Зверь из Хэмпшира

1. Рассказ викария

После того, как я женился и купил практику в Паддингтоне, я стал реже бывать на Бейкер-стрит и почти позабыл деятельную и вольную холостяцкую жизнь, но все же, если выдавалась возможность навестить старого друга Холмса, старался её не упустить — и как-то раз, в один из жарких дней августа 1890-ого года, закончив приём больных, по старой памяти зашел на Бейкер-стрит повидаться с приятелем. Увы, Холмс оказался занят: я застал у него посетителя и, извинившись, повернулся, чтобы уйти, но мой друг меня остановил:

— Не убегайте, Уотсон, ваше присутствие может оказаться полезным. К тому же, помнится мне, вы любите дела с этаким полумистическим уклоном. Это мой друг и коллега, доктор Джон Уотсон, — представил он меня визитеру: начинающему седеть плотному джентльмену лет пятидесяти, облачённому в строгий тёмный сюртук и жилет, с тонким чёрным галстуком, аккуратно завязанным у воротника. Он (джентльмен, а не галстук) поднялся мне навстречу и, слегка склонив голову, протянул ладонь для рукопожатия:

— Томас Эллингтон, викарий прихода Холлоу‑Мид в восточном Хэмпшире. Рад знакомству, доктор.

— Взаимно, — отозвался я.

— Не только викарий, но также учитель в воскресной школе, — заметил Холмс. — Следы мела на манжетах и стертые определённым образом подошвы ваших туфель не дадут соврать: вы имеете привычку ходить по классу, то и дело поворачиваясь на носках, мистер Эллингтон. Но продолжайте, пожалуйста. Значит, вы сказали, все началось пару месяцев назад?

Мистер Эллингтон вздохнул. Он был бледен и производил впечатление человека, чем-то потрясенного и даже испуганного. Видимо, свежие воспоминания о произошедших в Холлоу-Мид событиях доставляли ему мало удовольствия.

— Да, примерно в начале июня. Мой приход невелик, включает всего пару деревень — Холлоу-Мид и Элдридж, расположенных на опушке большого леса Торнвуд. Лес этот обширный и густой, местами, вдали от нахоженных дорог, почти непроходимый — там бывает темновато и неуютно даже в солнечный день, что уж говорить о безлунных летних и осенних ночах. Разумеется, у местных жителей с этим лесом всегда было связано множество легенд, поверий и даже суеверий. Некоторые из них в последнее время начали забываться, но кое-какие то и дело напоминают о себе самым странным образом. Все началось, как я уже сказал, где-то в начале июня... Именно тогда мы впервые услышали этот жуткий вой, доносящийся из леса.

— Вой?

Мне показалось, что достопочтенный мистер Эллингтон вздрогнул.

— Пожалуй, — он помолчал, — я бы даже затруднился назвать это воем. Это был вопль грешной души, терзаемой в аду... Да, в нем действительно было что-то звериное — ярость, сила... И в то же время — что-то ужасно не-звериное, если вы понимаете, о чем я...

Холмс чиркнул спичкой, поджигая трубку.

— Крупных хищников в Торнвуде, конечно, нет, мистер Эллингтон?

— Нет, мистер Холмс. Из более-менее крупных животных там встречаются только кабаны, да и то очень редко. Местный лесничий постарался уверить всех, что это кричала какая-то болотная птица... Только впоследствии он сам признался мне, что просто пытался всех успокоить, а на самом деле никогда прежде не слышал ничего подобного.

— На что он был похож, этот вой? Вы можете его описать?

Викарий помолчал, собираясь с мыслями, задумчиво разглаживая на коленях мягкие перчатки из козьей кожи:

— Это был даже не вой, скорее рев — низкий, утробный... чуть дрожащий, как будто из глотки гигантского зверя вместе с воздухом вырывается злобное рычание, переходящее в клёкот. Он продолжался недолго, меньше минуты, звучал то громче, то тише, и порой в нем слышалось что-то совсем уж невообразимое, отрывисто-лязгающее, как лай гигантского пса... Закончился он яростным животным рыком. Очень пугающий и неприятный звук, надо признать.

Холмс задумчиво попыхивал трубкой.

— Вы сказали, что в начале июня слышали этот странный крик впервые. Значит, впоследствии он повторялся?

— Да. Несколько раз.

— В лунные ночи?

— Чаще всего. Но не только ночью. Иногда по вечерам, когда уже всходила луна.

— Ясно. Продолжайте.

— Потом, в июле, мы начали находить трупы растерзанных овец, отбившихся от стада. Буквально растерзанных — так, что кости были переломаны, а внутренности — вырваны и разбросаны по земле. В начале августа пропала годовалая тёлка — как вы понимаете, её постигла та же участь.

— Трупы были обглоданы?

— Нет, в том-то и дело... Просто растерзаны, словно в какой-то ужасающей звериной ярости. Как будто их убили из чистой жестокости, — Эллингтон поежился, — просто для того, чтобы убить.

— И никто после этих случаев не пытался устроить облаву в лесу?

— Пытались, мистер Холмс. Но, в общем-то, никого, кроме пары обычных лисиц, подстрелить не удалось. Хотя... кое-что непонятное охотники всё же нашли. Странные следы на земле — отдалённо напоминающие медвежьи, но куда больше размером и ни на что толком не похожие, царапины от когтей на стволах деревьев — намного выше человеческого роста, клочья бурой шерсти, запутавшиеся в ветвях кустарников... Всё это пугало и настораживало, и в Холлоу-Мид кто-то вспомнил старую легенду о мистическом Звере, который приходит из леса раз в столетие. Дескать, много лет назад, в стародавние времена, через деревеньку Холлоу-Мид проезжала группа купцов, направлявшихся в Саутгемптон с богатой выручкой, и попросила ночлег. Местные жители пустили купцов переночевать, но, польстившись на их богатство, по общему сговору убили их и присвоили деньги. Это злодеяние навлекло на деревню ужасное проклятие — наутро явилась тварь в образе огромного полузверя-получеловека и растерзала всех жителей, повинных в том преступлении, и членов их семей. И с тех пор через каждые сто лет Зверь возвращается за новой добычей.

— Гм. А какие-нибудь записи о прошлых случаях сохранились?

— К сожалению, нет, мистер Холмс, старый церковный архив сгорел вместе с пристройкой ещё в двадцатых годах. Так что все зиждется на слухах и на том, что́ кому-то «деды рассказывали». Но крики в лесу и убитые овцы — ещё не самое страшное. Сегодня утром было найдено тело молодого Эдварда Торнтона... изувеченное и изуродованное точно так же, как и трупы тех несчастных животных.

Холмс медленно кивнул:

— Попрошу вас с этого момента рассказывать как можно подробнее, мистер Эллингтон.

Викарий поправил галстук.

— Эдвард Торнтон — единственный сын местного землевладельца, майора Торнтона, который живёт в поместье Торнтон-Лодж. О мёртвых не принято говорить плохо, мистер Холмс, но, к большому прискорбию, не могу сказать, что мистер Эдвард был гордостью своего отца. Мать его, к счастью, давно умерла... Мальчик с юных лет ни в чем не знал отказа, поэтому вырос, гм, несколько избалованным и своевольным и образ жизни вёл... праздный. Насколько мне известно, он так и не закончил образование — был изгнан из колледжа за «неподобающее поведение». Бо́льшую часть времени он жил в Лондоне, но иногда приезжал навестить отца и поохотиться в Торнвуде — подозреваю, в те моменты, когда у него заканчивались деньги на кутежи.

— То есть с отцом они были не в слишком хороших отношениях?

— Они иногда ссорились по мелочам, но, насколько мне известно, майор Торнтон души в сыне не чаял и прощал ему все его «шалости». Ему не слишком нравился образ жизни Эдварда — как-никак, тот был единственным наследником Торнтон-Лоджа, — но он надеялся, что со временем мальчик повзрослеет и остепенится.

— Со временем? А сколько мальчику было лет, позвольте спросить?

— Недавно исполнилось тридцать три. Как бы там ни было, для майора Торнтона смерть единственного сына, да ещё такая жестокая, стала страшным ударом.

— Да. Понимаю. Расскажите, пожалуйста, что произошло.

— Сейчас полнолуние, мистер Холмс. Должен сказать, что в последние три недели в деревне стало поспокойнее — больше не было ни жутких криков из леса, ни изуродованных трупов скота, — но вчера вечером мы — все, кто живёт в Холлоу-Мид и фермах поблизости — вновь услышали тот ужасный вой, о котором я вам говорил. Он шёл со стороны озера Шейди, и утром, когда рассвело, несколько мужчин с ближайшей фермы вооружились и отправились взглянуть, не произошло ли ночью на берегу чего примечательного... Они опасались найти очередную растерзанную овцу, но обнаружили тело Эдварда — на тропинке, что ведёт через рощу, расположенную за оградой Торнтон-Лоджа, к беседке на берегу озера. Эдвард порой ходил туда пострелять уток или покататься на лодке — он с детства любил это место.

— Значит, на него напали на этой тропинке? То есть ваш Зверь подошёл совсем близко к жилым домам?

— В том-то и дело, мистер Холмс. Мистер Эдвард был человеком не робкого десятка и, видимо, пытался бороться — трава была вся истоптана, земля на тропинке взрыта. И ещё эти жуткие следы рядом...

— Звериные или человеческие?

Мистер Эллингтон взглянул на нас как-то странно.

— Не человеческие — это точно. Но и никакому известному мне зверю они тоже не принадлежали. Такие большие, чуть удлинённые, с длинными когтями на пальцах... как будто огромный медведь ходил на задних лапах...

— Какие-нибудь другие следы там были?

Мистер Эллингтон виновато покачал головой:

— По правде говоря, я не приглядывался, мистер Холмс. Тело несчастного Эдварда было ужасно изуродовано — внутренности вырваны, горло разорвано, на теле разрывы, опять-таки оставленные словно огромными когтями, и... Простите...

Добрейший викарий слегка позеленел, и я поспешно протянул ему стакан воды. Он сделал пару глотков и слабо улыбнулся:

— Благодарю вас. В общем, я не стал дожидаться полицию, мистер Холмс. Я слышал о тех услугах, которые вы оказываете людям, оказавшимся в положении, подобном нашему, и потому решил немедленно ехать в Лондон, чтобы просить вас разобраться в этом деле. С вокзала Паддингтон в Уинчестер идёт вечерний поезд, и мы могли бы оказаться в Холлоу-Мид завтра утром. Если вы согласны, я немедленно отправлю телеграмму в Торнтон-Лодж, чтобы за нами прислали коляску.

Холмс аккуратно выколотил трубку, протёр её платком, затем сверился с карманными часами на цепочке:

— Что ж, мистер Эллингтон, пожалуй, мы так и сделаем.

— Я поеду с вами, Холмс! — решительно заявил я. — Думаю, в таком деле глаз опытного врача станет отнюдь не лишним.

Холмс лениво махнул рукой.

— Право, Уотсон, мне бы не хотелось вас утруждать. И потом — как же ваши пациенты?

— Попрошу Бладстона, моего коллегу, меня заменить на пару дней и принять моих пациентов. Думаю, он мне не откажет.

Холмс устало улыбнулся:

— Дорогой Уотсон, ваш безотказный коллега и ваши пациенты вас — и меня — скоро возненавидят. Я уже не говорю о вашей милой жене...

— Ничего подобного! — запротестовал я. — Я подменял Бладстона в прошлом месяце, когда он слег с ревматизмом. Теперь его очередь меня выручить. А Мэри всё поймёт... Она знает, как эта часть моей жизни для меня важна.

— Ну что ж, раз так... Значит, решено. — Холмс, по-прежнему улыбаясь, согласно кивнул и бросил на меня признательный взгляд. — Собственно говоря, я в вас и не сомневался, мой друг.

2. У озера

Поезд прибыл в Уинчестер в пять часов утра; тем не менее на вокзале нас уже ждал экипаж, присланный майором Торнтоном. На козлах сидел невысокий худой мужчина лет пятидесяти с гаком, начинающий седеть, немногословный и украдкой позевывающий; он уложил наши дорожные саквояжи в багажное отделение и распахнул перед нами дверцу коляски:

— Пожалуйте, джентльмены.

Уже рассветало. Я успел немного вздремнуть в поезде, и теперь с интересом разглядывал окрестности, представлявшие собой столь милые сердцу любого лондонца картинки мирной сельской глубинки: вдоль дороги тянулись поля, перемежающиеся дубовыми рощицами и вересковыми пустошами; горизонт замыкался грядой поросших лесом живописных холмов, в речных долинах виднелись утопающие в садах деревенские домики, иногда на возвышенностях можно было заметить поднимающуюся над деревьями старинную церковь с колокольней. Казалось совершенно невероятным, что среди этих пасторальных мест: зеленых лугов, разделенных живыми изгородями, аккуратных полей и тихих лесов с их прохладными ручьями и тенистыми полянами, — может скрываться древнее зло — чудовище, словно сошедшее со страниц мрачных старинных рукописей... Невольно вспоминалось другое столь же жуткое и пугающее, исполненное таинственности дело о «Собаке Баскервилей», произошедшее не так уж далеко отсюда, в соседнем Девоншире, и обретшее тем не менее лишенную всякого мистицизма разгадку... Холмс сидел в углу, погруженный то ли в дремоту, то ли в раздумья, и мистер Эллингтон тоже притих, угрюмо глядя в окно; лишь спустя пару часов, когда наше путешествие уже подходило к концу, он встрепенулся и окликнул кучера:

— Остановите возле церкви, Бейтс, будьте добры. В моем доме есть пара свободных комнат, джентльмены, — сказал он нам, — и я бы почел за честь, если бы вы воспользовались моим гостеприимством.

