем вам дать совет, основанный на личном опыте, как правильно жить при капитализме: покупайте дешево, продавайте дорого... и не платите налогов. Все будет о’кей!

— Аль Капоне, помнится, упекли в тюрьму не за душегубство, а как раз за неуплату налогов.

— Он недостаточно шустро передвигался во времени и пространстве, вот и попался. Он не был писателем, он был гангстером. У писателя мозги устроены иначе — находясь физически в ограниченном пространстве, в четырех стенках, за пишущей машинкой, он все время куда-то путешествует — в будущее, в прошлое, по разным странам. Попробуй поспей за ним. за виртуальным, и сними с него, с виртуального, налог!

А если всерьез, то — замечательная страна Ирландия! Там поразительно гуманное правительство, постановившее: писатель, могущий доказать, что он является таковым (в качестве доказательства годится изданная книжка), не платит налогов вообще.

— Поехали!

— Да, но за пиво приходится расплачиваться из собственного кармана. Вот куда всё и уходит. Между прочим, у моей жены Джоан ирландский паспорт. Что бы я без нее делал! Она — моя совесть, возникающая за спиной и командующая: «Прекращай хлестать пиво! Садись за работу!». Прекращаю и сажусь. Сначала неотрывно думаю о пиве, о пиве, о пиве... Но постепенно процесс захватывает. В смысле процесс

— Процесс — понятно. Что есть результат? По большому счету.

— Да как вам сказать... Фантастов почему-то считают предсказателями будущего. Хотя, на мой взгляд, писатель-фантаст стреляет дробью — много, вразброс и... мимо. Но иногда одна дробинка попадает в цель — и поднимается ажиотаж: «Он знал! Он угадал! Провидец!».

Так что положение обязывает. Однако нельзя познать будущее, не познав своего настоящего. А поскольку настоящих много — ибо каждая современная культура представляет из себя какое-то другое настоящее, — то и никакого убедительного будущего не выдумаешь, не познав всех разных настоящих. Всех не всех, но стремиться к этому надо.

Вот и стремлюсь. Вместе с женой Джоан.. Она меня ни на шаг не отпускает!

— Она же первая, вероятно, принимает готовую работу? Или дети? И какова оценка?

— У Джоан природный вкус. Она сама состоялась как личность в качестве художника-модельера одежды. Льщу себя надеждой, что и в литературе она интуитивно разбирается не хуже, а то и лучше. Во всяком случае до сих пор ничего отрицательного по поводу мною написанного не говорит. Разве что деликатно указывает на места, которые следовало бы прописать подробней. Я-то зачастую «тащу» за собой читателя (интрига! интрига!), гоню по тексту (экшн! экшн!) — потому, бывает, излишне краток и тороплив. И Джоан мне: «Тпррру!». А я — что ж, я — тпррру...

Дети мои, к моему счастью, читают все мною написанное и, в свою очередь, счастливы. Более того! В свое время я написал рассказ «Человеко-свин», который так повлиял на мою дочь, что она стала ветеринаром. Черт побери! Невольно вспомнишь Синклера Льюиса и этого вашего... Черныша.

— А что плохого в том, что дочь — ветеринар?

— Да ничего плохого! Напротив! Это я так лукавлю. Мои родители, например, мечтали, чтобы я стал доктором, терапевтом. В Америке уважают тех, кто делает много денег. Доктора к таковым относятся, а писатели очевидным образом — нет. Владеешь словом — ну и владей на здоровье! А делом-то ты — как?.. И я очень рад за дочь, за ее типично русский образ мыслей, который мне чрезвычайно нравится: писатель у вас — властитель дум и, не имея денег, имеет авторитет, читание-почитание и прочая и прочая...

— Положим, писатель у нас БЫЛ властителем дум. А кто для вас непосредственно является авторитетом в фантастике, Гарри? Разумеется, кроме Гаррисона.

— Гаррис... Ах, да! Гм... Хотите шутку? Еврейская мама ведет сына в магазин, чтобы он выбрал себе галстук ко дню рождения. Он выбирает один из множества и множества, примеряет и говорит: «Этот!». А мама спрашивает: «И что плохого было в любом другом галстуке?». Такая вот история... Брайан Олдис, Роберт Хайнлайн, Генри Каттнер.

— Стивен Кинг?

— Не читал ни единой строки! Терпеть не могу «ужастики».

— И фэнтези? Судя по вашему известному высказыванию: «Фэнтези пишутся тупыми писателями, издаются тупыми издателями для тупых читателей»...

— Где-то так, где-то так.

— И Толкиен?

— Гм... Толкиен... Однажды мы — Брайан Олдис, Рэй Брэдбери и я — вместе обедали в Лос-Анджелесе. Они оба — и Брайан, и Рэй — немножко грешили фэнтези. Но в процессе разговора за трапезой мы вдруг пришли к выводу, что никому из нас столь уж безумно Толкиен не нравится. Так получилось... На чем и согласились. И немедленно выпили!