— Благодарю за приглашение, мистер Эллингтон, вы очень любезны, — живо откликнулся Холмс. — Когда мы сможем осмотреть место происшествия?

— Сразу после завтрака, я полагаю. Харпер — это местный констебль — вас проводит.

По лицу Холмса было видно, что он предпочёл бы вовсе пренебречь завтраком и немедленно приступить к делу, но он все же решил не спорить.

— С момента убийства прошло уже больше суток, — сказал он со вздохом, — и наверняка все следы, которые там можно было затоптать, уже затоптаны, так что лишний час промедления роли не сыграет. Что ж, давайте начнём с завтрака.

* * *

Экипаж остановился возле скромной, но ухоженной церкви из серого камня; за её южной стеной, живописно увитой плющом, начиналось небольшое сельское кладбище, такое же тихое и уютное (если мне позволено будет так выразиться о кладбище), как и вся местность вокруг. Пока мистер Эллингтон возился с ключами от своего дома, я невольно наблюдал за кучером, Бейтсом, который тем временем молча и меланхолично отвязывал наши вещи. Это был поистине ярчайший представитель сельской Англии, само воплощение британской основательности и невозмутимости: он не спешил и не суетился, движения его были аккуратными и медленными (если не сказать — медлительными), а на лице под седыми нависшими бровями было написано полнейшее спокойствие, даже безучастие к окружающему. Казалось, он был глух и слеп ко всему, что не касалось его непосредственных обязанностей.

— Старый служака, — тихо заметил я Холмсу, кивнув в сторону кучера. — Вид у него какой-то... отрешённый, заметили?

Холмс, уже вышедший из экипажа, бросил на Бейтса короткий взгляд.

— Отрешённый, Уотсон? Удивительно, знаете ли, было бы ожидать чего-то другого от человека, которому пришлось провести ночь без сна, и которого впереди наверняка ждёт тяжелый трудовой день. Уверен, сегодня ему ещё будет, чем заняться. Посмотрите на его руки.

Я присмотрелся. Руки кучера, несущего в дом наши саквояжи, действительно были руками человека, не привыкшего сидеть без дела — загрубевшие, мозолистые, в небольших ссадинах и царапинах, с чёрными ободками земли, намертво въевшимися под ногти.

— Работал в саду? — предположил я.

— Или чистил канаву, или убирал конюшню, или был занят ещё каким-то грязным, но необходимым делом, — неопределенно отозвался Холмс. — Впрочем, для старого слуги, живущего при поместье, это естественно: он и конюх, и кучер, и плотник, и земледел.

Завтрак в доме викария прошёл быстро и почти безмолвно. Мистер Эллингтон поначалу пытался поддерживать светскую беседу, но явно слишком нервничал и то и дело терял нить разговора, так что вежливый обмен ничего не значащими репликами умер сам собой. Холмс поглощал яичницу с беконом с видом человека, севшего за стол не с целью получить удовольствие от еды, а единственно из намерения запастись энергией для предстоящей работы. И, едва мы покончили с кофе и яблочным пирогом, как в дверь постучали. На пороге стоял плотный, краснолицый, одышливый мужчина в форменном жакете констебля — мистер Уилл Харпер, как он нам незамедлительно отрекомендовался. В его несколько растрепанном облике читались тревога и легкая растерянность, но при виде моего приятеля пухлое простоватое лицо просветлело.

— Мистер Холмс? Слава богу, что вы приехали! Это дело... признаться, выбило нас всех из колеи, сэр. Никогда на моей памяти здесь такого не происходило — убийство, да ещё настолько зверское... Боже мой! Кто бы мог подумать, что мистер Эдвард... настолько плохо закончит. То есть, — смешался он, — я имел в виду, что все это... просто ужасно! Ужасно! Если хотите, я немедленно проведу вас к озеру... к той самой тропинке, где... всё и произошло. Только майор Торнтон просил сначала наведаться к нему...

— Непременно наведаемся, но чуть позже, мистер Харпер, — суховато откликнулся Холмс, уже надевая летнее пальто и натягивая перчатки. — Первым делом осмотрим место преступления, пока там ещё можно что-то разобрать... Уотсон, ваш несессер?

— При мне, — я взял свою медицинскую сумку.

Тропинка, на которой было найдено тело Эдварда Торнтона, начиналась сразу за парком, окружавшим поместье Торнтон-Лодж. Она тянулась к озеру через небольшой лесок (пожалуй, слишком густой, чтобы называть его «рощей») и имела в длину чуть больше полумили. Пока мы проходили по главной улице Холлоу-Мид (я заметил, что над дверьми некоторых домов висели подковы и веточки рябины для «защиты от нечисти») и спускались по тропе к озеру, Холмс поинтересовался у нашего проводника:

— Что вы можете сказать о покойном, мистер Харпер? Вы, кажется, не ожидали, что он настолько плохо закончит? То есть, его насильственная смерть, не будь она настолько ужасной, вас бы не удивила?

— Да как вам сказать, мистер Холмс... — Харпер тяжело вздохнул на ходу. Снял шляпу, вытер платком лысину и водрузил шляпу на место. — Мистер Эдвард, он... не слишком уважал людей. Торнтоны, знаете ли, никогда не бедствовали, и мистер Эдвард с младых ногтей был уверен, что ему всё позволено. И характер у него… ну, был соответствующий. Горячий, своенравный, упрямый... такому уж если что в голову взбредет — не переубедишь. Подшутить любил над людьми, и не сказать, что по-доброму... Над селянами покуражиться, нагрубить, в драку ввязаться, из ружья палить на главной улице или спустить собак на случайного прохожего — это для него так, за забаву почиталось. Бывало, явится под хмельком в местный паб и давай там завсегдатаев задирать... Он это называл «погонять овец». Ни одной юбки не пропускал... Фермер Уишем ему как-то по этому поводу замечание сделал, так на следующий день у Уишема сарай сгорел...

— Неужели молодой Торнтон поджег? Это было доказано?

Харпер засопел.

— А чего тут доказывать, он сам при свидетелях признался... Майору Торнтону пришлось выплатить Уишему стоимость сарая и ещё чуть лишкý сверху накинуть, чтоб делу ход не давать...

— Значит, у Эдварда были враги?

— Да ну, какие враги, мистер Холмс! Его недолюбливали, конечно, но вряд ли до такой степени, чтобы смерти желать. Тем более он в последнее время больше в Уинчестере или даже в Лондоне жил, здесь появлялся, когда уж совсем с деньгами туго становилось. Хотя, должен признать, многие вздыхали с облегчением, когда он уезжал... Да и на похоронах вряд ли много народу будет — разве только старый майор да молодой Лэнгдом.

— Лэнгдом? Кто это?

— Чарльз, сын Лэнгдомов из соседнего поместья, что в Элдридже. Он, конечно, нравом поспокойнее, чем мистер Эдвард, но под влиянием Эдварда тоже мог начать... чудить. Он в Торнтон-Лодже частенько гостил, когда Эдвард отца навещал, и вчера, как узнал о произошедшем, сразу приехал, наверняка там его и увидите... Вот, это здесь, мистер Холмс.

Озеро было уже недалеко — за стволами деревьев мелькала голубая гладь воды. Но почти перед выходом на берег ветви обступающих тропинку деревьев смыкались плотнее, образуя мрачный полог, сквозь который скупо пробивался разрозненный, дробящийся на множество отдельных лучей солнечный свет. Воздух был влажен и пах сырой землей, прелой листвой и чем-то ещё — едва уловимым, металлическим запахом крови, который не выветрился за двое суток. Кое-где на земле виднелись тёмные пятна — одно, самое большое, чернело на краю тропы, и несколько других, поменьше — рядом, на примятой траве.

К некоторому нашему удивлению, эта часть тропинки была выделена и отмечена: огорожена палками и натянутыми меж ними веревками. Харпер пояснил:

— Как только мистер Эллингтон отправился в Лондон просить вашей помощи, мистер Холмс, я всё огородил, чтобы зеваки тут не шатались и не затоптали следы. Но сами понимаете, вчера утром тут весь народ толпился... И доктор наш, мистер Фиппс, осматривал тело на месте, прежде чем унести.

— Что ж, было весьма предусмотрительно с вашей стороны попытаться сохранить хоть что-то, мистер Харпер, — уныло сказал Холмс. — Ладно, посмотрим...

Он опустился на корточки на краю тропы, где трава была примята в широкое, бесформенное пятно, в центре которого земля была чуть темнее, вынул из кармана лупу и, протерев её платком, начал методичный осмотр тропинки и её обочин, двигаясь от центра к периметру, словно по невидимой спирали. Движения его стали резкими и точными, взгляд — внимательным, сосредоточенным; брови сошлись на переносице, обозначив на лбу глубокую вертикальную складку.

— Борьба была короткой, но яростной, — заговорил он будто бы про себя, но всё же достаточно громко, чтобы мы слышали. — Смотрите, Уотсон, самые заметные повреждения растительности — здесь: жертва упала навзничь или была опрокинута. Рядом большое пятно крови... И ещё одно, поменьше, в трёх футах. А вот тут, в двух шагах… отпечаток каблука, глубокий, корни травы выдернуты: мистер Эдвард отшатнулся или попытался увернуться.

Я присоединился к осмотру, пытаясь по скупым комментариям Холмса и моим собственным наблюдениям представить, как всё происходило. Картина, складывающаяся из обрывков рассказа викария и того, что я видел сейчас, вырисовывалась ужасная. Воображение моё невольно разыгралось: перед моим мысленным взором вставал вечерний лес, залитый сумерками, и жуткая звероподобная тварь, с рычанием бросающаяся из кустов на ничего не подозревающую жертву. Как ни храбр и ни силен был молодой Торнтон, в этой яростной схватке у него явно не было шансов... Я заметил темные брызги на нижней стороне листьев папоротника, пятна и потеки крови на коре ближайшего дерева, засохшую черную пену у корней — и кошмарная сцена вставала передо мной как живая...

— А вот и следы, о которых говорил Эллингтон, — заметил Холмс. — Действительно, любопытно.

Сейчас, спустя сутки после происшествия, следы уже не были видны так отчетливо, как накануне, но всё же на земле можно было разглядеть контуры звериной лапы. Но какой лапы! Она была огромной — дюймов девяти длиной — и широкой, с неестественно длинными «пальцами», оканчивающимися глубокими вмятинами от «когтей». Холмс приложил к одному из отпечатков латунную рулетку, потом свою собственную руку для сравнения. Его брови поползли вверх.

— Любопытно, — повторил он. — Ширина… Глубина… Уотсон, взгляните. Нагрузка на грунт неравномерная. Кончики «пальцев» вдавлены сильнее, словно весь вес приходился на них, ни одно четвероногое так не ходит. Слепки не делали? — спросил он у Харпера.

Тот виновато покачал головой:

— Нет, мистер Холмс.

— Где нибудь ещё подобные следы были?

Констебль указал в сторону от тропы, под сень огромного старого бука.

— Следов нет. Но вон там, под деревом, за кустами, трава примята.

Стараясь аккуратно ступать по травянистой кромке, чтобы не оставлять собственных следов, Холмс подошёл к дереву и присел на корточки, разглядывая почву под ним:

— Действительно, на траве и на слое прошлогодней листвы следов не сохранилось. Но, — он чуть отгреб с сторону сухие листья рукой в перчатке, — посмотрите вот на эти выемки в земле. На что они похожи?

— На следы от когтей? — предположил я. — Выходит, наш Зверь некоторое время сидел в засаде, прежде чем набросился на Торнтона?

— Получается, так. Здесь он прятался, поджидая, не пойдет ли кто мимо. Потом он выскочил из-за дерева и напал на Торнтона, а, закончив свое чёрное дело, пробежал несколько шагов по тропе и вновь свернул под деревья, в лес, где его след затерялся в траве.

Харпер нервно покрутил пальцами медную бляху на жакете:

— Зловещая картина...

— Вы верите в существование Зверя, мистер Харпер? — отрывисто спросил Холмс.

— Ну... тут ведь как посмотреть, мистер Холмс. — Харпер, виновато кряхтя, почесал затылок. — Днем, когда солнце светит и птички этак беспечно поют, пожалуй что и не верю... А как выйдешь ночью на крыльцо, да услышишь этот дикий вой в лесу, так сразу верить начинаешь с удвоенной силой.

— На что он похож, этот вой, как по-вашему?

— На что похож? — Харпер помолчал, собираясь с мыслями. — Да сразу и не ответишь... Гулкий такой рев, утробный... На завывание ветра в водосточной трубе, забитой всяким хламом, вот на что он похож, пожалуй, только усиленное во сто крат. Аж дрожь берет, до того жутко делается. — Он посмотрел на моего друга: — А вы, значит, не верите в то, что Зверь существует?

— Пока что я верю в то, что он ходит на задних лапах, имеет, судя по длине шага, рост не менее шести футов и оставляет за собой клочья бурой шерсти. — По-прежнему не выпуская из рук лупу, Холмс внимательно осмотрел ствол бука и снял пинцетом с шершавой коры несколько темно-коричневых, светлеющих к кончикам волосков. — Найденные на высоте, — он измерил расстояние рулеткой, — трех футов и четырёх дюймов от земли. Однако, наш Зверь исключительно любит разбрасываться шерстью.

— Линяет? — предположил я.

— Очень смешно, Уотсон. А вы что скажете, мистер Харпер?