Хотя, конечно, автор «Властелина Колец» — автор, достойный всяческого уважения. Однако любовь и уважение — чувства пусть не взаимоисключающие, но разные.

Другое дело, что сейчас фэнтези пишется всеми, кому не лень, — бездарями, в том числе. И уровень на глазах съезжает от дебила к дебилиссимо. Особенную дрожь у меня вызывают книжки, где многомышечные и крутобедрые блондинки в эротических доспехах отчаянно и успешно сражаются с драконами. Вот уж где нет ни «второго дна», ни... первого. А еще повадились именовать свои опусы непременно сагами! Обидно, да! За свою «Фантастическую сагу», в частности. Читали?

— Обижаете! (Для непосвященных: киногруппа, обретя глубоконаучную машинку «времеатрон», отправляется в десятый век к викингам, дабы задешево отснять на натуре фильм об открытии Америки означенными викингами).

— О! А про съемки фильма «Фантастическая сага» в курсе? В главной роли — Мэл Гибсон. И Вуди Аллен — в роли продюсера этой главной роли. А на главную женскую роль... (Для непосвященных — цитата: «Единственным достоинством, которым она обладала в избытке, было ярко выраженное женское начало плюс ее удивительная способность вступать в контакт, если можно так выразиться, на гормональном уровне».) Ищем. Шарон Стоун, пожалуй, подошла бы. Но мы ее все никак не можем найти...

— Съемки происходят в... десятом веке?

— Конечно! У нас имеется этот самый «времеатрон». И недорогой, между прочим...

— А как насчет общего языка с викингами?

— Запросто! Само собой! Я знаю, как по-гаэльски будет (звучит) домашний самогон. Почин!

— Чего-чего?!

— Почин... Так звучит. Проблемы?

— Нет-нет, нормально. (Дурная бесконечность!) Может, вы, Гарри, еще и по-русски что-нибудь знаете?

— А как же! Например, нужник!

— Проблемы, Гарри?

— Нет. Просто к слову. Насчет «по-русски». Это ведь по-русски, да? Так ведь мать моя и бабушка жили на Невском проспекте в Санкт-Петербурге! Корни мои — от давних испанских евреев, которые жили очень неплохо при мусульманах-османах и перестали это делать при христианах, поскольку лозунг «Христианизация всей страны» быстро преобразовался в «Бей жидов — спасай Испанию». Предки не стали дожидаться провозглашенного, перебрались в Голландию, где и процветали. Вдруг откуда ни возьмись — Петр Великий, который перевез их в качестве деловых-мастеровых людей из Голландии в Санкт-Петербург.

— Не бедствовали?

— Отнюдь! К примеру, маминым дядей был такой барон Гинзбург, который был настолько состоятелен, что постоянно ссужал царскую семью деньгами, пока все это не кончилось.

— Деньги? Или цари?

— Сначала кончились деньги. Потом — барон. Потом — цари. Правда, бабушка с мамой эмигрировали в Америку задолго до вашей Революции, в 1905 году. Бабушка была ярой анархисткой, что не привечалось при самодержавии. Получается, хоть я и родился двадцать лет спустя в Стэмфорде (штат Коннектикут), но тоже отчасти — петербуржец. И русский. Отчасти.

— Не отсюда ли отчасти нарочитое педалирование по поводу горячительного?

— Нарочитое? В смысле, не опрокинуть ли нам по стопарику? (так!

— Я об известном постулате «Сколько ни пей — русским не станешь».

— Отвечу словами вашего гроссмейстера Боголюбова, известного в тридцатые годы. Его спросили: «Как вам удается выигрывать и белыми, и черными фигурами?» Он сказал: «Белыми побеждаю, потому что играю белыми. А черными побеждаю, потому что я Боголюбов». Вопросы?

— Больше нет вопросов!

— Тогда — тост! Пока Джоан нет... Тост!

— За фантастику?!

— Нет. Потом, если угодно. Сначала мой любимый испанский тост (я ведь и оттуда тоже!): «За здоровье, деньги и любовь! И чтоб хватило времени всем этим попользоваться вдоволь!».

...И немедленно выпил...

Беседовал Андрей Измайлов.

(Отдельное спасибо Алексею Галыбину за синхронный и адекватный перевод при беседе).

Александр Мазин

НАСУЩНЫЕ ПРОБЛЕМЫ АВТОРА КОММЕРЧЕСКОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

Начнем с определений.

Что есть «коммерческий» автор и чем он отличается от «некоммерческого» (впредь я буду использовать это слово без кавычек) автора?

Как связаны понятие «коммерческий автор» с понятием «писатель-профессионал»?

Что такое собственно писатель-профессионал? Чем он отличается от писателя-«любителя»?

Если не углубляться в культурно-филологические дебри, а исходить из реальных факторов деятельности, то сформулировать данные определения не так уж сложно.

Писатель-профессионал — это тот, кто зарабатывает деньги литературным трудом, и этот труд является для него основным. То есть, он пишет свои романы не после рабочего дня, а во время его.