Мне показалось, что доблестный констебль слегка побледнел:

— Шерсть похожа на... Да ни на что не похожа! Она не лисья и не барсучья определенно. А медведей у нас, слава богу, не водится, тем более с такой странной шерстью.

— Зверь стоял, прижимаясь боком к стволу дерева — отнюдь не характерная поза для четвероногого хищника, но для мистического Зверя — почему бы и нет? В конце концов, нам не слишком много известно о повадках этих ночных созданий... Ладно, посмотрим, что́ ещё у нас есть.

Холмс вернулся к тропе и принялся изучать лесную подстилку по другую её сторону. Коротко присвистнул, поднимая что-то из травы.

— Гм. А это ещё что?

Мы поспешили к нему. Он держал на ладони и внимательно разглядывал полузатоптанную веточку шиповника с помятыми и уныло поникшими розовыми лепестками.

— Просто ветка шиповника, — сказал Харпер. — Его полным-полно здесь в лесу.

— В лесу — может, и полно, — сказал Холмс. — Но конкретно в радиусе двадцати ближайших ярдов шиповник, насколько я вижу, не растёт. А слом свежий, не старше суток.

— Ну, наверно, ветка сломалась и зацепилась у кого-нибудь за одежду. Или её принёс кто-нибудь из местных зевак. Тут вчера только ленивый паралитик не ходил. По вашему, она имеет какое-то отношение к убийству?

— Может, и не имеет, — заметил Холмс, но тем не менее достал из кармана чистый бумажный пакет и положил найденную веточку туда. Потом поднялся, прошёл ещё несколько ярдов вдоль тропы и скрылся за кустами, которые густо росли почти у обочины. Наклонился, что-то разглядывая на земле.

Я подошёл к нему. Оказалось, он, опустившись на одно колено, разглядывал небольшую полукруглую ямку в земле, оставленную за кустами.

— Что это, Холмс?

— Вот что. — Холмс поднялся с колена на ноги — и на земле осталась точно такая же полукруглая ямка.

— Что это значит? — изумился Харпер. — Кто-то тут... прятался, что ли? В кустах? Стоя на одном колене?

— Да. А знаете, почему? Потому что, если отвести рукой вот эту ветку, становится отлично видно тропу и то, что на ней происходит.

— Выходит, у нас есть свидетель убийства?

Холмс задумчиво отряхивал с брюк комочки земли:

— У нас нет стопроцентной уверенности в том, что это произошло именно во время убийства, а не раньше и не позже. Можно утверждать лишь то, что в некий момент времени в течение последних двух-трех дней кто-то был тут, за кустами, и наблюдал за тропой.

— Это ещё более усложняет дело!

— Вы думаете?.. Ладно, я полагаю, с осмотром мы закончили, пора нанести визит в Торнтон-Лодж. — Он огляделся и кивком указал на темнеющий поодаль, за рощей, силуэт какого-то большого строения. — Это ведь его трубы виднеются там над деревьями, верно?..

3. Торнтон-Лодж

Мы выбрались из чащи на солнечный луг, и перед нами открылся вид на Торнтон-Лодж — солидный, но не слишком помпезный каменный дом в георгианском стиле, утопающий в зелени парка. Воздух здесь был чист и спокоен, на траве переплеталось кружево света и тени, в ветвях деревьев беспечно заливались трелями птицы, но сама усадьба была тиха и безмолвна — печальная, устранившаяся от суеты, замершая под гнетом траура.

Нас провели в просторный, несколько мрачноватый кабинет, где в камине, несмотря на летнюю погоду, тлели угли. Майор Торнтон поднялся нам навстречу; это был высокий сухощавый мужчина лет шестидесяти, с нездоровой желтоватого цвета кожей, свидетельствующей о проблемах с печенью, усталыми глазами под набрякшими веками, жесткими седыми усами и впалыми щеками. Горе выжгло из его и без того блеклого лица последние краски, а две глубокие морщины по сторонам плотно сжатого рта разреза́ли этот скорбный лик глубоко и остро, как трещины разрезают сухую землю.

— Мистер Холмс, доктор Уотсон. — Он приветствовал нас сдержанным рукопожатием. Голос его звучал тихо и отрывисто; он говорил скупыми, рублеными фразами, точно отдавал приказы или рапортовал об их выполнении. — Благодарю, что согласились помочь, джентльмены. Томас... мистер Эллингтон написал мне, что вы быстрее всех сумеете докопаться до правды, и я не мог не ухватиться за эту возможность.

— Мы сделаем всё, что в наших силах, майор, — искренне сказал Холмс, опускаясь в предложенное кресло. Кабинет был обставлен тяжелой, но изящной мебелью красного дерева, придающей интерьеру строгую элегантность, с полок высоких шкафов поблескивали корешки книг и изысканные безделки ворчестерского фарфора, с декоративного щита над камином на нас печально смотрела голова крупного оленя. — Но я прошу вас быть с нами предельно откровенным.

Майор присел в кресло возле массивного письменного стола и согласно прикрыл глаза:

— Спрашивайте, мистер Холмс.

— Расскажите нам о вашем сыне. О его характере, привычках... о его последних днях. Может быть, вы заметили что-нибудь странное в его поведении?

Майор со вздохом отвернулся к окну, за которым не происходило ровным счетом ничего интересного. Видимо, воспоминания давались Торнтону-старшему непросто.

— Нет, ничего такого... всё было, как обычно. — Он чуть помедлил, прежде чем продолжать: то ли пытаясь справиться с чувствами, то ли с трудом подбирая слова. — Эдвард всегда был... немного легкомысленным, если вы понимаете, о чем я. Последние годы он жил в Лондоне, приезжал сюда лишь на неделю-другую, если... оставался на мели. Сейчас он опять кому-то задолжал кругленькую сумму, проиграл на бегах. Он клялся и божился, что возьмётся за ум, что бросит тотализатор, что просит денег в последний раз... ну, как и всегда, впрочем. Мы немного поспорили, но я всё же дал ему чек. Вы скажете, что это было глупо и безрассудно, и будете правы, мистер Холмс, но я — старый и сентиментальный человек, а Эдвард — мой единственный сын... Был.

Он умолк. Ему явно требовалась пауза, чтобы собраться с силами.

— В тот... последний вечер тоже не случилось ничего необычного? — помолчав, спросил Холмс. — Такого, что могло бы обратить на себя ваше внимание?

Торнтон развёл руками.

— Абсолютно ничего. Эдвард ужинал дома, смеялся, шутил, был в хорошем настроении. Потом сказал, что пойдет прогуляться к озеру — подышать воздухом перед сном. И... — Он запнулся. — В общем, больше я его живым не видел.

— Он пошёл на озеро один? — спросил Холмс. — Ничего не опасаясь?

— Чего он должен был опасаться, по-вашему?

— Ну хотя бы... Зверя.

Старик невесело усмехнулся:

— Мой сын был не робкого десятка и не слишком верил в старые легенды, мистер Холмс, даже посмеивался над ними... Говорил, что, если встретит Зверя в лесу, то прищемит ему хвост. К тому же в последние три недели никаких происшествий в окрестностях не случалось, даже, гм, звуков из леса не было слышно. Люди начали думать, что всё закончилось.

— Днём никто не приходил к Эдварду? Не было ли у него назначенной встречи?

Майор, чуть помедлив, покачал головой.

— Не знаю. Вряд ли. Он никого не ждал.

— А как насчет его друга, молодого Лэнгдома? — вставил я.

Майор взглянул на меня с удивлением.

— Чарльз? Он был здесь пару дней назад, они вместе обедали. Но в день происшествия он находился дома, в Элдридже. Его всё это по-настоящему потрясло, что, впрочем, неудивительно, они с Эдвардом вместе росли и были дружны с детства. То, что случилось... выбило его из колеи, как и всех нас.

— Понимаю, — сдержанно произнёс Холмс. — Значит, в основном Эдвард жил в Лондоне, насколько я уяснил. Как часто он приезжал в Торнтон-Лодж?

Майор пожал плечами:

— По-разному. Иногда — пару раз в год, иногда — чаще, в зависимости от, гм, финансовых дел. В последний раз он был здесь в конце апреля.

— Ещё до того, как всё началось?

— Что?.. А, вы про Зверя. Да, ещё до этого. Сказал, что в следующий раз приедет в августе.

— Кто об этом знал?

— Да все. Никакой тайны в этом не было. Эдвард частенько приезжал сюда в августе, чтобы порыбачить, поохотиться, пострелять уток... Они с Чарльзом были заядлыми охотниками.

Холмс кивнул, задумчиво разглядывая витиеватую резьбу на ручке кресла.

— В доме много прислуги, мистер Торнтон?

— Экономка, она же кухарка, горничная и сторож, который также присматривает за конюшней и парком. Вы хотите поговорить с ними?

— Да, по возможности. И... Майор, я должен задать вам неприятный вопрос. Ваш сын, судя по всему, имел репутацию человека… резкого. У него были враги? Кто-то, кто мог бы желать ему зла?

Торнтон-старший прерывисто втянул воздух сквозь зубы. Взгляд его был мрачен.

— Враги? Не буду скрывать, мистер Холмс, Эдвард часто вёл себя, как неразумный мальчишка: был не сдержан на язык, мог нагрубить, иногда затеять драку, иногда просто подурачиться. Но... нет. Очень... очень трудно допустить мысль, что это... там, на тропе... сделал человек. Хотя, конечно, быть в чем-то уверенным я сейчас никак не могу.

— Ваш сын не верил в легенду о Звере, — заметил Холмс. — А вы — верите? — спросил он прямо.

Майор Торнтон долго не отвечал. Сидел, опустив голову, глядя на свои руки, бессильно лежавшие на столе. Медленно сцепил пальцы в «замок» и покрутил одним большим пальцем вокруг другого.

— Я не слишком большой любитель древних сказок, — наконец произнес он сдавленно, — но... я вынужден верить своим глазам... и ушам, мистер Холмс. В лесу что-то есть... что-то странное, необычное, такое, чему нет объяснения. А то, что осталось от моего сына… этого не могло сделать ни одно животное из тех, что водятся в здешних лесах. Ни одно. Некоторые раны… — он содрогнулся и, судорожно вздохнув, замолчал, вновь отвернувшись к окну.

Некоторое время мы тоже молчали. Пела в парке какая-то птица, мычала в отдалении корова, тикали ходики на стене — мерно, негромко, точно уважая стоявшую в комнате тишину...

— Я прошу разрешения осмотреть комнату вашего сына, — вполголоса, очень мягко произнес Холмс. — А также... его тело, если возможно. Это очень помогло бы нам в расследовании, и я прошу вас отнестись к моей просьбе с пониманием.

Майор Торнтон, печально улыбнувшись, потер ладонью лоб.

— Я ждал этого вопроса, мистер Холмс, и потому просил пока оставить тело моего сына... без изменений, так, как его нашли. Оно в часовне при кладбище... Делайте, что считаете нужным, только… ради бога, найдите ответ. Любой. Я хочу, чтобы этот кошмар наконец закончился.

— Мы сделаем все возможное, сэр, — кратко повторил Холмс. — Благодарю вас.

* * *

Чарльз Лэнгдом оказался молодым человеком лет тридцати, бледным и взволнованным, с покрасневшими глазами, взлохмаченными волосами и круглым растерянным лицом. Он встретил нас на верхней площадке лестницы, которая вела из холла к спальням хозяев на втором этаже, и, узнав, кто мы и откуда, порывисто схватил Холмса за руку.

— Найдите того, кто это сделал, мистер Холмс! Я знаю Эдварда с детства, и... черт возьми, это невозможно! Невозможно, что он мог вот так умереть! Он никогда не верил в эти дурацкие легенды насчёт Зверя, и... вот. Это какой-то абсурд!

— А вы — верили, мистер Лэнгдом? — быстро спросил Холмс. — В эти дурацкие легенды?

Лэнгдом сглотнул. Глаза его лихорадочно блестели, он переводил взгляд с меня на Холмса и обратно, точно пытаясь решить для себя какую-то сложную головоломку. Его пальцы, всё ещё сжимавшие рукав Холмса, слегка дрожали.

— Я уже не знаю, во что верить, мистер Холмс. Эдварду легко было над нами смеяться — он никогда не слышал этого дикого воя в лесу и не видел растерзанных овец. Он говорил, что это наверняка кричит какая-то экзотическая птица или зверь, сбежавший из зверинца в Уинчестере, а мы тут мечемся и блеем от страха, как козы в загоне...

— А как он объяснял изуродованные трупы животных?

— Одичавшие псы... Или какой-нибудь взбесившийся кабан, пришедший из леса... А я уже не знаю, что и думать. Иногда мне начинает казаться, что этот проклятый Зверь — реален. А иногда — что подозревать какое-то мифическое чудовище просто нелепо... Но я просто не могу поверить, что это конец! — добавил он с отчаянием. — Что Эдвард... что его больше нет! Это не укладывается у меня в голове!

Холмс внимательно всмотрелся в его лицо:

— Вы кого-нибудь подозреваете, мистер Лэнгдом?

— Я? — Лэнгдом осекся. — Нет, никого конкретного, но... Не предлагаете же вы и в самом деле верить в древние сказки?

— Мистер Лэнгдом, когда вы виделись с вашим другом в последний раз?

Спокойный и серьезный вопрос Холмса, кажется, слегка привел нашего визави в чувство и заставил его унять излишнее волнение. Он нахмурился:

— Пару дней назад... В среду. Мы обедали вместе.