Определение коммерческого писателя еще короче. Это автор книг продажа которых приносит издателю (и писателю тоже) доход.

Фаулз и Угрюмов, Пелевин и Ван-Вогт, Дашкова и Хаецкая, несмотря на разницу в уровне мастерства, стиле, жанре и тиражах, являются коммерческими писателями.

Коммерческий писатель может быть писателем-профи. Но не обязательно. Равно же и писатель-профессионал может и не быть коммерческим писателем.

Заметьте: в оба эти определения я не включил ни степень таланта, ни уровень владения литературным ремеслом, ни наличие дипломов, свидетельств и т. п. Не включил по двум причинам:

во-первых,потому что нынешний рынок эти факторы как правило игнорирует (причина этого — отдельный вопрос);

во-вторых,потому что перечисленные факторы переменны, условны и субьективны. Скажем, наличие классического филологического образования, по моему субъективному убеждению, не помогает, а мешает писателю; требуемый уровень владения литературным ремеслом варьируется в зависимости от жанра; а что касается таланта... Тут вообще какие бы то ни было критерии неуместны.

И тем не менее...

Тем не менее все, перечисленное выше и исключенное из определения «рыночного» (то есть востребованного потребителем) писателя является весьма важным. Я бы сказал — самым важным, если бы самым важным не было то, что современный «книжный рынок» эти факторы игнорирует. То есть отделяет понятие «профессионал» от понятия «профессионализм». То есть нисколько не заинтересован в качестве производимой продукции.

Нет, дамы и господа, это не риторический вопль типа «давайте писать лучше!». Это просто констатация факта. Причин этого я уже касался в статье «Блеск и нищета детективного жанра», и сейчас не стану задерживаться на этом, поскольку тема данной статьи: проблемы писателя, а не проблемы рынка. Хочу только отметить, что я не вижу в этом факте формальной вины издателей и торговцев. В конце концов, рынок оперирует не понятиями: «хорошо-плохо», а понятиями «выгодно-невыгодно». И пользуется тем, что есть. То есть тем «писательским» материалом, который имеется в наличии. Но в сочетании с общими принципами нашего полуфеодального общества подобный подход к «писательским кадрам» можно назвать «расходно-деструктивным». И звучит он так: «Один попугай сдох, другого купим{16}».

И движение в литературных «верхах», находится в такой же связи с литературным «низом», как «медицинские» законы, издаваемые правительством, «определяют» работу фельдшера «скорой помощи». То есть пока мудрые мужи и дамы от филологии провозглашают некие идеальные постулаты, «негры» производят массовую литературу по принципу «три романа в год».

Это, впрочем, нормально для любого «производства». Архитектор создает некую идеальную модель здания из мрамора, латуни и дуба. Но строить здание будет вороватый прораб и бригада похмельных строителей из битых кирпичей, ржавых труб и гнилой осины. Иными словами, воплощать идеальную модель будут те, кого удастся найти, из материала, который еще не успели разворовать. Есть, конечно, исключения. Так для неких особых зданий привлекаются мастеровые непьющие и невороватые. Но это именно исключение, а не стандарт. Данная схема для нашего общества универсальна, обычна (то есть закреплена обычаем) для большинства «производственных линий», и для писательской в том числе. Посему заинтересованные стороны (писатели, издатели, торговцы, читатели) либо не стремятся, либо не способны ее изменить. Следовательно, прогресс или регресс отдельного автора — это его личные проблемы. Все остальные участники цепочки хотят приблизить его к идеалу, но помощи от них автору не будет. Только вред. А дохлого попугая выбрасывают на помойку. Это нормально. Но обидно. Даже для попугая, не говоря о писателях.

Трагическая ситуация. Но писатель (в отличие от попугая) может найти из нее выход. Поскольку такой выход в принципе существует. И заключается он в том, что коммерческий писатель должен сформировать в себе стремление стать идеальным коммерческим писателем. Идеальным изнутри, а не снаружи. Потому что снаружи для его «продукта» существует только один критерий: «едят — не едят». И это естественно. Когда производитель корма для попугаев разрабатывает новый продукт, он не интересуется мнением попугаев о технологии производства. Даже если попугай говорящий и способен без запинки воспроизвести «малый боцманский загиб». Равно как и обитателя новой квартиры не интересует рецептура материалов, из которых изготовлена сантехника. Но если эта сантехника не отвечает потребностям хозяина квартиры, то он мно-ого чего по этому поводу может сказать. Но то, что он скажет, вряд ли поможет решить технологические проблемы.

Иначе говоря, критерии производителя задаются критериями потребителя, но не определяют их. Критерии потребителя в нашем случае уже названы.

А каковы критерии «производителя»?

Что требуется от автора, чтобы стать коммерческим. Не де факто — в идеале.

Некую обобщенную модель можно сформулировать так:

Чтобы написать книгу, представляющую коммерческий интерес, писатель должен:

1. Уметь излагать свои мысли связно, образно и доступно.