— О чём вы говорили? Он был чем-то встревожен? Может быть, рассказывал вам о каких-нибудь, гм, затруднениях и неурядицах в Лондоне?

— У кого в этом мире не бывает затруднений и неурядиц, мистер Холмс? — Лэнгдом горько и многозначительно усмехнулся. Длинными нервными пальцами поправил и без того измятые манжеты. — Мы немного выпили... Да, Эдвард частенько попадал в неприятности, проигрывался в прах и впутывался в долги, но всегда рассчитывался сполна и, насколько я знаю, не имел явных врагов.

— Вам известны имена его кредиторов?

— Он не слишком любил об этом распространяться. Приезжал сюда, чтобы отдохнуть и «выпустить пар», как он говорил. А все затруднения и неурядицы предпочитал оставлять за спиной, в больших городах.

— Вы говорили, что у Эдварда были долги… А у вас самих, мистер Лэнгдом, не имелось с ним финансовых разногласий?

— У меня? О чем вы? — Лэнгдом как будто опешил; резко вздохнул и выпрямился, точно получив удар кулаком в лицо. Голос его задрожал от негодования: — Мы… если и занимали друг другу в долг, то всегда расплачивались по‑дружески и при первой возможности. Ни я, ни он никогда не оставались в обиде, клянусь вам!

Взгляд Холмса стал ещё более внимательным:

— Где вы находились в момент убийства?

— У себя дома, в Элдридже.

— Кто может это подтвердить?

Лэнгдом на мгновение растерялся:

— Да все... Родители, прислуга... Мы весь вечер играли с отцом в бильярд.

— Что ж, понятно. Благодарю вас, мистер Лэнгдом.

— Рад был оказаться полезным, — пробормотал Лэнгдом и, облизывая губы, отступил, чтобы освободить дорогу. Вновь рассеянно поправил манжеты...

— Сюда, мистер Холмс. — Сопровождающий нас майор Торнтон ключом на цепочке отпер дверь в конце коридора.

Комната Эдварда Торнтона оказалась именно такой, каким и должен быть будуар молодого повесы — беспорядочной, полной дорогих безделушек, с разбросанной в креслах одеждой и стойким, впитавшимся во все вокруг запахом крепкого табака и не менее крепкого одеколона. Чарльз Лэнгдом и майор Торнтон остановились в дверях: то ли не хотели мешать Холмсу, то ли не могли заставить себя переступить порог.

— Горничная делает уборку два раза в неделю, — кратко пояснил майор. — Но после того, как... всё случилось, я закрыл комнату и просил ничего здесь не трогать. Хочу сохранить все так, словно он только что был здесь и просто... вышел.

— Это очень хорошо, мистер Торнтон. — Холмс извлек из кармана лупу. Осмотр комнаты занял минут двадцать: мой друг уделил внимание подоконникам и дверцам шкафов, внимательно просмотрел бумаги, лежавшие в ящиках стола, изучил пепельницу и стоявший на подставке письменный прибор, заглянул в корзину для бумаг. Проверил одежду Торнтона, достал из кармана домашнего халата пару скомканных бумажных листков, расправил их на столе, прочёл и показал один из них нам:

— Что вы скажете на это, мистер Лэнгдом?

Записка была написана печатными буквами черным карандашом на вырванном из блокнота желтоватом листе:

«Приходи вечером в беседку на озере. Надо поговорить. Чарльз».

Майор побледнел ещё больше, если только это было возможно:

— Чарльз! Что это значит? Так это ты вызвал Эдварда на озеро?

Лэнгдом отшатнулся, потрясенный.

— Я? Боже упаси, конечно, нет! Я не писал никаких записок! Клянусь вам, мистер Торнтон! Мистер Холмс!

— Записка написана печатными буквами именно для того, чтобы нельзя было идентифицировать почерк, — заметил Холмс, — но по одному этому факту утверждать, что она была написана не вами, мистер Лэнгдом, нельзя. Как, впрочем, и утверждать, что она была написана вами... Но теперь, по крайней мере, понятно, почему Эдвард в тот вечер пошёл на озеро. Кто-то вызвал его туда именно в то время, когда там оказался наш загадочный Зверь. Если это и совпадение, то довольно странное. — Он внимательно осмотрел записку, потер её пальцами, изучил с обеих сторон. — Бумага самая обычная, вырванная из дешёвого блокнота, как обычен и простой грифельный карандаш. Но кто передал записку Эдварду?

— Видимо, Роза, горничная.

— Позовите её сюда, будьте добры.

Роза Вейчер оказалась полноватой флегматичной особой лет сорока в коричневом домотканом платье, холщовом фартуке и старомодном чепце с узкими рюшами. Она не стала отпираться:

— Да, я передала мистеру Эдварду эту записку вместе с вечерней почтой. Она лежала в почтовом ящике. Наверно, её какой-нибудь мальчик из Элдриджа принёс, я так подумала.

— И вас это не удивило?

— Нет. Такое частенько бывало.

— Да, это правда, — подтвердил Чарльз. — Я иногда посылал Эдварду записки, как и он — мне. Тут всего чуть больше мили, если бежать через поля, а деревенские мальчишки не упускают возможности подзаработать несколько пенсов.

— То есть, получается, бросить записку в почтовый ящик мог кто угодно?

— Ну да. Выходит, так, — согласилась миссис Вейчер. — А у мистера Чарльза частенько бывали какие-то дела к мистеру Эдварду... и наоборот. Правда ведь, мистер Лэнгдом?

Лэнгдом сделал вид, будто не расслышал.

* * *

— И что вы скажете, Холмс? — спросил я, когда, покинув Торнтон-Лодж, мы шли через парк к выходу. День перевалил за середину; тени от деревьев уже начали удлиняться и кое-где лежали перед нами на дорожке темными полосами. Парк Торнтон-Лоджа был невелик, но ухожен; перед парадным крыльцом красовался большой цветник, вдоль центральной аллеи тянулись аккуратно подстриженные живые изгороди, по бокам раскинулись зелёные и мягкие, как домашние коврики, травяные лужайки. Чуть поодаль я заметил Бейтса, который, стоя на стремянке, подвязывал проволокой длинные лозы винограда, ласково оплетающего декоративную решетку.

Холмс задумчиво подбрасывал мыском ботинка камешек гравия.

— Пока понятно одно — мы выяснили, что желающих убить Эдварда Торнтона было довольно много, начиная от местных фермеров, которым могли надоесть его постоянные бесчинства, и заканчивая некими неизвестными нам, но вполне возможными врагами, которых он нажил себе в Лондоне.

— Мне кажется довольно сомнительным, что Эдварда могли убить за сгоревший сарай. В таком случае можно подозревать и отца, которого вконец довело расточительство сына — они же ссорились, вы помните. Или Лэнгдома — мало ли, какие у них на самом деле были отношения... Может, он должен был Эдварду денег... Мне показалось, он чего-то не договаривает и вообще не особенно стремится к полнейшей откровенности.

— Вы правы. Лэнгдом начинает как-то чересчур нервничать, когда разговор заходит о финансах. Но, по крайней мере, долговых расписок Лэнгдома я в документах Эдварда не обнаружил. Хотя, конечно, это не говорит о том, что их и вовсе не было.

— Может, Лэнгдом успел их уничтожить?

— Комната Эдварда после его смерти была заперта. Конечно, Лэнгдом мог под каким-нибудь предлогом выпросить у майора ключ... Но почему он тогда оставил главную улику против себя — записку с просьбой о встрече?

— Он мог её просто не найти. Или полагал, что Эдвард её сжег.

— Как бы там ни было, подозревать можно всех, Уотсон, пока у нас нет достаточно веских причин этого не делать. Но вы правы — если мы определим мотив, то, скорее всего, найдём и преступника. Это определенно должен быть кто-то из местных — тот, кто хорошо знал привычки и распорядок дня Торнтонов. Возможно, придётся наведаться в Элдридж, поспрашивать там насчет мальчишки, который принёс записку, и...

Он не договорил. Низкий, жуткий звук вдруг разорвал мирную летнюю тишину — долгий, заунывный вой, донесшийся из леса. Он начался на низкой гудящей ноте, потом поднялся до пронзительных высот, потом вновь упал и закончился хриплым, булькающим рычанием, звучащим так пугающе и зловеще, что меня с головы до ног пробрал липкий ознобец. Мы с Холмсом невольно вздрогнули и остановились; даже моему другу, казалось, стало не по себе, я же без лишнего стыда скажу, что вой действительно произвёл на меня гнетущее, пугающее впечатление, и на какое-то мгновение я застыл от поистине дикого, инстинктивного ужаса — так, должно быть, застывал первобытный человек в своей пещере, заслышав в зарослях рык саблезубого тигра... Даже обычно невозмутимый Бейтс бросил своё занятие и замер, повернув голову в сторону гаснущего в отдалении звука.

— Боже, Холмс! — пробормотал я. — Слышали?

Холмс обратил ко мне бледное лицо:

— Да уж, впечатляет. Вот видите, Уотсон, существует в мире и нечто более ужасное, чем моя игра на скрипке...

— Вы ещё шýтите! — Этот мерзкий вой до сих пор стоял у меня в ушах.

— Отнюдь. Я серьёзен, как никогда. Кажется, наш таинственный Зверь намекает, чтобы мы про него не забывали. Что ж... возьмём это на заметку, мой друг.

* * *

Часовня, о которой говорил майор Торнтон, была небольшим скромным строением из того же серого, местами поросшего лишайником камня, что и сама церковь. Она стояла чуть в стороне от главного здания, на краю кладбища, почти скрытая ветвями разросшегося тиса; узкие стрельчатые окна с матовыми стеклами пропускали внутрь дневной свет скупо и неохотно, как незваного гостя. Под низкими мрачными сводами было сыро и холодно, тяжелый неподвижный воздух пах каменной пылью и воском оплывших свечей, и этот застоявшийся запах замшелой старины странно смешивался с резкими миазмами спирта и карболовой кислоты, использованной для дезинфекции.

Тело Эдварда Торнтона лежало на простых деревянных козлах, накрытое холстиной. Холмс аккуратно снял полотно и сложил его на ближайшую деревянную лавку.

Зрелище, представшее нашим глазам, и вправду было ужасным.

Эдвард Торнтон был одет в простую, но прочную и добротную одежду — грубые шерстяные брюки, крепкие сапоги, рубашку и жилетку из твида, теперь пропитанные запекшейся кровью и грязью и покрытые зеленоватыми травяными пятнами. Всё было в беспорядке, разорвано и скомкано, как после жестокой борьбы. Лицо, оставшееся почти невредимым, приобрело бледно-восковой цвет, вокруг глаз и в углах рта пролегли синие тени, в остановившихся глазах застыло выражение даже не страха — скорее яростного удивления, как у человека, застигнутого смертью врасплох. Посмертное окоченение уже сошло, тело обмякло, но августовская жара и почти двое суток, прошедших с момента убийства, делали своё дело: от трупа тянуло сладковатым, тяжелым запахом, смешанным с запахом крови и сырой земли.

Горло Торнтона, распоротое, зияло жуткой кровавой дырой; обширный рваный разрыв тянулся от левой ушной мочки почти до ключицы, и края раны были неровными, взрытыми, размочаленными. Хрящи трахеи были не перерезаны, а раздроблены и вырваны с поистине чудовищной силой, точно убийца орудовал мотыгой, топором или... мощной лапой с острейшими когтями. Рубашка и жилет на груди висели клочьями, будто сорванные той же гигантской лапой, под ними виднелись несколько глубоких, параллельных разрывов, обнажающих ребра. Грудная клетка оказалась проломлена, ребра — частично выворочены, как крышка сундука, внутренности вырваны и отброшены, однако сердце и лёгкие, хотя и повреждённые, остались на месте. На кулаках и предплечьях виднелись свежие ссадины и синяки — свидетельство того, что Эдвард, даже теряя сознание, пытался бороться за свою жизнь; на теле было ещё множество отметин — глубоких рваных ран и борозд на спине и плечах, нанесенных опять-таки словно длинными когтями. Причём у некоторых из этих повреждений отсутствовали видимые следы кровоизлияний, что могло свидетельствовать о том, что раны были нанесены уже после смерти. Холмс, вооружившись лупой, внимательно осмотрел пальцы и ладони покойного и пинцетом извлек из-под ногтей на правой руке несколько бурых волосков.

— Что это? — по спине моей пополз неприятный холодок. — Опять... шерсть?

— Она самая. Но обратите внимание — сердце и лёгкие остались на месте, а ведь хищник или голодный зверь в первую очередь вырвал бы и съел именно их. И... посмотрите сюда, Уотсон. — Холмс протянул мне лупу. — Кажется, наш мистер Зверь умеет весьма умело обращаться с ножом. Обратили внимание на рану на горле? Не там, где плоть вырвана, а вот здесь, с краю. Кожа не разорвана — она рассечена, видите, какой ровный и прямо-таки ювелирный разрез в углу раны? Вывод?

— Торнтону перерезали горло, Холмс.

— Верно. На него набросились внезапно, из засады, схватили за плечо и перерезали горло, а потом, чтобы скрыть это, вырвали кусок плоти.

— О боже! Такого врагу не пожелаешь... Какая-то нечеловеческая жестокость.

— Да, именно — нечеловеческая. И вместе с тем — слишком много странного, неестественного, какого-то нарочитого зверства, словно напоказ. Животные так не делают.

Наконец осмотр был закончен. Я был рад выбраться из мрачной часовни с её хладным безмолвным обитателем и подняться к теплу и свету летнего дня, вдохнуть полной грудью свежий, напоенный ароматом цветов воздух. Холмс, судя по его лицу, испытывал сходные с моими чувства.

— Итак, картина нападения вырисовывается более-менее ясно, — заговорил он, когда мы, приходя в себя, неторопливо прохаживались вдоль церковной ограды. — Кто-то вызвал Эдварда к озеру запиской и устроил засаду на лесной тропе. Захватив жертву врасплох, преступник перерезал ей горло, но Эдвард умер не мгновенно — ещё около минуты, теряя силы, он пытался бороться, и в процессе этой борьбы получил много других повреждений, похожих на следы огромной и мощной когтистой лапы, причём некоторые из них были нанесены уже посмертно. О чем это говорит?

— О том, что преступник был движим какой-то сверхъестественной яростью...

— Именно. Это не было случайное убийство или нападение с целью ограбления, а, без всяких сомнений — личная неприязнь или месть. У Эдварда было много недоброжелателей, но кто из них мог спланировать и совершить столь ужасное преступление?

— Тот, кто сидел в кустах. И оставил там на земле след от колена.

— Возможно. Но этого пока нельзя утверждать наверняка. Мы не можем знать, когда именно появились ямки в земле — в момент преступления, раньше или позже.

Нечеловеческая жестокость, измочаленное тело жертвы, которое терзали даже после смерти, следы когтистой лапы... На секунду я содрогнулся, вновь вспомнив дело о «Собаке Баскервилей» и того жуткого, почти сверхъестественного монстра, в которого злодей Стэплтон превратил и так свирепого от природы пса...

— А что, если у преступника был сообщник, Холмс? Не человек, а... животное? Убийца перезал Торнтону горло, а потом животное набросилось на несчастного и довершило начатое?

Холмс посмотрел на меня с интересом:

— Животное? Но какое? Выдрессированный бойцовый пес, как у Стэплтона? Собаки не рвут добычу когтями, Уотсон.

— А если это был не пес, а... пантера? Пума? Тигр? А?

— Весьма экзотическая версия. А как вы объясните бурую шерсть под ногтями Торнтона?

— Боже, Холмс! Ручной медведь! И шерсть, и эти следы...

— Мне безусловно нравится ход ваших мыслей, Уотсон, хоть и страшно представить, к чему он может вас привести. Медведи, насколько мне известно, не издают таких звуков, которые мы с вами недавно слышали, и следы, оставленные на тропе, трудно определить, как медвежьи, хоть они таковые и напоминают. И, если это действительно был медведь, то просто невероятно крупный и какого-то неизвестного науке вида... Впрочем, ваша версия, несомненно, заслуживает внимания. И все же нам в любом случае стоит прогуляться до Элдриджа и навести там кое-какие справки.

— Сейчас? — Я невольно оглянулся на погруженное в предсумеречные тени кладбище: солнце было ещё высоко, но уже начинало клониться к закату. — Уже вечереет, Холмс.

— Тут всего чуть больше мили, если идти через поля. Окажемся в Элдридже через полчаса.

— Да, но обратно придётся возвращаться уже в темноте.

— И что? Боже мой, дорогой Уотсон, — Холмс сделал удивленное лицо, — неужели вы верите в существование Зверя и прочие суеверия?

— Знаете что, Холмс, — сказал я сердито. — Я не суеверен, но, пока я не знаю, что или кто бродит тут ночами по лесам и воет таким жутким голосом, я настаиваю на самых элементарных мерах предосторожности и не считаю нужным подвергать ни себя, ни вас излишнему риску. Вряд ли что-то сильно изменится от того, если мы нанесем визит в Элдридж завтра утром, а не сегодня вечером. Или давайте попросим у майора Торнтона коляску.

— Мне бы не хотелось, чтобы в Торнтон-Лодже знали о наших перемещениях, — помолчав, сказал Холмс, — и уж тем более о нашем интересе к соседней деревеньке. Но, кажется, наш спор решился сам собой, — он кивнул на небо, где из-за вершины ближайшего лесистого холма выглядывала тяжелая грозовая туча. — Вечер явно будет дождливым, так что все увеселительные прогулки по окрестностям придётся отложить до утра.

4. В лесу

Вечер действительно выдался сырым и дождливым, и скрасил его нам лишь ужин в компании милейшего мистера Эллингтона, который принёс несколько старинных рукописей из своего личного архива: старые письма, дневниковые заметки, какие-то списки давно почивших в веках людей и вещей...

— Помните, вы спрашивали, не сохранились ли сведения о прошлом присшествии Зверя, мистер Холмс? — спросил он, улыбаясь с видом человека, предвкушающего возможность преподнести поразительный сюрприз. — Так вот, мне все-таки удалось кое-что разыскать. Это дневник моего прадеда, который он вел в 1810‑х годах. Он был лесничим в этих краях и записывал всё, что считал заслуживающим внимания: от погоды и урожаев до местных слухов и примет. Вот, взгляните. — Он раскрыл дневник на заложенной странице и надел очки. — Запись от 12 октября 1813 года: «Снова говорят о Звере. Старуха с Нижней Мельницы уверяет, что видела его у брода — тень, мол, длиннее лошадиной, а глаза горят, как угли. Парни из трактира смеются, но я заметил: собаки в ту ночь не лаяли, а овцы сбились в кучу и дрожали…»

Холмс задумчиво выпускал к потолку колечки из своей трубки.

— Что ж, это говорит о том, что страх перед Зверем в этих местах не нов, и изобретательный человек вполне мог им воспользоваться... Это всё?

— Собственно говоря, да. — Эллингтон вздохнул. — Но любопытное подтверждение древних преданий, вы не находите?..

Предыдущая ночь, проведенная почти без сна, все-таки давала о себе знать, я рано отправился на боковую — но, увы, долго лежал в постели, не в силах уснуть: за темным оконным стеклом то ливнем, то моросью бродил дождь, а тени от ветвей метались и корчились на стене, словно живые. Поверить сейчас в существование мифического Зверя было куда проще, чем ясным солнечным днем, но я был твердо убежден, что живой рациональный ум Холмса справится и с этой загадкой... Мой друг остался сидеть у камина в столовой, попыхивая трубкой, отрешенный и задумчивый, и я знал, что он будет сидеть так долго, глядя в одну точку, перебирая в уме факты и версии, пытаясь найти им объяснение и выстроить в стройную гипотезу — обычно ему помогали в этом аромат крепкого табака и рваные, ни на что не похожие какофонические мелодии, которые он извлекал из своей несчастной скрипки...

Я был рад, что этот дьявольский инструмент он на сей раз оставил в Лондоне. Иначе ночь для меня была бы ещё более долгой.

Утром, когда я спустился столовую, Холмса в доме уже не было.

— Мистер Холмс, едва рассвело, отправился прогуляться в Элдридж, — пояснил мне викарий за завтраком, — сказал, что хочет провести несколько часов на лоне природы. Он не желал вас будить, но обещал непременно вернуться к обеду.

Торопливо покончив с завтраком, мистер Эллингтон поспешил в церковь: в десять утра должны были состояться похороны Эдварда Торнтона. Народу и впрямь пришло немного: майор Торнтон, Чарльз Лэнгдом, ещё с полдесятка каких-то родственников, слуги — экономка, миссис Болтон, горничная Роза Вейчер и Бейтс, — а также констебль Харпер и пара деревенских жителей. После краткого отпевания гроб с телом из церкви отнесли на кладбище, опустили в заранее подготовленную могилу. Майор Торнтон выглядел неважно — был бледен и молчалив; потеря единственного сына иссушила его за эти пару дней горько и страшно, как жестокая засуха иссушает чахлое деревце, лишившееся последней капли воды. Родственники негромко вздыхали и переговаривались; Лэнгдом нервно комкал в руке платок; Харпер и селяне хоронили молодого Торнтона без слез, со сдержанным, почти виноватым облегчением.

Когда они ушли, я в ожидании возвращения Холмса тоже вышел прогуляться по кладбищу. Как ни странно, но подобные прогулки рождают чувство глубокого покоя и умиротворения: можно долгие часы бродить меж серых молчаливых надгробий, среди вечной, застывшей в камне памяти, читая надписи на могильных камнях, представляя, кем люди, лежащие под ними, были при жизни, чем они занимались, кого любили; время здесь замедляет свой бег, а мирские тревоги и страхи отступают перед глубоким, величавым безмолвием вечности. Я постоял над свежей, усыпанной цветами могилой молодого Торнтона, прошёлся по тихой центральной аллее, погрустил над красивым изваянием ангела, под которым, согласно надписи, нашёл последний приют пятилетний малыш, а также перед надгробием в виде разбитого сердца — безутешная супруга горевала о смерти любимого мужа. Моё внимание привлекла аккуратная, ухоженная могила в уголке возле кладбищенской ограды со знакомой фамилией: здесь стояли рядом два скромных, но очень чистых надгробия, надпись на одном из них гласила: «Элизабет Бейтс, 1837 — 1881», а на другом — «Мэри Р. Бейтс, 1871 — 1886». На могиле Элизабет стоял в стеклянной вазочке букет хризантем, а на надгробии Мэри лежала очень красивая садовая роза — крупная, совсем свежая, нежного алого цвета.

— Бейтс? — спросил я подошедшего викария, указывая на имена на камнях. — Неужели это родственники того Бейтса, который служит сторожем в Торнтон-Лодже?

— Да. Это его жена и дочь, — ответил мистер Эллингтон. — Увы.

— Боже! Девочка умерла совсем молодой. Наверно, болела?

Викарий покачал головой.

— Утонула в озере. Ужасный несчастный случай. Пошла полоскать бельё и упала с мостков — видимо, ударилась головой. Бейтса, помнится, это сильно подкосило.

— Ещё бы! Потерять единственного ребёнка!

— Это всегда больно, доктор Уотсон, даже если ребёнок — не единственный. А Бейтс, в сущности, очень одинок, в Холлоу-Мид у него больше нет родственников... Кажется, у него был ещё старший сын, служил где-то во флоте, но, если он и жив, то уж давно забыл сюда дорогу. Так что вы правы — Бейтс в своей дочери души не чаял, и как-то... угас после её гибели. Всё это очень печально, мистер Уотсон.

— А, вот вы где! — раздался голос Холмса: мой друг торопливо шагал по дорожке от ворот кладбища. — Я искал вас, Уотсон.

Я обернулся:

— Доброе утро, Холмс. Как ваши успехи? Утренние часы на лоне природы наверняка пошли вам на пользу?

— Признаться, хвастаться нечем, вылазка в Элдридж оказалась не слишком плодотворной. А что касается часов на лоне природы... — Он умолк, подыскивая подходящее выражение.

— Они были восхительны? — подсказал я.

Холмс посмотрел на меня мрачно:

— Они — были, Уотсон.

Я оценил взглядом его усталый, слегка раздосадованный вид, грязные ботинки и промокшие от росы охотничьи гетры — и решил, что злорадствовать не стоит.

— Понимаю. Удалось ли что-нибудь узнать?

— Немного. Никто из виденных мной мальчишек не признался, что приносил записку в Торнтон-Лодж, а Лэнгдом действительно в вечер убийства был дома, что я выяснил, очень мило и непринуждённо поболтав с местной горничной. Впрочем, это, конечно, не значит, что он не мог воспользоваться услугами, гм, наёмного человека. — Он взглянул на могилы, возле которых мы стояли, и тоже удивлённо приподнял брови: — Элизабет и Мэри Бейтс?

— Да. Жена и дочь Бейтса из Торнтон-Лоджа. Ужасно трагическая история... Что с вами, Холмс?

Холмс молчал. Он несколько секунд, не отрываясь, смотрел на надписи на надгробиях, потом наклонился, приподнял розу с могилы Мэри, зачем-то осмотрел свежий срез. Губы его плотно сжались. В глазах на мгновение вспыхнул тот самый знакомый мне огонёк — огонёк охотника, если и не учуявшего верный след, то понимающего, что где-то рядом прячется крупная добыча.

— Любопытно... Роза, несомненно, срезана в оранжерее Торнтон-Лоджа, я видел такие, когда мы проходили мимо.

— Ну да. Вполне логично предположить, что Бейтс срезал розу в цветнике, за которым ухаживает... А что?

— Может, и ничего. Мистер Эллингтон, — обратился он к викарию, — в церкви, несомненно, хранятся метрические книги со сведениями обо всех жителях Элдриджа и Холлоу-Мид, их полными именами, датами рождения и смерти. Разрешите мне на них взглянуть?

— Разумеется, мистер Холмс. Пойдёмте, джентльмены.

Но, не успели мы, покинув кладбище, подойти к дверям церкви, как нас остановили. Во двор вбежала Роза Вейчер, горничная из Торнтон-Лоджа. Она в ужасе и отчаянии заламывала руки:

— Доктор Уотсон! Боже мой, доктор Уотсон, пойдёмте скорее! Майору Торнтону стало дурно после похорон, а доктор Фиппс, как назло, сегодня с утра уехал в Уинчестер! Помогите, прошу вас!

— Конечно, сию минуту! Я только возьму свою сумку.

Оставив Холмса и викария, я забежал в дом за несессером и поспешил вслед за перепуганной горничной в Торнтон-Лодж. Полноватая миссис Вейчер вспотела от быстрой ходьбы и тяжело дышала; она пребывала в огромном волнении, почти граничащем с паникой, и, должно быть, пытаясь заглушить эту мучительную тревогу, охала всю дорогу:

— Боже мой, боже мой, доктор! Такое несчастье... Мы с миссис Болтон этого опасались, майор Торнтон был так бледен и подавлен всё утро. Смерть Эдварда — такой удар для него, такой удар, боже! Как же мы все хотим, чтобы всё это поскорее закончилось... ведь мистер Холмс непременно разберётся в этом деле, правда? Мы все так в это верим!