2. Иметь, что излагать.

3. Строить изложение таким образом, чтобы добиться максимального интереса и сопереживания со стороны читателя.

Это — задачи. Чтобы их успешно решать, писатель должен: выработать собственный язык; накопить некоторый жизненный опыт и информацию, представляющие интерес для широких читательских масс; овладеть тем, что упрощенно можно назвать композицией и построением сюжета.

Это — идеал. А какова практика?

А она такова: писатель,

Казалось бы, теперь, когда его усилия оплачиваются, начинающему писателю ничто не мешает наращивать мастерство. Но это тоже — идеальная ситуация. Но тут как раз и вступает в действие главная проблема современного «литературного» рынка. И на практике, в девяноста случаях из ста, эволюция писателя на этом и заканчивается. И начинается регресс. Потому что договора и гонорары, будучи самым заметным внешним фактором, «образующим» коммерческого писателя, тем не менее (хотя и принято считать верным обратное) не играют ключевой роли в его становлении, развитии и угасании. Деньги, слава и прочее являются лишь физическими стимулами, побуждающими человека вступить на писательскую стезю и продвигаться по ней. Но их влияние не обязательно позитивно. Неумелое стимулирование зачастую сказывается на результате хуже, чем отсутствие стимулирования как такового. Сей очевидный факт известен большинству совершеннолетних граждан, но много ли сопричастных книгоизданию используют это знание в своей профессиональной деятельности? Вдобавок писатель — не грузчик. Ему недостаточно просто качать мускулатуру. Ведь есть еще такая хрупкая вещь, как талант, суть, способность к творчеству. А это тонкий и капризный «механизм». В нем и так постоянно возникают сбои, а если вдобавок наугад тыкать в него отверткой, он «сломается» окончательно.

Можно ли защищать, отлаживать и совершенствовать «черный ящик», который называется писателем, а также о том, как без вреда для писателя ориентрировать его на коммерческую (то есть способную заинтересовать читателя) деятельность?

Да, можно.

Но это опять-таки тема отдельной статьи. Сейчас моя цель — обозначить проблемы и примерный алгоритм решения, а не изложить практическую методику. Посему на этом месте можно было бы и закончить, но есть еще одна тема, которую мне хотелось бы отчасти прояснить именно сейчас, а не в ближайшем или отдаленном будущем, когда речь пойдет о практической методике. Тема эта чрезвычайно остро звучит именно в нашем социуме. Звучит намного «громче», чем идеи прогресса и эволюции. Это тема выживания. В данном случае, писательского «выживания».

Писатель в человеке рождается, живет и умирает. Как и сам человек. И когда он (и писатель, и человек) рождается, ему зачастую не обойтись без квалифицированной медицинской помощи. Конечно, роды — естественный процесс. Но мы-то с вами живем в искусственном мире. И поэтому множество людей (и писателей) гибнет на самом первом этапе: из-за отсутствия квалифицированной помощи, из-за халатности медперсонала. Но если смерть младенца заносится в статистические данные роддомов, то угасание Божьей искры в человеке зачастую остается незамеченным даже им самим. А эта искра суть жизнь. Если ее нет, то дальнейшие перспективы отсутствуют. Но существует имитация жизни. Зомби. И с точки зрения современной издательской машины зомби даже предпочтительнее. «Ну и что, что зомби? Зомби тоже может играть в баскетбол», как поют «Запрещенные барабанщики». Зомби легче управлять. Он не сопротивляется, когда с него сдирают шкуру (такой шкурой является, например, раскрученное имя) и натягивают на кого-то еще. А когда очередной «негр» сам превратится в зомби, операцию можно повторить. Еще раз повторяю: я не осуждаю ни издательства, ни книготорговцев, практикующих подобные «ритуалы вуду». Не они придумали расходно-деструктивный способ производства. Они лишь его используют. Да, трупный душок рано или поздно достигает читательских ноздрей. Да, рынок «живых наполнителей» изрядно обеднел и обеспечивается в основном за счет литераторов «предыдущего» поколения.

В общем-то, весь нынешний рынок писателей-«производителей» более-менее сносного уровня (не говоря уже о мастерах) обеспечивается тем, что наработано до создания этого самого рынка. И сейчас «запасы» творчески активных «производителей» почти израсходованы.

В жанре (жанрах) фантастики ситуация чуть получше. Но если подобрать навскидку дюжину имен лучших современных писателей-фантастов, «ищущих» писателей, чье творчество эволюционирует, — таких, как Дяченки, Латынина, Лазарчук, Логинов, Олди, Пелевин, Рыбаков, Хаецкая{17}, то, оказывается, что все они либо «старой школы»», либо прямые наследники «старой школы»», причем не преемники и хранители традиций (которых, собственно, уже и нет), а «индивидуальные пользователи». Рынок, господа. Каждый сам за себя, а покупатель платит... за то, что есть. Как всегда, в условиях дефицита.

Я не думаю, что большие издательства способны решить эту проблему. Это наш отечественный феодальный рынок, на котором не строят долговременных проектов и который действует по принципу: «взять все, что есть прямо сейчас и сбежать, пока не отняли»». И чем больше структура, тем сильнее она подвластна общим законам.

И писатель, коммерческий писатель, тоже вынужден повиноваться этим законам. Но если он будет повиноваться им беспрекословно, то талант его умрет, а с ним самим поступят, как с дохлым попугаем. Начинающий писатель, самостоятельно выходящий на коммерческий рынок, подобен новобранцу, которого сунули в «горячую точку»». Вероятность его выживания близка к нулю.

Конечно, некоторые ухитряются выжить даже в таких условиях. Как ухитрялись выжить и сохранить талант некоторые писатели советской эпохи.

Но они, как правило, знали принципы выживания. Причем они не сами их придумали. Эти правила были разработаны теми, кто начинал (история, как всегда, повторяется) жить и творить тогда, когда советской цензуры еще не существовало. Такова обычная линия преемственности, которая в настоящее время практически прервана. Поэтому коммерческие писатели нынешнего времени не знают ни принципов, ни способов выживания в условиях коммерческой литературы. Хотя такие правила и способы существуют. И достаточно эффективны, причем многие коммерческие писатели предыдущего поколения пользуются ими,— сознательно или интуитивно. Но специфика рыночной экономики такова, что владеющий некоей информацией не станет делиться ею просто так. Посему средний срок активной творческой жизни современного коммерческого писателя исчисляется двумя-тремя годами.

Таковы две основные проблемы современного коммерческого писателя:

1. Как овладеть ремеслом.

2. Как сохранить творческое дарование.

Проблемы эти взаимосвязаны. И они разрешимы.

Но это, как гласит классика, «совсем другая история».

ИНФОРМАЦИЯ

БОЛЬШОЙ ВСЕМИРНЫЙ ИНФОРМАТОРИЙ

ИЮНЬ:

2 июня:80 лет назад родился Хуан Антонио БАРДЕМ МУНЬОС [Juan Antonio BARDEM MUNOS] (р. 1922), испанский режиссер и сценарист, постановщик к/ф «Таинственный остров», «Лорка, смерть поэта».

3 июня:70 лет назад родился Ежи СЕВЕРСКИЙ [Jerzy SIEWIERSKI] (р. 1932), польский писатель,

3 июня:60 лет назад родился Анатолий Владимирович АФАНАСЬЕВ (р. 1942), русский писатель и драматург, автор повести «Те, кто рядом».

3 июня:10 лет назад умер Николай Григорьевич ЛЕСИН (Николай САМВЕЛЯН) (1936-1992), русский писатель, автор сборника «Счастливчик Пенкин».

3 июня:10 лет назад умер Уильям М. ГЕЙНЗ [William M.GAINES] (19??-1992), американский издатель журнала «Мэд» и сборников комиксов.

5 июня:40 лет назад родился Яцек ИНГЛОТ [Jacel INGLOT[ (р. 1962), польский писатель и критик, активный деятель польского фэндома, автор романов «Инквизитор» и «Quietus».

6 июня:80 лет назад родился Ежи БРОШКЕВИЧ [Jerzy BROSZKIEWICZ] (1922-1993), польский писатель, автор повестей и романов «Большая, еще больше и самая большая», «Трое с Десятой Тысячи», «Око Центавра», «Мое лунное невезение», «Мистер Ди», «Доктор Твардовский».

7 июня:100 лет назад умер Джордж Хью ХЕПУЭРТ [George Hughes HEPWORTH] (1833-1902), американский священник, редактор и писатель, автор сборника «Очень странный энергичный человек и другие рассказы».

9 июня:80 лет назад родился Джордж АКСЕЛЬРОД [George AXELROD] (р. 1922), американский писатель и сценарист, автор пьесы «Балует ли успех горного охотника?», сценария к/ф «Маньчжурский кандидат».

9 июня:75 лет назад родился Георгий Александрович БАЛЛ (р. 1927), русский писатель, автор сборников «Солнечные прятки», «Торопун-Карапун и тайны моего детства».

9 июня: 25 лет назад умер Ойген (Эжен) ШЮФТАН [Eugene SCHUFFTAN(1893-1977), немецкий и французский оператор, изобретатель метода съемки с использованием сложной системы зеркал, впервые использованный при съемке к/ф «Метрополис», снял к/ф «Атлантида», «Ужасная камера доктора Фауста», «Улисс» (в советском прокате «Странствия Одиссея»).

10 июня:30 лет назад умер С.П.МИК (Стернер СЕНТ-ПОЛ) [S(terten) (St.Paul) MEEK (Streten ST/PAUL)] (1894-1972), американский полковник и писатель, автор сборника рассказов «В Замбоанге у обезьян нет хвостов» и романов «Барабаны Тапайоса» и «Трояна».