— Разумеется, разберется, миссис Вейчер, не беспокойтесь.

— Ох, поскорее бы! Надеюсь, расследование продвигается успешно? Вы же слышали про Зверя, да? Конечно, наверняка слышали!.. Всё это так страшно... слышать этот вой, думать, что по лесу бродит какая-то жуткая тварь... — Запыхавшись, она приложила руку к груди и оглянулась на меня почти умоляюще: — Скажите, а что́ мистер Холмс полагает насчёт всего этого дела, а? И насчёт... Зверя?

— Прошу извинить, миссис Вейчер, но я не вправе давать ответы на подобные вопросы и тем более раскрывать ход расследования.

— Ох, конечно, доктор, простите за назойливость, но мы все так волнуемся... Сюда, пожалуйста.

Мы успели вовремя: майор Торнтон лежал на кушетке в кабинете, вялый и слабый, страдающий от головной боли, сердцебиения и тошноты, но, к счастью, небольшое кровопускание и несколько капель успокоительного снадобья исправили положение. Я провел у постели больного около часа; когда я, сопровождаемый Чарльзом Лэнгдомом, вышел из его комнаты, то, к своему удивлению, увидел Холмса, который решительно поднимался к нам по лестнице Торнтон-Лоджа:

— Как дела, Уотсон? Что с майором Торнтоном? Надеюсь, всё в порядке?

— Относительно. К счастью, удара удалось избежать, но я рекомендовал ему отдых и полный покой. Вы хотели с ним поговорить?

— Да, но в таком случае, пожалуй, не стану его беспокоить. Мистер Лэнгдом! Позвольте вас на пару слов.

Чарльз Лэнгдом кивнул:

— Мистер Холмс?

— Вы намеревались сегодня покинуть Торнтон-Лодж, не так ли?

— Да. Но чем вызван этот...

Тон Холмса был крайне серьезен:

— Я вынужден просить вас быть очень осторожным, мистер Лэнгдом, не выходить из дома и не бродить по пустынным местам, особенно в одиночку и в темное время суток. Это может быть небезопасно.

Лэнгдом явно был озадачен:

— Из-за... Зверя?

— Да.

— Но... почему именно я?

— Вы не догадываетесь? — спросил Холмс после едва заметной паузы.

— Понятия не имею!

Холмс прикрыл глаза:

— «...и злодеяние навлекло на деревню ужасное проклятие — наутро явилась тварь в образе огромного полузверя-получеловека и растерзала всех жителей, повинных в том преступлении...» Это вам ни о чем не говорит?

— Эта древняя легенда? Нет... а о чем она должна мне говорить?

— Что ж... возможно, и ни о чем. Тем не менее отнеситесь к моим словам очень внимательно, по крайней мере, в ближайшие пару дней. Надеюсь, за это время ситуация разрешится... Пойдемте, Уотсон.

— Вы что-то знаете, Холмс, — заметил я, когда мы вышли из Торнтон-Лоджа и зашагали через парк по дорожке, ведущей к воротам. — Неужели тот цветок на могиле несчастной девушки натолкнул вас на какие-то новые размышления?

— А неужели вас он не натолкнул на новые размышления, Уотсон?

— Признаться, в последний час моя голова была занята несколько другими размышлениями... Но я готов последовать за прихотливым направлением ваших мыслей и, как всегда, восхититься результатами.

Холмс покачал головой.

— Не сейчас, мой друг... Пока ещё картина не ясна окончательно. Но я только что был в полицейском участке и кое о чем договорился с нашим доблестным констеблем, в ближайшее время нам может понадобиться его помощь. И ещё... Ах да! Бейтс, милейший! — окликнул он сторожа, который, как обычно, работал в саду, аккуратно выкладывая вокруг клумбы бордюр из декоративных камней. — У меня к вам есть одна просьба.

Бейтс явно отнёсся к словам моего друга с недоумением — но тем не менее поднялся и, подойдя ближе, вопросительно взглянул на Холмса.

— Видите ли, в чем дело, — пояснил мой приятель, — мы намереваемся завтра поутру тщательно прочесать всю округу — окрестности озера, рощу, лес полностью от Холлоу-Мид и Элдриджа до восточной опушки и пустоши за ним — в поисках той странной твари, что наводит ужас на эти земли. К утру сюда прибудет большой отряд полисменов и военных из Уинчестера и соседнего графства. Харпер, конечно, сделает объявление среди местных, но и ваша помощь может оказаться не лишней. Вы, я знаю, пользуетесь уважением среди селян, не могли бы вы поспрашивать знакомых фермеров и охотников, не захотят ли они принять участие в облаве? Вы и сами, я вижу, заядлый охотник, вашу привычку чуть приподнимать левое плечо, чтобы не сползало ружье, ни с чем не спутаешь... Ваше участие в завтрашней кампании тоже может оказаться полезным. Чем больше людей, тем лучше — тем более таких людей, которые знают местность и умеют обращаться с оружием.

Бейтс устало вздохнул и тяжело оперся на лопату.

— Хорошо, я поспрашиваю, сэр. Но я уже давно не охочусь... И у меня не так уж много знакомств среди фермеров, да и в трактире я не часто бываю... Предпочитаю проводить вечера дома, в своей сторожке, — он кивнул в сторону небольшого домика, стоявшего в глубине сада неподалеку от ворот. — Но я сделаю, что смогу.

— Это будет замечательно. Благодарю вас. — Холмс учтиво приподнял шляпу.

* * *

— Вы шутите, Холмс? — спросил я, когда мы вышли из парка и зашагали по дороге к церкви. — Насчёт облавы и прочего?

— А вам это кажется смешным, Уотсон?

— Нет, но... При чем тут...

— Кстати, вы заметили чёрную глину на ботинках Бейтса?

— Для человека, который работает в саду, это не удивительно.

— В саду, насколько я заметил, не растут хвойные деревья, а у него на ботинок налипла сосновая иголка, а вторая зацепилась за воротник.

— Он был в лесу?

— Да. Причем после вчерашнего дождя: ночью, либо рано утром.

— Бейтс? — пробормотал я. — Не может быть... По-вашему, он как-то связан со всем этим делом?

Холмс вздохнул.

— Сами по себе все эти детали — то, что Бейтс был охотником и, следовательно, знает лес, как свои пять пальцев, хвоинки у него на ботинках, роза на могиле — ничего не значат. Но их совокупность уже наводит на некоторые размышления, не так ли?

— То есть, вы считаете, что Торнтон-Лодж... что виновника всех этих событий следует искать... именно там?

— Я пока ничего не считаю, Уотсон. Я только осмеливаюсь предполагать, что всё это может быть каким-то образом связано.

Связано? Каким образом? Чем эта злосчастная роза на могиле Мэри Бейтс так зацепила Холмса, что заняла важное место в его цепочке умозаключений? Какое отношение этот садовый цветок имеет к Зверю и как он может говорить о причастности к делу обитателей Торнтон-Лоджа? Неужели Холмс основывается только на том, что эта роза была срезана в оранжерее усадьбы?..

— Боже, Холмс! — вскричал я. — Служанку Торнтонов зовут Роза! Роза Вейчер! И ведь это именно она принесла Эдварду записку, которая вызвала его на место убийства! И... она очень интересуется этим делом.

— Вот как?

— Да! Час назад она очень настойчиво расспрашивала меня о том, верите ли вы в Зверя и как вообще продвигается расследование. Зачем ей это, а?

— Гм. Чтобы утолить простое женское любопытство?

— А может быть — не простое? Что, если она — сообщница? И служит... ну, не знаю... тайным информатором у убийцы, а?

Холмс, посмеиваясь, грыз травинку.

— Гениальное предположение, Уотсон. Вы не устаете меня поражать вашим неудержимым полётом воображения. Но давайте пока остережемся от построения гипотез на песке — уверяю вас, то, насколько наши с вами подозрения обоснованны, мы узнаем очень скоро. У нас есть ещё несколько часов — нужно пообедать и, если получится, немного вздремнуть. Грядущую ночь нам, увы, предстоит провести на ногах, и нужно быть к этому готовыми.

* * *

— Я пока полностью не уверен, — сказал Холмс, — но, если мои подозрения подтвердятся, нам предстоит иметь дело с весьма сильным и опасным противником. Я даже не знаю, стоит ли брать вас с собой, Уотсон — ваша милая жена не простит мне, если с вами что-то случится. Да и я сам себе этого никогда не прощу.

— А я не прощу себе, если вынужден буду отпустить вас на такое опасное дело одного, Холмс! — энергично возразил я. — Поэтому давайте закончим этот разговор... Я недаром служил в Британской армии и умею за себя постоять. Кроме того, я возьму револьвер.

Холмс не стал спорить. Лишь молча коснулся моего плеча — и этот короткий жест с его стороны был яснее и красноречивее множества слов.

...Вечер был тёплый, тихий, августовский. К семи часам, перед тем, как начало смеркаться, мы вновь подошли к Торнтон-Лоджу — со стороны парка, прячась за деревьями. Сквозь кованую решетку, окружающую владения Торнтонов, нам был великолепно виден парк, лужайка перед входом, гравийная дорожка и сторожка Бейтса чуть в стороне.

Из кустов нас незаметно подозвал молодой парень, один из местных фермеров, присланный Харпером:

— Он дома, мистер Холмс. В сторожке. Никуда не выходил.

— Хорошо, Бентон. Идите к Харперу, сообщите, что мы все действуем согласно намеченному плану. Мы с Уотсоном останемся здесь.

— Будет исполнено, сэр!

Бентон исчез. Мы с Холмсом заняли наблюдательный пост в кустах.

Время тянулось медленно и томительно. Закат тихо догорал за деревьями, вокруг сгущались сумерки, в траве мирно пиликали цикады, в окнах Торнтон-Лоджа мало-помалу зажигались огни. Зачем Холмс просил Лэнгдома не покидать Торнтон-Лодж? Какое отношение имеют ко всему происходящему Бейтс и Роза Вейчер? Я по-прежнему терялся в догадках, но был сейчас слишком напряжен и взволнован, чтобы предаваться выстраиванию логических цепочек.

Было около восьми, когда дверь сторожки негромко скрипнула, и Бейтс вышел на порог. Он был одет в тёмное, из-за чего его фигура, смутно различимая в сумерках, казалась черной безликой тенью. Через плечо его висела большая и явно тяжелая сумка, в руке он нес фонарь, пока не зажженный. Оглядевшись, он спустился с крыльца, зашагал по садовой дорожке и свернул к калитке, ведущей из парка прямо в лес.

Мы с Холмсом, пригнувшись, последовали за ним на почтительном расстоянии. Тропа, по которой он шел, была едва заметна в сгущающейся темноте, но Бейтс шагал по ней быстро и уверенно, не сбавляя шага. Тишина леса была звенящей и тревожной; воздух, днём наполненный запахом хвои и нагретой земли, теперь отдавал сыростью и прелью. Под ногами мягко хрустела прошлогодняя листва, да изредка встрескивала сухая ветка, отчего я вздрагивал, а Холмс предостерегающе клал ладонь мне на плечо. Бейтс, к счастью, был стар и глуховат, и ничего не слышал — и продолжал идти вперед ровно и размеренно, почти не оглядываясь по сторонам.

Через несколько минут к нам присоединились Бентон, констебль Харпер и ещё пара полисменов в штатском, приехавших днем из Уинчестера. Харпер шумно сопел, запыхавшись от быстрой ходьбы; его внушительная фигура с трудом пробиралась сквозь подлесок, и Холмс, что-то раздражённо пробормотав под нос, взмахом руки попросил его отступить подальше.

Вскоре темнота сгустилась настолько, что Бейтс вынужден был зажечь фонарь — и теперь не терять его фигуру в лесном сумраке стало чуть легче. Поначалу Бейтс двигался по тропе, ведущей к озеру, и я решил, что он выйдет на берег, но нет — не доходя до места убийства, он свернул на едва приметную лесную стежку и зашагал вдоль берега дальше в лес. Увесистая сумка, висевшая у него на плече, по временам начинала сползать, и он встряхивал её, чтобы умостить поудобнее.

— Куда он идёт? — шёпотом спросил Холмс у Бентона.

Тот покачал головой:

— Понятия не имею. В той стороне просто лес, а за лесом — пустошь...

Взошла луна. Фигура Бейтса то была хорошо видна в бледном призрачном свете, то вновь терялась в нагромождении лесных теней — и тогда следить за ним можно было лишь по свету фонаря, который он нес в руке. Вздумай он погасить этот ориентир и раствориться во мраке, и нам, пожалуй, не удалось бы вновь напасть на его след — но, к счастью для нас, Бейтс, слишком поглощенный своим тайным делом, не подозревал о нашем присутствии. Несколько раз он останавливался и замирал, видимо, прислушиваясь, и мы замирали тоже; тогда лесная тишина обступала нас — плотная, зловещая, полнящаяся странными шорохами. Я подсознательно ожидал, что вот-вот её разрежет жуткий вой Зверя, но всё было тихо, лишь в отдалении по временам кричала ночная птица. Мы шли уже около получаса; Бейтс явно хорошо знал дорогу и всё убыстрял шаг, и мы, едва дыша, поспевали за ним следом.

— Рудники, — едва слышно, одними губами прошептал Бентон Холмсу.

— Что?