11 июня: 20 лет назад умер Анатолий (Отто) Алексеевич СОЛОНИЦЫН (1934-1982), советский актер, исполнивший роли в к/ф «Андрей Рублев» (Рублев), «Солярис» (Сарториус), «Легенда о Тиле» (Рыбник). «Сталкер» (Писатель).

13 июня:50 лет назад умерла Мария БУЙНО-АРЦТОВА [Maria BUYNO-ARCTOWA] (1877-1952), польская писательница и публицистка, автор романов «Остров мудрецов» и «Зеленый безумец».

14 июня:75 лет назад умер Джером К. ДЖЕРОМ [Jerome K(lapka) JEROME] (1859-1927), английский писатель-юморист, автор многих фантастических рассказов, собранных, в частности, в сборниках «Рассказано после ужина» и «Забавные истории о призраках».

14 июня:70 лет назад родилась Нина Сергеевна ПАВЛОВА (р. 1932), русский литературовед, автор монографии «Фридрих Дюрренматт», работ о творчестве Г.Гессе.

16 июня:40 лет назад умер Георгий Иванович АНТИПОВ (1923-1962). русский писатель и журналист, автор повести «Ортис - десятая планета».

16 июня:10 лет назад умер Лев Николаевич ГУМИЛЁВ (1912-1992), русский историк и географ, сын Н.Гумилёва и А.Ахмановой, создатель учения о человечестве и этносах как биосоциальных категориях, ввел понятие пассионарности - биоэнергетической доминанты этногенеза, автор «зимней сказки» «Волшебные папиросы».

17 июня:120 лет назад умер Владимир Александрович СОЛЛОГУБ (1813-1882), русский писатель и драматург, автор повести «Тарантас. Путевые впечатления» (с утопической заключительной главой «Сон»), «драматической шутки» «Ночь перед свадьбой, или Грузия через 1000 лет».

18 июня:110 лет назад родился Глеб Васильевич ЧАРНОЦКИЙ (Глеб АЛЕКСЕЕВ) (1892-1938), русский писатель, автор романа «Подземная Москва».

18 июня:100 лет назад родился Борис Васильевич БАРНЕТ (1902-1965), советский режиссер, соавтор сценария и сорежиссер (с Ф.А.Оце-пом), исполнитель роли Репортера в к/ф «Мисс Менд».

18 июня:100 лет назад умер Сэмюэл БАТЛЕР (ЦЕЛЛАРИУС) [Samuel BUTLER (CELLARIUS)] (1835-1902), английский писатель, автор романов «Едгин, или За пределом», «Снова в Едгине», «Путь всякой плоти».

18 июня:60 лет назад родился Пол МАККАРТНИ [Paul MACCARTNEY] (р. 1942), английский музыкант, один из четверки «Битлз», участник фильмов «В старом Нью-Мексико», «Помогите!», «Таинственный магический путь», «Желтая субмарина».

19 июня:70 лет назад родился Брайан Н. БОЛЛ (Брайан КИНЗИ-ДЖОУНЗ) [Brian N(eniille) BALL (Brian KINSLEY-JONES)] (р. 1932), английский писатель, составитель антологии «Сказки научной фантастики», автор романа «Солнечный пес», трилогий «Фрагмент времени», «Яма времени», «Ось времени» и «Вероятностный человек», «Вероятностная планета», «Батальоны тьмы» и еще более 20 романов.

19 июня:70 лет назад родился Питер Маркус АДЛАРД (Марк АДЛАРД) [Peter Marcus ADLARD (Mark ADLARD)] (р. 1932), английский писатель, автор трилогии «Тсити» («Интерфейс», «Вольтфейс», «Мультифейс»), романа «Гренландец».

20 июня:75 лет назад родился Вячеслав Михайлович КОТЁНОЧ-КИН (Ф.ЗБАРСКИЙ) (192 7-2000), русский режиссер и художник, постановщик м/ф «Баня», «Лягушка-путешественница», «Странная птица» (с А.Бордо), «Ну, погоди!», «Старая пластинка», автор рисунков к «Марсианскому зелью» К.Булычева.

20 июня:25 лет назад умер Вячеслав Алексеевич НАЗАРОВ (1935-1977), русский писатель, поэт, режиссер-кинодокументалист, автор повестей «Бремя равных», «Силайское яблоко», «Игра для смертных», «Синий дым», «Восстание супров», поэтического сборника «Световод».

21 июня:140 лет назад родился Стефан БАРЩЕВСКИЙ [Stefan BARSZCZEWSKI] (1862-1939 или 1937), польский писатель, журналист, переводчик, путешественник, автор повестей «За восемь дней вокруг света», «Эликсир профессора Бохуша», «Чанду», «Как это могло быть», «Тайна озера Бангвеоло».

21 июня:80 лет назад родился Роберт БЕЙТМАН [Robert (Moyes Carruthhers) BATEMAN](р. 1922), английский писатель, автор романа «Когда белые ушли».