— Там, за лесом, старые заброшенные каменоломни. Он идёт туда.

Что ж, теперь общее направление движения становилось ясным... Действительно — вскоре лес впереди поредел, за деревьями угадывались очертания невысоких холмов, в склонах которых виднелись огромные зияющие провалы — будто черные дыры в темноте. В неровном свете луны, пробивающейся сквозь редкие облака, местность приобретала вид зловещей картинки из недоброй сказки: казалось, огромная рука вырвала из земли гигантские куски камня, оставив после себя хаотический ландшафт из глубоких ям, отвесных уступов и груды булыжников, поросших теперь мхом и колючим кустарником. Стены некоторых выработок, местами подрытые дождями и временем, нависали над пустотой, а из глубины самой большой шахты тянуло холодом и сырой глиной. Кое-где валялись бревна и остовы сгнивших тачек, ржавые обломки инструментов и полукружия бочек, вросшие в землю. Тишина здесь была особой — глухой, вязкой, заглушённой толщей земли, будто само место впитало в себя все окружающие звуки — и теперь не желало отдавать...

Бейтс остановился на опушке — и мы замерли в нескольких ярдах за его спиной, скрытые покровом лесной темноты. Бейтс опустил свою сумку на землю, ещё раз внимательно огляделся, прислушиваясь — и, вновь подхватив поклажу, принялся уверенно спускаться к одной из штолен.

Бентон поднял руки ко рту и, сложив ладони особым образом, пару раз ухнул филином. Из леса тут же ответили — а я-то думал, что это и впрямь ночные птицы...

Бейтс тем временем уже скрылся в глубине пещеры. Мы с Холмсом и Бентоном подкрались ближе к штольне; скользя тенями между деревьев, из леса друг за другом выходили солдаты и полисмены, приехавшие их Уинчестера, их было около полудюжины. Пара минут — и мы оказались у выхода из пещеры.

Холмс приложил палец к губам.

— Ждём. Они скоро выйдут.

Они?..

В руке Холмса блеснул револьвер:

— Уотсон, встаньте сюда, за стену. Тише!..

Все замерли. Время тянулось, как свежая смола — вязко и бесконечно... Прошло, должно быть, около четверти часа, хотя мне казалось, что много больше; наконец из глубины пещеры послышались шаги. Бейтс, видимо, возвращался к выходу, по серым каменным стенам заплясали пятна света — он нес в руке горящий фонарь. Но позади него шёл кто-то ещё... Сердце моё забилось тяжело и гулко, как паровой молот. Бейтс, однако, был насторожен, но спокоен; подойдя к выходу из пещеры, он огляделся и, не заметив ничего подозрительного, обернулся к тому, кто шёл следом, и поманил его рукой.

Тени на стене сгустились и вытянулись.

Из тьмы пещеры на свет фонаря появилось чудовище...

На какую-то секунду я подумал, что вижу кошмар наяву. Существо было огромного роста — не менее шести с половиной футов. Оно стояло на задних лапах, сгорбившись под низким сводом штольни, тело его было покрыто лохматой, свалявшейся бурой шерстью, местами серебристо отливающей в лунном свете, а голова... У него было две головы — одна обычная, человеческая, а другая — неописуемо жуткая, оскаленная морда огромного медведя с массивным выпуклым лбом, мощной челюстью, усаженной желтыми клыками, со злобными хищными глазами, горевшими зеленоватым огнём... Лишь спустя несколько мгновений я понял, что медвежья голова, составляющая с бурой шкурой единое целое, плотно связана в длинный тюк — и всё это странное сооружение великан попросту несёт на плече...

Холмс выпрямился во весь рост. Его голос, резкий и чёткий, разрезал зловещую тишину каменоломен будто удар хлыста:

— Джеймс Бейтс, остановитесь на месте, бросьте оружие на землю и поднимите руки! И вы, Джордан Бейтс, тоже! Вы арестованы за убийство Эдварда Торнтона.

Человек, несущий на плече чудовищную шкуру, замер. Бейтс-старший вскрикнул и отпрыгнул в сторону, роняя фонарь. Стекло разбилось, свет погас, но наши полисмены уже выскочили из укрытий, поднимая свои фонари и наводя револьверы.

— Вы арестованы, — повторил Холмс, — сопротивление бесполезно. Бежать некуда, вы окружены.

— Бросай все, что держишь в руках, Бейтс! — крикнул из темноты Харпер. — На землю, живо!

Его не послушали.

На луну набежало небольшое облачко, и все вокруг на несколько мгновений погрузилось во мрак.

Бейтс-младший отшвырнул медвежью шкуру и сумку, которую нес в руках, и неожиданным тигриным прыжком бросился в темноту. Мир замер в луче фонаря, как во вспышке фотографа; я на мгновение с ужасом увидел, как великан обрушился на одного из полисменов, оказавшегося у него на пути, и ударом кулака сбил его с ног. Полисмен упал; Бейтс-младший перескочил через него и шмыгнул во тьму, в лес, но лучи фонарей тут же выхватили из мрака его убегающую фигуру. Грянул выстрел... другой... резко запахло пороховым дымом...

— Джордан! — душераздирающе закричал Бейтс.

Бейтс-младший упал — в нескольких шагах от опушки леса, — и остался лежать неподвижно. Мы — я, Холмс, Бентон, ещё кто-то из полисменов — бросились к нему.

— Уотсон! — прохрипел Холмс. — Он ещё жив... Скорее!

Увы. Бейтса-младшего поразили оба выстрела, одна пуля пробила легкое, другая — печень; он истекал кровью, но ещё дышал и хватался рукой за траву только благодаря тому, что его мощное, здоровое тело не желало так легко расставаться с жизнью. Мы перевернули его на спину, и он отыскал глазами Бейтса-старшего, на которого тем временем успели надеть наручники и подвести ближе. Судорожно выдохнул:

— Отец... Я...

Это были его последние слова; он захрипел и умолк. Бейтс покачнулся; плечи его поникли, седая голова затряслась; с протяжным стоном он упал над телом сына на колени, и по щекам его беззвучно потекли слезы.

Чуть поодаль на траве лежала брошенная шкура Зверя.

5. Логово

— Это шкура крупного медведя-гризли, — сказал Холмс. — Видите, какой у неё «седой» окрас?

Констебль Харпер, подойдя ближе, утер платком лицо и шею.

— Понятно, почему шерсть казалась нам незнакомой. У нас такие звери не водятся.

— И слава богу, — заметил Бентон. — Ну и жуткая же тварь!

Действительно, даже шкура давно убитого медведя выглядела устрашающе: с темно-бурой, отливающей серебристой проседью шерстью, с мощными лапами, оснащенными длинными изогнутыми когтями, с широкой пастью, в которой виднелись ряды крепких зубов. В глазницы мёртвой головы были выставлены стекляшки, выкрашенные светящейся фосфорной краской, отчего в ночи это жуткое сооружение должно было казаться поистине созданием рук дьявола. Мне опять вспомнился злосчастный пес Баскервилей, шерсть которого коварный Стэплтон покрывал фосфором для придания ей мистического свечения.

— Надо осмотреть Логово, — Холмс кивнул в сторону штольни.

Внутри пещеры воздух был спертый, тяжелый, сырой, пропахший дымом. Днем свет сюда, видимо, проникал сквозь трещину высоко в стене; сейчас мы сумели всё осмотреть лишь в тусклом желтоватом свечении керосиновых фонарей. В самом сухом углу, на подстилке из еловых лап и старого парусинового брезента, лежали свёрнутые шерстяные одеяла, рядом стояли старые сапоги — на их подошвы было натянуто что-то вроде кожаных галош с нашитыми на носок набитыми песком «пальцами» и когтями, имитирующими медвежью лапу — именно следы этой странной обуви мы с Холмсом видели на месте преступления. В углу темнел обложенный камнями очаг, рядом с ним лежала небольшая вязанка хвороста, тут же валялись пустые консервные банки из-под солонины; стол и лавка были наспех сколочены из досок и горбыля, на столе стояла жестяная кружка без ручки и подсвечник с огарками свечей, тут же лежал потрёпанный томик стихов Бернса и несколько последних номеров «Уинчестерского вестника» — странно неуместные предметы в этой скудной и дикой, почти звериной берлоге.

— А вот одно из орудий убийства, — сказал Холмс.

Он вынул из угла и положил на стол предмет совершенно жуткого вида: тяжелую деревянную дубинку, в навершие которой были вбиты согнутые наподобие когтей острые стальные клинья. Удары, нанесенные этой дубинкой, могли имитировать следы от огромной лапы хищного зверя; я вспомнил разорванное горло несчастного Торнтона, его сломанные ребра и вырванные внутренности...

— Вы сказали — одно из орудий убийства, мистер Холмс, — заметил Харпер. — Значит, было и другое?

— Да. И, я полагаю, мы найдём его в тех сумках, которые несли при себе Бейтсы... Где они?

Содержимое сумок тоже выложили на стол. Здесь была кое-какая одежда, смена белья, мыло, немного денег в кожаном кошельке, личные вещи: документы, гребешок, бритвенный прибор. Холмс сдержанно присвистнул сквозь зубы: из сумки, которая, видимо, принадлежала Бейтсу-младшему, он вынул странную вещь — стальной корабельный горн с раструбом, искусно обтянутым сухой кожей с прорезью посередине. Это было приспособление, превращавшее человеческий голос в тот самый вибрирующий, гудящий звериный полувой-полурык, который временами разносился над лесом и наводил ужас на любого, кто его слышал.

— Вот и голос нашего Зверя... А вот и оружие убийства номер два. — Вслед за горном из недр сумки появился длинный острый нож в кожаном чехле. — Этим ножом ваш сын перерезал горло Эдварду Торнтону, Бейтс.

Бейтс, сидевший на лавке, молчал, не поднимая головы. Казалось, до обыска и вообще до всего того, что происходит вокруг, ему нет никакого дела.

— Вы выманили Торнтона к озеру, Бейтс, подкинув в почтовый ящик записку якобы от Чарльза Лэнгдома, — вновь заговорил Холмс, так и не получив ответа. — Затем вы и ваш сын устроили засаду на тропе: Джордан, облаченный в медвежью шкуру и вот эти сапоги с кожаными «лапами», а также вооруженный ножом и дубинкой, скрывался за деревом, а вы прятались по другую сторону тропы — стояли за кустами, на одном колене, поглядывая за происходящим сквозь ветви. Когда Торнтон поравнялся с местом засады, ваш сын в облике Зверя выскочил из-за дерева и, пользуясь испугом и шоком Торнтона, перерезал ему горло, а потом нанёс несколько ужасных ран дубинкой, имитируя нападение хищника. Торнтон не мог ни кричать, ни позвать на помощь — у него были повреждены голосовые связки... В то время, пока он умирал, истекая кровью, вы тоже вышли на тропу, Бейтс, и предъявили Торнтону вот эту вещь, — Холмс вынул из бумажного пакета цветок шиповника и положил его на стол рядом с ножом, — а также, по-видимому, объяснили ему, почему так получилось, что ваши с ним пути пересеклись во времени и пространстве именно таким образом... Когда Торнтон умер, вы выбросили... или, возможно, потеряли этот цветок в траве и располосовали дубинкой тело несчастного до совсем уж неузнаваемого состояния, чтобы скрыть рану, нанесенную ножом. После чего покинули место преступления: вы направились домой, в свою сторожку, а ваш сын — в эту пещеру, в которой он жил уже пару месяцев после того, как в конце весны вернулся из последнего плавания. Это он был Зверем, державшем в ужасе всю округу — бродил по лесу, накинув на себя медвежью шкуру, иногда трубил в горн, и он же убивал скот, чтобы выяснить эффективность своего орудия и натренировать руку перед нападением.

В углах пещеры копилась сырая тьма, от камней тянуло стылостью, зажженные фонари распространяли в и без того спертом воздухе горьковатый запах гари. Бейтс по-прежнему не поднимал головы, лишь хрипло усмехнулся; в его глухом надтреснутом голосе сквозил холодный, перегоревший гнев и ставшее уже привычным страдание:

— Вы ошибаетесь, мистер. Торнтон — вот кто был настоящим Зверем... и он наконец получил по заслугам.

— Вы — и ваш сын — за что-то мстили ему, Бейтс, — помолчав, сказал Холмс, — это было ясно по той поистине нечеловеческой ярости и жестокости, с которой было совершено убийство. Но я не сразу понял, в чем дело — в округе у Торнтона было слишком много недоброжелателей, и чаша терпения кого-то из них могла вконец переполниться... хотя, по совести говоря, все недобрые проделки Эдварда были по большей части слишком мелкими и несерьёзными для такой страшной мести. И, лишь когда я увидел розу и надпись на могиле вашей дочери Мэри, у меня забрезжила догадка. Я понял, что шиповник — Rosa canina, — найденный на месте убийства, действительно оказался там не случайно. У вашей дочери было и второе имя — Роуз, Роза — я узнал это из метрической книги, которую показал мне викарий... Как и то, что, кроме дочери, у вас есть ещё и старший сын. И после этого картинка сложилась полностью. Кроме одного — я по-прежнему не знаю, что́ именно толкнуло вас на такое страшное преступление. Могу только предполагать: хотя смерть вашей дочери была названа несчастным случаем, на самом деле Торнтон и, возможно, Чарльз Лэнгдом были каким-то образом повинны в её гибели, и вам стало об этом известно. Поэтому вы и решили... отомстить.

Ночь перевалила за середину. Небо на востоке чуть посветлело, и трещина в стене обозначилась яснее; в лесу проснулись первые птицы. Снаружи, с площадки перед каменоломнями, доносились негромкие голоса. Большинство фермеров разошлись по домам, но несколько полисменов остались ждать, когда из Холлоу-Мид принесут носилки, на которых тело Джордана можно будет переправить в часовню — на то место, где ещё несколько часов назад лежал труп его жертвы.

— Они не убивали её, — внезапно сказал Бейтс. Он поднял голову и посмотрел на Холмса; лицо его было — трагическая маска с темными провалами глаз, обтянутая желтовато-серой, пергаментной кожей. — По крайней мере, не физически. Они её... — Он запнулся. Несколько секунд молчал, словно никак не мог собраться с духом, но наконец договорил — торопливо, перешагнув через болезненное слово с видимым усилием, точно через упавшее поперек дороги бревно: — Они её обесчестили.

Голос его сорвался. Он вновь сжался, съежился на лавке, спрятал лицо в ладонях. Некоторое время молчал, видимо, пытаясь справиться с чувствами, — но так и не сумел. Вновь заговорил хрипло, со стоном, в котором звучало сдержанное рыдание:

— Моя Мэри, Мэри... Моя несчастная девочка... Эти мерзавцы сломали мой нежный, мой любимый цветок — сломали походя, даже не заметив... — Плечи его затряслись. — После смерти жены Мэри была моим единственным светом, моим счастьем и отрадой... Я жил только ради неё.

— Это случилось четыре года назад? — мягко спросил Холмс.

— Бейтс! — воскликнул Харпер. — Почему ты... никому не сказал?

Бейтс махнул рукой.

— Что я мог сделать, Харпер? Мэри просила... никому не говорить, умоляла... Она была почти ребенком, она была в ужасе! Это случилось... в лесу, на берегу озера, Мэри собирала там ежевику... а Торнтон и Лэнгдом рыбачили неподалеку. И им захотелось... позабавиться. Позабавиться, мистер, они так это назвали! Они затащили Мэри в кусты и... обесчестили, смеялись над ней... а потом Лэнгдом всунул ей в руку соверен — за «доставленное удовольствие». Она пришла домой сама не своя... с этим проклятым совереном... рыдала и плакала, умоляла меня никому ни о чем не рассказывать! Ей было страшно и стыдно... И я не смог. Я не смог её подвести, выставить на всеобщее обозрение её ужас и позор, заставить её вновь через всё это проходить... снова и снова... Я смолчал. Я надеялся, что она забудет обо всем, как о страшном сне... Да и что было бы проку в том, если бы я пошёл жаловаться, Торнтон и Лэнгдом стали бы всё отрицать — и неужели вы думаете, что слова этих джентльменов, — он выплюнул последнее слово, как отраву, — слова этих «джентльменов» кто-то посмел бы подвергнуть сомнению? Где мне было искать правды, а? Мне было не до правды — я думал только о своей дочери, хотел, чтобы всё это закончилось, ушло в прошлое, чтобы Мэри забыла... Но, — голос его упал до едва слышного шёпота, — потом стало ещё хуже. В моей девочке как будто что-то надломилось... Она больше не смеялась, не радовалась жизни, почти все время плакала и ничего не ела, была как будто не в себе... Через несколько дней я едва успел вынуть её из петли.

В пещере, и без того тихой, воцарилась гробовая тишина — вязкая, страшная, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием измученного старика. Все молчали. Говорить было не о чем — да и не было ни у кого нужных сейчас слов, тех слов, которые могли бы хоть кого-то утешить и хоть что-то исправить.

— Когда она пришла в себя, то была в ужасе от того, что натворила, — продолжал Бейтс, и голос его дрожал тонко и жалобно, как струна на ветру, — и поклялась мне, что больше такого не повторится, что она никогда не наложит на себя руки. И... она вправду как будто оттаяла, повеселела, моя девочка... на несколько дней все стало, как прежде — она улыбалась, смеялась, ласкалась ко мне, говорила, как она меня любит. А потом...

Он умолк, глядя в пустоту.

— А потом она взяла корзину для белья, пошла к озеру и утопилась. И в её руке был этот чертов соверен. Вот и всё.

С невероятным для скованного человека усилием он сунул руку за борт жилета и вытащил на грязной веревочке потускневшую золотую монету. Она болталась перед нами — крошечный, жалкий символ невыразимой боли и ужаса.

— Вот она, эта проклятая монета, мистер. Я хотел напомнить о ней Лэнгдому, как напомнил Торнтону о моей сломанной Розе. Я хотел вернуть им их «удовольствие». Всю боль, весь стыд, весь ужас... чтобы они попробовали его на вкус, чтобы поняли, что́ по их милости переживала моя несчастная девочка! Четыре года я скорбел и ждал. Продал дом в деревне, совсем перебрался жить в сторожку... Молчал, таил всё в себе, поливал эти чёртовы розы — и ждал, ждал... Я знал, что дождусь, что моё время придёт. И, — он тяжело перевёл дух, — наконец в середине мая мой Джордан вернулся из долгого плавания. Он обожал сестрёнку, вёз ей подарки, и, когда я ему всё рассказал... Он даже не произнес ни слова, не ругался, не стал сыпать проклятиями... только глаза у него сделались сухие и бешеные — точь-в-точь как у того медведя, шкуру которого он раздобыл на Аляске.

— Именно эта шкура натолкнула вас на мысль прикрыть месть древней легендой, — негромко произнес Холмс. — И вы вдвоём спланировали убийство.

— Да, — подтвердил Бейтс. — Никто не знал, что Джордан приехал в Холлоу-Мид, никто его не видел, и он мог спокойно жить тут, в пещере, вдали от чужих глаз, бродить по лесу, оставлять там и тут следы «Зверя», готовиться к... делу возмездия. А я вернулся в свою сторожку, чтобы каждый день смотреть, как Торнтон похаживает по своим угодьям, смеётся, задирает фермеров, стреляет уток... и поливать розы в его парнике. Каждый день. Каждый день. Я ненавидел его лютой, смертельной ненавистью... и вместе с тем знал, что он уже — труп. Я хотел, чтобы он увидел этот цветок в последнюю секунду своей жизни — и вспомнил мою Розу.

Холмс молчал. Полисмен, стоявший у входа в пещеру, едва слышно вздохнул и что-то пробормотал под нос. Даже непотопляемый Харпер потупился, переминаясь с ноги на ногу.

Бейтс нервно усмехнулся. Взглянул на Холмса:

— Чарльз Лэнгдом должен был быть следующим. Но... вы его предупредили, ведь так?

— Да. Я полагал, что, раз после убийства Торнтона Зверь не исчез из Холлоу-Мид, значит, будет вторая жертва, — пояснил Холмс, — а Чарльз Лэнгдом казался наиболее вероятным кандидатом, хоть я тогда и не знал всю подоплеку событий. Я уже подозревал о вашей причастности к делу, Бейтс, потому и сказал вам об «облаве». Я был уверен, что вы постараетесь как можно быстрее предупредить об этом вашего сообщника.

— Я был дурнем, что поверил вам. Но я действительно хотел предупредить сына: мы договорились, что он понадежнее перепрячет медвежью шкуру, а потом сядет на утренний дилижанс, который идёт в Уинчестер. Наш план не удался... Что ж, раз так было угодно господу, я ничего не могу с этим поделать.

Он больше не плакал. Он просто сидел, сгорбившись, глядя на свои крепкие натруженные руки, скованные наручниками, рассматривал мозолистые ладони — так внимательно и сосредоточенно, словно пытался прочесть на них собственный приговор. Потом медленно выпрямил спину и устремил взгляд во тьму — старый, прошедший свою войну солдат, оставшийся верным себе до конца и исполнивший свой долг, каким бы ужасным он ни был.

Голос Холмса звучал приглушенно, в нем сквозила сдержанная печаль:

— Ваш рассказ о дочери не может не вызывать сочувствия, Бейтс, и мне искренне жаль, что одна трагедия повлекла за собой другую. Но вы совершили ужасное преступление и должны понести за него наказание.

Бейтс медленно повернул голову и посмотрел на него. Это был жуткий взгляд — пустой, безжизненный... взгляд мертвеца, который по какому-то недоразумению ещё ходит и говорит.

— Мне не страшны ваши обвинения, сэр, я сам себе и суд, и судья. — Он вновь с горечью усмехнулся. — И я уже наказан самой страшной участью, которая может грозить человеку в нашем мире — я потерял всю семью, все, что было мне дорого — жену, дочь и сына. Мне больше нечего бояться на этой земле.

Холмс глубоко вздохнул.

— Крепитесь, Бейтс, — сказал он негромко. — Ваша жизнь, боюсь, вам больше не принадлежит, а ваша совесть... вы вольны распоряжаться ею, как вам заблагорассудится, но всё же помните, что бог с небес видит всё — и часто судит по-своему.

Он поднялся. Расследование было завершено, и в нашем присутствии больше не имелось ни малейшей нужды.

* * *

Мы вышли из душной пещеры на прохладный воздух раннего утра. Рассветало, и над лесной подстилкой поднималась лёгкая дымка; ветра не было, и вместе с туманом над поляной всё ещё висел запах пороха. Вдалеке, в деревне Холлоу-Мид, пропел петух — нелепый, живой звук, возвещавший о новом дне, который наступал несмотря ни на что.

— Ужасно, Холмс, — сказал я. — Майора Торнтона всё это добьёт. Узнать, что твой собственный садовник убил твоего единственного сына за то, что тот поступил гнусно и подло — это подкосит под корень кого угодно.

— Ох, Уотсон, — Холмс положил руку мне на плечо, — это самое тяжёлое в нашей работе — приходится иногда докапываться до такой правды, которой лучше бы и не знать. Которую хочется закопать обратно... Но майор Торнтон так или иначе обо всем узнает — если не сейчас, то позже, если не от нас, то от кого-то другого... и нам остаётся только надеяться, что бог даст ему достаточно сил для того, чтобы всё это пережить и нести этот тяжелый груз дальше. Может быть, он даже поймёт, что во всем случившемся есть немалая толика и его вины.

— Кошмарная история, — пробормотал я. — История, в которой нет ни правых, ни невиновных — все в той или иной мере виноваты в происходящем. Кроме этой несчастной девушки, Мэри... которая попалась на зубок Зверю.

— Очень жизненно, правда? — откликнулся Холмс. — И знаете, что самое страшное во всем этом деле? Когда я спросил Лэнгдома, догадывается ли он о том, почему может стать следующей жертвой, он ответил: «Понятия не имею». Он даже не не попытался вспомнить своих поступков, не понял, о чем речь, давно выкинул всё из головы. Для него всё, произошедшее тогда на берегу озера, и впрямь было просто «забавой». Незначительным, ничего не стоящим эпизодом, о котором не стоит и вспоминать.

— Есть ли шанс привлечь его к ответственности за то давнее преступление, Холмс?

— Спустя столько времени? — Мой друг устало прикрыл глаза. — Только если он сам признается, Уотсон, а я бы не стал на это рассчитывать. Боюсь, рассказ Бейтса будет расценен как голословное утверждение, а доказательств не наскребется даже на то, чтобы предъявить Лэнгдому обвинение, вы сами это знаете.

— Значит, Лэнгдом останется безнаказанным...

— Зверь жесток, и законы часто на его стороне... Но, как правило, избалованность и вседозволенность ни к чему хорошему не приводят, Уотсон, и я бы не стал утверждать, что рано или поздно Лэнгдом не накажет себя сам. Хотя кто знает — может быть, когда-нибудь в нем даже проснётся совесть, и он раскается в содеянном, пусть надежда на это и слаба... Но пока придётся нам утешаться этим.

Что ж, Холмс был честен со мной — и прав, спорить с этим, увы, не приходилось... Я молча кивнул, но на душе у меня скребли кошки.

— Выходит, для него всё обойдётся... и расплата, если и настигнет его, то далеко не сразу, — с горечью произнёс я. — А Бейтс? Проведёт остаток дней в каторжной тюрьме?

— Если доживёт до суда, — вполголоса заметил Холмс, и я понял, что́ он имеет в виду. Глядя на то, как Бейтс смотрел на тело сына, я и сам не был уверен, что этот несчастный, раздавленный обстоятельствами человек вообще захочет надолго задерживаться в бренном мире.

— Длительная скорбь и желание мщения сожгли его дотла, Холмс. Но странно, что ему так легко удалось уговорить и сына пойти на убийство... Всё ж таки, я думаю, не каждый отважился бы на такое мрачное дело.

Холмс покачал головой.

— Я разговаривал с Харпером. Бейтс-младший уже был судим много лет назад, причем за драку с поножовщиной, после чего, отсидев своё, и подался в матросы. Плавал в Испанию и в Новый Свет, где, видимо, и разжился шкурой медведя-гризли. Он ведь и сейчас, после того, как все закончилось бы, собирался податься в Саутгемптон и там вновь наняться на корабль куда-нибудь до Нью-Йорка. Вот и все. — Он бледно улыбнулся и взглянул на тонкую розовую полоску рассвета, выглядывающую из-за леса. Добавил негромко, безо всякого торжества и патетичности в голосе: — Ну что ж, кажется, наше дело здесь закончено, мой дорогой Уотсон. Осталось лишь дождаться утреннего поезда и вернуться домой, вам — к вашей любимой жене и пациентам, а мне — к скрипке и уютному домашнему халату на Бейкер-стрит. И единственное, что мне сейчас нужно — это пара глотков кофе, набитая трубка и полное молчание на протяжении как минимум пятидесяти миль.