22 июня:475 лет назад умер Никколо МАКИАВЕЛЛИ [Niccolo MACHIAVELLI] (1469-1527), итальянский политический мыслитель, писатель, историк, военный теоретик, автор трактата «Государь», сказки «Бельфагор».

24 июня:160 лет назад родился Амброз БИРС (Дод ГРАЙЛ; Дж. Милтон СЛОУЛАК; Уильям ХЕРМАН) [Ambrose (Gwinnett) BIERCE (Dod GRILLE; William HERMAN; J.Milton SLOLUCK] (1842-1914?), американский писатель и журналист, автор сборников «Рассказы о военных и штатских», «Может ли быть такое?», «Фантастические басни», «Словарь Сатаны», «Словарь циника».

24 июня:90 лет назад родился Сергей Николаевич ФИЛИППОВ (1912-1990), русский актер, исполнитель ролей в к/ф «Кащей Бессмертный», «Золушка» (Капрал), «Двенадцатая ночь», «Снегурочка», «Тень», «Иван Васильевич меняет профессию» (Шведский посол), «Царевич Проша», «Синяя птица», «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил», «Соловей». «Ослиная шкура», «Сказка про влюбленного маляра», «Собачье сердце».

24 июня:40 лет назад умер Анатолий Борисович МАРИЕНГОФ (1897-1962), русский поэт, писатель, драматург, автор поэм «Революционная Троица», «Кондитерская солнц», сценария к/ф «Проданный аппетит» (с Н.Эрдманом).

25 июня:180 лет назад умер Эрнст Теодор Аматей ГОФМАН [Ernst Theodor Amadeus HOFFMANN] (1776-1822), немецкий художник, композитор и писатель, автор сборников «Фантазии в манере Калло», «Ночные повести», «Серапионовы братья», романа «Эликсир Сатаны».

25 июня:20 лет назад умер Анатолий Дмитриевич ГОЛОВНЯ (1900-1982), советский оператор, теоретик кино, педагог, ассистент оператора к/ф «Луч смерти».

26 июня:110 лет назад родилась Перл С. БАК (Джон СЕДЖ; Перл Сиденстрикср Бак УОЛШ) [Pearl S(ydenstricker) BUCK (John SEDGERS; Pearl Sidenstricker Buck WALSH)] (1892-1973), американская писательница, автор романа «Прикажи утру».

26 июня:

28 июня:80 лет назад умер Виктор Владимирович (Велимир) ХЛЕБНИКОВ (1885-1922), русский поэт, прозаик, драматург, один из зачинателей футуризма, автор поэм и драм «Журавль», «Гибель Атлантиды», «Дети Выдры», «Ладомир», сборника «Кол из будущего».

28 июня:70 лет назад родился Александр Александрович ЩЕРБАКОВ (Н.Ф.АЛЕКСАНДРЕЕВ) (1932-1994), русский писатель и переводчик, автор сборников «Сдвиг», «Змий», переводов произведений Р.Киплинга, Л.Кэрролла, Н.Готорна, Г.Мелвилла, Р.Хайнлайна, Ф.Фармера, Д.Симмон-са и др.

28 июня:10 лет назад умер Юрий Степанович САМСОНОВ (1930-1992), русский писатель, автор романа-сказки «Стеклянный корабль», повестей-сказок «Максим в стране приключений», «Мешок снов».

Большой Всемирный Информаторий подготовлен В. И. Борисовым

«АБС-премия»

«АБС-премия» учреждена Петербургским «Центром современной литературы и книги» при содействии Законодательного Собрания города. Премия вручается раз в год — 21 июня, в день, равно отстоящий от дат рождения каждого из братьев Стругацких.

«АБС-премия» учреждена в целях стимулирования творческой и издательской активности в сфере фантастики.

Премия вручается по двум номинациям:

а) За лучшее ХУДОЖЕСТВЕННОЕ произведение.

б) За лучшее КРИТИКО-ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЕ произведение о фантастике или на фантастическую тему.

К рассмотрению принимаются написанные и опубликованные на русском языке произведения независимо от места их издания.

Состав Жюри ежегодно определяется Б. Н. Стругацким. Рекомендации по составу принимаются и рассматриваются им до конца каждого года.

Арбитман Роман (Саратов)

Бабенко Виталий (Москва)

Бережной Сергей (Санкт-Петербург)

Галкина Наталья (Санкт-Петербург)

Геворкян Эдуард (Москва)

Елисеев Никита (Санкт-Петербург)

Житинский Александр (Санкт-Петербург)

Измайлов Андрей (Санкт-Петербург)

Лазарчук Андрей (Санкт-Петербург)

Логинов Святослав (Санкт-Петербург)

Лукин Евгений (Волгоград)

Переслегин Сергей (Санкт-Петербург)

Прашкевич Геннадий (Новосибирск)

Рыбаков Вячеслав (Санкт-Петербург)

Успенский Михаил (Красноярск)

Щеголев Александр (Санкт-Петербург)

Ютанов Николай (Санкт-Петербург)

Примечание.

При этом Б. Н. Стругацкий членом Жюри НЕ ЯВЛЯЕТСЯ.

Б. Н. Стругацкий единолично определяет участников финала по обеим номинациям. Премия присуждается только за ОПУБЛИКОВАННЫЕ произведения.

Символ премии — Семигранная гайка (СГ).

Председатель Оргкомитета:

Дмитрий Каралис, директор Центра современной литературы и книги.

Отвественный секретарь Оргкомитета: Николай Романецкий.

Для контактов:

• Почтовый адрес:

199004, Санкт-Петербург, наб. Макарова, д. 10/1, Центр современной литературы и книги

• Тел/факс: (8-812)-323-18-38 тел.: (8-812)-323-52-95

• Е-mail:[email protected];[email protected]

• www.litcenter.spb.ru

ЛАУРЕАТЫ ПРЕМИИ АБС

1999

Критико-публицистическое произведение:

Всеволод Ревич (Москва, посмертно), книга «Перекресток утопий (судьбы фантастики на фоне судеб страны)» (М.: Институт Востоковедения РАН, 1998)

Художественное произведение:

Евгений Лукин (Волгоград), роман «Зона справедливости» (М: АСТ, 1998, серия «Звездный лабиринт»)

2000

Критико-публицистическое произведение:

Кир Булычев (Москва), эссе «Как стать фантастом» (журнал «Если», №№ 8, К), 11 за 1999 год)

Художественное произведение:

Сергей Синякин (Волгоград), повесть «Монах на краю земли» (журнал «Если», № 7, 1999)

2001

Критико-публицистическое произведение:

Анатолий Бритиков (Санкт-Петербург, посмертно), монография «Отечественная научно-фантастическая литература. Некоторые проблемы истории и теории жанра» (Борей-Арт, СПб, 2000)

Художественное произведение:

Вячеслав Рыбаков (Санкт-Петербург), роман «На чужом пиру» (М.: АСТ: СПб.: Terra Fantastica, 2000, серия «Звездный лабиринт»)

ФИНАЛИСТЫ ПРЕМИИ АБС-2002

В номинации «художественное произведение»:

Д. Быков «Оправдание» — М.: «Вагриус», 2001;

Ван Зайчик Хольм «Дело жадного варвара», «Дело незажежных дервишей», «Дело о полку Игореве» (1-я цзюань цикла «Плохих людей нет» — СПб.: «Азбука», 2001;

Е. Витковский «Земля святого Витта» — Харьков: «Фолио» — М.: АСТ, 2001;

М. и С. Дяченко «Долина Совести» — М.: «ЭКСМО-Пресс», 2001.

В номинации «критика и публицистика»:

К, Еськов «Наш ответ Фукуяме» — М.: АСТ, в сборнике «Фантастика-2001»;

А. Лазарчук, П. Лелик «Голем хочет жить» — СПб.: «Мир INTERNET», №10, 2001;

С. Переслегин «Кто хозяином здесь?..» — М.: АСТ, СПб.: «Terra Fantastica», в книге «Тихоокеанская премьера», 2001

Церемония награждения лауреатов «АБС-премии» состоится 21 июня 2002 года.

Комментарии

1

ПДУ — предельно-допустимый уровень, — прим, автора.

2

Дзен — система взглядов и физических упражнений, ведущих к состоянию озарения (просветления), конечная цель которых — достижение нирваны (информация для тех, кто успел забыть).

3

Язык Вергилия

4

Язык Рабле.

5

Язык Пушкина,

6

«пафос власти» (нем.) Очевидно, цитата из книги Якоба Буркхардта «Культура Италии в эпоху Ренессанса». Здесь и далее — примечания издателя.

7

контекстуально фрагмент не вызывает сомнений, тем не менее, пропущенный через цифровой фильтр, допускает возможность третьего толкования, а именно: не «были бы швы» и не «были бы ж вы», но — «были бы живы». Более того — взятый отдельно, исключает возможность любой другой интерпретации.

8

очевидно, следует читать: «повреждениях».

9

юные бойцы, молодая гвардия (нем.)

10

неточное цитирование первой главы романа А.Фадеева «Молодая гвардия».

11

неточное цитирование второй главы романа А.Фадеева «Молодая гвардия».

12

неточное цитирование тридцать пятой главы романа А.Фадеева «Молодая гвардия». Следует отметить, что ошибка согласования в заключительной части предложения содержится и в процитированном источнике (изд. «Молодая гвардия», 1974, стр. 379).

13

r < 10-5 Па.

14

«Кедр» — позывные Ю. Гагарина во время его полета вокруг Земли (1961).

15

цитата из доклада М.Хайдеггера «Was heißt Denken?» («Что значит мыслить?», 1952).

16

Афоризм принадлежит Юлии Латыниной.

17

Имена выбраны навскидку, главным образом исходя из предпочтений самого автора и без претензии на определение «лучших из мастеров».